June 7th, 2021

завтрак аристократа

Игорь Хохлов Начинается с «начинается» 21.10.2020

о перекличке поздних стихотворений Бориса Рыжего и Дениса Новикова.

Борис Рыжий и Денис Новиков, одни из лучших русских поэтов конца прошлого века | Просодия



Начинается снег, и навстречу движению снега
поднимается вверх – допотопное слово - душа.
Всё - о жизни поэзии, о судьбе человека
больше думать не надо, присядь, закури не спеша.

Закурю, да на корточках, эдаким уркой отпетым,
я покуда живой, не нужна мне твоя болтовня.
А когда после смерти я стану прекрасным поэтом,
для эпиграфа вот тебе строчки к статье про меня:

Снег идёт и пройдёт. И наполнится небо огнями.
Пусть на горы Урала опустятся эти огни.
Я прошёл по касательной, но не вразрез с небесами.
Принимай без снобизма - и песни и слезы мои.

(Борис Рыжий, датировано 1998)

***


Начинается проза, но жизнь побеждает её,
и поэзия снова, без шапки, без пуговиц двух,
прямо через ограду, чугунное через литьё,
нет, не перелезает, но перелетает, как дух.
Улыбается чуть снисходительно мне Аполлон,
это он, это жизнь и поэзия, рваный рукав,
мой кумир, как сказали бы раньше, и мой эталон,
как сказали бы позже, а ныне не скажут никак.

(Денис Новиков, опубликовано в 2000)


О «взаимопроникновении» творчества Бориса Рыжего и Дениса Новикова, одних из лучших русских поэтов конца прошлого века, сказано крайне мало. Пожалуй, самой примечательной работой, в которой была предпринята попытка сопоставления поэтик этих авторов (вкупе с поэтикой В. Гандельсмана) – это исследование Евгении Извариной «Борис Рыжий: "На краю пустоты"»1. Однако не известно ни одного публичного высказывания второго о первом (интервью, видео, письма и пр.), а первый упоминал второго лишь единожды – включал в список самых значительных поэтов-современников (наряду с Гандлевским, Рейном, Гандельсманом и пр.) Стало быть, Рыжий Новикова (как, впрочем, наверное, и всю русскую «толстожурнальную поэзию») читал и ценил. Но никаких отсылок – явных ли, неявных – «трансазиатский поэт» по отношению к чуть более старшему автору не допускал. И Денис Новиков – поэт крайне самодостаточный и сложившийся как автор уже к концу 1980-х годов – вряд ли мог «перепеть» ББР.

Тем интереснее неожиданное «переплетение» рассматриваемых стихотворений. Действительно, если не знать, что «Начинается проза…» написал Новиков, то можно практически уверенно заявить, что это – Рыжий. «Маркеров» уральца в новиковском стихотворении более чем достаточно – хотя бы с учётом использования типичных для него и одновременно «общих» слов «поэзия», «жизнь», «Аполлон». И такое «поведение» поэзии – всё побеждающей «хулиганки» без шапки, потерявшей две пуговицы, да ещё с рваным рукавом. Явно в драке – не на жизнь, а на смерть – она пострадала.

Не может не обращать на себя и размер стихотворений: в обоих случаях анапест. Некоторые строки двух авторов могут будто бы «перетечь» из одного произведения в другое:

…прямо через ограду, чугунное через литьё (Новиков)
поднимается вверх – допотопное слово – душа (Рыжий), или:

Улыбается чуть снисходительно мне Аполлон: (Новиков)
больше думать не надо, присядь, закури не спеша (Рыжий) и т.д.

У Рыжего чередуются женские и мужские рифмы, что влияет на приращение одного слога в нечётных строчках; у Новикова все рифмы – мужские. Все пары рифм, за исключением одной, новиковской, – не шедевры, но строги и точны. А вот последняя рифма в стихотворении Дениса Новикова «рукав-никак» неточна – скорее специально небрежна, но это не является чем-то из ряда вон выходящим для поэта.

Стихотворение Рыжего можно назвать элегией: душа уже поднимается вверх, но смерти ещё нет, однако герой к ней готов – не без ухарства и вызова («закурю… уркой отпетым», «не нужна мне твоя болтовня», «после смерти я стану прекрасным поэтом»). Элегичность явно прослеживается в третьей строфе, а совет «принять без снобизма песни и слёзы» героя, скорее всего, обращение к самому себе за некую вольность, заданной второй строфой.

У Новикова «полёта души» не наблюдается, но жизнь всё же побеждает – на фоне всеобщего равнодушия. Единственным «заинтересованным» оказывается Аполлон. Новиков будто бы обращается к себе: ну выиграла и выиграла, только тебе это и надо, и Феб это подтвердит. Кто знает, может, настроение стихотворения чем-то связано с тем, что «Самопал» (оказавшийся последним прижизненным сборником поэта) был не по достоинству оценён и встречен довольно спокойно, без вороха рецензий? Но в стихотворении, опубликованном в двухтысячном (а в новом веке Новиков уже не публиковал стихи), смерть-«проза» уже занесла свою лапу, но «растрёпа»-жизнь всё-таки сильнее. Пока сильнее.

Вполне возможно, что Рыжий прочитал это стихотворение в четвёртом номере «Знамени» за 2000 г. Его стихи уже нередко появлялись в этом журнале, но можно быть уверенным в том, что он явно читал не только себя, а открывал новые имена и с интересом обращался к свежим подборкам любимых авторов. Интересно, что Рыжий в том самом 2000-м году написал «Осыпаются алые клёны» – как будто отвечая новиковскому «Начинается проза, но жизнь побеждает её»:

***

Осыпаются алые клёны,
полыхают вдали небеса,
солнцем розовым залиты склоны –
это я открываю глаза.
Где и с кем, и когда это было,
только это не я сочинил:
ты меня никогда не любила,
это я тебя очень любил.
Парк осенний стоит одиноко,
и к разлуке и к смерти готов.
Это что-то задолго до Блока,
это мог сочинить Огарёв.
Это в той допотопной манере,
когда люди сгорали дотла.
Что написано, по крайней мере
в первых строчках, припомни без зла.
Не гляди на меня виновато,
я сейчас докурю и усну –
полусгнившую изгородь ада
по-мальчишески перемахну.

(2000 г.)


Как будто бы Рыжий шёл от своего же «Начинается снег…» по новиковскому мостику – и пришёл к одному из своих последних шедевров. Схож мотив лёгкого, даже летучего преодоления преград: жизнь-поэзия Новикова перелетает через чугунное литьё ограды, а «я» Рыжего перемахивает полусгнившую изгородь ада (уход в сон-смерть).

Но у Рыжего приближение к смерти – это уже не элегия, а холодное подтверждение готовности «уйти за грань». Примечательно, что здесь, как и в его более раннем стихотворении, встречается нечастое для русской поэзии слово «допотопное»: в одном случае душа, в другом – манера. И в более позднем, и более раннем герой курит: в «Начинается снег…» – на корточках, по-пролетарски, по-пацански, а в «Осыпаются алые клёны» – будто бы прощаясь, тихо, для самоуспокоения, не акцентируя внимания на этом.

Возвращаясь к стихотворению Новикова, отметим «явление Аполлона», который крайне редко «гостил» в его поэзии («улыбается чуть снисходительно мне Аполлон»). Причём Аполлон как божество и покровитель изящной словесности появился едва ли не впервые: другой Аполлон, которого можно встретить в стихах Новикова – собирательный образ, Аполлон Есенин, не дух и не бог, а трагический беспокойный и выпивающий поэт: «Ты развей моё горе, развей, успокой Аполлона Есенина…». Но не к себе ли в это же время обращался Новиков?..

В стихах же Рыжего Аполлон – чуть ли не постоянный «приглашённый эксперт», который то «смотрит пристально», которого поэт чуть ли не осуждает за его «излишнюю удаль»: «куда завёл ты, Аполлон?» Аполлон – это бестелесный идеал, которому, правда, хотелось бы соответствовать живому герою: «Отчаливал, как Аполлон, облеплен музами с химфака». Он бывает строг и предстаёт даже не судьёй, а судиёй: «Хорошо сочиняешь, но выглядишь дурно, сынок».

Обратим внимание и на улыбку Аполлона в стихотворении Новикова. Поэзия Новикова сама по себе «неулыбчива»: этот знак (жест) трудно навскидку вспомнить в каких-то других его стихах, тогда как в поэзии Рыжего улыбка «вспыхивает часто»: «я улыбнусь, взмахну рукой», «я улыбаюсь и даю советы», «а тут обмяк, открыто улыбаюсь» и пр.

Обнаруженное сходство некоторых стихотворений одних из самых ценимых в новейшей русской поэзии авторов, конечно, не повод упрекать кого-то из них в подражательстве: при всех найденных «схожих точках» каждое произведение самостоятельно и написано уже зрелым, сложившимся поэтом и демонстрирует его особый стиль. Вместе с тем, процитированные в самом начале работы стихи – не самые известные у Рыжего и Новикова. Возможно, поэтому до поры до времени исследователи и читатели не обращали внимания на то, о чём шла речь в данной статье.

1 http://seredina-mira.narod.ru/izvarina5.html

завтрак аристократа

Мария Ануфриева Книга русской истории и судьбы 26.05.2021

Сегодня очень нужны, архивостребованы свежие идеи по устройству человеческого будущего


Книга русской истории и судьбы



Именно поэтому «в литературе нам сейчас гораздо важнее услышать голоса соотечественников – тех, кто работает рядом с нами здесь и сейчас, никуда не собирается уезжать», – считает писатель Ольга Погодина-Кузмина.

– В прошлом сезоне о романе «Уран» писали почти все литературные издания, включая и нашу газету. Книга вышла в финал премии «Национальный бестселлер», была в длинном списке «Большой книги» и других премий, но так и не получила наград. Обидно?

– Именно за эту книгу немного обидно, но в целом я отношусь к наградам философски. Фильмы и спектакли по моим сценариям и пьесам попадали в разные списки, включая «Золотую маску» и «Кинотавр», меня нередко приглашают в жюри каких-то конкурсов. И, зная процесс изнутри, ты понимаешь, что любая премия – это лотерея. Ну, или инструмент признания, когда награждают по совокупности заслуг, а бывает, что просто по дружбе или из каких-то внутрицеховых, идейных и прочих соображений, не всегда имеющих отношение к объективности.

В художественном творчестве вообще и в литературе в частности нет чётких критериев оценки, поэтому почти любое произведение можно объявить талантливым, знаковым, на худой конец экспериментальным. И точно так же можно любое произведение обругать, «замолчать», вытеснить из поля обсуждения. Так было и будет всегда.

Идеологически «правильная» позиция автора тоже до сих пор влияет на эти решения. Странность тут одна: большинство наших культурных институций продвигает прозападную, «либеральную» повестку, неблизкую большинству отечественных читателей и зрителей. Это не только независимые премии, такие как «Нос» или «Премия Андрея Белого», но и конкурсы, которые обозначены как «национальные», «государственные», финансируемые из бюджета страны. В этом есть какая-то загадка.

– Но, если культурную повестку целиком будет определять государство, художник может потерять свободу, стать зависимым от власти.

– Я всей душой за свободу художника, но на деле вижу обратную зависимость – диктат «рукопожатности», непременное противопоставление интеллектуальной элиты государству, продвижение деструктивных идей и форм.

Где тут свобода, когда от тебя в ультимативной форме требуют продвигать спорные ценности, бичевать пороки власти и не замечать мерзавцев на другом фланге? И почему для того, чтобы преуспеть в либеральной тусовке, непременно надо ненавидеть всё происходящее в своей стране? Эта ситуация выглядит всё более абсурдной – когда кинокритики пытаются вручить «Белый слон» ютьюб-каналу оппозиционного блогера...

– Кто виноват и что делать?

– Виновата, думаю, наша привычка воспринимать мировое культурное пространство как нечто открытое, общее, где на равных сосуществуют Толстой и Шекспир, Чайковский и Верди, Хемингуэй и Шолохов. Но сегодня мировая культура уже не та. Это не рудник «добычи смыслов», а торговый рынок с жестокой конкуренцией, с обмером и обвесом, с большим количеством негодного товара. Нам надо учиться заново отстаивать свои, национальные позиции в культуре. Заняться, например, импортозамещением по принципу продовольственного. Нет, не надо ничего запрещать. А просто перестать закупать в таком количестве ширпотреб, не рекламировать этот ширпотреб как некое откровение, перестать приписывать всему западному безосновательное интеллектуальное превосходство. Напротив, в литературе нам сейчас гораздо важнее услышать голоса соотечественников – тех, кто работает рядом с нами здесь и сейчас, никуда не собирается уезжать, а пытается осмыслить, описать, наметить перспективы жизни в своём отечестве с любовью и неравнодушным сердцем.

– Однако ваша трилогия «Новые русские», которая недавно вышла в издательстве «Городец», – отнюдь не комплиментарный образ российской действительности...

– А разве Чехов, Достоевский, Толстой, да все наши классики создавали комплиментарный образ действительности? Задача художника не в том, чтобы описывать благостные сцены и постоянно думать о том, как не дай бог не оскорбить кого-то бранным словом.

Художник исследует ткань бытия и обнаруживает места разрыва. Русская литература традиционно исполняет функции социологии, психоанализа, философского осмысления общественных травм и болезней. Величайший русский роман «Бесы» повествует о страшных вещах, половина его героев чудовищны, они совершают дикие преступления. Но эта книга как нельзя лучше описывает русского человека в его противоречивом стремлении к идеалу, божественному совершенству. Не побоюсь утверждать, что и в «Новых русских» собраны яркие, страшные, но убедительные типажи того переломного времени, когда народ становится субъектом истории. И объектом исследования писателя.

– Как появилось название трилогии?

– Значение слов меняется со временем, так и термин «новые русские» сегодня звучит иначе, чем в 90-е годы, когда он вошёл в обиход. Этим понятием обозначали и первых кооператоров-ларёчников, и лидеров бандитских группировок, которые крышевали ларёчников, и класс нуворишей, который вырос на приватизации крупных производств, на залоговых аукционах. Сегодня термин «новый русский», на мой взгляд, применим гораздо шире. Это человек постперестроечного периода, который смог приспособиться к новой реальности (скорее даже – создать эту новую реальность), но одной ногой он всё равно ещё стоит на платформе советского или антисоветского (что фактически одно и то же) времени.

«Новый русский» – это не только жизненный успех (всегда относительный), но и в какой-то мере – воплощение тотальной, почти неограниченной свободы личности. Свободы финансовой, моральной, сексуальной – вплоть до ницшеанства, до ставрогинской бесовщины.

Русский человек, который, как известно, широк, – упился свободой досыта, всей мерой ощутил её разрушительную стихию. В моей трилогии – а это, по сути, семейная сага – описывается несколько поколений, несколько формаций людей этого переходного периода. На протяжении истории бизнес, который почти весь строился на беззаконии в 90-е и в начале 2000-х, постепенно вводится в легитимное поле, под контроль государственных структур, и это непростой, болезненный процесс. «Сумерки волков» – так называется третья, заключительная часть трилогии. Потому что время этих людей, их реальность закончилась. «Новые русские» ушли с общественной сцены, как ушли некогда феодальные рыцари или чеховские помещики. Им на смену пришли новые герои.

– Действие в книге разворачивается не только во времени, но и в пространстве. Петербург, Москва, Сицилия, Ницца, Стамбул, даже Латинская Америка... Это история о том, как «новые русские» заново открывали для себя мир?

– Да, в определённой мере. И вместе с тем это история о том, как мир принял и понял этих русских, которые хотели на любых условиях войти в западноевропейское сообщество, стать большими европейцами, чем сами европейцы. Отсюда эта страсть к покупке фамильных замков в Лондоне и виноградников в Провансе, эта во многом наивная вера в то, что в западном мире есть честные и понятные правила игры. Проблема в том, что Россия не может стать частью какого-то мира – западного или восточного. Мы – отдельный субъект мировой истории, носители особой миссии, и нам необходимо вернуться на собственный путь – как Одиссей после долгих блужданий возвратился на свою Итаку.

– В вашей книге мир уже глобализирован и герои вполне вписываются в современные тренды, вы убедительно описываете безумства страсти, пороки, новую мораль. Когда писалась книга, вы уже предчувствовали, что все эти маргинальные отношения скоро станут обыденностью?

– Ковидно-промышленный комплекс, как остроумно называют происходящее с нами, так быстро меняет структуру мира, что ни один писатель не мог и представить такого. Самое любопытное в этом то, как быстро люди приспосабливаются к вещам, которые ещё недавно приводили их в ужас, казались невозможными. А тут раз – все надели маски, сели на самоизоляцию, приучились получать какие-то пропуска для выхода из дома. Я в какой-то степени верю в глобальный заговор по изменению основ человеческой жизни, но он, как часто бывает, приводит совсем не к тем последствиям, которых ожидали «заговорщики». Самый пугающий образ будущего – постгуманизм, захват мира машинами, цифровой концлагерь – вряд ли состоится по той причине, что человек слишком сложен и непредсказуем, а жизнь по большей части разрушает наши расчёты.

Вместе с тем сейчас очень нужны, архивостребованы свежие идеи по устройству человеческого будущего. Ведь идеи тоже имеют срок годности. Например, идея «антисоветская» явно просрочена, она держится только на мифах-страшилках про Сталина и Берию. Либеральные идеи тотальной низовой свободы тоже не новы.

Что делать нам? Верить в лучшее, поддерживать друг друга, любить. И продолжать писать книгу русской истории и судьбы.

Беседу вела
Мария Ануфриева

«ЛГ»-ДОСЬЕ

Ольга Погодина-Кузмина – писатель, драматург, сценарист. Окончила Санкт-Петербургскую академию театрального искусства. Автор сценариев к фильмам «Герой», «Две женщины», «Не чужие», «Облепиховое лето». Автор пьес «Толстого нет», «Сухобезводное», «Глиняная яма». Лауреат драматургических премий «Новая драма», «Евразия», кинопремий «Золотой феникс», «Серебряная ладья», «Золотой жасмин». Роман «Уран» стал финалистом премии «Национальный бестселлер». Трилогию «Новые русские», недавно опубликованную в издательстве «Городец», составляют три романа: «Адамово яблоко», «Власть мёртвых» и «Сумерки волков». Живёт в Санкт-Петербурге.



https://lgz.ru/article/21-6786-26-05-2021/kniga-russkoy-istorii-i-sudby/

завтрак аристократа

Денис БОЧАРОВ Боб Дилан: 80 лет вокруг света 27.05.2021

Фото: www.glas.ru



На днях 80-летний юбилей отметил Роберт Аллен Циммерман, известный во всем мире как Боб Дилан. Феномен этой личности представляется сколь очевидным, столь же и невероятным.

То обстоятельство, что статус этого уроженца Миннесоты как своеобразного пророка, мессии популярной культуры (причем в самом широком смысле понятия: напомним, Дилан — единственный представитель мира шоу-бизнеса, удостоенный Нобелевской премии по литературе) непререкаем, видимо, навсегда останется одной из главных загадок нашей эпохи.

О нем не принято говорить иначе, как с благоговейным трепетом и восторженным придыханием, его высказывания традиционно воспринимаются как откровения, а поклонники давно уже заждались выхода второго тома его «Хроник» (если продолжению автобиографии артиста суждено когда-либо появиться). Многие вообще склонны рассматривать поп-музыкальную орбиту как некую территорию, где есть только Дилан и все остальные. Помимо Боба, в ранге небожителей находятся еще разве что Элвис и The Beatles. Но если с ними все более-менее ясно, то Боб-то, Боб?

Сказать, что Дилан — выдающийся певец, — значит, неудачно пошутить. Его вокальную манеру можно обозначить примерно так: уже не разговор, но еще и не пение. А в некоторых вещах, особенно позднего периода, его тембр и вовсе напоминает карканье вороны, которая страдает тонзиллитом.

Ручаться, что многокилометровые тексты большинства дилановских композиций апеллируют к каждому и что его причудливые ассоциативные поэтические образы одинаково понятны как академику, так и дворнику, думается, тоже вряд ли кто станет. Утверждать, что его записи отличаются изысканными аранжировками и виртуозной инструментальной игрой, опять-таки довольно опрометчиво. Так в чем же тут дело?

А дело, скорее всего, в том, что Боб, похоже, лучше всех знает, как надо. А также в том, что он всегда оставался самим собой. Честность и естественность всегда ценились в мире поп-культуры — да и искусства в целом — на вес золота. В середине 60-х, когда музыкальный мир сходил с ума от «британского вторжения», а многочисленные исполнители наперебой старались подражать битлам, Дилан ни в чем подобном замешан не был. Он только тихонько посмеивался над этой истерией и, знай себе, щедро разбрасывал по сторонам уникальные шедевры, в которых не было ни малейшего намека на битловщину.

В 70-х пришли другие герои — гордые идолы классического рока, изо всех сил стремившиеся прыгнуть выше головы и всем своим видом старавшиеся подчеркнуть, что важнее того, чем они занимаются, в мире нет больше вообще ничего. Заурядно играть и плохонько петь тогда (по крайней мере, до второй половины десятилетия, когда на короткий период воцарился вирус панка) было просто неприлично. Но Дилан и тут остался безучастным к веяниям времени: ему претило меняться в связи с запросами окружающей среды — он предпочитал сам ее создавать.

В 80-е и вовсе наступили тяжелые времена для всех, кроме синти-попперов и волосатых металлистов, но кто скажет, что старина Боб затерялся в этот период? В 90-х Дилан плевать хотел на гранж, надолго сметший хэви-метал с лица земли, остался в стороне от экспериментов с электронщиной, а приход брит-попа и ню-метала, судя по всему, и вовсе не заметил. Поэтому Боб Дилан — единственная в своем роде Легенда.

Во всем, как ни банально это звучит, виноваты песни. Не громогласные, не потрясающие, не напыщенные, а обычные, в общем-то, песни. Но их уникальность как раз и заключается в том, что принято называть гениальной простотой. Они находятся вне рамок стилей, определений и жанров. А некоторые из самых известных композиций Боба (Blowing In The Wind, The Times They Are A-Changin’, Don’t Think Twice, It’s Alright, If Not For You, Knockin’ On Heaven’s Door и другие) при желании можно с легкостью представить как в исполнении детского хора, так и в версии больших филармонических артистов. Собственно, история поп-музыки тому и учит, что людям именно хорошие (внятные, простые, доходчивые – можно назвать как угодно) песни и нужны. Именно они в итоге остаются в истории, постепенно стирая из памяти сиюминутные модные веяния и казавшиеся еще вчера важными откровения…

Дилану обязан чуть ли не каждый серьезный рок-музыкант, и без него поп-мир был бы куда более скучным, покинутым местом. Не было бы никакого Пола Саймона, Тома Петти, Брюса Спрингстина или Тома Уэйтса — продолжать можно бесконечно долго. Мистеру Циммерману посчастливилось быть одним из тех редких людей, которые могут менять устоявшийся ход вещей.

