June 9th, 2021

завтрак аристократа

Александр Мейлахс, Александр Мелихов Семидесятые и десятые

Александр Мелихов.




Где-то в девяностых от своих бывших университетских коллег я услышал такой анекдот. Профессор видит компанию студентов, что-то азартно вычисляющих, и спрашивает растроганно: «Какой курс?» — «Двадцать семь двадцать за доллар», — отвечают они, не оборачиваясь.

Ветеранам так и положено брюзжать: мы-де были богатыри, не вы, у нас-де были идеалы, а вы, молодые, увязли в болоте прагматизма — и так далее. Но я думаю, что у вашего поколения было гораздо меньше материальных стимулов идти в науку и задержаться в ней, чем у нашего, — и по зарплате, и по социальному престижу. А вот что до окружающего науку романтического ореола, то даже и не представляю, до какой степени сузился ареал тех, кто способен различать этот ореол.

Без него же наука обречена на вырождение. Гениальный Пуанкаре писал, что ученого влечет стремление к красоте, а гениальный Эйнштейн договорился даже до того, что ученый стремится уйти в мир научной ясности и красоты, чтобы укрыться от грязи и жестокости реального мира. Так что советская пропаганда, объявившая науку производительной силой, сделала ей крайне сомнительный комплимент.

Советская пропаганда была каким-то коллективным анти-Мидасом: ее прикосновение даже золото обращало в глину. Служить народному хозяйству — какого романтичного пацана может захватить такой лозунг? Другое дело — покорять грозу, космос, плазму…

Социальные лифты хорошая штука, когда есть высокая цель, к которой они поднимают, а пока я ее не видел, я и считал лучшими людьми моряков, летчиков и блатных. И только когда я узнал, что лучшие люди — это физики (они прыгают с парашютом, покоряют красавиц, бросают вызов грозе), только тогда я всерьез сел за учебники. Там были не просто формулы — это был путь в блистающий мир, где обитают полубоги.

Через год я был чемпионом области по физике и математике, призером Всесибирской олимпиады по физике, но главный кустанайский эксперт сказал, что такой логики он еще не видел: мне нужно идти в математику. «А как же космос, термояд?..» — «После математического факультета ты сможешь работать везде».

Так я и оказался на математико-механическом факультете ЛГУ. Сдал обе математики на пятерку, но выбрал отделение механики. Это было ближе к космосу и плазме, к магнитной гидродинамике.

Таков был довольно типичный путь для моего поколения. А как попадали в науку в вашем? Ты по каким-то формальным параметрам примерно совпадаешь со мной, каким я был сорок лет назад: молодой кандидат физико-математических наук, сотрудник крупного научного центра. Только я занимался прикладной математикой в Ленинградском университете, а ты занимаешься теоретической физикой в Петербургском физико-техническом институте, но это во многом дело случая. А вот мотивы, влекущие в точные науки, я думаю, довольно сходны.



Александр Мейлахс.




Ну как сказать сходны. Я решил пойти в науку года в три или четыре, когда узнал, что мама, папа, бабушка и дедушка — все закончили Ленинградский матмех. В этом мне увиделась некая закономерность, так что я решил, что тоже должен пойти на матмех и стать, видимо, математиком. Ну или кого там готовят. Это было не особенно важно. Ни о каких покорениях грозы, космоса и плазмы я, понятно, не мечтал, мой небосвод ограничивался кругом ближайших родственников.

Это желание идти в науку существовало где-то в недрах сознания, но до поры до времени никак себя не проявляло. Потом, в шестом классе, мой школьный друг решил ходить в математический кружок во Дворец пионеров. Помня о грядущем матмехе, я последовал за ним. Я в принципе нормально решал задачи, не хуже прочих, но и не лучше. Значительных результатов на олимпиадах я не добивался. А потом стал приближаться восьмой класс, а с восьмого класса набирают в специализированные школы. Мама, узнав, что рядом есть школа с физическим уклоном (она так и называлась — Физико-техническая школа, ФТШ) да еще с бассейном (это было ключевое достоинство), решила меня туда отправить. Я долго и мучительно готовился, не поступил, проучился год в другой, математической, школе и поступил в девятый класс.

А в школе у нас был очень крутой учитель. Он как-то так разом взял и объяснил мне, как правильно решать физические задачи. Помню, как он талдычил: «Вы не по науке всё делаете, а надо делать по науке. По науке всё надо делать!» Через какое-то время я начал всё делать по науке, и невероятным образом это оказалось очень эффективно. Настолько эффективно, что я занял третье место на городской олимпиаде, никак специально к ней не готовясь. После этого я вообразил, что чрезвычайно талантлив, и решил стать физиком.

То есть мои стимулы идти в науку шли из ближнего круга. Сначала семья, затем школа. Если же говорить о любви к физике как к отдельному от меня явлению, а не как к моей личной сфере реализации, она пришла много позже, когда я кое-что уже освоил и кое-чему научился. И моя любовь, то есть романтизация и идеализация, никогда не была основана на том, как физика меняет мир, а только на красоте и глубине физических теорий. Я думаю, люди, которые хотят своей деятельностью менять мир, как правило, идут сейчас в другие области: в науки, связанные с компьютерами, и в биологию.



Александр Мелихов.




То есть в твоем случае можно говорить о чем-то вроде научной династии. Хотя никто из перечисленных родственников в науке все-таки не удержался. Я продержался дольше всех и даже сравнительно преуспел. Все-таки шестьдесят публикаций, куча научных отчетов, переводы на английский-немецкий, классическая работа по устойчивости параметрически возмущенных систем, цитируемая даже на японском и арабском… Классическая не значит очень уж гениальная — просто основополагающая. В одном обзоре меня назвали родоначальником новой идеологии в теории робастного оценивания — надеюсь, ничего не путаю, давно оторвался от корней. Это вполне приличные результаты, если не замахиваться на что-то грандиозное.

И что меня на них вывело — тоже красота. Я иногда даже нарочно придумывал какую-нибудь заумную формулу, чтоб было побольше тройных интегралов и частных производных, отходил и смотрел на них через плечо. И меня заливало счастьем: да неужели это я мог написать такую красоту!

Восхищало всё — даже сравнительная ободранность здания, в котором работали самые настоящие великие ученые, классики, даже расколотая вывеска. В этом был особый шик: у джигита бешмет рваный, а оружие в серебре. Там даже какой-нибудь пятидесятилетний доцент, который нам казался неудачником, был профессионалом высочайшего класса. Беззаветно преданным своему делу.

Это было аристократическое сообщество, в котором деньги и чины правящего миром жлобья не вызывали ничего, кроме насмешки, а если бы кто-то заявил, что ценность имеет лишь то, что продается, то к презрению присоединили бы разве что гадливость. Слава эстрадных звезд вызывала, правда, несколько меньшее пренебрежение, чем портреты властителей: невежественный плебс всё же заслуживал кое-какого снисхождения.

Даже злословие крутилось вокруг науки, даже тщеславие было направлено только на нее.

Гимн матмеха начинался так: «Мы соль земли, мы украшенье мира, мы полубоги — это постулат». Понятно, что это была шутка: «И физики, младшие братья, нам громкую славу поют». Но выше нас действительно не было ничего. Единственные, у кого хватало наглости пакостить в нашем хрустальном дворце, были научные коммунисты, капэсэсники и философы. Сначала я к ним относился как к сторожам, которых надо одурачить, но к пятому курсу, когда я уже ощущал себя ученым, получал публикабельные результаты, я их уже люто ненавидел. И не из-за повышенных стипендий, которых я из-за них лишался (я же все математические дисциплины сдавал на круглые пятерки), а из-за унижения. Из-за надругательства над красотой нашего дворца.

А когда первый отдел не пропустил меня в засекреченный атомный центр, хотя я стоял первым в списке и тамошняя представительница вцепилась в меня двумя руками, это было не просто ведро холодной воды — это было ведро холодных помоев. И хотя потом меня взял на работу мой заведующий кафедрой, пробив и через паспортный стол, и через отдел кадров, чувство красоты и недосягаемости нашего Олимпа покинуло меня раз и навсегда. И хотя понемногу всё наладилось (я и защитился, и печатался в лучших журналах), всё равно каждое повышение вызывало какие-то закулисные разборки; кто-то где-то должен был поручиться, что я не уеду в Израиль…

Подал заявление на поездку в ГДР, хотел посмотреть настоящую готику (я уже и зарабатывал прилично) — какая-то партийная комиссия разрешила выехать в Болгарию зимой. Материальный ущерб от этого был вполне переносимый — мелкие унижения убивали только ощущение красоты того мира, о котором я когда-то грезил. А вместе с красотой потихоньку выдохся и научный энтузиазм. Потому-то я и считаю, что Советский Союз был убит эстетическим авитаминозом.

Зарплату же я получал вполне приличную, по публикациям постоянно выходил в отличники соцсоревнования. Да и работа мне нравилась, но не до восторженного азарта, без которого не может быть ни красоты, ни большой науки.

Да и счастья не может быть, если по большому счету.

Хотя финансирование прикладной математики в нашем институте было устроено вполне целесообразно. Если считать целью раскрытие научных дарований.

Деньги зарабатывались договорами с промышленностью, в основном оборонной, а собственным творчеством можешь заниматься в свободное время, если сумеешь его выкроить. В итоге, если исключить регулярные авралы, свободного времени оказывалось гораздо больше, чем идей для разработки. Хватало и для кесаря, и для Бога.

Чтобы послужить божеству науки, требовались талант и удача — на недостаток времени жаловаться не приходилось. А доволен ли был кесарь? Здесь оборачивался достоинством главный порок социализма — его расточительность. В проекты наших заказчиков были заранее заложены расходы на науку, которые они не имели возможности присвоить без прямой уголовщины, поэтому им не жалко было отдать их нам: всё равно пропадут, а на будущий год еще и урежут. А польза от нас иногда бывала, иногда нет, но на эти пропащие деньги — для бюджета совершенные гроши — содержалась маленькая Касталия, в которой несколько десятков профессионалов высокого уровня могли наслаждаться свободой творчества, невозможной в более экономном мире.


Некоторых свобода развращала, но большинство работали не за страх, а за честь: заработать авторитет можно было только научными результатами. А если их у тебя нет, ты становишься жалкой, ничтожной личностью.

На такое прозябание были готовы очень немногие, и расходы на их содержание в государственном масштабе были просто неуловимы.

Но, стоило тебе сделать интересный доклад, ты сразу начинал чувствовать почтительность в обращении. И никакой отдел кадров не мог помешать твоему авторитету, если ты сумеешь решить интересную проблему.

Авторитет я нажил вполне приличный, но я ведь мечтал не о научных открытиях, а о хрустальном дворце, куда не могло проникнуть ничто мелкое и унизительное…

В литературе, мне казалось, этого можно было избежать.

Правда, когда я попал в мир литературы, то оскорблявший мое эстетическое чувство мир науки показался мне царством света и бескорыстия, но отступать было уже некуда. Несмотря ни на что, выше литературы я ничего не знал. Не знаю и сейчас. Но в науке все делают общее дело, и даже самый тщеславный ученый должен что-то вложить в общее здание, чтобы получить признание коллег, а в литературе каждый работает на себя. В науке нет возможности апеллировать к профанам — в литературе это самый надежный путь к успеху.

Вернусь, однако, к материальному и духовному обеспечению прикладной математики, каким оно предстало лично мне. Материально она кормилась крошками оборонного бюджета, а духовно — любовью научных работников к глубине и красоте их профессии.

А как и чем кормится ваше поколение?



Александр Мейлахс.




Здесь с нашим поколением, конечно, огромная разница. Если не брать ближний круг, всё, что я слышал о науке в России, это критика состояния дел в отечественной науке от оппозиционных СМИ. Любое упоминание ученого — это то, как у нас все ученые страшно бедствуют либо уезжают за границу. Вполне вероятно, эти публикации оказались полезны для того, чтобы в свое время увеличить финансирование науки. Но для молодого человека, желавшего заниматься наукой, в особенности если ему хотелось остаться при этом в России, эти новости были чрезвычайно демотивирующими. Образ ученого, который они транслировали, это был образ несчастного, нищего, постоянно нуждающегося в опеке неудачника.

Я ни в коем случае не хочу сказать, что это была неправда. Финансовая ситуация в науке действительно была очень тяжелой. В моем институте, ФТИ им. А. Ф. Иоффе, есть огромный возрастной провал: почти нет сотрудников возрастом от приблизительно сорока до приблизительно шестидесяти лет. Это возраст людей, заканчивавших институты с середины восьмидесятых до середины двухтысячных. Такие люди либо не шли в науку, либо уезжали на Запад. Здесь кормиться было действительно нечем. В середине нулевых ситуация начала понемногу меняться. Предметное финансирование науки оставалось всё еще низким, но страна в целом стала гораздо богаче; молодой ученый с некоторыми подработками мог хотя и скромно, но все-таки как-то себя обеспечить. Когда я поступал в аспирантуру в Иоффе, в 2013 году, у нас впервые за много лет был положительный конкурс: если не путаю, двадцать три человека на двадцать два места. Звучит не слишком впечатляюще, однако много лет до этого типичный конкурс был человек пять на то же количество мест.

Примерно в то же время и финансирование науки наконец-то пошло вверх. Первым серьезным вливанием стало появление так называемых мегагрантов. Пять миллионов долларов в год на несколько лет для создания лабораторий мирового уровня ведущими учеными. Это породило огромное неравенство доходов: в одном здании могли работать ученые приблизительно одного уровня — с зарплатами, отличавшимися раз этак в пять. Дальше появился Российский научный фонд, РНФ, который выдавал гранты по шесть миллионов рублей в год. Хорошая лаборатория могла выиграть несколько таких грантов и весьма неплохо с них жить. В целом, сколько я понимаю, идея такого финансирования была в том, что если раздать на всех, никому ничего существенного не достанется. Пусть лучше будет немного лабораторий, конкурентоспособных на мировом уровне, чем много, но сильно отстающих. По прошествии лет я думаю, можно сказать, что это было правильно. Например, Новый физтех в ИТМО — солидная организация человек в триста, которая и получает очень хорошие научные результаты, и отлично учит студентов, — родилась из одного мегагранта на создание лаборатории метаматериалов. С другой стороны, такое неравномерное финансирование породило огромное неравенство в науке, на том же уровне, на котором оно было повсеместно в девяностых. Даже сейчас, когда ситуация существенно выровнялась, неравенство доходов остается очень большим. Работая в приличном научном центре в крупном городе, ты можешь, не хватая звезд с неба, рассчитывать на доход среднего программиста. В каком-нибудь небольшом провинциальном институте ты будешь откровенно нищим, на том же плачевном уровне, на котором это было лет двадцать назад.

Я так подробно говорю о цифрах потому, что и до сих пор этот впечатанный в сознание образ нищего ученого распространен повсеместно. Думаю, важно говорить о том, что ситуация в последние годы сильно изменилась. Я веду сейчас практику по общей физике в Академическом (теперь уже Алферовском) университете, и мои студенты несколько стыдливо меня спрашивали, будет ли у них зарплата хотя бы в сорок тысяч, когда они станут научными сотрудниками.

И ведь они пошли учиться на физику, сомневаясь, что смогут получать за это хоть что-нибудь! Сам я когда в конце нулевых собрался идти в науку, тоже совсем не думал, что смогу этим нормально зарабатывать. Почему же я и многие мои одноклассники и сокурсники всё же выбрали физику, несмотря на явно негативный информационный фон и скудность финансирования? Я думаю, главную роль в этом играет система кружков и специализированных школ, развитая у нас на чрезвычайно высоком уровне.

В нашем городе успешно функционируют кружки при Дворце пионеров, так называемая Юношеская математическая школа; при всех ведущих физико-математических лицеях (ФТШ, 239, 30) есть свои кружки. Даже если у тебя в семье нет ученых, пойти в кружок тебе может порекомендовать и школьный учитель, заметивший, что у тебя есть способности. В кружке ты уже наверняка узнавал о существовании специализированных лицеев. И если тебе удавалось туда попасть, пройдя через огромный конкурс, для тебя начиналась совсем другая, замечательная жизнь. Во всяком случае для меня старшие классы — самое счастливое время в жизни. По крайней мере одно из.


Тут надо понимать, что ФТШ для меня — это отнюдь не только изучение физики. Это совершенно уникальная среда, созданная колоссальными энтузиастами своего дела. Когда я вспоминаю школу, мне вспоминаются партии в го в буфете и посиделки в лаборантской у учителя физики после уроков. Мой первый туристический слет (проводятся два раза в год), настольный теннис, бесконечные игры в футбол на улице и в зале (я только в ФТШ научился играть в футбол). И из учебы, пожалуй, специальные домашние задания по физике, с задачами повышенной трудности, которые можно было решать целую неделю и бесконечно обсуждать с ребятами — по телефону, в раздевалке перед физкультурой, по дороге домой… Я обожал учителей, очень любил своих одноклассников и души не чаял в родной школе, в которой был готов засиживаться допоздна после уроков хоть каждый день. И после летних каникул я возвращался в школу с чувством «Боже, наконец-то я снова дома!».

Словом, попав в этот мир, оттуда просто не хотелось уходить. Помню, читал тогда Гарри Поттера, и моим любимым персонажем там был не человек, а сама школа — Хогвартс, который я ассоциировал с ФТШ. Но, поскольку после одиннадцатого класса приходится выпускаться, хочешь ты того или не хочешь, хотелось быть по крайней мере связанным со школой. В школе нас учили физике — значит заниматься надо физикой.

Я знаю немало коллег, у которых не было родственников-ученых, знаю даже тех, у кого родня была против того, чтобы они шли в науку. И вот влияние школы перевесило. Я думаю, специализированные школы — основная причина того, почему отечественная наука не загнулась в кризисный период. Это на самом деле наше национальное достояние.




Журнал "Звезда"  2021 г. № 5

https://magazines.gorky.media/zvezda/2021/5/semidesyatye-i-desyatye.html

завтрак аристократа

Александр Мейлахс, Александр Мелихов Семидесятые и десятые (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2657481.html



Александр Мелихов.


Я давно твержу, что с точки зрения вечности главным национальным достоянием каждого народа является его аристократия. Не сословная, разумеется, а духовная. Что осталось от Древней Греции? Платон, Пифагор и так далее. Что осталось от Российской империи? Толстой, Менделеев и так далее. Далее так везде и всюду. Поэтому такие кружки нужно поддерживать везде и всюду, где есть люди, устремленные к знанию и красоте. Для большей выразительности я иногда называю систему выращивания талантов «Производством гениев». И самое главное, что при этом следует усвоить раз и навсегда: применительно к этому проекту необходимо раз и навсегда забыть слово «рентабельность». Ибо развитие талантов и раскрытие путей для их творчества вовсе не средство достижения каких бы то ни было целей, а одна из важнейших целей существования народов, а следовательно, и национальных государств.

Причем в масштабе бюджета стоить это будет три копейки.

Но если даже перейти к такой суете, как геополитическая конкуренция, то лучшей «мягкой силой», то есть обаянием каждого государства, являются его научные достижения. Как, впрочем, и культурные, которые требуют примерно такой же тактики: создания центров конденсации вокруг аристократов духа.

Но мы сейчас о науке. Присутствие людей с научным этосом, не способных искажать истину ради выгоды, незаметным образом повышает нравственный уровень общества. Ибо, как сказал великий Пуанкаре, любовь к истине не есть ли сама мораль?

Успехи науки, если их умело пропагандировать, позволяют хотя бы частично переориентировать национальную гордость с силовых достижений на творческие.

И просто-напросто увеличить в государстве долю счастливых людей, не опасных для себя и окружающих.

Хотя, конечно, и в науке есть конкуренция, а значит, и победители-побежденные. И вообще служебная карьера.

В советское время у научных звезд была, разумеется, на первом месте карьера в мировом рейтинге, но более скромных тружеников науки, не претендующих на место в вечности, интересовал не в последнюю очередь служебный рост. И, в общем, при приличных способностях и усидчивости годы, как правило, приносили и приличную зарплату, переводили из младших научных сотрудников в старшие.

Причем как в Москве, так и в Казани или Свердловске. С одинаковой примерно зарплатой. В общем, если всё у тебя было нормально, то стаж приносил примерно одинаковые чины и примерно одинаковые деньги от Калининграда до Владивостока.

А как с этим сейчас?

И еще, что очень важно: в наше время возможность работы за рубежом — временной работы, без эмиграции — была практически исключена. Как с этим делом обстоит сейчас и для какого количества ученых? Насколько работа за границей способствует профессиональному росту, не вредит ли она карьере на родине?


Александр Мейлахс.


Трудно сказать что-либо относительно развития карьеры со временем в современной российской науке. Слишком часто происходят большие изменения в последние годы. Чтобы увидеть, как развивается карьера с годами при определенных условиях, надо, чтобы эти условия существовали сколько-нибудь продолжительное время. Сейчас такого нет.

Что есть — это частые случаи колоссально быстрого роста карьер молодых ученых, связанных с огромной нехваткой кадров. Я уже упоминал о возрастном провале от сорока до шестидесяти лет. А ведь для ученых это возраст наиболее активной деятельности в качестве руководителей больших исследовательских проектов. Уже есть необходимый опыт, и еще нет проблем со здоровьем. Для российской науки в целом такая нехватка наиболее квалифицированных кадров — очень тяжелая ситуация, но для отдельного человека, пришедшего в науку, — замечательная возможность для карьерного роста. Люди пожилого возраста, как это ни прискорбно, уходят по естественным причинам. С их уходом освобождаются руководящие должности. Часто оказывается, что наиболее сильный и активный ученый, который лучше всего подходит на освободившееся место, — кто-то из молодых. И сейчас у нас человек, слегка за тридцать, заведующий лабораторией или руководящий кафедрой, — совсем не редкость.

Другой пример такого рода. Когда я учился в магистратуре Академического университета, в нем была создана одна из первых мегагрантовых лабораторий, специализирующаяся на биоинформатике. Это приложение современных методов работы с большими данными к биологическим проблемам, в первую очередь к вопросам расшифровки генома. Это очень молодая наука; опытных ученых в ней очень мало просто в силу того, что они не успели еще сформироваться. И вот в «блатной» лаборатории, с зарплатами, во много раз превышающими обычный уровень зарплат в российской науке, почти всем сотрудникам не было еще тридцати.

Я сравнивал ситуацию в науке с ситуацией в стране в девяностых в смысле финансового неравенства. Но в той же мере ее можно сравнить с девяностыми в смысле невероятных возможностей для быстрого взлета из-за огромного количества незанятых ниш. По чисто демографическим причинам еще лет десять будет такая ситуация. Потом, когда уже произойдет смена поколений, затянется этот возрастной провал, всё начнет устаканиваться.

Что касается поездок за рубеж, конечно, сейчас это очень распространено. Весь мир берет пример с самых успешных, то есть с Америки, а это страна с очень высокой социальной мобильностью. Там давно уже было принято, что человек учится на бакалавра в одном месте, затем магистратуру и аспирантуру (у них они объединены) заканчивает в другом месте, «постдоки» (временные контракты для молодых кандидатов) проходит в еще двух других местах и, наконец, получает постоянную позицию в еще одном месте. И всё это в разных штатах. А с ростом глобализации и сама практика распространилась на весь мир (отчасти она была принята в Европе и в XIX веке, но в меньшем масштабе), и меняют люди при каждом таком переезде не только город, но и страну проживания. У нас скорее раньше была принята японская модель, когда человек всю жизнь работает на одном месте. Вот ты еще в институте пошел на научно-исследовательскую практику в лабораторию, там защитил диплом, потом там же диссертацию, получил «научного сотрудника», потом «старшего научного сотрудника» — и так постепенно растешь, не покидая свою начальную «лабу». В нашей лаборатории большинство сотрудников старшего поколения так всю жизнь в ней и работали.

Но, конечно, ветры перемен разрушают установившийся порядок, наука сильно перестроилась с советских времен, стала частью мировой. И уезжать за рубеж стало очень принято, и часто умные руководители поощряют временный отъезд своих учеников, чтобы те набрались опыта и получили публикации в престижных журналах.

Чаще всего уезжают в аспирантуру после окончания института. А дальше как пойдет: многие там остаются, а многие возвращаются. В большой степени это связано с запредельной конкуренцией за места в современной мировой науке: грубо говоря, из ста человек, пошедших в аспирантуру, только десять потом находят себе постдок, а из этих десяти потом только один находит постоянную позицию. Причем успех помимо большого таланта и огромного усердия определяется в большой степени еще и удачей: насколько хорошо идут дела у твоего руководителя; пошла ли область, в которой ты работаешь, в гору или интерес к ней стал затухать; выстрелило ли именно твое исследование. Ведь при совершенно одинаковом уровне исполнителей результаты одного исследования могут оказаться интересными и неожиданными, а другого — скучными и предсказуемыми. И вот в одном пункте тебе не повезло — и всё, ты вылетаешь из гонки за место. Такая гипертрофированная, нездоровая конкуренция, возможно, и вредит развитию науки, так как побуждает молодых ученых в самом расцвете творческих способностей подстраиваться под конъюнктуру, стараться угадать наиболее востребованную область, вместо того чтобы генерировать и развивать свои идеи. Недаром самый известный российский ученый последних лет, Перельман, вернулся в Россию, чтобы закончить доказательство гипотезы Пуанкаре. Здесь он мог работать на своих условиях: почти ничего не платят, зато почти ничего и не требуют. То есть не мешают. Там это абсолютно невозможно. Я думаю, очень скоро будет невозможно и у нас.

Но я отвлекся. Многие мои знакомые и друзья, закончившие аспирантуру за рубежом, возвращаются, не найдя себе там работу. Знаю я и людей, которым очень не понравилась жизнь за границей, в чуждой культурной среде. Они вернулись, чтобы иметь возможность нормального общения в привычном кругу родных и друзей. Бывает и так, что человек возвращается в «блатную» лабораторию сюда, на бо`льшую зарплату, чем он мог бы там рассчитывать. Это скорее из Европы, чем из Америки; это у нас их вечно объединяют в единый «Запад», а они между собой различаются очень сильно, в том числе и по уровню зарплат.

Но многие и остаются. Из тех, кто не смог пробиться в науке, некоторые меняют область приложения и идут работать в индустрию, связанную с высокими технологиями. Там кандидаты очень востребованы.

Возвращаются же, как правило, туда же, где начали заниматься наукой еще в институте. У нас достаточно закрытая система приема на работу, не из-за нехватки вакансий, а просто из-за того, что не так-то просто найти, к кому вообще обратиться, чтобы устроиться. Устраиваются чаще всего по знакомству. Это, вообще говоря, типичный пример нашего бюрократического бардака, но уж что есть.

Ну и конечно, опыт зарубежной работы очень помогает карьере, уже хотя бы потому, что у нас сейчас очень формализуются критерии эффективности научных работников, и основным критерием являются публикации в престижных журналах. А, работая в ведущих зарубежных лабораториях, опубликоваться в них проще. К тому же появляются связи. Современная наука во многом основана на работе больших коллабораций, совместной работе многих лабораторий из разных стран. И необходимые связи для участия в таких коллаборациях возникают прежде всего при личном контакте.


Александр Мелихов.


С отрадой, многим незнакомой, я впиваю все эти новости, которые мне следовало бы узнать из многочисленных телевизионных программ, посвященных достижениям и проблемам науки. Однако телевидению более выгодны царящие там шуты и прохвосты. Но славу-то и обаяние государства создают вовсе не они. Наука существует «не для корысти, не для битв»: ее огромный вклад в экономику и в военное дело является побочным продуктом бескорыстного стремления к знанию и красоте.

И еще приходится повторять и повторять: наука порождает восхищение и гордость за человека, — именно в этом ее едва ли не важнейшая социальная функция. Ибо потребность ощущать себя красивым и значительным, причастным чему-то великому и бессмертному ничуть не менее важна, чем потребность в комфорте и безопасности. Тем более что безопасность в принципе недоступна для человека, сколько бы он ни увеличивал свою власть над природой. Силы хаоса, распада всегда останутся неизмеримо мощнее всей человеческой техники (последняя пандемия — всего лишь рядовой пример из бесконечной череды). От совершенно обоснованного чувства нашей мизерности и мимолетности в бесконечно огромном и бесконечно равнодушном космосе нас может хотя бы отчасти избавить лишь иллюзия включенности в какую-то прекрасную и бессмертную традицию. И наука (наряду с искусством) дарит тем, кто сумеет ею очароваться, может быть, самые сильные грезы, позволяющие ощутить жизнь чем-то значительным и не заканчивающимся с нашим личным существованием.