Сегодня Боб Дилан не столько даже имя и фамилия (хорошо, в данном случае псевдоним) конкретного человека, сколько термин, под которым каждый волен понимать то, что ему заблагорассудится. Но что бы под ним ни понималось, это всегда неизбежно будет связано с чем-то новым и важным — подобно глотку свежего воздуха в ясный морозный день после месяца, проведенного в подвале.

Почти про каждый альбом маэстро можно написать отдельную книгу (хотя, разумеется, не все они одинаково хороши); из песен Дилана, которые перепевались его многочисленными коллегами-музыкантами, последователями, а то и просто подражателями, можно составить отдельный многодисковый бокс-сет, а если сложить воедино всю его лирику и пустить одной строчкой, то ею можно будет неоднократно обернуть земной шар.

Боб всегда знал себе цену, более того — особой скромностью не отличался (да и зачем она большому артисту, в общем-то?): «Я, — сказал он как-то Мику Джаггеру, — могу сочинить хоть десять «сэтисфэкшнов» (речь о знаменитой песне Satisfaction группы The Rolling Stones), а вот тебе вряд ли по плечу написать что-нибудь сродни Mr. Tambourine Man».

Повторимся, основной отличительный признак любого великого артиста — это его разносторонность, умение меняться (не подлаживаться), удивлять (не огорошивать) и прислушиваться к себе (не заниматься самокопанием). Подлинному творцу не обязательно нарочито разбрасываться стилями и направлениями, но каждая его новая работа должна сулить интригу: дескать, что-то будет на сей раз?

Наличие твердого амплуа — свидетельство как безусловного профессионализма, так и очевидной ограниченности. Но Боб не таков: за шестьдесят лет, проведенных на виду у всей планеты (свой первый контракт на запись альбома музыкант подписал с лейблом Columbia в 1961 году) люди знали разного Дилана: язвительного и нежного, обличающего и исповедующегося, Боба-аллегориста и Боба-памфлетчика, кантри-Боба и рок-н-ролльного Боба, Боба-крунера и госпел-Боба, Боба с электрогитарой наперевес и Боба с губной гармошкой во рту…

Он проделал колоссальный и витиеватый путь от исполнителя блюзов до… исполнителя блюзов (если сравнивать его первый официальный одноименный студийный альбом и последний, выпущенный на сегодняшний день диск Rough And Rowdy Ways), но сколько всего самого разного и непредсказуемого было на этом пути! Вся штука в том, что Дилан мог звучать одинаково, но он никогда не был одинаковым. Покупая каждую новую пластинку Дилана, люди, как правило, понимали, что, хоть они и услышат все тот же привычный гнусавый и не шибко мелодичный тембр, перед ними все равно каждый раз будет новый Дилан. Красивый и любопытный парадокс — но, возможно, именно благодаря ему люди до сих пор преклоняются перед масштабом этой незаурядной личности.



завтрак аристократа

В.И.Рогова Пойду в синем 02.06.2021

В киноокрестностях Александра Куприна





20-12-3480.jpg
Наш классик был мастер не только в прозе,
но и в киносценаристике.
Фото из книги Олега Михайлова «Куприн»



Экран кинематографии Александра Куприна, как и Льва Толстого, развернули французы. Они коммерчески воспользовались не только уникальной в жизни России общественной ситуацией: к десятым годам прошлого века национальная литература стала главной народной трибуной в империи вне зависимости от уровня художественности, которую она предлагала читателю. Мировые киномонополисты братья Пате заработали еще и на государственной беде, остро переживаемой в стране, – разложении русской армии, одержавшей победу над Наполеоном и его великими маршалами.

А повесть «Поединок», написанная поручиком в запасе Куприным «с громадным талантом, смыслом и знанием среды – кровью сердца», не оставляла надежды на будущее царской армии. Еще в рукописи «Поединок» был переведен на европейские языки: немецкий, французский, шведский, итальянский… В оригинале жемчужина национальной литературы увидела свет в дни поражения русского флота при Цусиме. Тогда книжный тираж «Поединка» разошелся влет.

Сразу же повесть была поставлена на столичных и провинциальных сценах (в 30 театрах!). На экране утверждение традиций отечественной классики казачий обер-офицер Александр Ханжонков начал только спустя два года.

Но в его кинофирме повесть Куприна не могли инсценировать априори: до 1912 года в изданиях «Поединка» оставались слова: «…настанет время, когда нас, господ штаб- и обер-офицеров, будут бить по щекам в переулках, в темных коридорах, в ватерклозетах, когда нас, наконец, перестанут слушаться наши преданные солдаты. И это будет не за то также, что мы, начальственные дармоеды, покрывали во всех странах и на всех полях сражений позором русское оружие, а наши же солдаты выгоняли нас из кукурузы штыками…»

Ницшеанский текст (не единственный в повести), как его воспринимали сто лет назад, произносил пехотный поручик Василий Нилыч Назанский. Любимый персонаж демократической публики, он не стал поэтическим откровением французского фильма. Вне кадра оказалась и поразившая Льва Толстого психологическая утонченность повести. В сохранившейся экранизации нет ни художественной ценности картин из военных будней, ни купринского изображения «внутренней территории» человека, ни пластичности тоскливых образов литературного «Поединка», коими восхищали театралов антрепризы. Субъективные впечатления героев и их надрывные ощущения безысходности сведены в визуальном тексте галлов к минимуму и переданы информационно.

Однако в 1910 году «Кинежурнал», один из немногих профессиональных изданий страны, откликнулся восторженно на экранную версию повести: «Вся читающая Россия прекрасно знает «Поединок» Куприна, и легко представить, какой громадный интерес эта картина должна представлять для кинематографа. Нам приходилось видеть эту ленту, которая во всех отношениях выполнена восхитительно. Артисты под руководством опытного режиссера сделали эту ленту вдвойне интересной. Техника получилась редкая не только для русской фабрикации».

Несостоявшаяся патеевская кинозвезда Лесногорский лишь пресно показывал, как пензенский «подпоручик Ромашов пьет много водки в собрании, имеет длинную, грязную и скучную связь с полковой дамой, с которой вместе обманывает ее чахоточного и ревнивого мужа, играет в штос и все чаще и чаще тяготится и службой, и товарищами, и собственной жизнью». В инсценировке нет ни одной купринской пророческой мысли и боли. Сценарист фильма Владимир Коненко позволил себе купюры, совершенно выхолостившие философский смысл «Поединка», а солидный журнал «Синефоно» тем не менее зазывал публику: «Лента эта является иллюстрацией романа и в кратких и сжатых сценах исчерпывает его содержание».

Но рекламную платежеспособность Мориса Гаша, директора московского представительства фирмы Пате, свели на нет ура-патриоты. «Если вредна дурная книга, то в тридцать раз вреднее наглядное изображение и притом в извращенном виде всевозможных событий», – намекала газета «Земщина». Там, где Куприн тревожил и обнажал родимые язвы, режиссер Андре Мэтр действительно показал убожество и животное состояние армейской среды бывшего военного противника.

Русский кинозритель не принял цинизма, предложенного французской экранизацией «Поединка». К тому же в Москве не была секретом грубость, невежественность и несдержанность на язык оператора картины Жоржа Мейера (например, он демонстративно не желал запомнить ни одного русского слова). Курьез в том, что киноверсия «Поединка» была запрещена монархической цензурой только в начале 1915 года: ее «сочли чересчур реалистичным изображением жизни царской армии».

А 3 ноября 1914 года читающая Россия торжественно отметила 25-летие литературной деятельности Куприна. Его портреты в военной форме заполонили прессу. Но ее героями уже были мальчишки, не знавшие «Поединка»: 12-летний Вася Наумов из крестьян, старший унтер-офицер с двумя крестами Святого Георгия; 11-летний Володя Владимиров, сын хорунжего, георгиевский кавалер; учащийся Строгановского училища Володя Соколов, малолетний офицер разведки, награжденный орденом Георгия 4-й степени…

В книге «Куприн – мой отец» Ксения Александровна, уже в СССР, вспоминала о годах эмиграции Александра Ивановича: «Много раз с отцом вели переговоры об экранизации его произведений. Но мода на русских во Франции прошла, «славянская душа» надоела…

В 1927 г. Голливуд заинтересовался «Поединком». Переговоры длились почти год. Отец пошел даже на то, чтобы изменить «Поединок», сделать фильм со счастливым концом, как требовали законы Голливуда. Но все это ничем не кончилось».

Борис Глаголин, актер и режиссер Литературно-художественного общества, более известного как театр Алексея Суворина, весной 1914 года заинтересовался свежими приемами выразительности «Десятой музы». Он избрал для кинодебюта рассказ «Трус». Киносценарий написал сам Куприн: без единого шаблонного пассажа, обнажая бездны психологического пространства своих героев через множественность ассоциативных связей и метафор. До Куприна такого высокого уровня сценарной литературы отечественное кино не знало.

О своих критериях ценности этого вида словесности писатель рассказал в статье «Синема»: «Ни одна из моих попыток сделать сценарий для Великого Немого не увенчалась успехом. Но тут никто не виноват, кроме меня самого. Тот же провал постиг меня и с пьесами драматическими. Видите ли: я хочу видеть пьесу или сценарий в том виде, как они представляются моему личному воображению, а между тем надо видеть их именно так, как они представляются публике, глядящей на экран или на сцену».

А повесть «Олеся», трогательная лесная симфония, была экранизирована на деньги Григория Либкена – владельца колбасной фабрики и киностудии в Ярославле. (К слову, бр. Пате начинали кинодело с капитала, добытого на колбасной фабрике своего отца.)

20-12-2480.jpg
А его дочь Киса блистала на экране.
Кадр из фильма «Авантюрист». 1934



Разъедающей русской тоской Либкен не страдал, а искусно множил капиталы. В его системе творческих координат картина про обожаемую книгочеями волынскую ведьму могла появиться только благодаря Анатолию Каменскому, приказчику «по искусству» в его фирме. Он написал сценарий в своем циничном стиле. И страшно даже помыслить, какая экранизация «юношески-сентиментальной и романтической вещи» вышла бы из-под режиссуры Каменского, мэтра национального кинопорно! Возможно, поэтому Либкен приютил в своем ярославском киноателье Николая Арбатова, бывшего главного режиссера Суворинского театра, друга детства Константина Станиславского. (Киноталант Арбатова в 1908 году открыл, разумеется, Александр Дранков.)

Арбатову было велено делать киноверсию про загадочное увлечение и женские чары, непосредственность и чистосердечность. Из сценария Каменского изъяли даже намек на отрезвляющий и расхолаживающий опыт мужской жизни. Но материализация словесного образа в визуальный не получилась. Грациозную Олесю из Полесья типажно изобразила Таиса Липповская, высокая брюнетка лет 20–25. Столичная публика ее не приняла и не захотела смотреть экранизацию «Олеси», снятую на Волге, а не на Ирининском шляху в Украине. (Либкену пришлось распространять фильм в восточных провинциях России.)

Несоответствие киноряда и режиссерской интерпретации повести весьма убедительно проанализировал рецензент журнала «Проектор»: «Тот уклад жизни, которым живут обитатели Полесья, едва ли доступен изображению на экране; ведь это не быт «Дворянского гнезда» или «Войны и мира», который можно воскресить стильной мебелью и костюмом…» Эту мысль подтверждает и неудавшаяся экранизация повести «Олеся» 1918 года, начатая режиссером МХТ Борисом Сушкевичем в Московском кинокомитете.

И все-таки киноизложение Арбатова погубила бесцветная операторская работа итальянца Анкизе Брицци. Здесь существенно заметить, что за полгода до питерской премьеры «Олеси» он был уволен за плохие съемки из компании Ханжонкова, о чем публично сообщил Петр Чардынин – неслыханное дело для известного своей доброжелательностью и терпимостью режиссера.

На фильм «Олеся» посыпались бесконечные гирлянды остроумных и ядовитых сравнений, насмешек и издевок – на них никогда не скупятся в киношной среде. Брицци пришлось вернуться в Италию (он стал известен в 1950-е годы операторскими изысками на картинах Витторио де Сики, Кристиана-Жана, Жюльена Дювивье, Орсона Уэллса…).

В первой десятке самых популярных книг России была повесть «Яма». Она писалась так трудно, что Куприн, терзаемый нуждой, начал с 1908 года публиковать ее в отрывках. Сразу же, во фрагментах, «Ямой» стали зачитываться в Англии и Франции, Германии и Испании, США и Швеции, Болгарии и Чехословакии… К сорокалетию писателя инсценировка незаконченной повести, приобретшей мировое значение, увидела свет рампы в российской провинции.

Противоположный взгляд, аккумулированный проправительственной газетой «Новое время», комментировался пещерными текстами. Зрителей вековой давности они не занимали. Наиболее «элитно» изгалялся над «Ямой» Корней Чуковский в фельетоне «Жеваная резинка». А беллетрист Ипполит Рапгоф (известный в кинокругах как граф Амори) в бессильной злобе-зависти дописал повесть и успел дважды издать в Петербурге книгу «Финал. Роман из современной жизни. Окончание произведения «Яма» А. Куприна». Возможно, это была зоологическая месть писателю за типаж Семена Яковлевича Горизонта, буквально списанный Куприным с Александра Дранкова, кинопатрона Рапгофа.

Литературный бандитизм способствовал не только экранизации «Ямы», но и тому, что фильм создавался по сценарию Куприна. В эпоху текстов-подстрочников писатель властно использовал функцию авторского Слова: надпись, связанную с определенными сценами, он умело корреспондировал со зрительным содержанием, аурой кадра. Его кинословесность вплеталась в эмоциональную атмосферу экранной версии, созданную прекрасными актерами, подготавливала дальнейшие фазы драматического действия.

Продюсером грандиозной четырехсерийной картины в 19 отделениях выступил Василий Функе, владелец книгоиздательства «Рубикон». Накануне он был удостоен бриллиантового перстня с инициалами его императорского высочества Великого князя Павла Александровича и Золотой медали, как высшей награды за книгоиздательство выдающейся работы от Балтийского общества сельских хозяев. Функе доверил постановку купринского сценария Михаилу Мартову, бывшему руководителю отдела драмы бюро Императорского русского театрального общества.

Из архивного источника известно, что Куприн негативно отнесся к кинопереложению «Ямы»: «В переделке исчезла вся моральная и психологическая сторона повести, а сам фильм представляет из себя нечто вроде пространного путеводителя по злачным местам, притом еще обставленным весьма уютно, прилично и комфортабельно». Думается, писатель был излишне строг и вряд ли он видел кинопроизведение в полном объеме (7 часов). В провинции полулегальная экранизация «Ямы» имела чрезвычайный успех. А в столицах она была запрещена, так как картина жестко растормошила нелицеприятный рой жизненных ассоциаций.

Мария Горичева, признанная «коммерческая звезда» досоветского кино, произвела сильное впечатление на зрителей в роли наивной Любки. Актриса выступила в облике обреченной жертвы нищеты. Лихонина, студента-анархиста, вполсилы сыграл Александр Вырубов, актер МХТ. Однако литературный образ Лихонина был люб университетским умам. Студенты приходили в театр только для того, чтобы на кинополотне увидеть брата по разуму (его тексты знали наизусть).

Вероятно, «Яма» 1915 года – наиболее значимый и талантливый социально-критический фильм заката царского кино. Он насыщен многообразием лирических ситуаций и негативно очерченных персонажей, а тонко чувствующие героини инсценировки жили на экране предощущением больших чистых человеческих переживаний. С повестью «Яма» связана последняя встреча Куприна с кинематографистами в 1935 году. Писателю в неприемлемой форме было сделано в Париже предложение сочинить сценарий для экранизации и сыграть в ней роль старого пьяницы.

Комическое дарование Куприна первым оценил Владимир Гельгардт, кавалергард и военный летчик. Одно время он был владельцем кинокомпании «Вита». Именно для него Куприн написал свой первый сценарий «Жакомино жестоко наказан» («Наказанный любовник, или Шофер подвел») и разыграл забавную акробатическую комедию у себя на даче в Гатчине с клоуном Жакомино (из цирка Сципиона Чинизелли) и Николаем Брешко-Брешковским.

«Иззябся я в Париже, как последний сукин кот, и голова моя мутится и трещит от эмигрантской болтовни, от газет и от литературного местничества», – писал Александр Куприн в 1928 году своему представителю в Голливуде Никандру Рябухину. До этого он изведал чекистского подвала в отместку за статью в защиту Великого князя Михаила Александровича и ушел из России (через Ревель) с белогвардейцами генерала Николая Юденича… В последующие годы он становится «врагом советской России», согласно спискам Наркомата просвещения, рассылаемым в библиотеки, его книги наряду с сочинениями Достоевского и других «неудобных» писателей предлагалось сжигать. Куприна обвиняют в «социальной слепоте», «эпигонстве», «мелкотравчатости», «реакционной пошлости», «проповеди под Ницше» и т.д.

В Париже Куприн становится видным критиком «кинематографического волшебства», выступая под псевдонимом Али-Хан. В этих владениях Великого Немого он успешно конкурировал с принцем Серебряного века Сергеем Волконским. Куприн участвует в жюри парижских фестивалей красоты «Мисс Россия». Последний киносценарий Куприна «Каждое желание» по мотивам своей повести 1917 года «Звезда Соломона», написанный для Иосифа Ермольева, не был поставлен.

В кино устремилась Ксения, дочь писателя. Ее крестным киноотцом стал Л`Эрбье, один из вождей французского авангарда. Но кинославу Куприной подарил Иван Бунин: «Девятого ноября 1933 года, старый добрый Прованс, старый добрый Грасс, как всегда, я с утра за письменным столом. Но, поглядев в окно и видя, что собирается дождь, чувствую: нет, не могу. Нынче в синема дневное представление – пойду в синема.

– Может быть, как раз сейчас, где-то там, на другом краю Европы, решается и моя судьба…

В синема я, однако, опять забываю о Стокгольме.

Когда, после антракта, начинается какая-то веселая глупость под названием «Бэби», смотрю на экран с особенным интересом: играет хорошенькая Киса Куприна, дочь Александра Ивановича. Но вот в темноте возле меня какой-то осторожный шум, потом свет ручного фонарика, и кто-то трогает меня за плечо и торжественно и взволнованно говорит вполголоса:

– Телефон из Стокгольма…»

В мае 1937 года писатель вернулся на Родину, и его произведения начали переиздавать в СССР стотысячными тиражами и вновь экранизировать…








завтрак аристократа

Владимир Сухомлинов «Будет застой в науке, пока командуют бухгалтеры» 26.05.2021

Герой России Михаил Корниенко – о трудностях профессии, друзьях-американцах и шансах человечества выжить



«Будет застой в науке, пока командуют бухгалтеры»



Наш разговор с Героем России Михаилом Корниенко прошёл в Музее воинской формы в канун Дня космонавтики. Его и космонавта-исследователя Олега Блинова пригласили на открытие выставки «60 космических лет» и для встречи с посетителями. На выставке представили немало интересного. Можно было увидеть фонарик, бритвенный прибор Юрия Гагарина. И его лётную куртку, довольно потёртую. В ней Юрий проходил с 1960 по 1967 год, хотя, наверное, мог сто раз поменять на новенькую. Но ведь он был не только первый космолётчик, но и настоящий советский офицер.

– Мише Корниенко ещё не было годика, а родились вы 15 апреля 1960 года, когда полетел Гагарин. Что потом привело в отряд космонавтов? Несколько лет вы даже служили в московской милиции.

– Да, путь мой в космос не был прямым. К сожалению, трудным, тернистым. А может, не к сожалению. Что бог ни делает – всё к лучшему. Была мечта. В шестидесятые годы все мальчишки, да и девчонки тоже, рвались в космонавты. Общий подъём, космонавты казались небожителями. Желание полететь засело во мне прочно. Но и сомневался: по здоровью не пройду или ещё что. Шаг за шагом шёл. В школьные годы занимался в школе юных космонавтов при штурманском училище. В Челябинске первый раз прыгнул с парашютом, потом поступал в Качинское авиационное училище. Отсеяли по здоровью, а спустя тридцать лет зачислили в отряд космонавтов без противопоказаний. Бывают такие повороты... После осечки в Качинске служил в воздушно-десантных войсках. Затем поступил в Московский авиационный институт. Знал, что есть два отряда: отряд королёвский в НПО «Энергия» – гражданский, бортинженеры, и отряд военных лётчиков. Передо мной открывался первый путь. Для начала надо было иметь прописку в Москве. Выбрал службу в милиции, о чём никогда не жалел. Та милиция московская и полиция сегодняшняя, скажу так, – это немного разное. Служба нравилась, заработал жильё. Сидеть на шее у матери и учиться на дневном отделении было не по мне. Она одна нас воспитывала, отец погиб в шестьдесят пятом.

– Он ведь был лётчиком?

– Вертолётчиком, встречал первых космонавтов после их приземления – служил в группе поиска в Южно-Уральске, авиабаза Упрун. Конечно, пример отца на меня сильно влиял. На выборе сказалась совокупность факторов. После шести лет службы в милиции, окончания вечернего отделения МАИ, защиты диплома стал работать в КБ общего машиностроения. И пошло – командировки, Байконур, стартовые комплексы. Круговерть! Но всё же попал слегка не по назначению – нужно было идти сразу в НПО «Энергия». Может, раньше полетел бы, но я тыкался, искал пути. На Байконуре сошёлся с ребятами из «Энергии», написал заявление о переходе туда и был направлен на медкомиссию.

– И в этот раз прошло?

– Нет. Медицинскую комиссию семь лет проходил. А тут ещё лихие девяностые. На медицинские комиссии, а институт медико-биологических проблем уже перешёл на коммерческие рельсы, чтобы пройти все этапы, надо было сильно потратиться. Платить за меня было некому – сам выкручивался. При этом постоянно отфутболивали, что-то оказывалось не так, а потом стало понятно, что всё было липой. Но уж такие были времена. В итоге я, что называется, доказал, что здоров, и оказался в «Энергии».