И если доверить пропаганду науки людям, обладающим помимо знаний еще и поэтическим даром, наука сумеет подарить восхищение и гордость самым далеким от нее людям.

А государству авторитет.




Журнал "Звезда"  2021 г. № 5

https://magazines.gorky.media/zvezda/2021/5/semidesyatye-i-desyatye.html

завтрак аристократа

Элиде Кабасси: «Художник не должен оставлять после себя неудачные картины»

Ксения ВОРОТЫНЦЕВА

28.05.2021

Фотографии предоставлены организаторами выставки.



Итальянская художница уже 28 лет живет в России. В интервью «Культуре» она рассказала о любви к русской зиме, волонтерстве в детском доме и отношении к вечности.

Мы встречаемся с Элиде Кабасси в Государственном музее — культурном центре «Интеграция» им. Н.А. Островского. Здесь, в белоснежном зале, выходящем на шумную Тверскую, проходит ее персональная выставка «Предел и бесконечность», представленная Посольством Италии в России и Институтом итальянской культуры в Москве. После завершения экспозиции картины навсегда уедут на родину художницы. О причинах такого решения, а также о жизни в России Кабасси рассказала «Культуре».

— Элиде, в ваших работах много красного цвета. Что он для вас значит?

— Красный у меня часто соседствует с белым. Это изящное сочетание, которое я открыла для себя в России — в первую очередь благодаря природе, особенно зимней, когда увидела рябины на фоне белоснежных полей. Или кустарники — не помню, к сожалению, их названия: с приближением весны их ветки становятся особого цвета — красного, вибрирующего. Кроме того, сочетание красного с белым часто встречается на иконах. Вообще красный цвет — символ крови, жизни, страданий, а также страстей, которые кипят в человеке. А белый — божественный цвет и свет. Это довольно напряженное сочетание, но, мне кажется, люди должны жить в напряжении: в бодрствующем вертикальном состоянии, как говорил Мамардашвили. Главное, чтобы это напряжение не убивало нас. На границе между красным и белым происходят метаморфозы, нечто волшебное. Вот почему выставка называется «Предел и бесконечность». Я люблю переходные моменты: когда уже не ночь, но еще не день, и часто пишу подобные пейзажи.

— Многие русские художники до революции ездили в Италию — ради южного света и колорита. А вы приехали в Россию. Не испугались русской зимы?

— Наоборот, мне нравятся длинные зимы — голова лучше работает, когда холодно, легче сосредоточиться. Я не предполагала, что проживу здесь так долго — уже почти половину жизни. Первый раз приехала на год в 1987-м, когда получила стипендию в Институте русского языка им. Пушкина. Была влюблена в русскую литературу, правда, читала в то время на итальянском — у нас прекрасные переводы. Кроме того, в Италии была сильная коммунистическая партия, тесные связи с Советским Союзом. Все мои преподаватели были «левые» — даже в Академии изящных искусств во Флоренции. В студенчестве я увлекалась политикой, хотя никогда не состояла ни в одной партии. Мне казалось, что в СССР жизнь устроена хорошо и справедливо. Когда приехала, поняла, что это не так, зато полюбила Россию. Время было замечательное. В Институте русского языка собрались люди со всего мира — из Африки, Южной Америки, арабских стран. Шел интенсивный культурный обмен. Я ходила на лекции знаменитого ученого Сергея Аверинцева — это был первый год, когда ему дали возможность выступать; а также Владимира Бибихина, с которым позже познакомилась и даже сделала в честь него выставку — по приглашению поэта Ольги Седаковой. Я еще плохо знала русский язык, почти ничего не понимала. Аудитории, где читали лекции Аверинцев и Бибихин, были заполнены до отказа. Я приходила с магнитофоном: у меня дома в Италии до сих пор хранятся записи. Это была русская весна: эпоха, которая сформировала меня как личность. Я, правда, оказалась плохой студенткой, порой прогуливала занятия, ведь вокруг происходило столько событий. Мы ходили на митинги, где выступал Ельцин, и на подпольные собрания: на одном из них я сидела рядом с Андреем Сахаровым. Я поняла, что люди здесь страдают, как и в Италии, и что рай на земле невозможен, однако сильно полюбила Россию. Позже, приехав через несколько лет, устроилась в школу при итальянском посольстве, потом в детский садик. Последние годы как волонтер работаю с воспитанниками детского дома в Филях («Наш дом». — «Культура»), почти 11 лет назад создала там мастерскую. Итальянские и русские спонсоры дали денег на ремонт — получилось очень красиво. Директор детского дома всегда говорит гостям: «Сейчас мы побываем в Италии». Мне нравится быть волонтером, а не сотрудником, потому что это позволяет мне сохранить свободу действий.

— Тяжело работать с детьми, которые с раннего детства были лишены родительской любви? Как открыть для них искусство?

— Мне нравится преподавать детям — гораздо больше, чем взрослым. Мой любимый возраст — с 4 до 10 лет: прекрасный, «золотой» период. Хотя, конечно, бывает непросто. Во-первых, у многих детей есть диагнозы. Во-вторых, у каждого внутри такой комок страданий — просто невозможно себе представить. Но когда общаешься с ними, обо всем забываешь. Позже, конечно, наваливается усталость — прихожу домой и падаю замертво. Однако отдача от детей огромная. Я чувствую, что им нравится находиться в мастерской, — они ощущают себя свободными. Жаль, что приходится ограничивать посещение, могу одновременно проследить максимум за 15 детьми. Благодаря этим занятиям я начала больше верить в свою живопись. Каждого художника посещают сомнения: зачем писать картины, вдруг они никому не нужны... Дети помогли мне обрести силу. Они были на моей выставке, она им очень понравилась. Главное — сделать так, чтобы их горести не убивали тебя. Страдание не должно поглощать нас целиком: необходимо оставлять место для внутреннего света. Важно не относиться к детям как жертвам, не жалеть их, иначе они ничего не будут делать. Нужно любить их, но не забывать о строгости. Я могу ругать, объяснять, что они сделали неправильно. Однако всегда прощаю — держать обиду тоже нельзя.

— Вы 17 лет не выставлялись. Почему?

— Была погружена в живопись. Кроме того, много сил забирает работа с детьми. Да и Москва стала закрытым пространством в плане культуры. В 1993 году у меня была персональная выставка в ЦДХ. Позже — в галерее на Солянке: хотя мне было всего 30 лет. Сейчас я взрослый художник, мое творчество изучают искусствоведы, однако если ты не в тусовке, не знаешь нужных людей, большие музеи для тебя закрыты. Это стену невозможно пробить. Но я рада, что Государственный музей — культурный центр «Интеграция» предоставил свой зал совершенно бесплатно. Потом я планирую навсегда увезти картины в Италию — в Москве у меня маленькая комната, не хватает места.

— Ваши лаконичные и чуть приглушенные по колориту работы невольно вызывают в памяти творения Джорджо Моранди. Вам близок этот художник?

— Это один из моих внутренних менторов. В первые годы учебы я увлекалась тональной живописью, выстраивала образ а-ля Моранди. Это величайший итальянский мастер XX века. У вас есть художник Владимир Вейсберг, которого сравнивают с Моранди, однако он все-таки не был первопроходцем, ему чего-то не хватило. Аналогичным образом на выставке Фалька в Третьяковской галерее я почти не увидела картин, в которых ощущался бы голос художника: все время чувствуется чье-то влияние. К тому же многие работы можно было не включать в экспозицию. Вообще автор не должен оставлять после себя неудачные картины. Когда у меня что-то не получилось, я это уничтожаю. Недавно закончила картину, над которой начала работать 7 лет назад. Писала ее около 8 месяцев, потом сделала паузу. Через 2 года решила все уничтожить. Потом вновь начала писать и проработала полгода. Картина долго стояла, и в ноябре я опять все уничтожила. И не пожалела: наоборот, у меня освободилось внутреннее пространство. Я каждый год приезжаю в Италию, где хранится мой архив, и почти всегда от чего-нибудь избавляюсь. В мире так много всего: надо оставить только самое необходимое. Не нужно лишнего, причем не только в искусстве. Юрий Норштейн в одном интервью сказал: интеллигентный человек — тот, кто старается занимать мало места.

— На одной из центральных картин выставки — «Сквозь свет» — видны контуры «Троицы» Рублева. Расскажите о своем замысле.

— Это очень важная картина. Я три года прожила в квартире Михаила Алпатова — одного из величайших российских искусствоведов. После смерти ученого она досталась его племяннику, с которым я случайно познакомилась. В квартире сохранилась библиотека Алпатова, я ею пользовалась. А когда съезжала, взяла на память стопочку пожелтевших листов для заметок. Иногда пишу на них важные письма — до сих пор люблю бумажную корреспонденцию. Мне нравится думать, что эти листочки хранят энергетику рук Алпатова. В его квартире я создала ряд картин, в том числе «Сквозь свет». Считаю эту работу квинтэссенцией своей живописи. У каждого из нас есть телесная и эмоциональная часть и, конечно, духовный мир, где материя истончается. Эйнштейн говорил: «Бог — это очень тонкая материя». На картине «Сквозь свет» я изобразила людей разных поколений — они погружены в себя, хотя идут рядом. Мы видим, как они проходят сквозь радугу — некий порог, за которым начинается другой мир. Люди продолжают свой путь, ведь они родились раз и навсегда. Когда я думаю об этом, мне становится и радостно, и страшно. Представляете — у нас впереди целая вечность.

— Можете ли назвать свое искусство религиозным?

— Это очень тонкая тема. Я бы скорее сказала, что моя живопись устремлена к некоему метафизическому, духовному уровню. Конечно, в картинах ощущается влияние православия, но в основе — христианство в целом. Я выросла в деревне, где жизнь базировалась на простых и ясных принципах. Моя мама была очень религиозной, с искренним и здоровым отношением к вере. Позже я увлеклась восточной религией и философией, интересовалась буддизмом, много читала и сравнивала. Я принадлежу к христианской культуре, которую впитала с молоком матери. Но восточная культура меня также обогатила: на моих картинах нет нагромождения элементов, много свободного пространства — это влияние Востока. Вообще я понимаю важность ритуалов, особенно в России, где они очень красивы. Два года назад я была на Валааме с одним из своих учеников. Мы приехали на праздник Троицы: пел хор Валаамского монастыря — это было божественно. В католичестве уже нет византийского ритуала, который сохранился в православной культуре. А ведь он так красив!

— Чем вас привлекает византийское искусство?

— Я познакомилась с ним еще в Италии, ведь оно является основой христианского искусства. В России эти образы носят национальный характер: более изящная линия, больше декоративных моментов. Я их буквально «впитывала». Кроме того, на меня повлиял выдающийся мыслитель Павел Флоренский, благодаря которому я начала иначе смотреть на иконы. При этом не разделяю некоторые его воззрения — в частности, он радикально не воспринимал западное искусство. Однако каждый имеет право на свою точку зрения. Часто бываю в Третьяковской галерее, хожу по залам с иконами, и мне кажется, что самые «реальные» картины именно там. А вовсе не в залах с портретами и пейзажами. Ты смотришь на иконы и чувствуешь связь с чем-то подлинным и настоящим.



https://portal-kultura.ru/articles/exhibitions/333118-elide-kabassi-khudozhnik-ne-dolzhen-ostavlyat-posle-sebya-neudachnye-kartiny/
завтрак аристократа

Г.Саркисов Николай Долгополов: «В Париж я поехал через Чернобыль» 02.06.2021

Известный журналист и писатель – о знаменитостях и не только


Николай Долгополов: «В Париж я поехал через Чернобыль»


..Он пил с Франсуазой Саган вино из долины Луары, побывал на тринадцати летних и зимних Олимпиадах, дружил с Эдуардом Лимоновым, Владимиром Максимовым, встречался с Грэмом Грином, видел «живьём» Любовь Орлову, Григория Александрова, Николая Эрдмана, Галину Уланову и Олега Попова, называл величайшего пианиста Эмиля Гилельса дядей Милей, переписывался с президентом Гонкуровской академии Эрве Базеном и экс-шефом «Штази» Маркусом Вольфом, работал переводчиком на заводе в Иране и в сборных командах СССР, читал лекции в Академии МОК в Олимпии, в мае 1986 года побывал в закрытой зоне Чернобыля, стал чемпионом Москвы в составе сборной иняза, лауреат премии СВР, вёл в Сеуле семинары FIFA, сыграл в кино Кима Филби, был в команде 15-го района Парижа по настольному теннису, с 1998 года заседает в президиуме Федерации фигурного катания на коньках, пишет книги и статьи о политике, спорте, вине, балете и разведке. О том, как он всё это успевает, а заодно и о своей жизни рассказал журналист, писатель, вице-президент Международной ассоциации спортивной прессы, президент Федерации спортивных журналистов России, вице-президент Международного комитета «Фэйр плей», заместитель главного редактора «Российской газеты» Николай Долгополов.

– Николай Михайлович, а это правда, что вы не хотели быть журналистом?

– Правда. У отца, журналиста-фронтовика, дошедшего до Берлина, в трудовой книжке было только две записи – корреспондент «Комсомольской правды» и «Известий». Он был настоящим фанатиком профессии. И мама была журналисткой, так что я в этом варился с младых лет, но в десятом классе заявил отцу, что в журналистику не пойду. Папа расстроился, но потом махнул рукой: иди своим путём. И я пошёл в институт иностранных языков. У меня был первый разряд по популярному в инязе настольному теннису, и наша команда, в которой я играл в паре с многократной чемпионкой мира Зоей Рудновой, стала чемпионом Москвы среди студентов. Отец к тому времени уже болел, мама вышла на пенсию, и приходилось подрабатывать переводчиком в иностранных сборных командах. Так я объездил всю страну. Кстати, и первый раз за границу – в Норвегию – попал ещё студентом, со сборной СССР по конькам. После института два с половиной года работал переводчиком в Иране, оттуда и начал отправлять статьи в газеты. И эту «экзотику» иногда даже печатали. Карьеру переводчика продолжать не стал, работал в АПН, но тянуло в настоящую журналистику...