– Первые космонавты всего этого не испытывали.

– Да уж. У меня куда более долгий путь, но что вам рассказал – правда.

– Зато долгим был потом и один из полётов. Насколько понимаю, вместе с американским астронавтом Скоттом Келли вы рекордсмены разового пребывания в космосе – 340 суток?

– Нет. Рекордсмен – Валерий Поляков. На станции «Мир» он летал, по-моему, 420 суток. До нас с Келли примерно столько же были на борту ещё, кажется, пятеро российских космонавтов. Я то ли пятый, то ли шестой, кто к году за один раз приблизился.

– Вчера стартовал корабль «Гагарин», запланировано, что два члена экипажа, в том числе американец, проведут на орбите год без «почти». Зачем нужны длительные экспедиции? Как себя чувствуешь, вернувшись из невесомости? Продолжаете ли человеческие отношения с Келли?

– Ещё как продолжаем! Хотите верьте, хотите нет – за год на орбите ни разу не ссорились. Хотя жили в одном модуле – у меня каюта на потолке, а у него чуть сбоку и ниже. Конечно, днём разлетались – у каждого своя работа. Но тем не менее всякое бывает, когда столько времени нос к носу. У нас ни одной стычки. Продолжаем переписываться, в сетях общаемся, позваниваем друг другу.

kosmonvty450x300.jpg
Если учёных или космонавтов (Скотт Келли слева, Михаил Корниенко справа) политики ранга госсекретаря США Джона Керри будут разделять, а не соединять, прогрессу человечества мало что светит/ ИТАР-ТАСС

– Язык общения?

– Английский. Он у меня дома гостил. Когда бываю в Хьюстоне, то к нему. У нас прекрасные отношения. Мы друзья. Что касается длительности пребывания, то это наука. Исследуется, как долететь до Марса, например, чтобы справиться с последствиями перелёта. У нас же не может быть такой роскоши – примарсианиться и потом отлёживаться две недели, как делаем на Земле. Нужно сесть и в кратчайшие сроки начать работать: ставить палатки, строить купола – условно говорю. Поэтому наука и смотрит, что нужно для преодоления негативных последствий дальнего перелёта и невесомости.

– Я понял, что после возвращения две недели в себя приходишь?

– Две недели – острый период адаптации. Так называется. Когда совсем плохо... Не весело. Ходить трудно, коленки опухают, поскольку хрящевая ткань утрачивает свои свойства. Осаживается позвоночник. В космосе же подрастаешь сантиметра на три. А тут гравитация, суставы компрессуются, всё болезненно. Конечно, организм потихонечку входит в привычный режим, помогают инструкторы на физкультурной кафедре. А также массаж, бассейн – это, по-моему, лучше всего. Плавать, плавать и плавать. Без ударных нагрузок типа бега. Я после первого полёта сдуру – чуть оклемался – побежал по стадиону, организм же требует нагрузки. На следующее утро колени распухли, шагу не ступить. Организм не прощает резкостей в это время.

– Но всяко, видимо, и на орбите бывает. Драматичное. Или комичное...

– Драматичных ситуаций полно было... Просыпаемся как-то ночью, воет сирена. Значит, какой-то отказ. Но тут же, окончательно не проснувшись, но слыша противный вой, осознаёшь – раз по ушам не бьёт, значит, не разгерметизация. И если аммиачной вони нет, значит, не течь аммиака. Есть такая нештатная ситуация: течь аммиака внутрь станции. Это не дай бог! Или какой-то пожар, или отказ блоков. Все из кают вываливаемся, летим на центральный пост – компьютеры в красном и сообщения выскакивают: отказ, отказ, отказ. У американцев отказал внешний блок охлаждения, иными словами – аммонийный блок насосов. А охлаждения нет, центральный компьютер вырубает все нагрузки, которые на этом охлаждении висят. «Потеряли» практически полстанции.

– И сколько времени ушло на ремонт?

– Недели три. Понадобились три выхода, чтобы заменить блок. Он, кстати, по земным меркам, весит шестьсот килограммов. Наши американские друзья справились. Надо было старый снять, установить новый, подключить разъёмы. Мы видели, как они расстыковывали разъёмы, и истекающие остатки аммиака на морозе сразу замерзали, превращаясь в льдышки. Перед возвращением к нам ребятам надо было чиститься, чтобы не принести вонь на борт. Критично всё было.

Ещё одна опасность, постоянная, – мусор. Много раз уворачивались. Мусор – это старые, отработанные спутники или обломки от них. Всё рукотворное, космос захламляется. При этом надо понимать, что всё, что вращается на орбите станции, запротоколировано, внесено в каталог, и, кстати, ответственность тут американской стороны. Они всё отслеживают вплоть до деталюшек размером с теннисный мячик. Примерно за сутки знаем, что может состояться неприятная встреча вблизи станции, в красной зоне, а она километровая. Надо не прозевать. Обычно время для манёвра есть.

Что касается комического... Как-то вдруг в каюту влетает горилла. Ну, мысль, что за глюк? Оказалось, Скотту его брат-близнец с кораблём «Дрэгон» прислал костюм гориллы. Совсем реальный – со страшенными лапами и физиономией, со всеми делами, короче. Такой сюрприз! Потом, конечно, смеялись, фоткались...

– Однако, как я понял, вы в первую секунду не сильно испугались «гориллы»… Без каких человеческих качеств не мыслим тот, кто стремится к полётам в космос?

– Без умения работать в команде и подчинять внутреннее эго нуждам стоящих общих задач, нуждам коллектива. Надо уметь идти на компромиссы. В замкнутом объёме и в долгом полёте важно не терять самообладания, ни с кем не поругаться. Надо уметь себя скручивать в бараний рог.

– Теперь, если можно, от частного к общему. Каковы перспективы развития отечественной космонавтики? Часто слышишь – все успехи в советском прошлом. Насколько это справедливо?

– Доля справедливости есть. У нас были и будут успехи, но сейчас наблюдается определённая стагнация. За счёт в первую очередь кадровой чехарды. Такого никогда не было! Если менять руководителя «Энергии» чуть ли не каждый год, ничего хорошего не жди. Второе: те, кого приводят, это, увы, не инженеры, не конструкторы, а манагеры, распределители денежных потоков. Человек не видит основной конечной цели, как Королёв. Сергей Павлович ведь был конструктор божьей милостью и организатор той же милостью. Не менеджер никакой! Мне противно это слово. Я манагерами их называю. Но сейчас манагеры у руля. Это тупиковый путь. Распределители денежных потоков – не более. Пока у нас будут командовать манагеры, бухгалтеры, будет падение вниз и застой. Это, собственно, не я один говорю, говорят по федеральным телеканалам. Я только подтверждаю.

– В романе Чингиза Айтматова «Буранный полустанок» есть и космическая линия. Если кратко, то советского и американского космонавтов, которые несли вахту на корабле «Паритет», представители внеземной цивилизации – жители планеты Лесная Грудь – пригласили посетить её. Те согласились, но на Землю ничего не сообщили по политическим соображениям, оставили запись в бортовом журнале. Боялись, что им запретят посещение Лесной Груди. Комиссия, изучавшая проблему их исчезновения, решила изолировать земное пространство от инопланетного вторжения с помощью обруча из ракет, а самих космонавтов не возвращать домой. Нужна ли нам подобная защита от пришельцев, если у себя на Земле не можем навести порядок? Обсуждаете ли вы такие вопросы с партнёрами?

– Это что, вопрос был?

– Да.

– Сильно вы заехали!.. Но у вас же и ответ есть. Что нам бояться инопланетян?! Мы сами себя скоро сожрём. Здесь, на Земле. Всё. Больше комментариев нет никаких. Смотрите, что творится. Какие инопланетяне? К чертям их собачьим! Я думаю, они за нами наблюдают. Больше чем уверен! И хорошо, если предотвратят наше самоубийство. Мы же змея, которая сама себя за хвост кусает. Самое опасное животное на планете – человек. И себя угробит, и её.

– Да уж... Вот люди всё ещё перемывают кости американцам, муссируют версию, что они не высаживались на Луну. Казалось бы, пора забыть о спекуляциях, но слухи не уходят... Кстати, не доводилось ли вам встречаться с Армстронгом?

– Нет, с ним не довелось. Встречался с Томом Стаффордом, который был в числе первых, кто облетел Луну. С ним не единожды беседовали, не раз в ресторанчик ходили, хотя он меня на тридцать лет старше. А если говорить о сплетнях, то запустили их сами американцы. Вернее, один, не найду другого слова, журналюга. Придумал, будто флаг не так развевается, хотя он был просто натянут на рамку в безвоздушной среде. И пошло-поехало. То есть не русские это затеяли, хотя сейчас, видимо, на нас бы всё свалили. По моему глубокому убеждению, американцы на Луне были, средства слежения уже тогда были отличные, любой подлог тут же всплыл бы. Кроме того, они оставили лазерные отражатели. Если ради интереса пульнуть туда лазером, луч вернётся.

– Кстати, вторую половину XX века иногда называют эпохой лазерной эйфории. Теоретические преимущества лазерного оружия, со скоростью света поражающего цель прямой наводкой, независимо от ветра и баллистики, вроде бы очевидны. В 1978 году создали НПО «Астрофизика», пост генерального конструктора занял Николай Дмитриевич Устинов, сын министра обороны СССР Дмитрия Устинова. И уже в 1982-м на вооружение советской армии был сдан первый самоходный лазерный комплекс 1К11 «Стилет». Знаете ли вы, что НПО «Астрофизика» в 1980-е годы разрабатывало проект звездолёта, который мог чуть ли не со скоростью света летать в другие галактики?

– Вопрос скорее к «Астрофизике». Но слышал, что такие проекты были. То есть в качестве реактивной тяги использовать мощнейший световой луч, а в качестве накачки – солнечную энергию. Но эти теоретические изыскания практического применения пока, насколько знаю, не получили. И вряд ли кто-то сейчас работает в этом направлении. Знаю, что у нас делается ядерный двигатель для дальних перелётов, который позволит до Марса долететь за два месяца, а не за девять. Вот это реальность, я ещё когда в МАИ учился, слышал о таких проектах. Они выполнимы. Требуют огромных затрат.

– Если продолжить тему дальнейшего освоения космоса, сколько пройдёт времени, прежде чем человек сможет «колонизировать» Луну? Какие другие планеты могут интересовать нас? Можно ли представить выход за пределы Солнечной системы?

– Неблагодарное занятие давать прогнозы, особенно в сегодняшней ситуации. Что, кстати, понимать под колонизацией? Это одна экспедиция? Две? Пять?

– Имеется в виду создание постоянно действующих станций.

– Типа космической базы, да?.. В ближайшей перспективе – пятнадцать-двадцать лет – не вижу возможностей для реализации таких замыслов. Это же нужен постоянный грузопоток между Землёй и Луной. Элементарный расчёт покажет, что это супердорого. Миллиарды и миллиарды, совершенно неподъёмные. Вот на лунную программу США работало всё государство, была национальная программа, чтобы обставить Советский Союз. В большом напряжении работала вся американская экономика. Сейчас, чтобы вывести на круговую орбиту на высоту 200 километров груз весом один килограмм, надо затратить 17 тысяч долларов, если не ошибаюсь. Но где-то такие цифры. Доставить груз на Луну – на порядки больше. А чтобы вернуть оттуда груз с нынешними средствами доставки, а это химические двигатели – кислород-водород, кислород-керосин, – это мероприятие малоэффективно. Нужны новые принципы, межорбитальные буксиры, ну хотя бы на ионной и на ядерной тяге. Но с Земли-то всё равно химические двигатели потянут. Нужен стотонный носитель, как «Сатурн» у американцев был или у нас «Энергия». Не собирать же нашими «Союзами», когда можно выводить по пять тонн поблочно. Пока крайний блок выведем и всё состыкуем, первый блок устареет. Одни рыдания! А стотонника нет ни у нас, ни у американцев, ни у китайцев. Когда будет, трудно сказать. Вот «Энергию» у нас сгубили, «Сатурн» американский устарел. Они, насколько знаю, лепят что-то новое. Прежде слетали один раз до стратосферы на «Аресе», по-моему, но потом заглохло. Илон Маск крутится в районе двадцати тонн, и не всё у него ладится.

Это лишь моё мнение, но пока без оптимизма смотрю на такие вещи.

- Время сейчас неспокойное, никогда угроза большой войны не была столь реальной. Есть ли будущее у человечества и как его спасти?

– Гм. Если только инопланетяне помогут. Хотя я оптимист в том смысле, что мы не «на пороге большой войны». Её не будет, все понимают, что такая война – кирдык всем. И американцы понимают. Будут локальные конфликты, будут натравливать воевать чужими руками, пытаясь ослабить нас и Китай, других конкурентов. Но эта грызня не продуктивна, никому ничего не даёт, тормозит развитие цивилизации. Масса энергии уходит на междоусобицу, совершенно дикую и ненужную. Глобальной войны не будет, уверен. Главная опасность исходит от самих же людей в плане экологии. Американцы, извините, кучу дерьма производят, потом вывозят в Африку и считают, что в шоколаде. Это всё равно как мусор перенести из одной комнаты в другую и продолжать жить в той же квартире. Вместо того чтобы грызться, надо строить танкеры – сборщики мусора, выводить в океан, где плавает в целом пластиковый остров размером с Калифорнию, собирать мусор, оздоравливать океан, всю планету. Иначе сами себя задушим, отравим, как микробы, которые в организме накапливаются, убивают носителя и сами погибают. То же самое с нами. Если планетарного разума хватит справиться с этим, думаю, тогда пойдём дальше.

Беседу вёл
Владимир Сухомлинов

В ТЕМУ

На днях Михаил Корниенко раскритиковал затею снять эпизоды художественного фильма «Вызов» на Международной космической станции, куда намечают направить 5 октября 2021-го режиссёра Клима Шипенко и актрису Юлию Пересильд.


Актриса Юлия Пересильд. Фото ЦПК/Роскосмос


– Что уникального в фильме? Что актриса и режиссёр полетят на МКС на 10 дней за 2 миллиарда рублей? — задаётся вопросом Герой России. — У нас в отряде есть Аня Кикина — её можно было бы отправить, она профессионалка и очень фотогенична.

Космонавт считает, что Госкорпорации «Роскосмос» следует не распыляться на съёмки кино, а заняться более важными вопросами.

– Не надо дёргать профессиональный экипаж и станцию МКС — это большая космическая лаборатория, она стоит огромных денег, как и подготовка каждого профессионала. Там делается наука, серьёзные вещи. Туристам и артистам там пока не место, — считает Корниенко.


«ЛГ»-ДОСЬЕ

Михаил Борисович Корниенко родился в Сызрани Куйбышевской области в семье военнослужащего. Герой России, лётчик-космонавт РФ. Совершил два космических полёта: первый – в качестве бортинженера корабля «Союз ТМА-18» и участника экспедиции МКС-23/24, второй – в качестве бортинженера корабля «Союз ТМА-16М» и участника «годовой» экспедиции МКС. Дважды выходил в открытый космос (суммарно – 12 час. 17 мин.). За два полёта провёл в космосе 516 сут. 10 ч. 01 мин. 08 с. Увлекается спортом. В августе 2007-го совершил восхождение на вершину Килиманджаро. Радиолюбительский позывной – RN3BF. Не забывает парашютный спорт. В апреле 2019-го совершил сотый прыжок. Сыграл самого себя в фильме «Ёлки 5» (2016).





https://lgz.ru/article/21-6786-26-05-2021/budet-zastoy-v-nauke-poka-komanduyut-bukhgaltery/
завтрак аристократа

Чтение на 15 минут: «Изобретение новостей»

Курьерские службы, папская почта, брошюры на городских ратушах, певцы в тавернах, первые типографии, газеты и просто слухи. В издательстве «АСТ» вышла книга историка Эндрю Петтигри «Изобретение новостей» в переводе Александры Громченко и Елизаветы Ивановой. Arzamas публикует отрывок о том, почему новости о преступлениях были так популярны


Многие граждане Европы так или иначе становились свидетелями казней. Это было неотъемлемой частью жизни средневекового сообщества  . О большин­стве преступников вскоре забывали. Однако иногда подробности преступлений могли зафиксировать в дневнике или в переписке. Зачастую информацию о преступлениях можно найти только в записях суда, который слушал дело и выносил приговор. В XVI веке новый тип публикаций позволил широкой публике узнавать о наказаниях из рекламных проспектов.

Эти иллюстрированные листовки стали характерной чертой немецкой печат­ной культуры XVI века. У них был очень красивый дизайн. В верхней половине листа был рисунок с кратким описанием события. Листовки не были предна­значены для хранения, обычно их передавали из рук в руки или развешивали на стенах. Информацией о них мы во многом обязаны священнику-коллек­ционеру из Швейцарии Иоганну Якобу Вику.

Вик начал собирать свою коллекцию вскоре после того, как получил должность в Цюрихском соборе в 1557 году  . Здесь он работал с лидерами цюрихской церкви Генрихом Буллингером и его преемником Рудольфом Гвальтером. Оба много привнесли в его коллекцию, в частности, Буллингер был участником одной из самых развитых сетей по переписке в Европе, и он охотно передавал своему коллеге крупицы интересных новостей. Вик начал собирать свою коллекцию в 1560 году. С тех пор и до самой смерти в 1588 году Вик каждый год собирал массивные издания, заполненные сообщениями о великих событиях в Швейцарии и за ее пределами. Как и все великие коллекционеры, Вик был эклектичным в своих пристрастиях. Иногда он записывал отчеты из писем или дипломатических депеш — священник проявлял особый интерес к борьбе гугенотов во Франции. О его коллекции быстро узнали местные жители и заходили к нему с рассказами о событиях и чудесах, которые они видели или слышали. Вик тщательно записывал эти отчеты вместе с текстами из информационных брошюр, которые ему приносили. Многие из этих рукописных заметок дополнялись изящными иллюстрациями. В его альбомах также сохранились и печатные материалы: в общей сложности 500 брошюр
и 400 листовок. Важным источником для Вика был цюрихский типограф Кристоф Фрошауэр, который привозил для коллекционера материалы с Франкфуртской ярмарки. Именно поэтому большинство печатных листов в сборнике происходит из Германии.

Эти материалы представляют собой незаменимый ресурс для изучения ранних новостей о преступлениях. Стилистически ксилографические иллюстрации делятся на три группы. Первые, их меньше всего, иллюстрируют основной драматический момент в повествовании. Примером может послужить рассказ об ученике, который убил десятилетнюю девочку и расчленил ее тело. Гравюра на дереве показывает преступника в окружении частей тела  . Чаще изобра­жали несколько последовательных сцен, повествующих о событиях от места преступления до места казни. Этот стиль, присущий средневековой живописи, был особенно хорошо адаптирован для освещения преступлений, где жесто­кость способа казни сопоставлялась с жестокостью преступления. На некото­рых из этих листовок также изображали преступника, которого пытали по пути к месту казни  . Данный вид иллюстрации был разбит на отдельные фрагмен­ты, которые складывались в повествование, в манере комикса. Одно преступ­ление, которое отобразили в обоих стилях иллюстрации, — это шокирующее дело Блазиуса Эндреса, который, обнаружив, что его жена крадет у него деньги, убил ее и их шестерых маленьких детей  . Это преступление было совершено в Вангене, в 150 километрах к северу от Цюриха. Один из плакатов был напечатан в Линдау, другой — в Аугсбурге, что на 150 километров севернее.

Преступления Блазиуса Эндреса. 1585 годZentralbibliothek Zürich


О самых невероятных преступлениях молва уходила далеко за пределы не только города, но даже страны. Лондонский печатник Томас Пурфут опубликовал в 1586 году отчет о тройном убийстве, совершенном французом в Руане, жертвами которого были трактирщик, его жена и ребенок  . Читатели были ошеломлены этим преступлением, несмотря на то что в данном случае событие произошло за границей. Людям нравилось читать о шокирующих поступках и правосудии, что обеспечивало хороший спрос для такого рода информационных брошюр  . Наказание в данном случае рассматривалось как
необходимая составляющая борьбы между добром и злом. В обществе, где у го­сударства были весьма ограниченные ресурсы для превентивных мер охраны правопорядка, было широко распространено мнение, что только страх ужасной смерти может действовать как сдерживающий фактор. В криминаль­ной литературе большинство задержанных перед смертью раскаивались. А уме­реть благочестивой смертью было важной частью процесса искупления  . В своем дневнике Вик записывает случай, когда молодой вор шутил всю дорогу до места казни, а умер со словами: «Господь Иисус, прими мою душу»  .

Последний случай был недостаточно интересным и не заслужил публикации. В печать попадали только самые яркие события, как, например, человек, который замаскировался под дьявола, чтобы совершить свои преступления  . Такие истории часто приукрашивали сверхъестественными деталями, и они становились сенсациями, приносящими много денег издательствам. В печати регулярно появлялись рассказы о чудовищных новорожденных, странных животных, необычных погодных явлениях и стихийных бедствиях  . Земле­трясения и наводнения тщательно документированы. Безусловно, наиболее популярными среди покупателей были рассказы о небесных явлениях. Вик усердно и без скептицизма фиксировал эти события. Кометы и другие небес­ные явления интерпретировались как предвестники грядущих бедствий. Северное сияние в 1560 году связывали с необычайным количеством различ­ных событий в течение следующего десятилетия. В записях Вика сохранилось великолепное изображение северного сияния из более позднего периода  . В 1571 году он скопировал отрывок из французской брошюры за авторством Нострадамуса, описывающего комету, увиденную в небе над Лангром. Некоторое время спустя Вик вернулся к этой странице, чтобы добавить еще одно размышление: «Я считаю, что это явление можно рассматривать как предупреждение об ужасных убийствах, которые произошли в следующем году в День святого Варфоломея в Париже и других местах Франции»  .