– Не иначе родительские гены сработали?

– И они тоже. Друг отца, известный спортивный журналист Борис Федосов, посоветовал идти в «Комсомольскую правду». Но меня туда долго не брали. Имел глупость пару раз приехать в редакцию на новеньком, в экспортном исполнении, жёлтом «Москвиче-412». В 1974 году – роскошь! И некоторые решили: ну понятно, сын известного журналиста, мальчик с улицы Горького, всё у него есть, никогда не будет тянуть журналистскую лямку... Заместитель главного редактора, который почему-то курировал спорт, так и сказал: «Нам, Долгополов, барчуки не нужны». Я, конечно, приуныл, но завотделом спорта «Комсомолки» Володя Снегирёв посоветовал: «Сделай хороший материал, гвоздь номера». И я сделал интервью с живой легендой – Вячеславом Старшиновым. Интервью понравилось первому заместителю главного редактора «Комсомолки» Виталию Игнатенко. Виталий Никитич вызвал меня: «Выходи на работу!» Я отвечаю: «А меня не берут». Игнат усмехнулся: «Я тебя беру!» Вот так я и пришёл в «Комсомолку», в которой проработал, страшно сказать, с 1975 по 1997 год.

– Вы ведь начинали как спортивный журналист?

– Да, мне нравилось писать о спорте, и к тому же наш отдел не заставляли писать чушь вроде «разоблачений» Сахарова и Солженицына. Наконец, спортивные журналисты были в редакциях людьми выездными. В 1976 году поехал на первую мою Олимпиаду в Монреаль. Оформили меня в Спорткомитете не журналистом, а переводчиком сборных команд СССР по водным видам спорта. Но как отправлять в редакцию материалы, если с такой переводческой аккредитацией можно попасть только в бассейн? Пробился с трудом в олимпийский пресс-центр и повёл себя самым наглым образом. Для начала соврал: направлял вам документы на аккредитацию, а вы их потеряли. И чего ради я тащился в этот ваш Монреаль, если советский журналист не может получить даже положенную ему аккредитацию?! Канадцам и в голову не пришло, что я вру. Успокаивают меня: не волнуйтесь, сэр, сейчас найдём ваши документы. Где они могут их найти, если их в природе нет, это другой вопрос. Главное – мне выдали журналистскую аккредитацию! Так я и оказался единственным на Олимпиаде человеком сразу с двумя аккредитациями и мог ходить где вздумается. Представьте картину: в прыжковом олимпийском бассейне духота страшная, все журналисты парятся в своих «загонах», а я сижу на бортике бассейна и болтаю ногами в воде. Не знаю, как коллеги меня там же не утопили: они же видели, что какой-то никому не известный долговязый парень всё время торчит рядом с великими спортсменами, спокойно берёт у них интервью и вообще гуляет себе по всем олимпийским объектам, а их с журналистскими аккредитациями мало куда пускают!..

– Говорят, вам так нравилось работать в отделе спорта, что вы даже отказались от работы собкором «Комсомолки» в Париже. Или это анекдот?

– Совсем не анекдот. Мне интереснее было работать в Москве. Конечно, в те времена люди радовались любой возможности поехать за границу, а тут кто-то отказывается от Парижа! А я был счастлив в своём спортивном отделе. Но в Париж я всё-таки поехал – через Чернобыль. Был я секретарём парторганизации «Комсомолки», и 1 мая 1986 года на дачу, где мы жили с женой и мамой, принесли телеграмму: быть в такое-то время на Старой площади, у подъезда №. Да это же подъезд секретаря ЦК товарища Яковлева! Я понял, что произошло что-то серьёзное. А произошла катастрофа на Чернобыльской АЭС, и по личному указанию Александра Яковлева туда направили группу журналистов – правдинца Владимира Губарева, телевизионщика Сашу Крутова, Андрюшу Илеша из «Известий», Лёву Черненко из ТАСС, вашего покорного слугу и ещё двух коллег. В закрытую зону мы проходили только потому, что были в «списке Яковлева». Иногда приходилось и ночевать в лагере ликвидаторов. Кстати, никакого пьянства там не было. Часто встречались с директором АЭС Брюхановым, парторгом и комсоргом станции, и могу подтвердить: никто и не думал выпивать, все боялись потерять партбилеты. Брюханов время от времени шептался со своими приближёнными на тему «чем нас потом наградят». Гадали, дадут ли директору Героя Соцтруда или ограничатся орденом Ленина. А Брюханову дали срок... Вернулся я в Москву, прямо скажу, не совсем здоровым. Но, переболев, оклемался. А через какое-то время меня вызвал главный редактор «Комсомолки» Геннадий Селезнёв.

– Ты был в Чернобыле, – сказал Геннадий Николаевич. – Теперь собирайся, поедешь собкором во Францию.

Так мне предложили работу в Париже во второй раз. И я согласился.

Признаюсь, первое время во Франции было скучновато, казалось, что все значительные события происходят в Союзе, где полным ходом тогда шла перестройка. Но постепенно стал вживаться во французскую жизнь. Помогали мне Кирилл Привалов из «Литературки», правдинец Володя Большаков, Чистяков, Витя Хреков из ТАСС, да все коллеги. У нас была дружная компания, вместе встречали праздники, ездили на фестивали «Юманите». Если у кого-то ломалась машина, я подвозил на своей. Если мне надо было взять интервью, скажем, у Робера Оссейна, я мог попросить у ребят его телефон. Мы не были конкурентами, мы были товарищами.

– Журналистика нынче обмельчала?

– Не по вине журналистов. Ребята, становление которых пришлось на первое постсоветское десятилетие, не по своей вине недополучили того, что в своё время получили мы. Когда я начинал в «Комсомолке», там работали такие глыбы, как Голованов, Песков, Снегирёв, Шумский, Рост, и молодёжь училась у них. Это была жёсткая школа. Как-то я написал о мировом рекордсмене по прыжкам в высоту Владимире Ященко. Гена Бочаров, прочитав мой опус, сказал: «Коля, хороший материал, но за одну фразу я хотел тебя убить». Я удивился: «За какую?» – «А вот ты написал: «Он прыгнул, и мир вздрогнул». И спрашивает Пескова: «Вася, ты вздрогнул?» – «Я не вздрогнул, – отвечает Песков. – Я вообще не знал, что кто-то куда-то прыгнул». Правда, Песков тут же за меня и вступился: «Гек, не приставай к нему, он больше такого писать не будет. Правда, Коля?» И больше я такое не писал.

– Вернёмся в Париж. Наверняка вам там было комфортно, с вашим-то французским?

– Как раз с моим французским проблемы и были. Парижане словно нарочно говорили так, что поначалу я их почти не понимал. Освоиться помог настольный теннис: я играл за сборную своего района, с нами занимался профессиональный тренер Стефан. Мы даже стали чемпионами Парижа на турнире профсоюзов. Наши игроки, отчаявшись выговорить мою фамилию, звали меня Русский. В основном это были работяги, изъяснявшиеся на дичайшем арго. А помощник заправщика бензоколонки Мишель, которого определили мне в пару, и вовсе говорил так, что его не понимали даже ребята из клуба. Но мне-то надо было его понимать, и я так наловчился, что переводил другим игрокам с его французского на их французский язык.

– Мне рассказывали, что вы большой знаток французских вин. Это так?

– Я точно не великий сомелье, но в винах разбираться научился, когда вступил в Ассоциацию писателей и журналистов, пишущих о вине. Мы ездили по всей Европе по приглашению винодельческих фирм, шато, заводов. В первую мою поездку попали в Медок, а оттуда нас завезли в знаменитый Сент-Эмильон. Первая моя дегустация – все отпивают по глоточку и сплёвывают в специальную посудину, туда же выливают и вино из бокалов. А я – по полному бокалу. Подходит ко мне красавица-датчанка и шепчет: «Николя, так дегустировать не принято, на тебя уже смотрят. Надо смачивать рот, а остальное – выплёвывать». Отвечаю: «Если в Москве узнают, что я выплёвывал такое вино, меня четвертуют на Красной площади». Но, конечно, потом научился дегустировать вина по всем правилам.

– А что это за история с божоле?

– Ага, и вы уже в курсе? Да, в процессе притирки к Франции я умудрился дважды опозориться в солидном парижском обществе. Первый раз – когда, говоря о чём-то, выразился, используя лексику партнёра по теннису работяги Мишеля. Наступила неловкая тишина, но французы великодушно простили: что взять с иностранца, не ведает, что говорит. Следующий час позора грянул, когда спросили, какое французское вино мне больше всего нравится. Я и брякнул: божоле! Вот тут наступила уже не неловкая, а гробовая тишина. Люди положили вилки и уставились на меня. То, что я сказал, для любого уважающего себя француза – абсурд, чушь. Ну нельзя любить божоле в стране, где есть бордо и шампанское! Словом, во Франции удалось получить о винах довольно неплохое представление, и уже в Москве я провёл пару дегустаций как заправский сомелье. А ещё мы с коллегой по «Комсомолке» Олегом Шаповаловым написали книгу о вине «Весь мир в стакане». Журналист не должен зацикливаться на одной теме, и я писал о разном – о политике, спорте, балете, вине, писателях...

starshinov-dolgopolov450x300.jpg
Вячеслав Старшинов (слева) – один из героев первых спортивных материалов Николая Долгополова
АЛЕКСАНДР БУНДИН / ИТАР-ТАСС


– Кстати, о писателях. Вы ведь сдружились в Париже с Лимоновым и Максимовым?

– С Эдиком мы были на равных, а Владимир Емельянович был старше, и тут никакого запанибратства не было, хотя и Максимов, и его жена Таня, дочь сурового сталинского литературного критика Полторацкого, относились ко мне очень тепло. Лимонов, вопреки московским сплетням о его роскошной жизни в Париже, жил очень скудно, они с женой Наташей Медведевой ютились в плохом районе, в комнатке с закутком, изображавшим кухню, и туалетом, где вплотную к унитазу пристроилось нечто вроде душа. Эдик, кстати, был в общении с друзьями спокойным парнем, горланил он только на публике. Мы дружили в парижское время, а разошлись уже в Москве, когда Эдик строил партию, да такую, что, по-моему, это было чистым эпатажем. С Максимовым мы встречались и в Москве, он был разочарован ельцинской Россией, вернулся в Париж и умер как-то неожиданно, это была огромная потеря. А Эдику я всегда буду благодарен за то, что он помог мне сделать интервью с Франсуазой Саган. К тому времени я уже общался с французскими писателями, например, бывал дома и в загородном шато президента Гонкуровской академии Эрве Базена, даже переписывался с ним, но вот до Саган добраться никак не получалось.

– Лимонов был с ней дружен?

– Это вряд ли, он едва говорил по-французски. Но она явно испытывала к нему симпатию. А я никак не мог дозвониться до неё по номеру, который мне дали друзья. На звонки откликался автоответчик: «Прачечная. Оставьте ваш заказ. Вам перезвонят». Лимонов объяснил, что так Саган скрывается от журналистов, и пообещал устроить интервью с ней через неделю. А уже через два дня сообщил, что я могу позвонить в «прачечную» и сказать, что я «от Эдуарда». Звоню, представляюсь, оставляю телефон. Буквально через три минуты – звонок: «Эдуард сказал, вы его друг. Приезжайте, но не тяните, я скоро уеду из этого проклятого Парижа».

– Вы были у неё дома?

– На следующий же день. Вечером у меня были соревнования по настольному теннису, и я поехал к Саган, надеясь успеть и на турнир. Поставил машину на стоянку, заплатив за пару часов, и поднялся в квартиру, где застал знаменитую писательницу в плохом настроении. Она сидела на диване, поджав под себя ноги в стоптанных тапочках на босу ногу. Не позволяла себя фотографировать, твердя, что всё равно ничего у меня из этого не выйдет, вяло отвечала на вопросы, а потом вдруг сказала: «В кресло, в котором вы сидите, обычно усаживается Миттеран». Я знал, что они дружны с президентом-социалистом Франсуа Миттераном. Он даже прикрывал её, когда всплывали её дела с наркотиками. Но то, что он бывает в этой квартире. Что ж, разговорить Великую Франсуазу не удалось, но материала уже вполне хватало на интервью, и я собрался уходить, чтобы не опоздать на теннисный турнир. И тут мадам Франсуаза вдруг предложила: «Хотите попробовать вино, которое мне привезли из долины Луары?» Я, чтобы блеснуть познаниями в виноделии, отрезал: «Там нет хорошего вина». И гордо сообщил, что вступил в Ассоциацию журналистов, пишущих о вине. Саган презрительно сощурилась: «Да что вы понимаете в винах?» Достала откуда-то бутылку, ловко открыла её, разлила по бокалам, залпом выпила. И я выпил залпом. Не отставать же от дамы. «Ну как? – спросила Саган. – По-моему, вино ничего». И я согласился. Обычно французы закусывают сыром, но тут на тарелочке в ворохе шелухи отыскалось лишь семь малюсеньких орешков, так что с закуской было не очень. А хозяйка опять разлила вино по бокалам – и опять выпила залпом. После чего предложила открыть вторую бутылку, что мне и было доверено. Открыл, разлил, выпили. Разговор оживился, она стала жаловаться, что её травят, обвиняют в наркомании, а она всего лишь пьёт лекарства, заглушающие боль. И пошли откровения. А я лихорадочно соображал, как в таком непотребном виде сяду за руль. Саган прочитала мои мысли: «Вы опьянели? Но мы же ничего крепкого не пили!» Потом спросила, как я к ней приехал. Я сказал, что на машине, но сейчас возьму такси. «Я вас отвезу! – воскликнула Франсуаза. – Люблю ездить в дождь по Парижу!» И вышла вместе со мной на мокрую от холодного мартовского дождя улицу – прямо в своих ужасных тапочках. «Вы видели мою машину? – указала она мне на огромный автомобиль. – Поедем!» Я сразу представил заголовки в утренних газетах: «Пьяная Франсуаза Саган и русский журналист попали в аварию». То ли от этой мысли, то ли от холода я начал трезветь и кое-как уговорил её вернуться в квартиру. Не помню, как добрался домой, а утром помчался на стоянку и обнаружил за «дворниками» своего «Вольво» кучу штрафных квитанций. А Миттеран вскоре отправил Саган из Парижа в какое-то уединённое место, где она продолжала лечиться запрещёнными лекарствами. Я не думал, что она протянет так долго, до 69 лет. Умерла она 24 сентября 2004 года в больнице нормандского Онфлёра... Кстати, ни единого фото, как и предсказывала Саган, у меня не получилось. Да и в редакции беседу напечатали без особого восторга. Вот такая печальная история.