Большая комета над Прагой. 12 ноября 1577 годаZentralbibliothek Zürich


Особый интерес в печати вызывали преступления, совершенные женщинами. Отчасти потому, что они были исключительно редкими. Всесторонний обзор немецких юридических документов для Вюртемберга XVI века показывает, что только около 5 % преступлений совершались женщинами  . Например, случай, описанный в английской брошюре и повествующий о женщине, которая подстрекала своего любовника убить ее мужа, вызвал дикий восторг публики. Особенно шокировали преступления женщин против собственных детей. Мы обнаружили листовку от 1551 года, где проиллюстрирован случай с женщи­ной, которая убила своих четверых детей, прежде чем совершить самоубий­ство  . Как и большинство печатных плакатов, тексты были представлены в стихах, повествующих о том, что голодающая женщина не видела другого выхода из своего затруднительного положения. Эта история демонстрирует самые сильные страхи общества, в котором многие жили на грани выживания и где внезапная смерть кормильца, неблагоприятная погода, разразившаяся война могли ввергнуть в нищету. Подобные опасения объясняют появление иной сказки о Божественном провидении, в которой голодающая семья спасается дождем из кукурузы. Этот рассказ был напечатан в нескольких вариантах и даже был включен в английский сборник Божественных чудес в конце XVII века  . Болезненное внимание к небывалому граду и экстремаль­ной погоде говорит о сильном беспокойстве по поводу продовольствия.

Большинство памфлетов и информационных листков о преступлениях были опубликованы без указания автора. Чаще всего если автор указывался, то это был священнослужитель. Это менее удивительно, чем может показаться. Такие драматические события были отличной почвой для проповедей. Ужасные преступления подтверждали порочность человеческой натуры и дьявольские деяния. Успех плаката 1551 года, описывающего убийство четырех детей голодающей матерью, во многом был обусловлен умелым слогом Буркарда Вальдиса, лютеранского пастора. Вальдис был плодовитым сочинителем басен, пьес и антипапской сатиры, и он смог выжать каждую каплю пафоса из ужас­ной сцены, когда юный сын, загнанный в угол в подвале, умолял:

О матушка, пощади меня, я сделаю все, что ты скажешь.
И воду я буду носить за тебя.
Пожалуйста, не убивай меня!
Мольбы были тщетны, все было напрасно.
Во власти дьявола была, и жизнь ей не мила была  .

В каждой истории приветствовалась мораль. Для пастора Йоханнеса Фуглина из Базеля ужасные убийства, совершенные молодым ткачом Полом Шумахе­ром, были классическим случаем порочности из-за праздного житья во грехе. «Такие шокирующие и ужасающие случаи, связанные с пролитием человече­ской крови, случались и в прошлом, но в наши дни они случаются все чаще»  .

Кристофф Биль, убивающий своих детей. 1580 годZentralbibliothek Zürich


Неудивительно, что эти сенсационные дела привлекали к себе внимание прессы, даже если преступления совершались далеко или прошло уже много времени. Плакат Уолдиса был напечатан трижды в 1551 году и еще раз спустя более двадцати лет. Принимая во внимание распространенное мнение XIX века, что подобные события удовлетворяют вкусы лишь низших классов, стоит отметить, что в Средние века подобные новости уважались и читались всеми социальными классами  . Общества XVI и XVII веков окружало много рисков; требовались смелость и стойкость, чтобы пробиться сквозь многочисленные опасности к процветанию. Ирония заключается в том, что в основном эти криминальные листовки читали те, кто добился определенной стабильности и материального успеха. Они служили напоминанием о том, что даже в самых счастливых домах опасность непредсказуемо таится за каждым углом, а мир и порядок может быть разрушен в одно мгновение.



https://arzamas.academy/mag/964-izobretenie_novostey

завтрак аристократа

"Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев" (сост. А.В. Блинский) - 15

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2612795.html и далее в архиве



Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев


Л.А.Богуславский  из "Истории Апшеронского полка"





Покорение Хивинского ханства


Об истории Апшеронского полка. Апшеронцы в Хиве (продолжение)


Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2647944.html и  https://zotych7.livejournal.com/2650904.html





Отступление 12-й роты Апшеронского полка исполнено высокого трагизма и представляет собой пример высокой военной доблести. Прекрасное описание того нравственного и физического состояния, в котором находились люди этой роты во время движения, мы находим в рапортах командира роты, поручика Гриневича, которое и приводим целиком. «Я приказал, – пишет Гриневич, – выстроить роту и спросил у людей, знают ли они, что у них сухарей осталось дня на три – на четыре, менее фунта в день. Они отвечали, что знают. Тогда я сказал им, что нам надо отступить, на что я получил приказание начальника отряда. Чтобы отступить в Биш-акты, где нам дадут сколько угодно сухарей, круп, капусты, а также солонины не по фунту, а сколько съедите, нам надо спешить. Если во время движения будут падать солдаты, отберу у них оружие, обрежу пуговицы и, не останавливая роты, поведу ее далее. Я получил ответ: “Постараемся, ваше благородие”. Я назвал их молодцами, сказал, что смело на них надеюсь, и приказал сейчас же наливать бочонки и бурдюки водой. В 5 часов утра 18 мая приказал вьючить верблюдов. Положив больных и распределив рабочих по вьюкам, поздравил роту с походом; несколько пошутил с людьми, приказал песенникам петь песни и двинулся в поход. Об энергии песенников писать не буду; каждый может предположить, насколько они могли петь с душой на тощий желудок. Пройдя не более 17 верст, дежурный сказал мне, что один рядовой из евреев упал. Я находился в арьергарде. Правда, падение его на первой станции сильно потрясло мою душу; но я, не показывая виду, хладнокровно, не останавливая роты, приказал дежурному обрезать с упавшего пуговицы. Приказание это пронеслось громко, так что вся рота слышала. Дежурный усилил мое приказание: вместо того, чтобы обрезать пуговицы, он снял с него мундир. Не прошли и 15 шагов, как слышу умоляющий голос упавшего взять его. Я приказал посадить его на запасного верблюда, и рядовой этот, проехав верст 10, пошел пешком до самого привала. Привал был сделан в 10 часов утра 19-го числа. В этот день я видел сильную усталость в людях, но подкрепить их силы мне было нечем, так как на каждого из них оставалось только по одному фунту сухарей, и в первый день выступления я раздал им на руки по полуфунту, а остальное нужно было приберегать; на второй день дал по одной четверти фунта и на третий день столько же. Затем у меня еще осталось около пуда. 20-го числа я делал привал; люди отдыхали, и я прилег. Приходит фельдфебель и говорит, что меня просит умирающий солдат Ширванского полка. Я сейчас отправился к нему, но уже застал его в беспамятстве, так что он ничего не мог сказать и в присутствии моем кончился. Я приказал вырыть могилу, осмотрел его торбочку, но в ней, кроме одной грязной рубахи, ничего не оказалось.

Смерть его на роту сильно подействовала. Я старался всеми силами воодушевить ее, и рота повеселела. В это время фельдфебель доложил, что яма для покойника готова. Я приказал солдату, который находился при мне, вынуть мое чистое белье и надеть его на покойника. Затем выстроил роту; покойника опустили в могилу, покрыли его шинелью, а под голову положили его грязное белье; прочитали молитву и засыпали землей. Тотчас поднялся с привала. Долго я слышал говор роты о покойнике; но, вероятно, усталость заставила ее умолкнуть. 21-го числа, в 11 часов утра, пришел к колодцам, где отряд наш делал привал. Вся рота разбрелась искать сухарей. Некоторые нашли какие-то крошки сухарей, покрытые зеленью; но они их кушали с жадностью. В это время я начал делить своими руками последний пуд сухарей. При дележе я соображался с силами солдат: кого находил более слабым, тому давал большой сухарь, а кто был посильнее, тому давал поменьше. Правда, с жадностью смотрели на меня солдаты, что я их неправильно делю, но между тем каждый из них старался поскорее помочить свой сухарь в воде и съесть его. Я все следил за их движением и вижу, что они начали ложиться кое-где на отдых. У колодцев я пробыл до 5 часов вечера. В это время я выступил, и целую ночь был в движении. Во все время моего следования я находился в арьергарде, а субалтерн-офицер мой[19] с двумя проводниками – в авангарде. Лишь только поднялось солнце, я увидел высоты Камысты; в то же время увидели их и солдаты, и, как будто сговорясь, крикнули в один голос: “Ваше благородие, Камысты видны!” В ответ на это я им сказал: “Теперь, братцы, мы на родине, в Биш-акты отдохнем и поедим вдоволь”. Мне на это крикнули: “Борща, ваше благородие, с солониной и по два фунта сухарей!” Я ответил: “Больше дам, братцы”. Тут пошел по роте говор. Наконец, в 8 часов утра 22-го числа, у Камысты, при роте не было уже ни одного сухаря, и люди подкрепили свои силы надеждой в Биш-акты поесть борща с солониной. Не видя 24 года своей родины, едва ли я мог так обрадоваться ей, как обрадовался Камыстам. Я совершенно был покоен душой и с 9 часов утра спал до 3-х пополудни: я знал хорошо, что часть моя спасена. Люди шли неутомимо в течение четырех суток и сделали 185 верст. Это было сверх моих ожиданий. Я командую 12-й ротой шесть лет, но не настолько был уверен в ней, хотя и знал, что рота расположена ко мне, но боялся за силы людей. В 3 часа пополудни я выступил из Камысты. Люди шли торопливо, стараясь как можно скорее достигнуть Биш-акты. Через четыре часа мы были у ворот этого укрепления. Не доходя его версты полторы, я построил роту, душевно благодарил ее за поход и объявил ей, что так как мы совершили геройское отступление, то нужно придти в крепость героями, а потому: “Запевала вперед, песенники на правый фланг, начинай!” И вот, как теперь слышу, начали петь: “Слава русскому солдату с командиром-молодцом”. Но песенники пели настолько громко, что в 15 шагах едва ли можно было что услышать; зато барабан был натянут и сильно гремел. И вот мы с такой церемонией вступили в Биш-акты, где находились две роты: одна Апшеронского полка – 8-я, а другая – Ширванского полка. Первая предложила моей роте ужин, а вторая угостила водкой… Я получил под квитанцию несколько мешков сухарей и круп, и на ужин выдал по полфунта. Люди же, выпив после усталости по полчарке водки и поев давно невиданной ими горячей пищи, уснули по обыкновению на открытом воздухе мертвым сном. На другой день, часов в семь, пришел ко мне с докладом фельдфебель и отрапортовал, что в роте все обстоит благополучно, больных не имеется, но люди просят сухарей. Так как сухари находились около моей палатки, то я приказал сейчас же раздать в присутствии моем на завтрак каждому по полфунта, затем на обед, на полдник и на ужин было выдано по стольку же. Такая выдача по четыре раза в день малыми приемами производилась мной три дня, т. е. до тех пор, пока я не увидел, что люди пришли в себя и едят уже без жадности»[20].

30 мая рота Гриневича была передвинута в Киндерли, причем во время этого движения один человек умер.






15 мая соединенный Оренбургско-Кавказский отряд выступил с ночлега у Кара-байли с тем, чтобы в тот же день дойти до г. Ходжейли и занять его.

По полученным начальником отряда сведениям, неприятельские войска, направленные против отрядов, двигавшихся со стороны Кунграда, расположены были лагерем недалеко от места ночлега, у протока Карабайли, и только накануне прибытия сюда Оренбургско-Мангишлакского отряда отступили к Ходжейли, с намерением дать русским около этого города сражение.

Те же лазутчики сообщили, что сборище хивинцев, под предводительством узбека Якуб-бия, простиралось до 5 тысяч человек и состояло из конного и пешего ополчения, при нескольких орудиях, число которых определялось от 3 до 5. Конное ополчение составляли преимущественно узбеки и туркмены.

Когда войска отошли от места ночлега верст шесть, на правом берегу Аму показалась большая толпа народа. Не зная, что это за толпа и каковы ее намерения, генерал Веревкин остановил голову колонны и, на всякий случай, в то время, как начались переговоры с ней, приказал выдвинуться вперед четырем конным орудиям. На требование генерала и чтобы разобрать слова, которые выкрикивал переводчик Оренбургского отряда, с правого берега отделились два человека и вошли в воду; но по быстроте течения они не решились переплыть реку и, дойдя до ее середины, давали ответы на предлагаемые вопросы. Оказалось, что это были каракалпаки и никаких враждебных действий против русских предпринимать не намеревались. Такой ответ показался удовлетворительным, и начальник отряда приказал войскам продолжать движение вперед. Но не успела голова отряда отойти и версту от места переговоров, как каракалпаки открыли стрельбу по Апшеронским ротам, которые, встретив затруднения при движении по камышам, должны были свернуть на дорогу. Майор Буравцев немедленно вызвал несколько стрелков и приказал им отвечать каракалпакам. Перестрелка продолжалась всего только несколько минут: каракалпаки, не выдержав огня, скрылись в кусты и камыши, покрывавшие весь правый берег. Во время перестрелки ранены двое нижних чинов Апшеронского полка, из которых один, упав в реку, не мог быть спасен по быстроте течения и глубине воды. Таким образом, в Хивинском ханстве первыми пролили свою кровь Апшеронцы.

Пройдено уже было верст 15, а неприятеля на левом берегу Аму не замечалось; виднелись только следы его поспешного отступления: брошенные кошмы, циновки и проч. Наконец, около середины перехода, когда отряд вышел на более открытую местность, перед правым флангом появилась густая цепь всадников, поддерживаемая сзади довольно значительными массами конницы. Полковнику Тер-Асатурову, с сотней Дагестанского конно-иррегулярного полка, Кизляро-гребенской и сводной Терско-кубанской и ракетной командой, приказано было двинуться вперед и атаковать неприятеля; в то же время полковник Леонтьев с 3 сотнями и 2 ракетными станками, перейдя на правую сторону дороги, должен был, подвигаясь вправо, стараться одновременно с фронтальной атакой полковника Тер-Асатурова, охватить левый фланг неприятеля. Но хивинцы уклонились от принятия сражения, отступили к камышам и, по-видимому, старались вовлечь нашу кавалерию в рассыпной одиночный бой на закрытой местности; видя же, что цепь наших наездников постоянно может найти надежную опору в сомкнутых частях, следовавших за ней в полной готовности, неприятель продолжал отходить и ни разу не решился сразиться с дагестанцами и терскими казаками, упорно наседавшими на него. Приблизясь на 200 сажен к столпившейся массе всадников на левом неприятельском фланге, полковник Леонтьев выдвинул на позицию ракетный казачий взвод; после четырех пущенных ракет противник отступил, преследуемый всеми тремя сотнями. Хотя через полчаса хивинцы снова начали собираться, но брошенными 4 ракетами с дистанции 175 сажен снова принуждены были к отступлению.

Таким образом, то шагом, то ускоряя наступление и преследуя неприятеля, наша кавалерия незаметно далеко опередила пехоту и прошла от места ночлега 25 верст. Оставалось еще 5 верст до Ходжейли, где, по слухам, у неприятеля находилась пехота и артиллерия. Начальник отряда, предполагая, что хивинцы, заняв сады и предместья города, будут защищаться и постараются задержать дальнейшее наше наступление по узкой дороге, составлявшей дефиле между стенами домов и оградами садов, решил остановить кавалерию и выждать прибытия пехоты, которая усиленным маршем двигалась за головными частями отряда. Хотя последняя и подоспела вскоре, но так была утомлена безостановочным движением, что пришлось дать ей по крайней мере 1-часовой отдых. Как только отряд остановился, прекратил свое отступление и неприятель, и его всадники снова загарцевали перед правым флангом и с правой стороны отряда, а со стороны города хивинцы открыли по войскам из фальконетов совершенно, впрочем, безвредную пальбу.

По занятии предместий, лежавших к западу от города, множество невольников из персиян и афганцев начали выбегать к кавказским войскам. Несчастные, прося защиты, показывали следы цепей на руках, ногах и шеях. Командир 10-й роты Апшеронского полка штабс-капитан Хмаренко, по указанию выбежавших невольников, в течение не более получаса отыскал и освободил около 30 человек, прикованных цепями в самых скрытых местах домов.

После двухдневного отдыха, 18 мая, все войска выступили из Ходжейли, оставляя который, начальник отряда назначил из местных жителей главных должностных лиц для городского управления, с предупреждением, чтобы они свято исполнили принятые на себя обязательства к поддержанию порядка и спокойствия в городе и обеспечению сообщений отряда с тылом, грозя в противном случае жестоким и неумолимым наказанием городу, если бы наш чапар или какая-либо команда подверглись враждебным действиям населения.

Дорога к Мангыту, по которой тронулись войска 20 мая, шла первые десять верст камышами, затем незаметно поднималась на слегка возвышенное обширное плато. Вдали, верст за пять впереди, виднелась цепь песчаных холмов, а впереди их гарцевала густая конная цепь неприятельских всадников, поддерживаемая сзади сильными конными же группами. Скат холмов, обращенный к отряду, и вершины их, казалось, были сплошь покрыты всадниками.

Благодаря ровной и удобной местности, войска двигались широким фронтом. По дороге, колонной в два орудия, двигались конная батарея и пеший артиллерийский взвод Мангишлакского отряда. Правее дороги шли: две терско-кубанские и дагестанская сотни с ракетной командой; за ними – пехота в двух колоннах, причем правую составляли пять рот Апшеронского полка под начальством майора Буравцева. Левее артиллерии направлялись: одна уральская и две оренбургских сотни с ракетной командой, за ними – оренбургский линейный батальон. Обоз следовал отдельно, под прикрытием пяти рот и двух сотен, при двух пеших орудиях.

Кавалерия и конная артиллерия, при которых ехал отрядный штаб, не сообразуя своих движений со следовавшей сзади пехотой, значительно ушли вперед, так что в первый момент встречи с неприятелем можно было противопоставить ему только эти войска. Не доходя верст трех до упомянутой выше цепи холмов, стало заметно, что неприятель намеревается предпринять нападение: передовая цепь его всадников, раздавшись вправо и влево, стала обскакивать фланги нашей кавалерии. Скоро обозначилось, что главные усилия хивинцев направляются на левый фланг и частью на центр кавалерийского отряда. Кавалерия остановилась и развернулась, батарея снялась с передков; кавказским сотням велено было податься несколько вперед для атаки неприятеля, во фланг и тыл, в то время, когда он устремится против трех сотен, находившихся левее батареи. Но не успели кавказские сотни приступить к исполнению отданного им приказания, как неприятель бросился с громким криком и гиканьем на три левофланговые сотни, которые встретили его огнем спешенной оребургской сотни и атакой одной уральской. Неприятель, не ожидавший встретить дружный и меткий залп, тотчас же повернул назад, преследуемый казаками. После того хивинцы, сгруппировавшись перед фронтом конных частей, остановились на холмах в выжидательном положении. Массы же их, бывшие по сторонам, обскакав кавалерию, устремились на фланги пехотной колонны и на обоз, стараясь в то же время прервать сообщение между ушедшими вперед кавалерией и пехотой. Наши головные части также остановились в ожидании прибытия пехоты, для ускорения которой посылались приказание за приказанием, между тем как сгруппировавшийся на холмах против кавалерии неприятель принужден был несколькими удачными выстрелами конной батареи скрыться за холмистый кряж.

Пехотная колонна, оставшаяся под начальством полковника Ломакина, ускоренным шагом спешила к месту действия. Атаки неприятеля, направленные против флангов пехоты, легко были отбиты огнем и нисколько не задержали ее движения; точно так же остались без успеха и нападения неприятельской конницы на обоз. Как только выяснилось, что главную часть своих сил неприятель направляет мимо левого фланга, на обоз, то из Апшеронской колонны выдвинулись 9-я и 10-я роты под начальством майора Аварского и взвод 2-й батареи 21-й артиллерийской бригады, которые, развернувшись почти параллельно дороге, составили с левофланговой колонной тупой угол и меткими орудийными выстрелами и ружейными залпами отразили нападение. Не успев ничего сделать против верблюжьего обоза, неприятель атаковал колесный обоз, состоявший из офицерских повозок, казачьих каруц, батальонных и лазаретных фур, двигавшийся по дороге в некотором расстоянии впереди верблюдов, под прикрытием 25 человек саперной команды, батальонного караула от 1-го Оренбургского линейного батальона и людей от разных частей, находившихся при повозках. Но и здесь, несмотря на стремительность натиска, неприятель потерпел полнейшую неудачу. Во время рукопашной схватки, происшедшей в колесном обозе, у нас убиты два казака.

С приближением пехоты, головные части отряда двинулись вперед и заняли впереди лежащие холмы. Неприятель еще несколько раз бросался на войска с большой смелостью и неоднократно подскакивал шагов на 150 к стрелковым цепям; но когда выставили на позицию 4 орудия и открыли из них огонь – хивинцы отступили с высот и направились частью в Мангыт, частью же заняли туркменский кишлак, расположенный вправо от дороги. Войска, продолжая центром и левым флангом боевого расположения движение к городу, правым флангом (Апшеронские роты) направились к туркменским жилищам для выбития засевшего там неприятеля, который, не выждав приближения русских, быстро отступил к городу. Для разорения туркменского кишлака и для преследования хивинцев, ушедших отсюда, направлены были кавказские сотни. Остальные войска обоих отрядов двинулись к городу двумя колоннами: правая – из роты Ширванского, роты Самурского полков и 2-го Оренбургского линейного батальона – вступила в Мангыт через северные ворота, а левая – из Апшеронских рот, при которых находился начальник Мангишлакского отряда – вошла в город через северо-восточные.

У городских ворот генерала Веревкина встретила депутация, объявившая, что город не намерен защищаться и жители никакого участия в деле под Мангытом не принимали. Генерал Веревкин обещал депутации, что если город безусловно отдастся на волю победителей, мирно встретит войска и исполнит все, что ему будет предписано, то ничего из достояния жителей не тронется и жизни их даруется пощада. Затем, приветствуемая мангытцами, колонна беспрепятственно начала проходить через город; по-видимому, ничего не предсказывало печальной судьбы Мангыта, постигшей город в тот же день, спустя несколько мгновений, после того как голова отряда вышла из черты городских предместий. Хотя в отряде и господствовало мнение, что жители Мангыта – большей частью узбеки – принимали участие в военных действиях против нас, тем не менее, как ни были сильно все возбуждены против неприятеля, покорность горожан избавляла их от мести. Не подай сами жители повода разразиться сдерживаемой дисциплиной злобе солдат, дело обошлось бы без кровопролития и страшных сцен, разыгравшихся на улицах Мангыта и всегда неизбежных при военной расправе. Дело началось с того, что по небольшой саперной команде, оставленной для исправления моста через арык, проходивший перед городской стеной, после переправы через него артиллерии, была открыта со стены города пальба, которая, не причинив вреда рабочим, повлекла за собой избиение виновников безумной попытки оказать нам сопротивление.