– Тогда спрошу о чём-нибудь повеселее. Августовский путч 1991 года вы встретили в Париже?

– Нет, в вагоне поезда «Москва – Париж». В Москве стояли танки, по телевизору крутили «Лебединое озеро», но мы-то ничего не знали. В Париже встречает меня Володя Большаков: «Тебя срочно вызывает наш посол». Поехали в посольство, и меня сразу провели к послу СССР во Франции Дубинину. Захожу, а он с ходу: «Что ты написал в своей газете? Не ожидал я от тебя такого!» И смотрит на меня с лёгкой ненавистью. Я говорю: «Юрий Владимирович, я только что с московского поезда, что же я мог написать?!» Он присел, как-то расслабился: «Мальчик, как хорошо оказаться в поезде во время путча...» Протягивает мне «Комсомолку», а в ней министр иностранных дел России Андрей Козырев рассказывает, как в дни путча ГКЧП героически рвался в советское посольство в Париже, а его не впускали. Это уж вряд ли. Я что-то таких случаев не припомню, да и никто не припомнит.

Между тем моя пятилетняя парижская командировка подходила к концу. Предстояло осваивать новую, московскую жизнь, которая для меня действительно была новой. Ведь мы уезжали из СССР, а вернулись – в Россию.



завтрак аристократа

М.А.Артемьев Чехов-отец и Рембо-сын 02.06.2021

В рассказе «Дома» Антон Павлович разбирает весь будущий авангард с его синтезами цвета, звука и слова



20-14-1480.jpg

Чехов внимательно относился к декадентской
молодежи и в своих произведениях не спешил
ее осуждать.  Иосиф Браз. Портрет писателя
Антона Павловича Чехова. 1898. ГТГ



Артюр Рембо и Антон Чехов принадлежали к одному поколению – поэт родился в октябре 1854-го, а прозаик в январе 1860-го. Оба прожили немного: Рембо умер в 37, Чехов – в 44. Несмотря на временную близость, между ними на первый взгляд ничего общего нет. Рембо – символист, один из первых модернистов, провозвестник нового искусства. Чехов скорее традиционалист, с неприятием любых «измов» и нарочитой авангардности. Да и в житейском плане они представляли собой противоположности. Чехов – профессиональный литератор, почти всю взрослую жизнь жил писательским трудом. Для Рембо литература была кратким эпизодом юности, в дальнейшем он неуклонно бежал от поэзии, устремясь в практическую жизнь. Однако есть и у них точка пересечения.

Самое известное стихотворение Рембо – сонет «Гласные», написанный в 17 лет, с черной A, белой E, красной I, зеленой U, синей O. Он был опубликован в 1883 году в журнале «Лютеция». А вот рассказ Чехова «Дома», 1887 года. «Из ежедневных наблюдений над сыном прокурор убедился, что у детей, как у дикарей, свои художественные воззрения и требования своеобразные, недоступные пониманию взрослых. При внимательном наблюдении, взрослому Сережа мог показаться ненормальным. Он находил возможным и разумным рисовать людей выше домов, передавать карандашом, кроме предметов, и свои ощущения. Так, звуки оркестра он изображал в виде сферических, дымчатых пятен, свист – в виде спиральной нити... В его понятии звук тесно соприкасался с формой и цветом, так что, раскрашивая буквы, он всякий раз неизменно звук Л красил в желтый цвет, М – в красный, А – в черный и т.д.»

Сразу заметим, Чехов не мог знать тогда о сонете Рембо. Публикации, связанные с поэтом, стали появляться в России только после его смерти, в 1891 году. «Гласные» были впервые переведены на русский в 1894 году. Но и даже тогда вряд ли Чехов узнал имя Рембо, первые лет 50 его не выделяли среди французских символистов и ставили Верлена гораздо выше. И только значительно позже пришло осознание, что Рембо стоит сразу за Бодлером. По-французски Чехов не читал, тем паче малотиражный левоэстетский журнальчик. Так что к цветному описанию букв и звуков русский писатель пришел совершенно самостоятельно.

О сонете Рембо поэты, литературоведы, философы, психологи спорят уже более 130 лет, выдвигая гипотезы, одна сногсшибательнее другой. Для Чехова же с его ясным и трезвым умом все просто и ясно – особенность ребячьей психики:

«Евгений Петрович сел за стол и потянул к себе один из рисунков Сережи. На этом рисунке был изображен дом с кривой крышей и с дымом, который, как молния, зигзагами шел из труб до самого края четвертухи; возле дома стоял солдат с точками вместо глаз и со штыком, похожим на цифру 4.

– Человек не может быть выше дома, – сказал прокурор. – Погляди: у тебя крыша приходится по плечо солдату.

Сережа полез на его колени и долго двигался, чтобы усесться поудобней.

– Нет, папа! – сказал он, посмотрев на свой рисунок. – Если ты нарисуешь солдата маленьким, то у него не будет видно глаз.

Нужно ли было оспаривать его?

«У него свое течение мыслей! – думал прокурор. – У него в голове свой мирок, и он по-своему знает, что важно и неважно. Чтобы овладеть его вниманием и сознанием, недостаточно подтасовываться под его язык, но нужно также уметь и мыслить на его манер».

Отношение Чехова к ребячествам символистов – отношение старшего к младшим. Напомним, что основной корпус стихотворений Рембо написал между 15 и 17 годами, а к 20 и вовсе забросил стихи. Для Чехова шалости Рембо, узнай он о них, – те же плоды подростковой психологии, которые можно понять, ставя себя на место ребенка. Алексей Ремизов, единственный из русских литераторов и художников, обративший внимание на рассказ, ничего в нем не понял, приписав нелюбимому им Чехову неприятие отклонения от нормы, и что писатель-де считал детские рисунки «чепухой». А ведь «Дома» – это одновременно глубочайшее проникновение не только в детскую психику, но и в тайны творчества. Чехов разбирает весь будущий авангард с его и скрябинской синестезией и прочими новомодными синтезами цвета, звука, слова.

Поразительно, что и у Рембо и у Чехова «А» (единственная буква, упоминаемая обоими) – черная. Чем же объясняется такое совпадение? Положа руку на сердце, скажем, что скорее всего за ним ничего не стоит, но если уж поиграть в догадки, то выдвинем гипотезу, что и в латинице и в кириллице «А» расположена первой в алфавите и, следовательно, может считаться «прабуквой», буквой всех букв. А главный признак печатной буквы – типографская краска, которая практически всегда черная. Да и чернила, которыми выводятся рукописные, также черные.

О русских коллегах Рембо Чехов отзывался не так снисходительно: «Жулики они, а не декаденты! Гнилым товаром торгуют... Религия, мистика и всякая чертовщина!.. Это все они нарочно придумали, чтобы публику морочить. Вы им не верьте. И ноги у них вовсе не «бледные», а такие же, как у всех, – волосатые». Бунин же добавлял:

«Мне Чехов говорил о декадентах несколько иначе, чем Тихонову, – не только как о жуликах:

– Какие они декаденты! – говорил он, – они здоровеннейшие мужики, их бы в арестантские роты отдать…»

Рембо был трудным подростком – убегал из дома, вращался в богемных кругах, попирал нравственность, законы божеские и человеческие. Чехов внимательно относился к декадентской молодежи и в своих произведениях не спешил ее осуждать: вспомним Треплева из «Чайки», можно добавить студента Петю Трофимова – не декадента, но тоже «нового человека». И отметим, что лучшая символистская пьеса была написана не Метерлинком и не Блоком, а Чеховым – «Люди, львы, орлы и куропатки», так что в дух декаданса он проник очень глубоко, и посмеиваясь, и поругивая, с одной стороны, и пытаясь понять – с другой.

Рембо, бросив поэзию, отправился в путешествия по миру, надолго задержавшись в Африке. Думается, Чехов, узнай о нем, одобрил бы такой шаг. Как раз осенью 1888 года, когда до Европы стали доходить первые слухи о том, где же находится пропавший поэт, он написал некролог русскому путешественнику Николаю Пржевальскому – едва ли не единственный таковой в его творчестве, восторженный панегирик путешественникам: « Недаром Пржевальского, Миклуху-Маклая и Ливингстона знает каждый школьник и недаром по тем путям, где проходили они, народы составляют о них легенды. Изнеженный десятилетний мальчик-гимназист мечтает бежать в Америку или Африку совершать подвиги – это шалость, но не простая… В наше больное время, когда европейскими обществами обуяли лень, скука жизни и неверие… подвижники нужны, как солнце… смысл их жизни, подвиги, цели и нравственная физиономия доступны пониманию даже ребенка. Всегда так было, что чем ближе человек стоит к истине, тем он проще и понятнее (гениальный афоризм. – М.А.). Понятно, чего ради Пржевальский лучшие годы своей жизни провел в Центральной Азии, понятен смысл тех опасностей и лишений, каким он подвергал себя».

Чехов сам совершил такой подвиг, отправившись на Сахалин. И когда он возвращался с острова через Индийский океан, и пароход входил в Красное море, их пути с Рембо максимально сблизились – тот находился неподалеку, в Эфиопии. Хотелось бы представить красивую сцену – Рембо на африканском берегу смотрит на проплывающий пароход, на котором находится Чехов. Но, увы, такого не случилось. Смертельно больной поэт только через несколько месяцев вышел к океану, чтобы отправиться в свой последний путь во Францию. Впрочем, и Чехов уже тогда харкал кровью…



https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-06-02/14_1080_chekhov.html

завтрак аристократа

Л.Маслова Испанский стыд: Артуро Перес-Реверте критикует соотечественников 6 июня 2021

ВЗГЛЯД АВТОРА ПРИКЛЮЧЕНЧЕСКИХ РОМАНОВ НА ИСТОРИЮ РОДНОГО КОРОЛЕВСТВА


От «Истории Испании» в изложении популярного беллетриста Артуро Перес-Реверте не стоит ждать академической упорядоченности и систематизированности учебного пособия. Автор честно поясняет, что просто собрал свои колонки для еженедельного издания «XL Семаналь», воскресного приложения сразу к 22 испанским газетам. Впрочем, тем интересней взгляд создателя капитана Алатристе на непростую историю его страны. Критик Лидия Маслова представляет книгу недели — специально для «Известий».


Артуро Перес-Реверте

История Испании

М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2021. — [пер. с исп. Е. В. Горбовой]. — 416 с.

Испанская история здесь преподносится небольшими полуторастраничными порциями «от ее истоков до 80‑х годов XX века», в непринужденной и, пожалуй, порой даже нарочито развязной манере. В первой главке Перес-Реверте напоминает, что название «Испания» произошло от финикийского топонима «Исхафан», что означает «земля кроликов», а также сразу предупреждает о душевных изъянах местного населения: «Зависть и злоба уже в те далекие времена являлись фирменным знаком данной территории, что нашло свое отражение в самых древних текстах, нас упоминающих».

123

Фото: commons.wikipedia.org/Edward the Confessor
Писатель Артуро Перес-Реверте



Это своеобразное самобичевание является одним из лейтмотивов книги, и даже видавший виды русский советский человек, давно привыкший, что у «приличных людей» родину и соотечественников принято подвергать самой беспощадной критике, немного краснеет, испытывая что-то вроде испанского стыда за бестолковых испанцев, ни к чему не способных и поднаторевших только в гражданских войнах:

«В христианской Испании XIV и XV веков, точно так же как и в мавританской (к тому времени на Полуострове было всего пять королевств: Португалия, Кастилия, Наварра, Арагон и Гранада), гражданская война стала местным обычаем, таким же типичным, как паэлья, фламенко и коварство, — это если предположить, что тогда уже существовали паэлья и фламенко, в чем я далеко не уверен. <...> Тон задавали амбиции и надменность аристократии, вмешательство духовенства в политику и общественную жизнь, бандитизм, группировки и поножовщина на ровном месте, за здорово живешь».

В общем, преобладающая часть испанской истории сводится к тому, что не слишком компетентные местные правители (каждого второго, если не первого, за редким исключением, автор называет «сукин сын»), располагавшие не ахти каким человеческим материалом, только и делали, что профукивали выпадавшие им отличные шансы повести страну по пути прогресса и процветания.

Те, кто хочет для общего развития бегло ознакомиться с историей Испании, найдут книгу небесполезной и познавательной, если их не смутит избранная Перес-Реверте стилистика, по-своему даже забавная, когда маститый уважаемый писатель, практически живой классик, которому в этом году стукнет 70, словно присаживается «на корты» и цыкает зубом, изображая гопника:

«Черная легенда», придуманная в основном теми, кому могущественная Испания вставляла во все дыры, базируется именно на [короле Филиппе II], как будто бы все остальные европейские государи, начиная с той рыжей сучки, что правила Англией, — ее звали Елизаветой I, и она скушала бы нас с превеликим удовольствием, — и до протестантов, короля лягушатников Генриха II, папы римского и других интересантов, были невинными монашками».

Эта стилизация под дворовую феню не особенно остроумна и выглядит довольно искусственно. Впрочем, возможно, слишком интеллигентная переводчица не сумела в полной мере отразить старания испанского писателя стать ближе к простому народу. А вот если представить, что к переводу удалось бы привлечь настоящего мастера гопницкой «бычки», обладателя богатого словарного запаса соответствующей направленности, то весь этот быдлодискурс, вероятно, смотрелся бы не столь однообразно.