В то же время части войск правой колонны, входившие в город, не только слышали выстрелы, но, будучи сами встречены ружейным огнем из некоторых домов, бросились разламывать подозрительные здания. Найдя там взмыленных и усталых лошадей, обличавших участие хозяев в деле, войска расправились с ними, как подсказывало им их возбужденное состояние. Как раз в это время начал втягиваться в город обоз. Пыль, которую он поднимал, а равно движение по узким и кривым улицам затрудняли надзор за всеми людьми, бывшими при верблюдах и при повозках; вследствие чего нестроевые нижние чины, солдаты и казаки, джигиты, чапары, верблюдовожатые и персияне рассыпались по домам для баранты, превратившейся скоро в грабеж и убийство. От неразлучных с этим беспорядков вспыхнул пожар. Генерал Веревкин, узнав о насилиях, производимых в городе людьми, шедшими при обозе, для принятия энергичных мер к прекращению грабежей, убийств и беспорядков, послал туда сильные патрули при офицерах, благодаря усилиям которых удалось, наконец, восстановить тишину и порядок в городе и в обозе; тем не менее, около 400 трупов были последствием неурядицы, вызванной главным образом самими жителями, открывшими пальбу по войскам. Что касается до движения через Мангыт левой колонны, то она подошла к городу в то время, когда уже там раздавались выстрелы. Полковник Ломакин, встреченный жителями совершенно мирно, но, слыша перестрелку в городе, решился на движение через город только тогда, когда подтянулись все части левой колонны. Затем, построив из них одну общую колонну, начальник отряда с музыкой и в порядке провел войска через Мангыт совершенно беспрепятственно и без всяких случайностей.

По донесениям лазутчиков, 22 мая отряду предстояло большое столкновение с хивинцами, собравшими большие силы и намеревавшимися атаковать войска перед Янги-Яном, где местность представляла много удобств для внезапных нападений, в особенности для действий против обоза, которому весь переход предстояло тянуться в одну линию, по дороге, представлявшей непрерывное дефиле, образованное домами, садами, изгородями, заборами и арыками. Поэтому отряд с места ночлега двинулся в полной готовности встретить неприятеля: шесть конных орудий шли по дороге; правее их двигался сводный батальон (из Ширванских и Самурских рот), левее – Оренбургский линейный батальон – оба в ротных колоннах. За флангами пехоты следовали 4 сотни, по две за каждым: левофланговые сотни – уральская и оренбургская, правофланговые – кавказские. В общем резерве и для прикрытия колесного обоза, шедшего впереди верблюдов, назначены были: 9-я линейная, 3-я и 4-я стрелковые роты Апшеронского полка, 2 пеших орудия 21-й артиллерийской бригады под начальством майора Буравцева и 2 сотни под начальством подполковника Скобелева. В прикрытии верблюжьего обоза находились: 1-й Оренбургский линейный батальон, 10-я линейная и 1-я стрелковая роты Апшеронского полка, 6-я оренбургская и 1-я уральская сотни и два пеших орудия, под командой полковника Новинского. Едва отряд вытянулся и отошел версты две от ночлега, как со всех сторон стали показываться неприятельские всадники; постепенно увеличиваясь в числе, они делались смелее и смелее и, наконец, начали наседать на фланги расположения войск; но все попытки неприятеля задержать движение были отражены и отряд продолжал путь безостановочно. Потерпев неудачу в открытом нападении, неприятель решился задержать следование войск огнем из-за закрытий. Это был первый случай подобного образа действий, и, по-видимому, на него решились не мгновенно, а обдумав заранее, судя по тому, что во многих домах и стенках, мимо которых шла дорога, были проделаны бойницы. Однако неприятель и тут не сумел воспользоваться преимуществами, предоставляемыми ему местностью. Недолго он удерживался за закрытиями: сделав на воздух несколько торопливых выстрелов и не выждав даже приближения цепей, он поспешно выходил из-за закрытий и ретировался. Только в одном из небольших кишлаков, окруженном густым садом и находившимся у самой дороги, засели несколько человек и, подпустив нашу цепь, открыли пальбу с расстояния 25 шагов по свите генерала Веревкина; но пальба эта не причинила никому вреда и вслед за тем неприятель быстро исчез из кишлака.

Пройдя около 10 верст, войска вступили на открытое место; здесь неприятель собрался и приготовился атаковать отряд по выходе его из садов. Как только показалась стрелковая цепь, хивинцы перешли в наступление. Стрелки остановились на опушке садов и открыли частый огонь, заставивший противника отхлынуть; вскоре вышли из садов на открытое место и остальные части отряда. Частый огонь пехоты и артиллерии, открытый с близких дистанций по конным массам неприятеля, произвел в них большие опустошения и заставил скопище очистить равнину. Колонна продолжала движение и остановилась на привал у кладбища Удот. Чувствовалась настоятельная потребность в отдыхе, потому что люди сильно утомились движением по пересеченной местности и, кроме того, необходимо было дать подтянуться обозу, который, вследствие узости дороги и беспрестанных переправ через арыки, шел медленно, очень растянулся и, одновременно с нападением на боевые части отряда, тревожился неприятелем. Атаки на обоз были особенно часты и велись энергично, под покровительством благоприятной для того местности. Хотя при нападениях хивинцам и удалось достигнуть нескольких частных успехов, но вообще они несли поражение, несмотря на то что поспевать прикрывавшим обоз войскам на атакованные пункты было весьма затруднительно, так как им приходилось по нескольку раз проходить одно и то же пространство для отражения возобновлявшихся нападений, поддерживать порядок в обозе и помогать верблюдам и повозкам при переходе через различные препятствия. Оренбургские казаки также не отставали от своих кавказских товарищей. Потери наши 22 мая заключались: в убитых – 1 унтер-офицере Апшеронского полка и 5 казаках, раненых – 1 рядовом и 2 казаках, и 6 лошадях, выбывших из строя; кроме того, изрублено неприятелем несколько арбакешей из местных жителей, нанятых для перевозки продовольствия Мангишлакского отряда, и отбиты три арбы с провиантом и два верблюда с вьюками. Из числа потерянных вьюков один принадлежал инженерному парку, и часть вьюка состояла из ящика с мостовыми болтами, ключами, гвоздями, инструментами плотничьими и частью кузнечными – словом с самыми необходимыми вещами при сборке моста. Такая потеря тем более была чувствительна, что не дальше как на другой день встретилась надобность в этих вещах при наводке моста через Клыч-Нияз-бай.

Сделав 16 верст, отряд остановился на ночлегу селения Янги-ян. Несмотря на такой незначительный переход, войска дошли до ночлега только в 4 часа пополудни, а обоз прибыл уже вечером.

Потери неприятеля в деле под Янги-яном, сравнительно с нашими, надо полагать, были весьма велики, судя по тому что в тот день ему часто приходилось попадать под огонь пехоты, в особенности при нападении на обоз, где стрельба производилась почти в упор. Более других имела случай отличиться и поразить неприятеля 1-я стрелковая рота Апшеронского полка капитана Усачева, прикрывавшая верблюжий транспорт. Много неприятельских трупов осталось разбросанных на равнине перед Янги-Яном, в садах и по арыкам; в точности же определить как цифру потери хивинцев, так равно и число сражавшихся неприятельских войск весьма трудно, хотя по сведениям, добытым от жителей, силы неприятельские простирались до 10 000 человек; впрочем, цифра эта весьма гадательна.

По той энергии, которую неприятель обнаружил 22 мая, можно было заключить, что хивинцы предполагали дать русским войскам под Янги-Яном решительный отпор, так как, по-видимому, они все еще не падали духом, верили в свои силы и надеялись, выставив против нас многочисленное скопище, заградить нам путь. На случай, если бы не удалось задержать наш отряд, у них была попытка вступить в мирные переговоры, для чего следовавший при их войсках ханский посланец должен был ехать в лагерь отряда и вручить его начальнику письмо от хана. Действительно, как только войска стали располагаться на ночлег, на аванпосты явился с небольшой свитой какой-то важный хивинец с просьбой о допуске его к генералу Веревкину, которому он имел передать ханское письмо. В письме этом, «достопочтенному могущественному и любезному лейтенанту губернатору», выражалось прежде всего удивление хана о причинах вторжения русских в его владения, так как никаких предлогов для враждебных действий, по его мнению, не существовало. Он никак не мог понять, чтобы пять или десять человек русских, бывших в Хиве и живших там, по дружбе, безобидно, и к тому же отпущенных на родину, могли послужить предлогом для войны. Затем хан, уведомляя о вступлении в сношения с генералом Кауфманом, просил генерала Веревкина остановить дальнейшее движение на три дня и выяснить условия для заключения мира, подобно тому, как сделал Туркестанский генерал-губернатор, остановившийся в Таш-Саки и обязавшийся пробыть там три дня в ожидании исхода переговоров[21].

Генерал Веревкин, согласно полученной им на этот предмет инструкции, словесно отвечал посланному, что, не имея полномочий вести переговоры, он не считает себя вправе остановить войска без приказания генерала Кауфмана.

Вследствие полученных в тот же день слухов, что Туркестанский отряд занял уже несколько дней тому назад Хазарасп и направляется к Хиве, генерал Веревкин решился изменить первоначальный план движения на Новый Ургенч и идти, для соединения с генералом Кауфманом, прямо на Хиву, через города Кять и Кош-купырь, рассчитывая прибыть туда одновременно с войсками туркестанскими. К такому решению склоняли генерала Веревкина: 1) отступление самого неприятеля в направлении к Хиве и 2) удобство для движения войск по прямой дороге, как менее пересеченной, сравнительно с кружным путем через Новый Ургенч.

На стоянке у города Кята было получено письмо от генерал-адъютанта фон Кауфмана, помеченное 21 мая. Из этого письма усматривалось, что Туркестанский отряд 16-го числа находился около уроч. Ак-Камыша и, после предпринятой того же числа рекогносцировки, генерал Кауфман начал переправу у Шейх-Арыка на левый берег Аму-Дарьи. В то время, когда писалось письмо, больше половины отряда уже переправилось и войска приступили к формированию обоза из арб для дальнейшего похода к Хиве через г. Хазарасп. Таким образом, слух о занятии г. Хазараспа туркестанским отрядом не подтвердился. В ответ на полученное письмо, генерал Веревкин, уведомляя генерала Кауфмана о положении дел в отряде и о последних действиях с неприятелем, прибавил, что он двинется к Хиве, в окрестностях которой остановится и будет ожидать дальнейших приказаний от главного начальника войск хивинской экспедиции.





http://flibusta.is/b/613122/read#t16

завтрак аристократа

Анатолий Андреевич Иванов из книги "История петербургских особняков Дома и люди" - 41

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2547468.html и далее в архиве


Литейная часть





«Новый Гракх» с Литейной
(Дом № 49 по Литейному проспекту)







     Дом № 49 по Литейному не выделяется особой красотой форм и пропорций: надстроенный в послевоенные годы двумя этажами, с буровато-зеленым фасадом в духе сталинского ампира, он ничем не напоминает тот невысокий, изящный особняк, что стоял здесь до войны. Несмотря на неоднократные переделки, в целом он сохранял облик, который ему придал архитектор П. С. Садовников, перестроивший его в 1845 году для княгини А. М. Щербатовой. К тому времени дому было уже около семидесяти лет, и он относился к самым старым каменным постройкам Литейного проспекта.

В 1776 году купец Мошков приобрел у вдовы директора Академии художеств Пульхерии Кокориновой пустующий участок, граничивший с владениями графа П. Б. Шереметева. Едва успев построить на нем просторные двухэтажные палаты на высоком подвальном этаже, Мошков продал их будущему государственному казначею и министру финансов А. И. Васильеву. В ту пору крупные чиновники были редкими жильцами в здешних местах, населенных преимущественно военным и мастеровым людом, однако очевидные достоинства Литейной улицы – не-затопляемость во время наводнений, некоторая благоустроенность и сравнительная близость к центру города – начинали привлекать сюда представителей высшей бюрократии.




А. И. Васильев


Через десяток лет Алексей Иванович, уже в ранге директора Медицинской коллегии, перебрался на Кирочную, а освободившийся дом уступил своему бывшему сослуживцу, действительному статскому советнику Н. И. Бутурлину. В отличие от трудолюбивого и добросовестного Васильева новый владелец, сделавший карьеру лишь благодаря женитьбе на дочери влиятельного вельможи И. П. Елагина, был, по словам близко знавшего его Г. Р. Державина, «человек, любящий праздную жизнь, игрок и гуляка».




Дом № 49 по Литейному проспекту. Современное фото


По вине этого ветрогона тесть его порой получал от государыни малоприятные записки вроде нижеследующей: «Иван Перфильевич, прикажи именем моим зятю твоему Бутурлину менее играть в карты, а более делать дело, а то со стыдом велю его отрешить от дел… Право, мне шалопаи не надобны». Получив от разгневанной императрицы подобное послание, лысый, тучный Елагин, вздыхая и кряхтя, усаживался в карету и отправлялся с Большой Морской на Литейную усовещивать нерадивца…

После того как Н. И. Бутурлин окончил свои бесполезные дни, его сын и наследник Порфирий в 1800 году продал отцовский дом сенатору Осипу Петровичу Козодавлеву (1754–1819). О нем стоит упомянуть подробнее. По обыкновению русских дворян непременно выводить свои корни от мифических выходцев из Литвы, Германии, Шотландии или, на худой конец, Золотой Орды, наш герой объяснял происхождение своего родового прозвища не странной причудой кого-то из пращуров давить коз, а искажением немецкой фамилии Koss von Dahlen. Впрочем, предки его уже давным-давно обитали в Новгородской губернии.




О. П. Козодавлев


Отец Осипа Петровича служил в Конногвардейском полку, а сына, уже после смерти родителя, восьмилетним мальчиком приняли в пажи. Однако ему суждено было добиться известности отнюдь не на придворной службе: пятнадцати лет его, вместе с несколькими другими юношами, посылают для завершения образования в Лейпцигский университет, где он усердно изучает философию и право. Правда, на первых порах после возвращения в 1774 году на родину юному правоведу вряд ли особо пригодился накопленный им запас знаний – его определяют всего-навсего протоколистом в Сенат.

Но Козодавлев недаром штудировал древнегреческих и древнеримских стоиков, учивших терпению: через девять лет упорного труда он назначается советником по экономическим вопросам при директоре Академии наук княгине Е. Р. Дашковой и ему, как признанному знатоку русского языка, поручают издание первого академического собрания сочинений М. В. Ломоносова. Осип Петрович вполне успешно справился с этой нелегкой задачей, пополнив список работ великого ученого новыми, ранее не публиковавшимися произведениями и письмами.

В это же время он принимает деятельное участие в редактировании издаваемого при академии альманаха «Собеседник любителей русского слова», пригласив к сотрудничеству в нем всех лучших тогдашних сочинителей – И. Ф. Богдановича, Я. Б. Княжнина, Г. Р. Державина, И. И. Дмитриева, В. В. Капниста, Н. А. Львова, Д. И. Фонвизина и других. Там же он помещал и собственные стихи и переводы, за что его избрали в члены новообразованной Российской академии.

В 1784 году Козодавлев переходит на службу в Комиссию о народных училищах, в чьи задачи входила разработка учебных программ, а вскоре занимает пост директора народных училищ. В 1787-м он представляет императрице Екатерине составленный им весьма либеральный проект устава российских университетов, которые предполагалось поочередно открыть в Пскове, Чернигове и Пензе. В нем он отстаивает ныне столь очевидную мысль о необходимости преподавания на русском языке, а главной целью ставит «образование человека и гражданина». Не пройдет и десяти лет, как подобные слова Павел объявит крамольными!

В суровое павловское царствование Осип Петрович заседает в Сенате, управляет Юнкерской школой, готовившей будущих гражданских чиновников, и издает «Общий гербовник русских дворянских родов».

С восшествием на престол Александра I для Козодавлева вновь открылось широкое поле деятельности: в 1801-м он входит в Комиссию по пересмотру уголовных дел; благодаря ему удалось облегчить участь тех, кто чрезмерно пострадал в предыдущее царствование. Именно по его ходатайству помилован сосланный за кражу отставной прапорщик Лупа-лов, чья дочь Прасковья, увековеченная в литературе под именем «Параши Сибирячки», пешком пришла из Сибири в столицу просить за отца. Он же добился освобождения, возвращения чинов и назначения пенсии человеку, которого за неосторожные слова, произнесенные в нетрезвом виде, наказали кнутом, а затем, вырезав ноздри и поставив на лице клейма, сослали в каторжные работы!

После назначения в 1810 году министром внутренних дел О. П. Козодавлев употребил все силы к тому, чтобы вышедший за семь лет до этого указ о вольных хлебопашцах имел хоть какие-нибудь благие последствия; не его вина, что результаты оказались более чем скромными. Стараниями министра не только свободные хлебопашцы, но и помещичьи крестьяне смогли, наконец, открывать промышленные предприятия; кроме того, он настоял на запрещении фабрикам и заводам торговать людьми и покупать их, а также заставлять крестьян работать на господ в воскресные и праздничные дни. Истинным благодетелем стал Осип Петрович и для жестоко угнетавшихся беглых старообрядцев, незаконно обращаемых польской шляхтой в своих крепостных. За все это он снискал себе репутацию «нового Гракха»…

Отдельно следует отметить печатное детище О. П. Козодавлева – издаваемую при министерстве газету «Северная почта», умершую, можно сказать, вместе со своим создателем. Она отражала его неустанные заботы о развитии отечественной промышленности и торговли, чем вызывала насмешки тогдашних острословов вроде князя П. А. Вяземского, ехидно вопрошавшего в письме к приятелю, правда ли, что покойного министра соборовали кунжутным маслом? (Пропаганде этого продукта газета уделяла особенно много места.)

Труды и заботы Осипа Петровича разделяла его верная спутница жизни, умершая почти одновременно с мужем. Об их взаимной привязанности не без иронии пишет желчный Ф. Ф. Вигель: «Столь согласных и нежных супругов встретить можно было не часто; учению апостола касательно браков «да будут две плоти во едино» следовали они с точностью. Действительно они были как бы одно тело, из коего на долю одному достались кожа да кости, а другой – мясо и жир… Только в приложении друг к другу составляли они целое. Оттого во всю жизнь ни на одни сутки они не разлучались; к счастью, Осип Петрович не был воин, не то Анна Петровна сражалась бы рядом с ним».

Худоба Козодавлева, над которой подсмеивается мемуарист, была следствием тяжелой болезни, что свела его в могилу. В качестве эпитафии на надгробии можно было бы высечь: «Он желал людям добра и, когда мог, делал его». А это, согласитесь, не так уж мало.

После смерти бездетных супругов (А. П. Козодавлева умерла в 1820-м) дом на Литейной перешел к любимой племяннице Анны Петровны – княгине А. М. Щербатовой, заменившей ей дочь. Вторично овдовев, княгиня уже в пожилом возрасте вышла замуж за бывшего бравого кавалергарда графа А. Н. Толстого. Она поселилась в его особняке на Сергиевской, а свой собственный дом в начале 1860-х годов продала чиновнику Министерства иностранных дел П. К. Ржевскому. Спустя несколько лет тот продал его присяжному поверенному, брату известного писателя и драматурга, П. А. Потехину, умершему незадолго до революции.

Павел Антипович, гласный городской думы, активно благотворительствовал на ниве народного просвещения, и его имя было присвоено училищу на Мытнинской улице, 5, которое он заботливо опекал. После кончины П. А. Потехина домом недолгое время владели его наследники, а затем он разделил судьбу прочих особняков, сделавшись «народным достоянием»…







Обер-прокурорские чертоги
(Дом № 62 по Литейному проспекту)







    Дом, известный как «обер-прокурорский», немолод: ему перевалило за двести. Свой архитектурный облик он сохраняет уже полтораста лет почти без изменений, если не считать надстроенного в послевоенные годы этажа. Это ветеран Литейного проспекта, одно из первых здесь больших каменных зданий, появившихся в то далекое время, когда вокруг стояли по большей части невзрачные деревянные домики. Построил его около 1784 года богатый откупщик Иван Логинов. История этого «самородка», стремительно возвысившегося и столь же стремительно павшего, интересна и характерна для XVIII века.




Дом № 62 по Литейному проспекту. Современное фото


Некогда он имел счастье быть участником кутежей графа Г. А. Потемкина, во времена его юности, еще до поступления на службу. И вот, войдя в силу, капризный баловень судьбы как-то в веселую минуту вспомнил о своем прежнем собутыльнике и послал за ним в Москву. Логинова отыскали в одном из кабаков, пьяного и оборванного, привезли в Петербург, но не стали в таком непристойном виде показывать графу, а вначале свели в баню и прилично одели. Потемкин принял его милостиво и посоветовал заняться винными откупами, обеспечив нужными залогами.

С тех пор бывший бедолага, ранее знакомый с винными откупами преимущественно по их конечному продукту, круто пошел в гору и уже через четыре года превратился в «именитого гражданина» Ивана Власовича Логинова, владельца нескольких домов и одного из богатейших столичных купцов. Преисполненный благодарности к великодушной монархине, покровительствовавшей ему в угоду Потемкину, и к народу – непосредственному источнику его обогащения, расщедрившийся откупщик однажды решил устроить веселое гулянье и потешить за свой счет люд честной.

По сему поводу «Санкт-Петербургские ведомости» за 1778 год опубликовали примечательное объявление: «По случаю высочайшего для тезоименитства Ее Императорского Величества и оказываемой при том обыкновенной всенародной радости, здешний гражданин Логинов, сообразуясь с оной и усердствуя умножить общие увеселения, представит в 25-ое число Ноября, то есть в Воскресенье, народный пир на Царицыном лугу, что подле дворцового саду. Угощение начнется по полудни во 2-ом часу, и состоять будет в столах с кушаньем и в разных напитках, при игрании музыки, а сверьх того для разных забав будут качели, пляски, бегание на коньках и другие игры. Чтоб все происходило с порядком и общим удовольствием, то угощение начнется по сигналам, следующим образом: 1-ое. К чарке вина пред столом. 2-ое. К столам. 3-е. К разным напиткам, а именно: виноградным винам, пиву, меду, полпиву и проч. Сверьх всего того намерен хозяин потчевать пуншем, и разными закусками и огородными овощами, и стараться будет чрез приставленных от него людей, чтоб все угощены были; по чему и просит он всех и каждого, до кого такой народный пир принадлежать может, на оном присутствовать. Торжество сие кончится великолепною иллюминациею».

Но закончилось это торжество, к сожалению, массой замерзших насмерть людей, которые из всех описанных удовольствий избрали одно-единственное и отдались ему с неумеренной страстью, оставшись затем лежать там, где уже не могли стоять.

В конце концов Логинов все же проштрафился, прибегнув к недозволенным махинациям при снятии откупов, и имущество его пошло с молотка. Немалую роль здесь сыграл Г. Р. Державин: он в бытность свою статс-секретарем, «не уважив ни чрезвычайное покровительство и весь Сенат, представил дело императрице в справедливом виде», вследствие чего откупщику пришлось заплатить в казну огромную сумму.

29 сентября 1787 года дом Логинова на Литейной улице приобрел с торгов купец А. С. Струнников, поместивший вслед за тем такое объявление в газете «Санкт-Петербургские ведомости»: «Отдается в наем каменной о 3-х этажах со службами дом на Литейной улице под № 150, а от Невского проспекта второй».

В объявлении дом назван трехэтажным – с учетом подвального этажа, бывшего в то время значительно выше из-за отсутствия так называемого «культурного слоя», выросшего за двести лет. Выглядел он тогда иначе, чем теперь, имея не двенадцать, а всего девять окон по фасаду (лишь в начале 1840-х годов его расширили на две оси влево и одну вправо); отсутствовал и балкон. И все же это было одно из самых представительных зданий в Литейной части, в ту пору еще довольно захолустной.

Прошло полтора десятка лет. За эти годы особняк поменял трех хозяев. Последняя из них – полковница Наталья Алексеевна Крекшина – продала его генерал-адъютанту графу Е. Ф. Комаровскому (1769–1843). К тому времени дом успел приобрести светский лоск, никогда не покидавший его впоследствии. Он уже был обставлен «бронзовыми и шелковыми мебелями», и в нем имелось «господских покоев 60 и 20 для людей». Таким он и достался новому владельцу, пожелавшему, однако, заново отделать его. К 1804 году все было готово.

Теперь пора рассказать о самом Евграфе Федотовиче Комаровском. Он оставил интересные записки, которые позволяют проследить его жизнь и головокружительное возвышение от скромного прапорщика Измайловского полка, назначенного находиться при графе Безбородко для курьерских посылок, до генерал-адъютанта, помощника петербургского военного губернатора и начальника полиции, исполнявшего важные и ответственные поручения.




Е. Ф. Комаровский


Евграф Федотович сумел надолго обеспечить себе расположение Александра I, полагавшегося на него во всех случаях, где требовались точная исполнительность, распорядительность и особенно такт в обращении с людьми. Среди лиц, окружавших императора в первую половину его царствования, Комаровский выделялся мягким, ровным характером. В 1803 году его назначили состоять при эрцгерцоге Иосифе, гостившем при петербургском дворе; он сумел завоевать благосклонность высокого гостя, и тот позднее у австрийского императора исходатайствовал ему графский титул.

Под руководством Комаровского строились в 1800-х годах кавалергардские, измайловские и частично семеновские казармы, и этим он заслужил благодарную память потомков. В 1822 году, повинуясь желанию императора, Евграф Федотович приобрел суконную фабрику на Охте, где имя его осталось увековеченным в названии Комаровского моста.

Домом на Литейной улице граф владел до 1807 года; потом он числился за его тещей А. Д. Цуриковой, а к 1813-му перешел к светлейшему князю Петру Васильевичу Лопухину (1753–1827), отцу уже знакомой нам Анны Петровны Гагариной. Лопухины владели домом четверть века, поэтому стоит, наверное, поговорить о них подробнее.

Сделав благодаря дочери блестящую карьеру при Павле I, князь преуспел и при его сыне, занимая высокие посты и сделавшись наконец в 1816 году председателем Государственного совета, пребывая в этой должности до самой смерти. Высокого роста, красивый, Лопухин имел большой успех у женщин и до старости не оставлял волокитства; дамы всегда могли многое сделать через него. Он считался другом Аракчеева и не ладил с Кутайсовым, которому был обязан всем. Хитрый царедворец, он умел показать свое великодушие: когда однажды, по его же жалобе, Павел велел сослать Кутайсова в Сибирь, Лопухин на коленях вымолил ему прощение, хорошо зная, что сиятельный брадобрей, без которого император жить не мог, так далеко все равно не уедет, а вернувшись, может навредить.




П. В. Лопухин


Чтобы застать царя в хорошем расположении духа, этот неженка и сибарит не ленился ездить во дворец с докладом в шестом часу утра. Упоминавшийся ранее князь И. М. Долгорукий писал о нем: «Эгоист по характеру и чувству, равнодушный к родине, престолу и ближнему, он и добро, и зло делал только по встрече, без умысла и намерения; кроме себя ничего не любит, кроме своего удовольствия ничем не дорожит, покупая оное всеми средствами, без разбора их качества».

Князь был женат вторым браком на Екатерине Николаевне Шетневой и имел от нее двух дочерей и сына Павла (1790–1873), жившего до женитьбы в отцовском доме. Участник Отечественной войны 1812 года и заграничных походов, Павел Лопухин стал одним из основателей Союза благоденствия, а позднее – членом Северного общества, но это сошло ему с рук, поскольку все его участие ограничилось лишь подписанием присяги; о целях и дальнейших действиях общества он ничего не знал.

Будучи единственным сыном, молодой повеса прекрасно понимал, что со временем его ожидает огромное наследство, и с увлечением предавался самой разгульной жизни. На знаменитые лопухинские «четверги» съезжалось множество гостей: А. И. Тургенев в письме П. А. Вяземскому от 2 октября 1818 года сообщал, что у князя Лопухина «весь лучший город пляшет до пяти часов утра… Только и живут открытыми домами: князь Лопухин и Жуковский». Последняя фраза, разумеется, не более чем шутка.




П. П. Лопухин


Так же как некогда отец, П. П. Лопухин пользовался огромным успехом у женщин. Одна из них будто бы даже сказала: «Он так красив, что я готова отомстить ему за себя и за тех, кого он еще сделает несчастными, откусив ему нос». Тем не менее коварный соблазнитель благополучно дожил, не потеряв носа, до глубокой старости и любил хвастаться былыми победами и умением вести одновременно сразу несколько любовных интрижек. Но и этот сердцеед однажды влюбился не на шутку в свою будущую жену, красавицу Жанетту Алопеус. Впервые он ее увидел в 1808 году, а женился на ней только в 1833-м, когда ей было уже около пятидесяти.

После старого князя Лопухина домом до самой своей кончины в сентябре 1839 года владела его вдова, а в 1840-м дом перешел к жене дипломата Н. Д. Гурьева – Марине Дмитриевне, урожденной Нарышкиной. От отца, Дмитрия Львовича, она, как и ее брат Эммануил Дмитриевич, получила свою долю наследства, что позволило ей не только купить дорогой особняк, но и перестроить его, роскошно отделав внутри по проекту Г. А. Боссе.

Архитектор расширил дом Гурьевой и придал ему суховатый, геометрически строгий фасад в духе позднего классицизма. Но если снаружи здание имело, пожалуй, излишне аскетичный облик, то внутренняя его отделка отличалась великолепием; частично она сохранилась до наших дней. Тот же Боссе позднее спроектировал дворовые флигели и галерею. Выбор зодчего был не случаен: молодой, но уже успевший стать известным архитектор в то же самое время перестраивал также дом Нарышкина на Сергиевской улице, о котором нам еще предстоит говорить в дальнейшем.




М. Д. Гурьева


Николай Дмитриевич Гурьев, муж хозяйки особняка (его прекрасный портрет работы Д. Энгра можно видеть в Эрмитаже), был сыном бывшего министра финансов графа Д. А. Гурьева и русским посланником в Гааге, а затем в Риме. Он оказывал покровительство русским художникам-пенсионерам Академии художеств, жившим в Италии, и пользовался их любовью.




Н. Д. Гурьев




К сожалению, его супруга не заслужила столь же похвальной репутации; в записках гравера Ф. И. Иордана, относящихся к 1836 году, о ней говорится следующее: «… жена Гурьева… была очень легкомысленна и являла особое внимание к банкиру Александру Торлони, который по ночам пробирался тайком в их дворец». Возможно, впрочем, что к таким романтическим приключениям Марину Дмитриевну склонял мягкий южный климат, а в нашей суровой Северной столице нравы ее отличались большой строгостью.

К 1852 году дом на Литейной улице, переименованной вскоре в проспект, становится собственностью брата Гурьевой – Э. Д. Нарышкина, тот купил его у сестры, продав особняк на Сергиевской, принадлежавший жене.

Эммануил Дмитриевич (с ним мы ранее уже встречались), по отзыву современника, – «благородный, скромный, великодушный, не бойкий на словах, но умный на деле», почему-то был нелюбим своей матерью, Марьей Антоновной Нарышкиной. Может быть, сын напоминал ей о том, о чем она предпочла бы забыть? Так или иначе, при разделе отцовского наследства мать его жестоко обделила, что, впрочем, не помешало Э. Д. Нарышкину быть богатым человеком и широко благотворительствовать. После смерти своей первой жены, в 1871 году, он продал особняк на Литейном духовному ведомству, устроившему здесь резиденцию для обер-прокурора Святейшего Синода.

В ту пору им был граф Д. А. Толстой, занимавший в то же время пост министра народного просвещения. В его историю он вписал не самые светлые страницы, насаждая в гимназиях казенный, схоластический классицизм.

При ближайшем изучении личности министра складывается впечатление, что его деятельность никогда не диктовалась личными убеждениями – их у него просто-напросто не было, а лишь своекорыстным расчетом и желанием угодить сильным мира сего. Пятнадцать лет он исполнял должность обер-прокурора Синода и не верил в Бога; вряд ли он верил и в свою систему образования, но знал, что она по душе некоторым влиятельным царедворцам, а главное – самому императору, и упрямо проводил ее в жизнь.

Очень точную характеристику графу дал умный и наблюдательный Б. Н. Чичерин: «Человек не глупый, с твердым характером, но бюрократ до мозга костей, узкий и упорный… при этом лишенный всех нравственных побуждений, лживый, алчный, злой, мстительный, коварный, готовый на все для достижения личных целей, а вместе доводящий раболепство до тех крайних пределов, которые обыкновенно нравятся царям, но во всех порядочных людях возбуждают омерзение».

Время от времени обер-прокурорские чертоги расцвечивались яркими огнями: здесь задавали балы для высокопоставленных лиц. Одно из таких празднеств состоялось в 1874 году по случаю прибытия в Петербург австрийского императора Франца-Иосифа; как и подобало, съезд гостей был огромный; присутствовал император Александр II и вся знать. Бал продолжался до четырех часов ночи…

После Д. А. Толстого в особняк вселяется Константин Петрович Победоносцев, сменивший графа на посту обер-прокурора в 1880 году. Выпускник Училища правоведения, крупный специалист в области гражданского права, автор научных трудов, Победоносцев преподавал законоведение будущему императору Александру III и его братьям. Тогда-то и произошло сближение Константина Петровича с царской семьей. О его дальнейшем влиянии на царя хорошо известно, и нет надобности подробно говорить об этом. Интереснее, мне кажется, взглянуть на К. П. Победоносцева глазами современника, да еще такого, как А. Н. Бенуа.

В своих воспоминаниях он дает выразительный портрет «великого инквизитора». По неизвестным причинам Константин Петрович любил посещать дом княгини М. К. Тенишевой и вести долгие беседы с хозяйкой. «Бледный, как покойник, с потухшим взором прикрытых очками глаз, он своим видом вполне соответствовал тому образу, который русские люди себе создавали о нем, судя по его мероприятиям и по той роли, считавшейся роковой, которую он со времени Александра III играл в русской государственной жизни. Это было какое-то олицетворение мертвенного и мертвящего бюрократизма, олицетворение, наводившее жуть и создавшее вокруг себя леденящую атмосферу. Тем удивительнее было то, что Победоносцев умел очень любезно, мало того – очень уютно беседовать, затрагивая всевозможные темы и не выказывая при этом своих политических убеждений».

Дом на Литейном находился в пожизненном пользовании «великого инквизитора», а после его смерти вновь был передан в распоряжение обер-прокурора, но до 1915 года здесь никто не жил.

Преемник Победоносцева – Владимир Карлович Саблер, бывший в течение ряда лет его заместителем, после своего назначения обер-прокурором продолжал жить на частной квартире. Если же ему требовалось провести какое-нибудь собрание, то открывался зал в пустующей резиденции на Литейном. Там же проходили духовные чтения, сообщения, пение церковного хора. В. К. Саблер принимал здесь высших представителей английской церкви во время их приезда в Петербург.

В Первую мировую войну в доме открылся лазарет для раненых воинов, чьи койки поставили прямо в роскошных апартаментах.

А потом пришли другие времена, и дом зажил иной жизнью…




http://flibusta.is/b/615796/read#t55

завтрак аристократа

С.Г.Боровиков Запятая – 6 (В русском жанре – 66)






Впервые подумал об особой роли наречия в нашем языке.

Вот его определение:

Наречие – это самостоятельная часть речи, которая обозначает признак действия или состояния, признак признака и предмета и отвечает на вопросы: как? куда? где? откуда? зачем? почему? в какой степени? и пр.

Наречия, по моим наблюдениям, чаще всего отвечают на вопрос как?

Попробуйте на самых обиходных примерах:

Как жизнь? Как здоровье? Как жена? Как работа? Как дела? Как провёл лето? и т.д.

И тут же услышите ответы-наречия: хорошо, плохо, хреново, здорово, весело и т.д.

Наречие способно содержать и выразить гораздо больше смыслов, чем остальные части речи. Сколько существительных, прилагательных и глаголов понадобится, чтобы поточнее ответить на вопрос «Как дела?», тогда как наречие легко обходится единственным.

К тому же наречия-ответы на вопрос как особенно разнообразны, и поколение за поколением рождает всё новые их синонимы, антонимы и многие значения между ними. Прикольно! – слышу я то и дело и вспоминаю, что у нас в 60-е синонимом было законно! А в конце прошлого века синонимом отлично или здорово стало клёво.

О, наш великий и могучий!

,,,

Однажды я позволил себе заметить, что Чехов (в «Скучной истории») не вполне достоверно описывает бессонницу, предположив, что сам он, видимо, не страдал изматывающей до отчаяния бессонницей. Герой повести описывает ее так: «Как и прежде, по привычке, ровно в полночь я раздеваюсь и ложусь в постель. Засыпаю я скоро, но во втором часу просыпаюсь и с таким чувством, как будто совсем не спал. Приходится вставать с постели и зажигать лампу. Час или два я хожу из угла в угол по комнате и рассматриваю давно знакомые картины и фотографии».

Почему я вцепился в чеховского профессора, назвав его бессонницу даже идиллической? Да потому только, что тогда сам мучился ею. Я даже написал, что герой повести «не знает, что такое мучительно хотеть спать, более того, ежесекундно засыпать и тут же вздрагивать и пробуждаться от чьей-то безжалостной руки, которая стучит по затылку, едва сомкнешь веки».

Нагло всё это конечно было, но уж очень я в то время мучился, не спавши из ночи в ночь.

И вот неожиданно из воспоминаний М.П. Чехова узнаю, что мой любимый писатель изведал, что такое и моя бессонница, но спустя годы. «Скучная история» написана в 1889 году, а младший брат Антона Павловича вспоминал про мелиховское лето 1893 года: «В Мелихове у Антона Павловича, вероятно от переутомления, расходились нервы – он почти совсем не спал. Стоило только ему начать забываться сном, его “дёргало”».

И определение «дёргало» как нельзя более точно подходит к моим мучениям, но всё-таки совестно: нельзя собственное выдавать за единственное: бессонницы бывают разные.

,,,

Перечитывая «Белую гвардию», зная, что гадкий Шполянский это карикатура на Виктора Шкловского, я недоумевал там, где подчёркивалось женолюбие персонажа. Сложившийся у меня образ Виктора Борисовича донжуанством не отдавал. И я поделился своими сомнениями с М.О. Чудаковой. Вот мои вопросы и её ответы (декабрь 2018):

Вопрос: «Какие были основания у Булгакова показать Шполянского властелином женщин? О Шкловском я ничего на этот счет не знаю, а в «ZOO» автор-герой даже жалок. А если Булгаков придумал всё это, то зачем? Ведь подобный мужской ореол у читателя (и читательницы тем более) вызовет восхищение, но прототип Шполянского автору ненавистен».

Ответ: «Похоже, что были! Отбивал у Тынянова – друга! – одну из первых красавиц Петрограда ВетуДолуханову. И потом – известно было, что он – человек биологической храбрости. Этот запах всегда кружит голову нам, женщинам».

Что ж, ещё одно свидетельство благородства таланта Булгакова, который терпеть не мог Шкловского, но мужские его качества, видимо, ему известные, не обошёл.

И, раз уж о смелости Шкловского, приводило, естественно, в недоумение рвение его в осуждении Пастернака. Как известно, будучи в дни судилища в Ялте, они с Сельвинским не поленились сойти с горы, где расположен Дом творчества писателей, вниз, в почтовое отделение, чтобы сообщить о своей поддержке осуждения Пастернака. А Сельвинский еще и стих в «Курортной газете» поместил. Но его не так давно, во время войны, крепко трепали, даже на Политбюро, а Шкловскому-то зачем было вылезать?

Могу объяснить лишь досадой: Борис всегда при большевиках процветал, и ему главную, не советскую, а мировую, премию, а мне, с 17-го года инакомыслящему?

А чем же ещё объяснить?

,,,

То, что один из любимых мною писателей Алексей Н. Толстой о совести понятие имел условное – не новость, и что толку без конца это повторять, но поскольку наследил граф по жизни немало, иной любопытствующий, едва узнав какую-нибудь давно известную неприличность о всё ещё читаемом писателе, спешит поделиться ею как открытием.

Так, расхожим местом стал конфликт Толстого и Мандельштама, хоть история эта очень мало говорит о Толстом, но много о Мандельштаме, не осмелившемся дать сдачи молодому наглецу Саргиджану-Бородину, когда тот побил его жену, а через полтора года в Питере демонстративно-невесомой пощечиной отомстившем старому, ещё с 10-х годов, знакомцу за бесплодное председательство в товарищеском суде. И постепенно досужие болтуны договорились до того, что именно Алексей Николаевич в отместку активно участвовал в преследовании поэта.

Затеял тему я, конечно, не для того, чтобы в очередной раз затронуть моральный облик аморального русского писателя, но с целью более уместной для словесности: поглядеть, как проявлялись порой самые непохвальные черты натуры Алексея Николаевича в его, что ни говори, но всё же художественных текстах.

В романе «Восемнадцатый год» одну из главных героинь Дашу авторская фантазия занесла в заговор «Союза защиты родины и свободы», где её инструктирует сам Савинков, и вообще из неё готовят Фанни Каплан… Ужас, конечно, но если, читая романы А. Толстого, отнестись к ним как приключенческим, тогда может покорить увлекательность сюжетов и мастерство слова. Жаль, что в России всё ещё дымится столетнее прошлое, обостряясь в какой-то неожиданной эпидемии псевдоисторизма, каким отмечены в наши дни даже речи политиков и какой через край хлещет из сериального нашествия, где возникают – новые, и хрен бы с ними, Ильичи и Троцкие, но и такие дорогие русскому сердцу персонажи, как Куприн или Пётр Лещенко. Можно без преувеличения сказать, что не учёные, а политики и телевизионщики сейчас сделались у нас законодателями историзма.

В романе «Восемнадцатый год» новоявленную заговорщицу одевают в кладовых Дома анархии. «Жиров широким размахом указал на вешалки, где рядами висели собольи, горностаевые, черно-бурые палантины, шиншилловые, обезьяньи, котиковые шубки. Они лежали на столах и просто кучками на полу. В раскрытых чемоданах навалены платье, белье, коробки с обувью. <…> Даша наклонилась над раскрытым кофр-фором, – на секунду стало противно это чужое, – запустила по локоть руку под стопочку белья…. <…> Ну, что ж, – потом как-нибудь разберемся…»

В связи с реализацией толстовской героиней большевицкого лозунга «грабь награбленное» я подумал о другом, куда более почтенном русском писателе. Что должен был испытывать М. Горький, занимая особняк Рябушинского на Малой Никитской? Да, он называл его нелепым и даже сокрушался: «я совершенно точно знаю, что моё поселение во дворце или храме произведёт справедливо отвратительное впечатление на людей, которые, адски работая, обитают в сараях». Но как быть со священным правом собственности, не последним приверженцем которого в жизни, а не в книгах, был сам Алексей Максимович? Не знаю, бывал ли он до 17 года именно в этом особняке, но в подобной собственной роскоши жил годами.

Алексея Николаевича справедливо считали человеком, да и писателем, физиологическим. Его тексты этой самой физиологией, не только бальзаковски брачной, но и винной, и обеденной, и мебельной, и много ещё какой, прямо-таки кишат. Позволю ещё два примера, которые, надеюсь, для кого-то могут быть и неожиданными.

В романе «Хмурое утро» белый офицер Вадим Рощин в Екатеринославе находится в крайней степени утраты всех смыслов жизни. Нет России, потеряна жена, один шаг до самоубийства.

«Проходя мимо парикмахерской, он невольно взглянул на себя в узкое зеркало сбоку двери: ему зло и криво усмехнулось его лицо трупного цвета. Он зашел, не снимая шинели, сел в кресло: «“Побрить!” – Позвольте вам подстричь а ля бокс, если желаете, осталось у меня немного заграничной краски – вороньего крыла? Кому это нужно – седая мочала? (“Побрейте голову”, – сквозь зубы сказал Рощин.) Рощин глядел на себя в зеркало. Лоснящийся череп был хорошей, вместительной формы – для благородных и высоких мыслей. <…> Он поднялся, надвинул походную, грязную простреленную фуражку – несколько набок, щедро расплатился и вышел… Решения у него все еще не было никакого… Но он уже не чувствовал дряни в ногах, не цеплялся носками сапог за булыжник. Вот что значит – побывать у парикмахера! Капелька любви к себе просочилась в мутное отчаяние его души».

И правда поверишь, что от пули в висок могут спасти ко времени сделанные бритьё и стрижка.

Последний же пример из статьи Толстого для сборника «Как мы пишем» (1930).