123

Фото: КоЛибри


Из главы в главу кочуют одни и те же обороты и метафоры, например, из ресторанной сферы: «А теперь я собираюсь рассказать вам о Сиде Кампеадоре, и исключительно о нем, потому как этот персонаж достоин того, чтобы для него был накрыт отдельный столик». Одно из самых любимых выражений Перес-Реверте — «оплачивать банкет», когда речь идет о том, какая политическая сила или категория населения больше всего пострадала в той или иной ситуации. Чаще всего это бывают простые обездоленные испанцы: «те несчастные холопы, что использовались и той и другой стороной либо на поле боя, либо чтобы вытрясать из них налоги».

Но еще хуже бесконечных банкетов надоедает в «Истории Испании» выражение-паразит «вишенка на торте», встречающееся почти в каждой главе. Такой вишенкой в любой момент может оказаться что угодно: и отказ мусульманской провинции Гранада платить налоги христианским королям, и сепаратистский мятеж на Кубе, и анархисты, обладавшие большинством мандатов в Каталонии, Арагоне и Леванте на выборах 1933 года, и иностранная интервенция во время Гражданской войны 1936–1939 годов, и фотография диктатора Франко в обнимку с американским президентом Эйзенхауэром. Один раз вместо вишенки вдруг попадается оливка: «Оливкой в бокал с коктейлем добавим к этому еще и зависть — могучее национальное чувство».

Как правило, в случае с навязшей в зубах вишенкой переводчица блюдет неприкосновенность авторского словоупотребления и не позволяет себе для разнообразия прибегать к каким-то устоявшимся русским аналогам типа «последняя капля», хотя в принципе локализованные местные идиомы и прибаутки в книге не редкость: «Как Кастилия, так и Арагон, вместе с включенной в него Каталонией, в те времена были хорошо знакомы с междоусобными потасовками типа «пили‑ели, веселились, посчитали — прослезились». Но, помимо конкретных лингвистических находок, «История Испании» хорошо поддается локализации в России в общеконцептуальном смысле и радует узнаваемостью методологии.

Оказывается, не только российским либералам глубоко огорчительны многие страницы родной истории и несознательное народонаселение. Испанскому интеллектуалу история его многострадальной родины зачастую представляется как сплошь покрытый кислыми вишенками торт, слепленный из человеческого перегноя сомнительного качества.



https://iz.ru/1174423/lidiia-maslova/ispanskii-styd-arturo-peres-reverte-kritikuet-sootechestvennikov

завтрак аристократа

Игорь Мокин 11 слов, помогающих понять шведскую культуру (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2656412.html



8. Skärgård

Шхеры

Хелмер Ослунд. Вечер в Ангерме. V. Шхеры. До 1938 годаBukowskis

В русском языке есть странное слово «шхеры»: это одно из немногих заимст­вований из современного шведского. Шхеры — типичный ландшафт примор­ской Швеции: изрезанные низкие берега со множеством мелких островков  .

Интересно, что название пейзажа как будто подчеркивает его пригодность для жизни, обозримость и спокойствие: вторая часть слова, gård, буквально значит «двор» или «усадьба». В шхерах чувствуешь себя одновременно уютно и воль­но. Ничто не давит: море, небо, деревья как бы расступаются, не диктуют свою волю и даже не задают направление взгляда. «Мне приятней всего быть в от­кры­той местности. Хочу жить возле моря несколько месяцев в году, чтобы на душе установился покой» — так поет о жизни на побережье популярный бард Ульф Лунделль.

Близость к природе определила и экологическое законодательство Швеции. В стране действует так называемое всеобщее право природопользования: вы имеете право находиться на природе и разбивать палатку на чьей угодно земле, государственной или частной, кроме полей, пастбищ и участков рядом с жильем. Нельзя только шуметь, мусорить и разводить открытый огонь.

9. Sjuksköterska

Медсестра

Шведские медсестры. 1940-е годы© Tjänstemän och akademikers arkiv

Это слово накрепко врезается в память любому человеку, изучавшему швед­ский. Оно встречается либо в упражнениях на произношение, потому что содержит специфические шипящие звуки, либо в первых уроках, когда про­ходят названия профессий (а произносится и правда чуднó: примерно «хюк-хётэшка»).

Интереснее, однако, не звуковой, а социальный аспект. Шведское слово «медсестра» — последний, хоть и крепкий, бастион феминитивов. На фоне спора о допустимости «редакторок» и «кураторок» в русском интересно отме­тить, что для носителей шведского языка феминитивы — пережитки прош­лого. Сегодня приемлемыми считаются, наоборот, гендерно нейтральные обозначения. В шведском языке существуют специальные суффиксы, которые указывают на женский пол (типа -ska), но сейчас их принято отбрасывать. Загвоздка с «медсестрой» лишь в том, что соответствующее нейтральное существительное означает другую специальность — санитар. Поэтому sjuksköterska пока не утратило суффикс.

Сознательный отказ от феминитивов поддерживается и самим устройством языка: слова, которые сейчас гендерно нейтральны, в прошлом относились к мужскому роду, но в грамматике современного шведского различение мужского и женского рода исчезло  . Такое неразличение, кстати, привело к еще одному языковому эксперименту: наряду с «он» и «она» (han и hon) ввели нейтральное местоимение (hen), которое обозначает любого человека без при­вязки к полу и гендеру. Новое местоимение уже, в общем, прижилось и вошло в словари; его используют не только идеологи языковой реформы, но и обыч­ные люди.

10. Jämställdhet

Равноправие; гендерное равноправие

Женщина-военнослужащая. Швеция© Blekinge museum

Это слово означает «равноправие» — в первую очередь между полами. Равно­правие очень ценится и считается достижением страны. (Как мы видели, шведы пытаются отразить его и в языке.) Женщины могут служить в армии, могут быть министрами (на посту министра обороны было три женщины). Оплачиваемый отпуск по уходу за ребенком — полтора года — делят между собой оба родителя, причем есть минимум, который отгулять обязательно как маме, так и папе, а остальное распределяют как хотят.

В более широком смысле равенство характерно для всего шведского общества. Не очень велик разрыв между богатыми и бедными (помните «закон Янте»?). В общественной жизни наравне с гражданами могут участвовать иностранцы: вы можете голосовать на выборах в местную власть, если прожили и прорабо­тали в стране три последних года. А детям мигрантов обязательно предостав­ля­ются уроки родного языка в школе: русские, сирийские, боснийские дети изучают и свои языки, и шведский.

Даже королевская семья во многом уравнена с подданными: например, король платит налоги. И еще в одном аспекте монархи близки к народу: в королевской семье не гнушаются заключать браки с незнатными, причем не обязательно из богатых семей. Если король Карл XVI Густав женат на дочери немецкого промышленника, то наследная принцесса Виктория вышла замуж за своего тренера по фитнесу, а принц Карл Филипп женился на бывшей участнице реалити-шоу.

11. Ombudsman

Омбудсмен; уполномоченный по контролю за госорганами

Ларс Августин Маннергейм. Первый шведский омбудсмен. Рисунок Леонарда Хенрика Рос-аф-Йельмсетера. 1823 годWikimedia Commons

Еще одно шведское слово в русском языке. Буквально означает «действующий по поручению». Омбудсман (у нас говорят «омбудсмен», так как к нам слово пришло через американцев) — это чиновник, независимый от ис­пол­нительной власти, следящий за соблюдением законности и защищающий граждан от произвола — государственного или иного. Вот пара примеров решений омбудсманов, принятых в конце 2018 года.

В первом из них ювенальная юстиция забрала двоих детей у родителей, но вскоре суд постановил вернуть детей, причем немедленно, и отправил свое решение в управление соцзащиты по факсу вечером пятницы. Те факс полу­чили, но решили не возиться в нерабочие часы — хотя суд обязывал — и вер­нули детей родителям только в понедельник. Омбудсман нашел в этом произвол и вынес управлению выговор.

Во втором случае омбудсман выписал предупреждение за дискриминацию организаторам музыкального фестиваля, которые заявили его как «прост­ранство без мужчин».

Предупреждения омбудсмана не имеют силы закона, но на практике они становятся руководящей нормой просто в силу давления среды: злоупотреб­ление правами другого, особенно на государственном посту, повсеместно считается позорным. Моральный облик власти вообще важен для шведов. В 2016 году госсоветник (т. е. министр без портфеля) Аида Хаджиалич попалась на вождении в нетрезвом виде, уплатила штраф и тут же подала в отставку, не дожидаясь ни формальных выговоров, ни морального осуждения.



https://arzamas.academy/mag/668-sweden

завтрак аристократа

"Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев" (сост. А.В. Блинский) - 17

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2612795.html и далее в архиве



Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев



Л.А.Богуславский  из "Истории Апшеронского полка"



Покорение Хивинского ханства



Покорение Ахал-Теке




По плану, составленному Михаилом Димитриевичем, для покорения Ахал-теке надлежало:

1) Образовать отряд вторжения силой в 6 батальонов (по 42 ряда в полуроте), 7 эскадронов и сотен, 48 орудий, с 3 артиллерийскими парками, и госпиталь.

2) Тыл обеспечить 2 мобилизованными батальонами (по 42 ряда в полуроте), 3 батальонами немобилизованными, 3-мя сотнями казаков и 16 орудиями; госпитали учредить в Чекишляре и Таш-арват-кале, а укрепления создать в Чекишляре, Дуз-олуме, Михайловске, Айдине, Ушаке, Кизил-арвате и Таш-арват-кале.

Перевозочные средства отряда долженствовали состоять: из 3000 верблюдов под перевозку четырехмесячного довольствия в Дуз-олум для отряда вторжения и укреплений и из 2500 верблюдов, пригнанных из Мангишлака и Бакинской губернии, для перевозки грузов из Михайловского залива последовательно в Айдин, Ушак, Кизил-арват и Бами.

Для удобства сообщения предположено устроить переносную железную дорогу, системы Дековиля, от Михайловского залива до Айдина.

Военные операции генерал Скобелев предполагал производить в таком порядке: 1) в июне 1880 года – занятие Айдина (по Михайловской военной линии) и учреждение здесь укрепления, для прикрытия различных складов и постройки железной дороги; 2) в сентябре того же года – занятие Кизил-арвата и колодцев Ушак; 3) в марте 1880 года – сосредоточение в Кизил-арвате всех войск отряда вторжения; 4) в апреле – передвижение отряда к Беурме и 5) в сентябре – дальнейшее движение к Дуруну, Геок-тепе и Асхабаду.

Текинцы, узнав, что начальником экспедиции назначен генерал Скобелев, уже известный в Средней Азии победами в Коканском ханстве, решили переселиться в крепость Геок-тепе и в ней защищаться. Этим переселением занялись Тыкма-сардар и Курбан-Мурад-ишхан. Переселение жителей происходило весьма деятельно, и вскоре большая часть населения Ахала, бросив свои аулы, собралась в крепости.

В 4 часа пополудни 30 мая выступила из Ходжакала кавалерийская колонна, а в 8 часов вечера – пехотная. Пройдя Бендесен и сделав здесь небольшой привал, кавалерийская колонна в 6 часов утра заняла Бами, сделавшийся впоследствии передовым пунктом наших операций в оазисе до самого выступления в Геок-тепе. Из Бами направлена была в Беурму сотня казаков, а в 10 часов утра к этому же селению, ввиду полученных известий о появлении многочисленной неприятельской конницы, двинулись и остальные части кавалерии. Пройдя несколько верст из Беурмы по направлению к селению Арчману и не встретив неприятеля, исключая одиночных всадников, державшихся на весьма почтительном расстоянии, Скобелев возвратился в Бами.

Из Бами генерал Скобелев послал текинцам прокламацию следующего содержания: «Перед началом наступательных действий, которые поведут к покорению Ахал-текинской земли и от которых могут пострадать жены, дети и имущество, я, вдохновляемый добротой Государя Императора, в последний раз предлагаю сдаться на милосердие Белого Царя. Доказательством покорности буду считать: 1) высылку из Бами влиятельных лиц, по моему требованию; 2) сдачу Геок-тепе и Денгиль-тепе, которые занимаются русскими войсками; 3) продовольствие доставлять русским войскам на все время по моему усмотрению. Предлагаю ответить мне в трехдневный срок в Бами. Если в течение этого времени не получу ответа, то вам будет худо»[25].

Войска сосредоточились в укр. Ходжакала, и здесь, перед выступлением, генерал-адъютант Скобелев отдал такой приказ:

«После девятимесячной остановки, Августейшему главнокомандующему угодно повелеть вновь вступить в пределы Ахал-текинской земли.

Всем предстоит перенести много трудностей, встретиться с неприятелем храбрым, более чем вдесятеро вас сильнейшим.

Кавказское сердце ваше всегда сумеет быть на высоте боевого дела. Благодарный знаменам вашим за Георгиевский крест, я знаю вас и не считаю врагов.

Прошу всех чинов отряда не забывать, что русская честь требует мести за павших товарищей наших»[26].

10 июня генерал Скобелев выступил из Ходжакала через Коджский перевал и в тот же день занял Бами. Пехотная колонна, следуя через Бендесенский перевал, прибыла в Бами 11-го июня.

31-го июля отряд, назначенный для рекогносцировки к Геок-тепе, был сформирован и состоял из 3 рот, 4-х сотен и 18 орудий под командой самого Скобелева. 1 июля, в 9 часов пополудни, после молебствия, отряд выступил из Бами. На рассвете 2-го числа генерал Скобелев с кавалерией прибыл в Арчман, где оказалось всего только 40 конных текинцев; четверо из них были убиты в происшедшей перестрелке, а остальные ускакали. В 9 часов подошла пехота. Дав войскам несколько часов отдыха, Скобелев выступил дальше и 3-го числа в 5 часов пополудни занял сел. Дурун. Здесь отряд застал небольшую неприятельскую партию, которая быстро рассеялась. Проследовав 4-го числа через Ак-калу, отряд на другой день после полудня подошел к сел. Егян-батыр-кала, отстоявшему всего только в 12 верстах от Геок-тепе. Сосредоточив войска в небольшой крепости, генерал Скобелев сделал все необходимые распоряжения на случай ночного нападения текинцев. Однако ночь прошла спокойно, по-видимому, текинцы ожидали нас у Геок-тепе, куда начальник экспедиции на следующий день намеревался двинуться. Оставив в крепости Егян-батыр-кала обоз, всех слабых и скот, под прикрытием полуроты при одной картечнице, генерал Скобелев с остальными войсками, в 3 часа пополуночи, 6 июля, выступил в Геок-тепе. Накануне выступления генерал Скобелев написал записку, которую в случае его смерти надлежало прочитать всем офицерам отряда. В ней говорилось: «Полковнику Вержбицкому и всем офицерам отряда. В случае моей смерти на предстоящей рекогносцировке 6-го июля я поручаю командование отрядом полковнику Гродекову; он вполне способен вывести целым отряд, и ему известны все мои соображения.