«Затем последнее (в порядке совета) – о желудке. Степан Петрович Яремич говорит: чистите ваш желудок. Он так же любит повторять: Лермонтов погиб оттого, что не чистил желудка. Это парадокс, но покопайтесь-ка в причинах вашего дурного настроения, головной боли, минут черного пессимизма и пр. – желудок. Вы сели к столу, в голове смесь ваты с простоквашей, щурясь – курите, перо выводит на полях какой-то рисуночек, – топорик, ромбики, завитушечки. Чистите ваш желудок!»

Помню, когда впервые прочитал это, был ошарашен прямо-таки хамством писателя. И сейчас даже шутки здесь не вижу. Но так был устроен этот человек, что с лёгкостью переводил любые человеческие проявления в физиологию. А сам успешно всю жизнь избегал таких неприятных зрелищ, как похороны, кроме вынужденного выноса урны с прахом Горького рядом с вождём. Лишь на самом закате, когда в 1944 году по велению того же Сталина Толстой должен был наблюдать эксгумацию катынских захоронений, чтобы подписать рядом с православным патриархом и академиком медицины лживое заключение о фашистских, а не энкаведешных, пулях в телах поляков, не вынес. И не того, что придётся врать, что было привычно. Мне представляется убедительным объяснение хорошо понимавших его людей (Михоэлса, Раневской и других) причин скоротечной смертельной болезни писателя тем, что не смог пережить зрелища массы катынских трупов. Совесть совестью, но восприимчивостью он был наделен сверхъестественной.

,,,

Спорить о художественных достоинствах фильма Никиты Михалкова «Солнечный удар», которых, на мой взгляд, просто нет, не стану – дело вкуса. А задам вопрос, который в многочисленных рецензиях и комментариях мне пока не встретился.
Режиссёр признаётся в страстной любви к прозе Бунина и экранизирует рассказ 1926 года и дневник 1919-го. Чем обусловлен выбор? Ужаснуться, вслед за старшим коллегой, тому, «какую Россию мы потеряли»? Но, любя, или хотя бы уважая великого писателя, почему не показать страну, не только вспоминаемую им через розовые очки ностальгии, но увиденную непосредственно.

Повесть «Деревня», рассказы «Хорошая жизнь», «Ночной разговор», «Весёлый двор», «Игнат», «Захар Воробьёв», «Личарда», «При дороге» и многие другие – не на один фильм хватит. Да вот не очень-то привлекательна та Россия Бунина.

Прадеда героя «Деревни» «затравил борзыми барин Дурново», он называет современные ему времена «пещерными», а сам автор, работая над повестью, восклицал – «Жуть, жуть…»

Героиня «Хорошей жизни» вгоняет в гроб мужа, выгоняет сына из дому. Гимназист в деревне на каникулах («Ночной разговор») с ужасом слушает спокойный рассказ мужика об убийстве им односельчанина. Егор («Весёлый двор») похоронив мать, пьяный пляшет на её могиле и затем бросается под поезд. Живущая на барском дворе Любка («Игнат») живёт с барчуком, влюблённый в неё Игнат живёт с дурочкой-нищенкой, грабит маленькую крестьянскую девочку, женившись на Любке. Наконец, воротившись из армии, застаёт жену с купцом, которого они и убивают. Богатырь Захар Воробьёв в одноимённом рассказе на спор выпивает столько водки, что умирает. Вдовец Устин («При дороге»), про которого «говорили, что он убил жену из ревности», пытается соблазнить свою младшую дочь.

Достаточно?

Бунин сгущал краски? Что ж, ему было виднее. Во всяком случае, виднее, чем режиссёру. И коли претендуешь на историзм (а Михалков сделался записным историком по телевизору) и уважаешь великого писателя, не делай вид, что «потерянная Россия» вмещается в короткий романтически-ностальгический рассказ.

И о волжских пароходах. В какой своей буйной фантазии постановщик «Солнечного удара» вообразил не имеющие ничего общего с волжскими пароходами остроконечные клипера с пиратскими бушпритами? В изданной (1996) журналом «Волга» книге «Пароход на Волге» содержится 185 оригинальных фотографий пароходов 19 – начала 20 веков. И разумеется, ничего подобного михалковским пароходам нет. Да и нигде нет и быть не может. Коли сам ничего не смыслишь в этом, следовало обратиться если не к консультантам, то просто к старым фото. Да и при бюджетах михалковских постановок можно и построить пароход…

Стыдно так не уважать великого писателя, нашу историю, зрителя.

А как можно было откровенно стянуть у Михаила Швейцера из экранизации «Крейцеровой сонаты» (1987) кадры, зрительно ассоциирующие работу поршней пароходных двигателей с движениями полового акта?

,,,

В номере от 4 декабря 2019 года «Литературная газета» поместила текстик Анатолия Макарова «Наследники Смердякова».

«Интеллигентский скептицизм, непреходящее недовольство начальством, своей страной, окружением, народом, даже климатом никого не удивляет. Это, что называется, природное свойство “образованных людей”, их привилегия». И т.п.

А ведь этот броский заголовок уже был в той же ЛГ 22 января 1966 года перед статьей критика Зои Кедриной, общественного обвинителя на процессе русских интеллигентов Андрея Синявского и Юлия Даниэля.

Вот из Кедриной: «Литературные пародии и реминисценции Синявского-Терца выражают злобную ненависть по отношению ко всем установлениям, людям, быту того общества, в котором Терц-Синявский живет и которое стремится замарать всеми доступными ему средствами, рисуя его в виде скопища отвратительных чудовищ».

А вот из Макарова:

«…воспылали вдруг яростной неприязнью к нашему порядку вещей. И вообще к России. Их раздражает, а то и приводит в озлобление сам русский характер, часто трактуемый ими однобоко и пристрастно. Россия, с их точки зрения – сплошь царство хамства, вечного и неистребимого. А русский народ и есть этот самый хам, не способный ни к духовному развитию, ни к сопереживанию, ни к цивилизованности».

Можно поздравить нынешнюю ЛГ с сохранением самых свирепых её традиций – от использования старых заголовков до замены слова «советский» на «русский», что сейчас, как и в 1966 году, вполне в кремлёвском духе.

,,,

Семьдесят пять лет исполнилось Анастасии Вертинской.

Беспримерно счастливая судьба, начиная с происхождения и фамилии. Редкая красота. Первая, и сразу звездная, кинороль в экранизации культового в те годы Александра Грина «Алые паруса». И следом «Человек-амфибия», «Гамлет», «Война и мир», «Анна Каренина», «Не горюй!» и др. На мой вкус, самыми удачными её ролями была «декадентка» в фильме по прозе Валерия Брюсова «Жажда страсти» – и скандальная мамаша героини в фильме «В городе Сочи тёмные ночи». На сцене я видел её лишь однажды и судить не берусь.

Но есть у меня и иное, не зрительское, отношение к Анастасии Александровне. Я много лет изучал творчество ее отца. Впервые работал в его архиве в ЦГАЛИ еще в 70-е годы, где до меня практически никто не бывал. Когда же обратился туда уже в 90-е, получил ответ: «Уважаемый Сергей Григорьевич! В ответ на Ваш запрос сообщаем, что фонд Вертинского (2418) и остальные материалы Вертинского в других фондах закрыты наследниками. Наследники просили не обращаться. Читальный зал РГАЛИ».

Тогда в серии ЖЗЛ одобрили мою заявку на книгу о Вертинском, и директор издательства «Молодая гвардия», подписывая договор, спросил нас с редактором Вадимом Эрлихманом: «А про Настю вы не забыли? Смотрите: она ведь уже со всеми пересудилась».

Я вспомнил про архивный запрет и загрустил, но Вадим Викторович предложил не отчаиваться, а продолжать работу, но вскоре сообщил, что из телефонного разговора с «Настей» узнал, что ею наложен запрет даже на цитирование текстов. Представляете книгу о Вертинском, лишенную слов его песен?

Идею книги я отложил, но из любопытства посмотрел в Интернете: и правда, с кем только не судилась наследница, даже с автором романа, где просто цитируется «Кокаинетка», автор слов которой неизвестен. Сама же Анастасия Александровна ничего нового не представила, а лишь переиздаёт давно составленную покойным Юрием Томашевским книгу «Дорогой длинною» (Правда, 1990), полиграфия которой становится богаче, но в содержании новизны не прибавляется.

А к чему снабжать СМИ ложью? Процитирую лишь одно из многих её интервью. На вопрос: «При жизни Вертинского в СССР так и не выпустили ни одной его пластинки?» – отвечает: «Ни одной. Когда он вернулся в Советский Союз в 1943 году, то, вплоть до его смерти, ему не разрешали записываться в профессиональной звукозаписывающей студии» (16.08.11, «фрАза.ua»). Или: «…ему никогда не разрешали записываться в Доме звукозаписи. Это для певца того времени, когда не было частных студий, очень большой урон. Всё, что мы имеем на сегодня, в лучшем случае записи с концертов, где слышно дыхание зала» (Новая газета, 2000).

Но Апрелевский завод грампластинок выпустил в 1944 году пробные диски Вертинского на 78 оборотов с 15 старыми и новыми вещами, которые записывались, естественно, уже в московской студии. Не знаю насчет всех пластинок, но какие-то пошли в тираж и в свободную продажу. У многих дома они были.

Такая вот доченька.

,,,

Мне показалось, что кот Тимофей прислушивается к моему любимому радиоканалу Relax FM, явно при этом расслабляясь. Не очень себе доверяя, поделился наблюдением со старшим сыном, у которого два кота. Он не только не удивился, а в свою очередь сообщил, что оба после переноса динамика, где постоянно «Релакс», перешли туда поближе.

,,,

У меня есть приятельница молодых, точнее ещё молоденьких лет, живущая в Израиле. Мы давно не виделись, лишь недавно возобновили отношения, уже электронные, и я узнал, что она – веган.

Прежде я и не слышал об этой крайней стадии вегетарианства и заинтересовался.

Думаю, что каждому человеку в той или иной форме в том или ином возрасте приходит мысли о травоядении, главным образом из жалости к убиваемым животным. У меня такое случилось уже в зрелом возрасте, лет в 40, когда вдруг стали одолевать видения кровавые, вырвавшаяся от мучителей корова, которую убивали топором, что я однажды наблюдал в селе Михайловка.

Веганство моей знакомой стало поводом для размышлений.

Мои первые заметки на полях веганства ею отвергались с ходу и своеобразно. Например, на процитированное мной замечание С.А. Толстой о том, сколько неудобства доставляло окружающим вегетарианство Льва Николаевича, вроде поисков для него в гостях миндального молока, моя знакомая ответила, что С.А. «была дура, недостойная своего великого мужа, нарожавшая ему вырожденцев». А на мои сомнения в реальности для большинства городских жителей России чисто растительного меню сообщила о развитости в мире веганской торговли.

Уже тогда я заподозрил свою корреспондентку в сектантстве, а узнав, что она никогда не открывает «Записки охотника» («б-рр!» – её отзыв), убедился, что так оно и есть. Да и то, что поузнал об этом «учении», подтверждало нетерпимость его адептов. И уж не послал в Израиль приготовленный отрывок из воспоминаний Александры Львовны Толстой («вырожденки»!): «Обедали на террасе, было жарко, комары не давали покоя. Они носились в воздухе, пронзительно и нудно жужжа, жалили лицо, руки, ноги. Отец разговаривал с Чертковым, остальные слушали. Настроение было веселое, оживленное, острили, смеялись. Вдруг отец, взглянув на голову Черткова, быстрым, ловким движением хлопнул его по лысине! От напившегося кровью, раздувшегося комара на макушке Черткова осталось кровавое пятнышко. Все расхохотались, смеялся и отец. Но внезапно смех оборвался. Чертков, мрачно сдвинув красивые брови, с укоризной смотрел на отца.

– Что вы наделали? – проговорил он. – Что вы наделали, Лев Николаевич! Вы лишили жизни живое существо! Как вам не стыдно?

Отец смутился. Всем стало неловко».

На том я утратил интерес к теме, пока не сделался сельским жителем, проводя большую часть дня в саду, где обострилось старое моё убеждение в однородности флоры и фауны и, соответственно, о равном отношении к страданиям их представителей.

Я и раньше предполагал, что растения бывают коварны и хитры, испытывают боль и, думаю, страх. Теперь же наблюдаю это постоянно. Прошлым летом увидел, а точнее, мне показалось, что гигантская десятиметровая сирень теснит примыкающий к ней виноград, и, предавшись дурной решимости, основательно порубал любимый цветок Игоря Северянина. Поэзия поэзией, но сирень-то несъедобна.

А этим летом прошлогодние якобы теснимые побеги винограда так разгулялись, что не только покрыли свою прежнюю площадь, но заняли и сиреневую. Новые кустики сирени там выше метра от земли не поднялись, остановленные на этом уровне жесткими, как проволока, виноградными усиками, их как бы обрезавшими с рубцом на конце. Борьба, однако…

Вообще моих натуралистских наблюдений прибавляется. Там по одну сторону шестидесятикилограммовая кавказка Шера, рыжий Тимофей, шотландка Мышь с закрученными ушками. А ещё и соседские коты и собаки, как ежедневно встречающая меня на прогулке каштановая сука Нина, хронически щенная и голодная.

А по другую-то сторону – несушки во главе с горластым Петей, к которым мой неугомонный младший сын подселил и пяток серых утиц с красноносым селезнем.

И переключаясь с созерцания битвы винограда и сирени к наблюдению над куриной агрессией к уткам, слушая Петин крик, с тревогой следя за кружащим над птичьим двориком ястребом, я уже не буду сомневаться в том, что всё живое, включая Петю, сирень и меня, есть нечто цельное. Что не только допускает, но предполагает, а порой и диктует к себе различное отношение, как людей друг к другу.

Где же здесь место веганству?

Не могу утверждать, что срубленная голова бройлера для меня одинакова поникшей под топором берёзке, и все же…

Да что там всё же! пусть меня осудит израильская подруга, но в этом примере ласкавшую взор берёзку мне жальче, чем неподвижно набиравшего за решёткой вес дурака-бройлера, которого я без угрызений совести сожру, но одновременно буду просить прощенья у кота и собаки, если был к ним несправедлив. И какой веган мне докажет, что растения не чувствует боли, если разрезаемый лист съёживается. И я пожалею не только обижаемых несушками уток, но и обрезанную виноградными усиками сирень. А вот комара на шее с удовольствием прихлопну.

 Написал и вспомнил старика из рассказа Чехова «Печенег», который, узнав, что его гость вегетарианец, говорит:

«– И куры, и гуси, и зайчики, и овечки, все будут жить на воле, радоваться, знаете ли, и бога прославлять, и не будут они нас бояться. Настанет мир и тишина. Только вот, знаете ли, одного не могу понять, – продолжал Жмухин, взглянув на ветчину. – Со свиньями как быть? Куда их?

– И они так же, как все, то есть и они на воле.

– Так. Да. Но позвольте, ведь если их не резать, то они размножатся, знаете ли, тогда прощайся с лугами и с огородами. Ведь свинья, ежели пустить ее на волю и не присмотреть за ней, все вам попортит в один день. Свинья и есть свинья, и недаром ее свиньей прозвали…»

Печенегом быть не хочется, но и вправду: как со свиньями-то быть?




Журнал "Волга" 2020 г. № 5

https://magazines.gorky.media/volga/2020/5/zapyataya-6.html
завтрак аристократа

Татьяна Хорошилова Приемный сын Сталина 2006 г.

Артем Сергеев рассказывает о малоизвестных эпизодах из жизни его семьи

Сейчас Артему Федоровичу 85 лет. По совету своей матери он вел дневники и фиксировал события, очевидцем которых был сам. Своими воспоминаниями он поделился с корреспондентом "РГ".
Артем Сергеев (справа) с Василием и Светланой Сталиными и начальником охраны Николаем Власиком. 1930-е годы.
Артем Сергеев (справа) с Василием и Светланой Сталиными и начальником охраны Николаем Власиком. 1930-е годы.



Артем Сергеев родился в семье Федора Андреевича Сергеева (подпольная кличка - Артем), именем которого в СССР были названы десятки населенных пунктов и улиц.

После гибели легендарного большевика его сына воспитывал в своей семье друг и соратник Федора Сергеева Иосиф Сталин. Артем дружил с сыном Сталина Василием до самой его смерти.

Сейчас генерал-майор артиллерии Сергеев живет в поселке Жуковка на Рублевском шоссе, в доме, который приобрела его мать Елизавета Львовна еще в тридцать седьмом году. Артему Федоровичу 85 лет.

Двери дома Артема Федоровича, как и других обитателей этого элитного поселка, открыты далеко не для всех. Показала мне дорогу в Жуковку Екатерина Глушик, которая записывала с Артемом Федоровичем "Беседы о Сталине", выпущенные издательством "Крымский мост-9Д".

Атмосфера дома Сергеева удивительным образом сохранила дух довоенных дач под соснами, с просторными верандами, старинными инкрустированными шкафами, которые мама Сергеева покупала по 20 рублей каждый.

Наш разговор начался с детских воспоминаний Артема Федоровича.


Решение Политбюро


- Как вы попали в семью Сталина?

- Мой отец работал со Сталиным с IV съезда РСДРП. В 1906 году они там познакомились. В 1907-м отец был арестован, Сталин тоже. Отец три года просидел в тюрьме, шесть лет пробыл в эмиграции - в Китае, Японии, Австралии, Новой Зеландии.

Отец со Сталиным снова встретились на VI съезде партии в 1917 году и с тех пор постоянно общались. Они были вместе в Царицыне, куда Надежда Сергеевна Аллилуева приехала уже женой Сталина.

До X съезда мой отец был в ЦК партии и очень дружил с Иосифом Виссарионовичем. Мы с сыном Сталина родились почти одновременно в одном роддоме. И отец как-то сказал Сталину: "Всякое может случиться. Присмотри за моими".

24 июля 1921 года мой отец погиб. 27 июля состоялось заседание Политбюро, на котором присутствовали все его пять членов. 18-м пунктом повестки дня было записано: "Об обеспечении семьи товарища Артема".

27 июля 1921 года на заседании Политбюро среди других вопросов рассматривалось выполнение 18-го пункта "Об обеспечении семьи Артема. Исполнитель - Сталин".

Мать сильно болела. И меня взяли в семью Сталина.


Детский дом


- А как вы оказались в детском доме для детей членов правительства?

- В марте восемнадцатого года советское правительство переехало из Петрограда в Москву. Вначале людей расселили по гостиницам "Националь" и "Метрополь", затем стали обустраивать Кремль. Руководители государства работали, не считаясь со временем, на семью времени не оставалось. И решено было организовать для их детей детский дом. Он был создан в 1923 году. Содиректорами его были Надежда Сергеевна Аллилуева и моя мать.

- Где он находился?

- На Малой Никитской, дом 6. Это дом, где потом жил Максим Горький. Там находились 25 детей руководителей партии и государства и 25 беспризорников, вытащенных прямо из уличных котлов. Их поместили специально вместе, чтобы не растить детскую элиту. Там не было разницы, кто твои родители. Но по воскресеньям, если ты шел домой, то должен был пригласить к себе ребенка, у которого не было родителей и дома.

В детском доме главным было трудовое воспитание. Мы подметали. Приносили посуду. Самым почетным было дежурить и носить пищу. Попробовали мыть посуду - побили. Все друг у друга хватали тарелки, посуда летела на пол.

Мы с Василием оказались в детском доме, когда нам было по два с половиной года. Первый раз меня мама привела туда за ручку, а во второй раз с моим горшком. Это означало, что я остаюсь там.

Когда умер Михаил Васильевич Фрунзе и его жена, их детей Таню и Тиму также привели к нам в детдом. Там мы жили с осени 1923-го по весну 1927 года. Когда умер Ленин, мы ходили прощаться с ним всем детдомом. Стоял лютый холод. Отморозили себе щеки, и нам потом их смазывали гусиным жиром. До постройки мавзолея соорудили деревянный склеп, вход в который был со стороны Спасской башни.

Надежда Сергеевна и моя мама постоянно переписывались. Например, если Надежда Сергеевна уезжала со Сталиным на юг, то писала моей маме: виноград здесь стоит столько, а груши - столько.


Квартиры


- Где жила семья Сталина?

- В Кремле. За все время у Сталина в Кремле было три квартиры. Сначала очень маленькая на Коммунистической улице, дом 2. От Троицких ворот это двухэтажный домик направо. Жил в нем Сталин с семьей до 1931 года.

Квартира была маленькой, у Яши (сын от первого брака Сталина. - прим. авт.) комнаты своей не было. Место, где стоял его диван, было завешано простыней.

- А какая комната была у Василия?

- Смотря в какой квартире. В Потешном дворце, куда в 1931 году Сталин переехал с семьей, у него была комната совсем небольшая, сводчатая, с ввинченными в потолок крюками, на которых висели кольца, трапеции. Когда переехали в другой дом - там тоже у Василия была маленькая комната, столик, узенькая кровать, диванчик, на котором спал я.

- Вы были как сводные братья?

- Мы не могли друг без друга. Мы с матерью до 1931 года жили в "Национале" (потом - в доме на Набережной. - прим авт.), и Василий из школы не домой шел, а к нам. Это было двоедомство. У Василия был дом Сталина и дом моей матери. У меня - дом моей матери и дом Сталина.

После смерти жены Надежды Сергеевны в 1933 году Сталин переехал в Сенатский корпус. Последняя квартира стала его рабочим местом. Из комнаты, где стояли диван и кровать, дверь открывалась прямо в зал заседаний. Он жил на службе. Дом был казенным. Семейного очага у него больше не было.

Сталин всегда работал. Если ты можешь схватиться за работу, учил он, ты никогда не скажешь, что устал. Самое поощряемое - труд. Даже когда он летом ехал на Мацесту для лечения, он и там день и ночь работал. У него был сильный ревматизм, болели суставы. Чтобы не тратить время на поездку на воды, Сталин на даче сделал бассейн, и целебную воду для него провели туда. Он лечился, не выходя из дома.

- Какой в жизни была жена Сталина?

- Сталин дома был очень интересным человеком. Он был ласковым. Его жена была гораздо строже. В доме она любила порядок, чтобы соблюдался режим дня. А при Сталине была свобода. Когда он приходил, то уделял нам внимание хотя бы на пять минут, и с ним было интересно.