Я сознательно поставил отряд, по-видимому, в весьма трудное положение; но я убежден, что при молодецком ведении он вернется с честью.

Общее впечатление этого смелого движения оправдывает риск. В Азии надо бить по воображению. Бомбардировка Геок-тепе с горстью людей и благополучное возвращение отряда отзовутся во всей Азии. Генерал-адъютант Скобелев. Егян-батыр-кала. 5-го июля 1880 года. 5 часов вечера»[27].

По мере приближения отряда к крепости стали появляться конные партии текинцев, начавшие с войсками перестрелку. Следуя у подошвы Копет-дагского хребта, отряд направлялся к сел. Янги-кала, отстоявшему от крепости на 2000 шагов. Не успели войска отойти от Егян-батыр-кала 4-х верст, как за одним бугром открыто было присутствие партии около 400 текинцев, под предводительством Тыкма-сардара, имевших намерение внезапно атаковать наши войска. Несколько пущенных в партию ракет заставили ее отступить к Геок-тепе. Значительные массы конных текинцев окружили отряд с трех сторон; но, угрожаемые огнем нашей артиллерии, держались на весьма почтительном расстоянии. Около 12 часов дня отряд подошел к ручью Секиз-яб, протекающему через все селения, носящие общее название Геок-тепе.

После небольшого отдыха, Скобелев произвел рекогносцировку южной стороны Янги-калы, и в это время в крепость Геок-тепе было брошено 120 артиллерийских снарядов. Произведя осмотр крепости и окружающей ее местности, Скобелев считал свою задачу законченной – и решил начать отступление.

Заметив, что отряд предпринимает обратное движение, текинцы окружили русские войска со всех сторон и открыли по ним усиленный огонь. Неприятель несколько раз бросался в шашки, но его отбивали огнем артиллерии. 12 верстный путь до Егян-батыр-кала отряд прошел лишь в 5 часов, все время отбивая назойливо преследовавших его текинцев. В 6 часов вечера Скобелев возвратился в Егян-батыр-кала и сделал все распоряжения к отбитию ночной атаки текинцев, которую, по всем признакам, следовало ожидать. Действительно, в 2 часа пополуночи, неприятель с криками и выстрелами стал приближаться к расположению наших войск. Но мертвая тишина, царившая в стане русских, совершенно смутила и устрашила текинцев, и они отступили. На следующий день, в 5 часов утра, отряд начал дальнейшее движение к Бами. Неприятель только издали следил за отступлением наших войск, не решаясь их атаковать. 10 июля отряд прибыл в Бами. Рекогносцировка стоила нам 3-х убитых, 8 раненых и 8 контуженных нижних чинов. Слухи о движении отряда к Геок-тепе разнеслись по всей Средней Азии и произвели громадное впечатление. Рассказывали, что наши войска уже овладели Ахалтекинским оазисом, причем убито было 15 000 текинцев. Генералу Скобелеву рекогносцировка 6 июля дала возможность на деле познакомиться с противником, о котором после штурма крепости в 1879 году ходили самые разноречивые и преувеличенные слухи.

Дальнейшее описание Ахалтекинской экспедиции мы заимствуем из воспоминаний одного из офицеров Апшеронского полка – участника экспедиции.

«До того времени я еще не видел Скобелева; но почти легендарные рассказы о “Белом генерале”, создавшие ему такую популярность в России и возведшие его в цикл героев, возбуждали во мне чрезвычайный интерес, и я гордился тем, что буду иметь честь служить под начальством такого героя. Михаил Димитриевич, выскочив из фургона, подошел к почетному караулу. Он был одет в серую офицерскую тужурку и красные кожаные чакчиры; при нем не было никакого оружия. Высокая, стройная фигура генерала, его красивое, симпатичное лицо, обрамленное длинными русыми бакенбардами, и проницательный взгляд его голубых глаз произвели на меня глубокое впечатление; на вид Скобелеву было лет 35–36. Поздоровавшись с почетным караулом, Михаил Димитриевич спросил: как моя фамилия, из какого я полка и кто командир полка? Получив на все ответы, Михаил Димитриевич пожелал мне счастливо служить и затем поздравил нас, офицеров, и солдат со скорым выступлением в Бами и скорым походом к Геок-тепе[28].

Мое перо слишком слабо, чтобы описать тот энтузиазм и радость, которые обуяли всех нас при вести о скором оставлении “растриклятого Чада”, как называли солдаты наше злополучное укрепление. Песни солдат и их веселый говор не умолкали почти до полуночи. Генерал Скобелев ходил между группами солдат и спрашивал, не осталось ли в ротах солдат, участвовавших в хивинском походе. Один такой нашелся: это был псаломщик, ефрейтор Лебедев. Скобелев подарил ему 10 рублей и обещал при первом же деле дать Георгиевский крест. На другой день, с рассветом, Михаил Димитриевич выехал в Дуз-олум. Однако нам еще не так скоро пришлось распроститься с Чатом, ибо передвижение войск совершалось очень медленно, да и не прибыли еще с Кавказа части, потребованные начальником экспедиции на усиление войск действующего отряда.

30 ноября нам предстояло занять сел. Егян-батыр-кала, которое, по словам лазутчиков, текинцы намерены были упорно оборонять. Из Келете войска двинулись тремя колоннами; наша колонна выступала последней, в 8 часов утра. Первые две колонны беспрепятственно подошли к Егян-батыр-кала; селения никто не защищал, и оно было немедленно занято. Но наша колонна, в 2-х верстах от Егяна, была встречена небольшой неприятельской партией, засевшей в небольших калах, под названием Кары-карыза. Подполковник Гайдаров выслал в цепь полусотню казаков и нашу 15-ю роту, огонь которых заставил текинцев отступить. Появление русских войск вблизи Геок-тепе произвело в крепости большую тревогу. Вскоре обширная равнина между Егян-батыр-кала и Геок-тепе покрылась массой всадников, окруживших занятое нами селение. В особенности неприятель массировался у довольно большого кургана, стоявшего недалеко от гор. Цепь стрелков, высланная от 14-й роты, продвинувшись несколько вперед, заставила текинцев отступить. Впрочем, стрельба не прекратилась до самого вечера, когда текинцы удалились в крепость. На ночь приняты были все меры предосторожности, на случай нападения неприятеля. Всю баранту загнали в калу, стоящую посреди селения, по сторонам которого расположились пехота, кавалерия и орудия.

Наконец-то мы уже недалеко от этого таинственного Геок-тепе, о котором ходило там много различных, по большей части сказочных, рассказов. Утром 1 декабря текинские наездники опять выехали из крепости, но близко к нашему расположению не подъезжали, опасаясь огня артиллерии. Войска приводили селение в оборонительное положение; устраивался лазарет. На другой день пришла 2-я колонна[29], после чего генерал Скобелев нашел возможным произвести рекогносцировку Геок-тепе с целью дополнить сведения о крепости, добытые в рекогносцировку 6 июля; она назначалась на 4 декабря. Вечером 3-го числа в наш батальон доставлена была следующая диспозиция:

“Завтра, 4-го декабря, предполагается произвести движение по направлению к крепости Геок-тепе отрядом под личным моим начальством, в составе:

4-го батальона Апшеронского полка (под командой подполковника князя Магалова), 1-го батальона Ширванского полка, роты 2-го кавказского саперного батальона, команды охотников (подпоручика Воропанова), полубатареи 4-й батареи 20-й артиллерийской бригады, подвижной № 3 батареи, морской батареи, 1 сотни Оренбургского № 5 полка и 1 сотни Таманского полка.

Начальником артиллерии назначается подполковник Бобриков.

Отряд должен быть готов к 5 часам утра: выстроен в резервном порядке перед лагерем главных сил.

Цель действий – рекогносцировка западного фронта крепости Геок-тепе.

При сближении с противником отряд перестраивается в боевой порядок, имея на правом фланге 1-й батальон Ширванского полка и 2 орудия морской батареи, под начальством подполковника Гогоберидзе. На левом же фланге – 4-й батальон Апшеронского полка и 2 орудия морской батареи, под начальством подполковника князя Магалова. Резерв составляют: рота саперов, 3 сотни казаков и 12 орудий, в моем непосредственном распоряжении.

Раненых относить к резерву, где устраивается подвижной перевязочный пункт.

Я буду находиться при резерве, куда направлять донесения.

На случай убыли меня из строя, отряд вверяется исправляющему должность начальника штаба полковнику Иванову; прочих начальников частей замещают старшие по них офицеры.

По окончании рекогносцировки отряд отходит к Самурскому укреплению (так названо Егян-батыр-кала). Подписано: "Генерал-адъютант Скобелев"”.

В половине пятого в укреплении все зашевелилось; было еще совсем темно; солдаты разобрали ружья и тихо выстроились поротно. Князь Магалов вывел батальон из укрепления и построил его фронтом к крепости Геок-тепе. Через полчаса отряд уж весь собрался. Сзади Апшеронского батальона выстроились орудия. Вдруг все смолкло; раздалась команда “смирно!” – то подъезжал Скобелев, окруженный свитой и имевший с собой белый значок. Поздоровавшись с войсками, генерал приказал двигаться. Порядок движения был следующий: впереди шли охотники, на правом фланге – саперная рота, рядом с ней – батальон Ширванского полка, левее – наш батальон, а на левом фланге – казаки. При колонне находился гелиографный станок для сообщений с Егян-батыр-калой. Пройдя 8 верст по направлению к сел. Янги-кала, генерал Скобелев сделал привал, продолжавшийся около часа, и затем войска вновь двинулись вперед. Утро было ясное и тихое. С каждым шагом вперед вдали все яснее и яснее обрисовывались серые контуры Геок-тепе; стены крепости усеяны были народом; от времени до времени из Геок-тепе выходили массы пеших текинцев и спешили к Янги-кала. Вот с нашей стороны раздался первый выстрел из орудия – и вскоре загремела ружейная перестрелка. Со стен крепости на огонь нашей артиллерии отвечали выстрелами из единственного имевшегося у текинцев орудия. Скобелев выехал со свитой на впереди лежащий холм и стал обозревать крепость. Неприятель узнал нашего генерала и стал массироваться против кургана, осыпая его пулями из берданок, доставшихся текинцам в 1879 году. Тогда Михаил Димитриевич приказал рассыпать впереди кургана цепь от Апшеронского батальона; князь Магалов выслал меня с полуротой. Рассыпав стрелков, я выдвинул их саженей на 200 вперед и открыл огонь. В таком положении оставался отряд до часа пополудни, когда отдано было приказание собрать цепи, ибо отряду надлежало двинуться к западному фасу крепости. Как только войска наши тронулись, то большая часть текинцев, занимавших Янги-кала, стала наседать на арьергард, а остальные бросились в крепость. Выстроив отряд вдоль западной стены, генерал Скобелев приказал орудиям сняться с передков и открыть по Геок-тепе огонь гранатами. В то же время батальон Ширванцев дал по внутренности крепости (навесным огнем) два залпа с расстояния 3000 шагов. Не успели наши орудия еще взять прицел, как стены Геок-тепе, до того времени усыпанные текинцами в разноцветных халатах, моментально опустели. На огонь нашей артиллерии текинцы отвечали выстрелами из своего орудия, но ядра неприятельские никакого вреда войскам не причинили: они большей частью перелетали через отряд, и только одно из них упало шагах в 10-ти от нашего батальона. Уже начало смеркаться, когда артиллерия прекратила огонь и отряд направился к Егян-батыр-кала. Текинцы, державшиеся на почтительном от нас расстоянии, стали постепенно приближаться и вскоре окружили нас со всех сторон. Из Геок-тепе выходила пехота, которую конные текинцы сажали на крупы лошадей, подвозили на близкий ружейный выстрел к отступавшим войскам и здесь сбрасывали. Отряд двигался вдоль песков, имевших много холмов, вполне благоприятствовавших неприятелю. Отступление совершалось под прикрытием цепей: пешей – от команды охотников и конной – от казачьих сотен. Апшеронский и Ширванский батальоны шли в ротных колоннах.

Не могу не умомянуть о довольно забавном случае с нашим доктором. Он приехал в батальон незадолго до выступления нашего из Бами. Раньше он был вольнопрактикующим врачом в одном из городов Западного края и ради большого жалованья решился поступить на время экспедиции военным врачом в одну из частей отряда. Судьба предназначила его именно в Апшеронский батальон. Это был типичнейший жидок (по фамилии Троцкий). Скупость его выше всякого описания: он, например, не обедал с офицерами, а ел солдатский суп из чечевицы и солдатские консервы, или, как нижние чины окрестили их – “концерки”; лошади не имел, а купил себе за четыре рубля осла, на котором торжественно восседал. По обязанности службы Троцкий во время рекогносцировки находился при батальоне. Пока мы двигались к Геок-тепе, Троцкий кое-как сохранял присутствие духа; но оно совсем покинуло бедного эскулапа, когда отряд начал отступать. Постоянный визг пуль приводил его в нервный трепет, и, боясь быть убитым, доктор прятался между солдатами батальона. Как назло, пули больше всего падали около той роты, в которую скрывался Троцкий, заставляя его перебегать в другую роту. Как теперь помню, после нескольких странствований по двум ротам, он попал, наконец, и в 15-ю роту, вбежал в ряды ее и, путаясь между солдатами, положительно расстраивал строй, что заставило командира роты поручика Бениславского попросить эскулапа оставить его роту в покое.