До сих пор я считаю жену Сталина самой красивой, самой элегантной женщиной. Но она не была фотогеничной. Одевалась просто: белая кофта, темно-синяя юбка, синяя жакетка. Черные туфли лодочкой. Украшений никаких. Парфюмерии никакой. Шкафа большого в ее комнате не было. Комнатка ее была маленькой. Такое впечатление, что у нее было два костюма: на выход и в том, в чем она ходила дома.

- Как ее не стало?

- Жена Сталина застрелилась. Мне было 11 лет, когда ее не стало. У нее были дикие головные боли. 7 ноября она нас с Василием привела на парад. Минут через двадцать ушла - не выдержала. У нее, судя по всему, было неправильное сращивание костей черепного свода, и в подобных случаях самоубийство не редкость. Трагедия произошла на следующий день, 8 ноября. После парада нам с Васей захотелось поехать за город. Сталин с женой были в гостях у Ворошилова. Она ушла из гостей раньше и направилась домой. Ее провожала жена Молотова. Они сделали два круга по Кремлю, и Надежда Сергеевна пошла к себе.

У нее была крохотная спаленка. Она пришла и легла. Сталин пришел позже. Лег на диван. Утром Надежда Сергеевна долго не вставала. Пошли будить и увидели ее мертвой. Мы с Василием были в Соколовке, когда она погибла. Нам позвонили и велели приехать в Москву, а Светлана осталась на даче.

Гроб с телом стоял в одном из помещений ГУМа. Сталин рыдал. Василий вис у него на шее и повторял: "Папа, не плачь". Когда гроб вынесли, Сталин пошел за катафалком, который направился к Новодевичьему монастырю. На кладбище нам велели взять в руки землю и бросить на гроб. Мы так и сделали.

- Какие отношения были между Сталиным и его женой?

- Судя по рассказам моей матери, он ее безумно любил. Она его тоже. Она вышла за него замуж, когда ей не было и 17 лет. Говорили, будто Сталин ее в поезде изнасиловал. Чушь! Отец с матерью с ними жили в одном вагоне, и она поехала уже женой Сталина.

- Общался ли Сталин потом с тестем?

- Сергей Яковлевич Аллилуев с 1930-х годов жил на даче в Зубалово. Сталин навещал его. Смерть Надежды Сергеевны их еще больше сблизила. Мы с Сергеем Яковлевичем переписывались. Последнее письмо пришло от него весной 1945 года. "Когда умер брат Надежды Сергеевны, мы с матерью были на похоронах, и Сергей Яковлевич сказал моей матери: "Лиза, Павлуша кому-то помешал".


Дачи


Первая загородная резиденция Сталина находилась на Рублево-Успенском шоссе, в 14 километрах от Москвы. В прошлом это была дача нефтепромышленника Зубалова. На даче в Зубалово был комендант, обслуживающий персонал. Еду для всех готовили одинаково.

Возил Сталина шофер Николай Иванович Соловьев. Он был штатным шофером Брусилова на Юго-Западном фронте. В 1920-е годы у Сталина был шофер Удалов, но состарился и стал начальником гаража. Дача представляла собой двухэтажный дом. Кабинет и спальня Сталина - на втором этаже. На первом этаже, справа от входа - комната Светланы, затем столовая, еще комната и веранда. Василий постоянной комнаты не имел. В одной из комнат стояло пианино.

Сталин приезжал сюда в воскресенье утром. Суббота была рабочим днем. На даче были утки, куры, цесарки, пасека. Собаку лайку Сталину подарил Папанин. Этот пес по кличке Веселый был с ним на льдине.

- А сам Сталин занимался физической работой?

- Да. Копал, сажал, наверное, чтобы отвлечься, не одуреть от бумаг. Играл в городки, кегли. А так все время - бумаги, бумаги...

- Много читал?

- Очень много. Библиотека его хранилась в Кремле. В книгах делал пометки карандашом. Вопреки распространенному мнению, очень ценил Булгакова: "Этот писатель смело показал, что герои были не только на стороне Красной армии. Герои - это те, кто любят свою Родину больше жизни. А такие, к сожалению, воевали не только на нашей стороне".

- Сталин любил принимать гостей?

- Компании были деловые. Перекусят - и за работу.

- Почему Сталин всегда одевался по-военному?

- Это вошло в привычку с довоенной поры. Дома ходил в холщовых брюках, полотняной куртке. Однажды увидел дома новую шинель и вспылил: "Я б в той еще год ходил..."

Портной Абрам Исаевич Легнер, полковник НКВД, держал у себя в мастерской запасной комплект одежды для Сталина: "У Хозяина второго комплекта нет. А вдруг за гвоздь зацепится?"

Когда его нужно было хоронить, выяснилось, что нет даже лишней пары белья. А по православным обычаям в штопанном хоронить не положено. Ему сшили белье специально для похорон.

Василия Сталина осудили на восемь лет - вскоре после смерти отца.
Василий Сталин (справа) во время Великой Отечественной.
Василий Сталин (справа) во время Великой Отечественной.

В начале 1930-х была построена "ближняя" дача в Кунцево. По существу, это была главная рабочая резиденция Сталина - оттуда он руководил государством. В 1934-м Сталин перебрался в Волынское, в двухэтажный кирпичный дом зеленого цвета. Его кабинет находился на втором этаже. На кухне - изразцовая печь с лежанкой, на которой он любил отдыхать. Столовая - внизу, одновременно она служила залом для заседаний. На рояле красного цвета играл Жданов. У ворот не было охраны, а калитка в лес не запиралась.

Сталин ставил на патефон пластинки. Как-то раз зашел разговор о музыке, и Сталин поинтересовался, кто лучше: Лещенко или Вертинский? Мы сказали: Лещенко. Сталин сказал, что такие, как Лещенко, еще есть, а Вертинский один. Когда у него было настроение неважное, он ставил пластинку с песней "На сопках Маньчжурии" со старыми словами:

Белеют кресты далеких героев прекрасных,

И прошлого тени кружатся вокруг,

Твердят нам о жертвах напрасных...


На письменном столе у него всегда был порядок, качественные канцелярские принадлежности, хорошо заточенные карандаши. Во время работы Сталин пил боржоми, курил трубку, разламывая папиросы "Герцеговина флор" и, не глядя, клал табак в трубку.

На полу лежал ковер, но ходили по узкой полотняной дорожке, что лежала поверх ковра.

- Дарили Сталину подарки?

- Он подарки не любил. И это знали.

- Как умер Сталин?

- На даче. Врачей долго не допускали, а он был жив, но без сознания. Допустили их тогда, когда все было кончено. После смерти ни Светлане, ни Василию там нельзя было находиться.


Дети вождя


- С первой семьей Сталин общался?

- Его первая жена умерла, когда их сыну было всего семь месяцев.

- Яков жил со Сталиным?

- Не всегда. В 14 лет он приехал в Москву. Потом учился в институте в Ленинграде, женился. Сталин сделал ему квартиру, когда родилась дочь Галя. Она филолог, работает. Ей 68 лет. У нее сын.

- А каким был Яков Джугашвили?

- Яша был чудесный, мягкий человек. Мы с ним дружили и мечтали служить вместе. Он учился в академии и хотел быть командиром дивизиона, а я - командиром батареи в его дивизионе. У него не было военного опыта, а я перед войной три года в армии служил. В последний раз мы виделись 1 июня. День провели вместе.

18 июня - за три дня до войны - приехали мы с серьезных стрельбищ. Мне сказали, чтобы я никуда не отлучался. Утром 22 июня все стало ясно. 25 июня уже пошли наши эшелоны.

- Какой вам запомнилась дочь Сталина Светлана?

- Очень скромная, трудолюбивая, не терпела привилегий.

- Говорили, что шикарная дача была у Василия.

- Своей дачи у него не было - была казенная около совхоза "Горки-2". Детям его она не досталась.

- Как наказывали в семье Сталина?

- Самое большое наказание - недовольство Сталина.

- Понимали дети Сталина обстановку в стране?

- Знали, что жизнь идет в борьбе. К этой борьбе мы были готовы. Не случайно у многих руководителей государства дети стали военными и отдали свои жизни за Родину. Сын Фрунзе погиб в 18 лет, сын Микояна - тоже.

- В годы войны с детьми Сталина общались?

- С Василием.


Жизнь после смерти


- Кем Василий был на войне?

- Боевой летчик, отважнейший боец. Но Василию говорили: "У тебя еще фамилия есть, которую ты тоже должен защищать". Он был летчиком-инспектором, определявшим уровень подготовки боевого состава, командиром 34-го гвардейского полка, по-моему. На эту должность он заступил с 1 января 1943 года, так как погиб командир полка Иван Клещев - убился из-за актрисы Зои Федоровой.

- Как?

- Ему было 22 года. Влюбился в актрису. Она захотела с ним встречать Новый год, а он о своем: "Не могу лететь. Нет погоды". Она его подначила: "Какой же ты герой?" (а он был Героем Советского Союза). И он полетел. А нормально приземлиться не смог. И не стало Ивана Клещева. Так мне Василий рассказал.

- Как Василий оказался в тюрьме?

- Ему было перед арестом 32 года. В то время он стал уже здорово попивать. Как-то мы сидели с ним вместе, а он наливает. "Вася, хватит!" - сказал я. Он поднял пистолет и ответил: "А что хватит? Я живу, пока жив отец. Отец глаза закроет, на другой день Берия меня порвет на части, а Хрущев с Маленковым ему помогут. Ты думаешь легко жить под топором? А если я выпью - все побоку".

Он много о них знал. И чутье его не подвело. Отец умер в марте, а в апреле Василий был арестован. Его осудили по двум статьям. 58-я - "Антисоветская агитация": отзывался плохо о Берии, Хрущеве. Судили и по статье 193-й за злоупотребление служебным положением, финансовые нарушения. В чем было злоупотребление? Он сделал из неиспользуемых ангаров на центральном московском аэродроме манеж и конюшню. Создал конно-спортивную команду, которая стала союзной командой. Построил первый и единственный в стране олимпийский бассейн. Говорили, для своей жены. Но она-то была чемпионкой страны по плаванию! Он был осужден на восемь лет и отсидел от звонка до звонка. Выпустив, его сразу сослали в Казань. В Казани поселили на 5-м этаже в доме без лифта. А у него ноги были больные.

Вообще, вся его жизнь - сплошная трагедия. Василий с детства любил животных. Как-то я к нему пришел на дачу, он сидит - рядом грозный пес. Василий его гладит и говорит: "Не обманет, не изменит".

- Кто его жены?

- 15 декабря 1940 года он звонит: "Я женюсь на Гале Бурдонской". С Галей у них было двое детей. Саша родился 14 октября 1941 года, сейчас народный артист России, режиссер Театра Российской армии. В 1943 году родилась дочь Надя.

С Галиной он разошелся. Вторая жена Екатерина Семеновна, дочь маршала Тимошенко, была женщиной царственной красоты. У них было двое детей, Вася и Светлана. Вася умер в возрасте 23 лет. Светлана - в 42.

Последней женой стала очень волевая женщина, чемпионка СССР по плаванию Капитолина Георгиевна Васильева. Она его сдерживала, как могла. Екатерина Тимошенко к его детям от первого брака относилась прохладно. Зато Капитолина Георгиевна их обласкала.

Его посадили в тюрьму, когда дети были маленькими. Старший, Саша, родился в октябре 1941-го, а Василия посадили в апреле 1953-го. Увидели они его только в 1961 году.

- Почему Василий после смерти отца не сменил фамилию?

- Света сменила фамилию после смерти Сталина, но Василий ее не одобрял. Хотя и его к этому вынуждали. В Казани ему дали паспорт с другой фамилией. Он воспринял это как оскорбление.

Похоронили его в Казани. Перезахоронили в 2004 году на Троекуровском кладбище в Москве под настоящей фамилией отца - Джугашвили.

- А как сложилась ваша жизнь?

- Я был командиром партизанского отряда, попал к немцам в плен, чудом выжил. Затем воевал на фронте, закончил войну под Прагой. О тех годах радикулит напоминает. Когда-то долго в холодной воде пролежал. Нельзя было даже камышом пошевелить.

У меня было две жены, трое прекрасных детей от первого брака. Вторая жена Елена Юрьевна умерла в январе прошлого года. Для меня это была катастрофа. При ней в доме было светло и уютно. И книгу "Беседы о Сталине" я посвятил ее памяти.


https://rg.ru/2006/11/17/sergeev.html

завтрак аристократа

Кирилл Ситников из книги "Керины сказки" - 2

КРАСНАЯ МУХИНА




Мухина вообще-то ничего не собиралась покупать. Она просто шла по подземному переходу, когда из ларька «Всё по 300р» её окликнул красный берет. Он беззвучно орал на весь переход «Купи меня, Мухина!!!», и та не пожалела денег, только чтобы он наконец заткнулся.

Придя домой, Мухина услышала стоны и мерный скрип паркета – её мать играла в теннис на «Нинтендо». Так иногда она повышала своё извечно низкое давление.

– Я купила берет, мам. Смотри, идёт мне? – Мухина откусила ярлык и нахлобучила убор на блондинистые волосы. Мать оценивающе посмотрела на красноголовую дочь.

– Очаровательный берет. Ты в нём похожа на мультяшного дятла.

– Спасибо, мамулечка. Никогда его не надену.

– Я не виновата, что у тебя такой здоровенный нос.

– А кто, интересно, виноват?! Не я выбирала мужа с метровым шнобелем!

– Я тоже не выбирала. Это всё закат над Гаграми. И немного чачи.

Из детской комнаты пижамным комом выкатился сын Мухиной и зарылся в материнскую юбку.

– Любимая мамулечкаааа!

– Сынууууля. Я не купила «киндерсюрприз», извини.

– Этот дом забыл, что такое любовь! – Ответил сын и укатился обратно.

– Твой сын опять сморкается в тюль! – сказала мама Мухиной.

– А бабушка опять курила в туалете! – парировал сын Мухиной из своей комнаты.

– Ты отвратительно его воспитываешь. – Вздохнула мать Мухиной. – Когда он вырастет и сядет за ограбление шоколадной фабрики, в тюрьме придётся несладко. Я слышала, стукачей там не жалуют.

– Дом, милый дом… – философски констатировала Мухина, снимая куртку.

– Погоди, милая, не раздевайся. – Сказала мать Мухиной, готовясь к подаче. – У меня давление не повышается. Федерер уже не тот – я даже не вспотела. Лови, Роджер!

С этими словами мать Мухиной подпрыгнула и со стоном подала на вылет.

– Гейм сет матч, швейцарский ублюдок! – Победно крикнула она в лицо многопиксельного теннисиста и сохранилась.

– Попей шиповника, мам.

– Мне не помогает этот сраный шиповник. Будь дочкой, сходи в «Магнолию» за коньячком?

– Ты с ума сошла? Ночью через парк? И кто его мне сейчас продаст?

– Охранник Руслан. На вид то ли пятьдесят два, то ли двадцать семь… Не важно, узнаешь по имени на табличке. Скажешь, от Лилу. Он всё сделает. Я нарежу лимон, посидим, сыграем в преферанс…

– Я не хочу никакого коньяка! – отрезала Мухина.

– Так, значит? Лааааадно. Ну тогда расскажи – как дела на работе?

– Мама, это нечестно!

– …Как дорога на метро? В маршрутке? Не звонил ли тот адвокат, который тебе понравился? А, чёрт, прости, совсем забыла – он же женился на какой-то там…

– Всё-всё, ты победила! Я звездец как хочу коньяка! – Процедила Мухина и напялила красный берет.

– Лети, благородная птичка! – пафосно провозгласила мать Мухиной.

– Пусть я дятел! Надеюсь, выклюю тараканов из твоей головы! Всё, я пошла.

– «Киндер» не забудь! – донеслось из детской.

– А ты постираешь тюль?

– Ты мне не мать!


…Конечно, парк можно было и обойти. Но это добавляло дороге ещё минут 20, а порядком озябшей Мухиной всё больше хотелось встретиться с коньяком. Поэтому она пёрлась по тёмной тропинке меж нестриженных кустов и ржавых качелек. До более-менее освещенной главной аллеи оставалось метров пятьдесят, когда кусты перед Мухиной разверзлись, и на тропу вышел огромный волк.

– Приветик. – Сказал волк и добавил, – Р-р-р-р, бля.

– Ну класс, – ответила Мухина и совершенно не удивилась (в Москве вообще никто ничему не удивляется, по крайней мере искренне).

– Предлагаю опустить все эти дебильные прелюдии типа «Кто ты, иду к бабушке» и прочее бла-бла-бла. Просто сделаем это по-быстрому и разойдёмся. Ну, в смысле, я.

– Что ты хочешь сделать? – насторожилась Мухина.

– Сожрать тебя, что.

– А это обязательно? У меня сын и сумасшедшая мать, может, тебе поискать кого-нибудь другого?

– Сама виновата. Ты надеваешь красную шапку, по просьбе старой женщины идёшь через лес…

– Это парк!

– Не занимайся буквоедством. Так вот, я продолжу. Тут появляюсь я, сжираю тебя, короткая мораль, и ****ец. Всё просто и понятно, чтоб дошло даже до детей. Таков уж Замысел Сказочника.

– Но меня же потом спасут, да? Там же появляются какие-то мужики, вспарывают тебе брюхо…

– Не-не-не, это у придурков Гримм. Я б на такое не подписывался, что я, дебилоид? Я по системе Перро работаю. Так что извини.

Волк оттолкнулся от земли мощными задними лапами и, раскрыв страшную пасть, взвился в направлении Мухинской шеи. Он не знал, что Мухина слишком часто ходит по ночному городу, и был весьма удивлён, когда она с размаху чётко попала сумочкой по его серой морде. В сумочке бережно хранились 19 кило пустых помад, скидочных карт и мандариновых корок, поэтому волк взвизгнул и, изменив траекторию полёта, рогозинским спутником рухнул в листву. Пока он ловил хоровод золотых лисят, Мухина вызвала службу отлова и двинулась дальше.


…Снабжённая пакетом с коньяком («Мой поклон Лилу! Почему она забросила вечера румбы?!»), Мухина шла обратно по той же тропе, когда услышала некультурную тираду:

– Пидорасы!!! А ну руки убрали, бля! Вы ***ня жалкая, а не охотники! Гриммовы ушлёпки!! Р-р-р-р-р, нахуй!!

Усатые мужики из службы отлова тащили к грузовику обмотанного сетью волка, по ходу попинывая его кованными ботинками. От ударов волк прекратил брань и заскулил. В свете фонариков Мухиной показалось, что он даже немного всплакнул. Мухина чертыхнулась – ей стало его невыносимо жалко. А жалость никогда не приносила Мухиной ничего хорошего. Только разочарование и слёзы.

– Отпустите собаку!!! – истерично завопила она.

– Твоя она, что ли? – огрызнулись мужики.

– Да, моя! Шарик! Шарик!

– Какой я тебе нахуй Ша… – огрызнулся было волк, но быстро понял, что претензии лучше оставить на потом.

– А если она твоя – чё без ошейника?

– Забыла! Потому что дура! Видите – хожу тут по ночному парку в дурацком берете!

Это железный довод, подумали мужики, отпустили пленника и уехали. Волк облизнул помятые бока и уставился на Мухину.

– Ты зачем это сделала?

– Не знаю. Я всегда сначала делаю, а потом думаю. Фишка у меня такая по жизни.

– Ну ты точно, мать, не в себе. И чё будем делать?


… – Ма-ам! Смотри, кого я привела! – воскликнула Мухина, впуская волка в квартиру.

– Надеюсь, он не украдёт ложки, как предыдущий?

– Это волк, а не мужик!

– Госссссподи! На кой дьявол ты его притащила?

– Он говорящий!

– Так. Значит, коньяк ты не донесла.

– Но я реально говорящий, – произнёс волк.

– И что? Оставшиеся ложки всё равно лучше перепрятать.

– Да на кой ляд мне ваши ложки, мадмуазель?! – обиделся волк.

– А я не верю ни одному существу с яйцами, что бы оно не говорило! – ответила Мухина-старшая.

– Но у меня тоже есть яички, ба! – крикнул из комнаты сын Мухиной.

– И это только подтверждает данное правило! – парировала бабушка и снова обратилась к волку. – Коньяк будешь, ужасная псина?

– Слушайте, женщина, у вас что – нет чувства самосохранения? Называть волка собакой это, знаете ли…

– Так будешь или нет?

– Буду…

Мухина-младшая заботливо налила коньяк в миску. Волк понюхал и поморщился.

– Это не коньяк, друзья мои. Это, блять, ацетон вперемешку с ослиным говнищем. Тут, сука, еще не открытые людьми элементы таблицы Менделеева. Ни горной свежести, ни пота бочкаря. Сплошные гаражи и Наро-Фоминск. Вот честно – не советую.

– А он мне нравится. – сказала мать Мухина. – Надо менять точку.

– Позвольте спросить. – Волк навострил уши. – А что это за звуки раздаются из залы?

– Это новая песня Бузовой из телевизора, – ответила Мухина-младшая, – пойду переключу.

– Если вы умудритесь надеть на неё красную шапку, я с удовольствием её сожру.

– Да он еще и с чувством юмора, – восхитилась мать Мухиной, – дочь, оставь его у нас, лишним не будет.


…Волка отмыли ромашковым шампунем («АААА!!! Мои глаза!!! Это не ромашка, это ебучий асфальт!!! АААА!!!»), потом все вчетвером на сухую поиграли в преферанс (волк выиграл 75 рублей, а сын был пойман на жульничестве) и легли спать. Свернувшись клубком у дверей, волк погружался в сон, не зная, что будет дальше. Жрать Шапку-Мухину он теперь не может из чувства звериной благодарности. И что его ждёт? Что будет дальше?


…А дальше он отблагодарит Мухину по полной. Он отвадит от неё бизнесмена Денисова, учуяв на нём приторный запах секретаря-референта Аникеевой, оставшийся даже после душа. Он учует терпкий аромат первой в жизни её сына «травки» и так по-волчьи с ним побеседует, что тот будет стирать тюль и убирать в комнате до конца своих дней. И он учует еле уловимую, омерзительную вонь злокачественной опухоли в ноге Мухинской матери, что спасёт ей её безумную жизнь. Но это всё будет потом. А пока волк засыпал, иногда подёргивая здоровенной когтистой лапой.


…В это же самое время в недрах одного из старых парижских кладбищ бешеной шаурмой крутился в своём гробу Великий Сказочник Шарль Перро. Но волку на этот факт было совершенно насрать. А семье Мухиных – тем более.




http://flibusta.is/b/563185/read#t2