11 декабря Скобелеву дали знать, что в Геок-тепе заметно большое движение и много текинцев с семействами уходят в пески. Желая лично удостовериться, насколько эти слухи справедливы, командующий войсками сформировал колонну из 6 рот пехоты и 1 сотни кавалерии, при 6 орудиях, и выступил с ней в 3 часа пополудни к Геок-тепе. Но наступление вечера не позволило добыть каких-либо точных сведений; поэтому войска, после незначительной перестрелки, возвратились в Самурское (Егян-батыр-кала). На другой день решено было повторить рекогносцировку. Отряд в составе: 3-х рот пехоты (одна Самурского и две Ширванского батальонов), команды охотников, сводной сотни казаков, 3-х орудий и 2-х картечниц, при 2-х конных гелиографных станках – выступил к Геок-тепе двумя отделениями: первое – из кавалерии и одного орудия – двинулось в 12 часов пополудни, а второе – из пехоты и остальной артиллерии – через полчаса. Генерал Скобелев отправился с кавалерией. Через часа два до нашего слуха донеслись частые пушечные выстрелы, а вслед за тем Скобелев по гелиографу приказал подполковнику Гогоберидзе – с тремя ротами, двумя картечницами и частью казаков спешить на соединение с рекогносцировочным отрядом. Я также попросил разрешение отправиться с этой колонной и был прикомандирован к 4-й роте Ширванского полка. Мы не шли, а просто бежали на выручку нашего генерала и товарищей. Неизвестность была весьма мучительная, и, Бог знает, чего мы не передумали за какой-нибудь час. Наконец, вдали показалась колонна Скобелева, окруженная со всех сторон массами пеших и конных текинцев. Вскоре мы соединились с отступавшими частями, пропустили их и своими цепями стали прикрывать отступление. Меня с полуротой ширванцев Скобелев послал к стороне песков. “Стреляйте реже, поменьше залпов, – сказал мне генерал. – Покажем этим поганцам, что мы можем отступать без выстрела, презирая их огонь!” Сменив полуроту Самурцев, я рассыпал своих солдат в цепь. Ни до того, ни после мне не приходилось видеть такой назойливости и такого неутомимого преследования со стороны текинцев. Пользуясь выгодами холмистой местности со стороны песков, они положительно не отставали от нас и осыпали пулями с расстояния 500–600 шагов. Когда главные силы отошли шагов на 400 от цепи, последняя начала постепенно отступать. Отряд в это время вошел в котловину и на время скрылся из виду. Не успела моя цепь пройти и двухсот шагов, как конная партия текинцев, человек в 300, бросилась к только что оставленному мной холму, с целью занять его и отсюда, с самого близкого расстояния, поражать наши войска. Я немедленно собрал полуроту и сделал по партии два залпа, заставившие текинцев рассеяться. Неприятель преследовал нас почти до самого укрепления. Потеря отряда, несмотря на энергичное преследование со стороны текинцев, была совсем ничтожна: она заключалась в 1 убитом и 3-х раненых нижних чинах; лошадей убито 3 и ранено 7. Такую незначительную убыль можно объяснить только темнотой во время преследования и несовершенством вооружения нашего противника.

У части текинцев имелись двухствольные ружья нашего тульского изделия или старинные фальконеты; человек 700 вооружены были бердановскими ружьями, громадное же большинство имело только пики и шашки. О числе защитников Геок-тепе ходили самые разнообразные слухи: одни говорили, что в крепости собралось до 60 тысяч населения, из коих 40 000 способных к бою; по другим известиям, число текинцев не превышало 50 000, из них способных к бою текинцев вместе с прибывшими в крепость мервцами – 30 000 человек (в том числе около 10 000 конницы); последнее известие, как оказалось впоследствии, было достовернее. Во всяком случае, нам приходилось иметь дело с противником, который хотя и был плохо вооружен, но зато численность его превосходила нашу в пять раз. Притом же текинцы сидели за стенами крепости, а присутствие в ней их жен и детей удвояло решимость и храбрость неприятеля.

Около 7 часов утра 20 декабря все поименованные выше части войск выстроились покоем вне укрепления. В середине стоял аналой с Евангелием. Начался молебен; продолжался он, насколько мне помнится, что-то очень недолго, ибо торопились с выступлением. После молебна наш генерал объехал все части и поздравил их с наступающим боем. Колонна Куропаткина выступила первой и направилась вдоль гор к ручью Секиз-яб, протекавшему вблизи Янги-кала. Через минут двадцать тронулись и мы. Еще впервые к Геок-тепе подступало такое значительное количество русских войск. Как только войска тронулись, в Геок-тепе появился клуб дыма и раздался выстрел, возвещавший о наступлении русских. Перестрелка началась в колонне Куропаткина, которая уже вступила в дело. Вскоре от главных сил отделилась колонна Козелкова и направилась к северной части Янги-кала. Текинцев собралось в кишлаке довольно значительное количество; день был ясный, и нам, даже с расстояния двух с лишним верст, видны были значительные массы неприятеля, переходящие от одной части селения к другой. Вот, наконец, раздались и орудийные выстрелы. Неприятель вел с передовыми цепями оживленную перестрелку. Обстреляв селение огнем артиллерии с нескольких позиций, Скобелев приказал двинуться на штурм. Войска с музыкой пошли вперед; но текинцы не дождались атаки: угрожаемые с другой стороны обходом (колонны Козелкова), они поспешно очистили Янги-кала и отступили к Геок-тепе. Кавалерия наша преследовала отступавшую неприятельскую пехоту и, врезавшись в одну толпу, изрубила до 40 текинцев. Вслед затем была занята отдельно стоявшая кала, названная “Опорной”. В три часа все было кончено – и Янги-кала находилась в наших руках. Когда Апшеронский батальон подошел к ручью Секиз-яб, то через него уже устраивался мост для провоза орудий, тяжестей и для прохода пехоты. Отсюда я уже мог рассмотреть в подробности, что это за кишлак Янги-кала. Это было довольно большое селение, расположенное на правом берегу Секиз-яба, приблизительно на расстоянии 2-х верст от Геок-тепе; оно состоит из множества небольших глиняных построек, разбросанных отдельными группами на полях; последние разделены были невысокими глиняными стенками. На северном фронте селения стояли две большие калы, одна из них названа “Опорной”, а другая – “Кавалерийской”. К вечеру наш батальон переправился через Секиз-яб и расположился поротно в нескольких небольших калах.

Начальник рекогносцировочного отряда генерал-майор Петрусевич выступил ночью к Правофланговой кале; с ним была вся кавалерия и конно-горный взвод. В 7 часов утра Петрусевич двинулся к саду. У слияния двух рукавов Секиз-яба находится довольно большая площадь, обнесенная глиняной стенкой в рост человека; внутри этой площади, как редут, стояла кала, высота стен которой достигала 2-х сажен. К южной стороне укрепления примыкало несколько небольших садиков. Защитников в названных укреплениях было около 400 человек под предводительством Куль-Батыра. Когда кавалерия приблизилась к садам на близкий ружейный выстрел, то текинцы произвели залп, которым убито несколько человек казаков и драгун. Вслед затем кавалерия ворвалась в первое укрепление, но успешно действовать в нем не могла, ибо первый двор был разделен целой сетью глиняных стенок. В числе первых убит был генерал-майор Петрусевич. Смерть Петрусевича на время смутила драгун; но вслед затем опять закипел ожесточенный бой, и один дворик за другим переходил в наши руки, а текинцы искали спасения в задних дворах и в высокой кале. Вдруг последовал сигнал «отбой», поданный полковником Арцышевским, оставшимся старшим после смерти Петрусевича. Кавалерия очистила сады и отступила сначала к Ольгинской кале, а потом к Правофланговой. Это была первая серьезная неудача в экспедиции и стоила она отряду довольно дорого. Убиты были: генерал-майор Петрусевич, подполковник Булыгин и есаул Иванов, нижних чинов – 12; ранены: 1 обер-офицер и 37 нижних чинов. Лошадей убито 9.

Таким образом, попытка генерала Скобелева держать Геок-тепе в блокаде не удалась, да и не могла быть удачной, ибо для такой серьезной задачи он имел слишком недостаточное количество войск.




завтрак аристократа

Анатолий Андреевич Иванов из книги "История петербургских особняков Дома и люди" - 43

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2547468.html и далее в архиве


Литейная часть





Пионер земского движения
(Дом № 10 по Моховой улице)







     Начиная с 1840-х годов на лучших улицах Петербурга стали вырастать особняки в необарочном стиле: Растрелли опять вошел в моду. То, что еще недавно казалось странной причудливостью и чуть ли не безвкусицей, вновь стало радовать взор, утомленный однообразием «классических» фасадов с неизбежными портиками и треугольными фронтонами. У зажиточных слоев общества обнаружилась тяга к роскоши, а вместе с ней и к «архитектурным излишествам».






Дом № 10 по Моховой улице. Современное фото


В 1854 году участок купца Вахрушева на Моховой улице приобрел ротмистр Кавалергардского полка, флигель-адъютант граф А. П. Шувалов, пожелавший на месте стоявшего там ветхого двухэтажного домика выстроить богато отделанный дворец в новейшем вкусе.




А. П. Шувалов


Первоначальный проект, составленный военным инженером Г. Е. Паукером, не совсем удовлетворил заказчика, и четыре года спустя он поручил внести в него кое-какие поправки академику архитектуры Л. Феррацини. Тот изменил некоторые детали фасада и рисунок металлической решетки ворот, а кроме того, добавил навес над парадным входом, – вот, пожалуй, и все.

К 1859 году дом был готов. Трехэтажный, с пилястрами большого ордера и лепными украшениями над окнами второго этажа, он отдаленно напоминает палаты столичной знати, возводившиеся в середине XVIII века, но лишь напоминает, не имея их очарования. Цокольный этаж с суровым рустом выглядит слишком массивным, монументальным, и это впечатление не может смягчить показная игривость наружного декора.

А теперь познакомимся поближе с хозяином особняка. Граф Андрей Павлович Шувалов (1816–1876) сыграл важную роль в истории российского земского движения, иными словами – в развитии органов местного самоуправления.

Смолоду жизнь графа не лишена была некоего романтического оттенка. Правнук елизаветинского сподвижника П. И. Шувалова, он провел детские и юношеские годы по большей части за границей, в тепличной атмосфере богатства и роскоши, получив домашнее воспитание под руководством многочисленных бонн и гувернеров. Его мать Варвара Петровна – урожденная княжна Шаховская – рано овдовела, оставшись с двумя малолетними сыновьями – Андреем и Петром. Официальным опекуном назначен был близкий друг их отца М. М. Сперанский. Он лично следил за образованием своих подопечных и сам подбирал для них учителей.




В. П. Шувалова


В 1826 году графиня вторично выходит замуж, на сей раз за швейцарского уроженца А. Полье, но после четырех лет счастливого супружества вновь надевает вдовий траур. Три года она оплакивает горячо любимого мужа, уединившись в своем пригородном имении Парголове, а затем, забрав сыновей, уезжает за границу. С 1834 года начинают витать слухи о ее очередном браке с будущим сицилийским посланником в Петербурге князем Бутера ди Ридали, женой его она действительно становится два года спустя.

Андрей был против третьего замужества матери. О. С. Павлищева пишет по этому поводу мужу 12 сентября 1835 года: «Полье… выходит наконец замуж за итальянца – не графа, но очень богатого, Бутера; она принимает поздравления. Ее сын… так этим удручен, что уехал на Кавказ и поступил в армию». Впрочем, существует предположение, что Шувалов отправился туда не добровольно, а был сослан Николаем I за какую-то неизвестную провинность.

Юный граф начинает службу подпрапорщиком в Грузинском гренадерском полку, но в том же 1835 году его переводят юнкером в Нижегородский драгунский полк. Он участвует в боевых действиях против горцев, получает ранение и награждается знаком отличия Военного ордена[22]. Спустя два года, опять же за отличие, Шувалова производят в первый офицерский чин прапорщика, а в 1838-м он прикомандировывается к лейб-гвардии Гусарскому полку и прибывает в Петербург с солдатским Георгием в петлице, окруженный романтическим ореолом воина, пролившего кровь на поле брани.

Еще на Кавказе происходит его знакомство со служившим в том же полку М. Ю. Лермонтовым, придавшим, по мнению современников, Печорину некоторые черты характера и даже портретное сходство с Андреем Шуваловым. В столице они вновь оказываются однополчанами, вместе посещают салон Карамзиных, а кроме того, входят в так называемый «кружок шестнадцати». О последнем до сих пор известно далеко не все.

Один из его участников позднее вспоминал: «В 1839 году в Петербурге существовало общество молодых людей, которое назвали, по числу его членов, кружком шестнадцати. Это общество составилось частью из окончивших университет, частью из кавказских офицеров. Каждую ночь, возвращаясь из театра или бала, они собирались то у одного, то у другого. Там, после скромного ужина, куря свои сигары, они рассказывали друг другу о событиях дня, болтали обо всем… с полнейшей непринужденностью и свободой, как будто бы III отделения… вовсе и не существовало; до того они были уверены в скромности всех членов общества».

И поныне мы не знаем поименно всех участников этого собрания, но было оно довольно разношерстным, и говорить о какой-либо его политической направленности нет оснований. Тем не менее семена либерализма будущего земского деятеля, по всей вероятности, проросли именно в ту пору.

Вскоре жизненные пути бывших товарищей разошлись: Лермонтов отправляется в повторную ссылку на Кавказ, а Шувалов назначается адъютантом к фельдмаршалу И. Ф. Паскевичу. В 1842 году Андрей Павлович «за раною» выходит в отставку, уезжает за границу и через два года женится на дочери графа М. С. Воронцова, Софье (настоящим ее отцом, по весьма правдоподобной гипотезе, был Пушкин).

В 1848 году возобновляется служба А. П. Шувалова при князе Паскевиче, но в скором времени он назначается флигель-адъютантом, а затем переводится штаб-ротмистром в Кавалергардский полк, где в течение нескольких лет несет строевую службу. По завершении «искуса», в 1854 году, сохранив лишь должность флигель-адъютанта, граф покупает участок на Моховой и приступает к постройке собственного дома, намереваясь покинуть материнский особняк на Английской набережной, где он жил до сих пор. К тому времени Андрей Павлович был уже отцом четверых детей; в 1856 году родилась его младшая, и последняя, дочь Мария.

С воцарением Александра II для России началась новая эпоха. Она пробудила к незнакомой дотоле общественной жизни многих людей, почувствовавших себя не просто «подданными», но еще и гражданами. Не последнее место среди них занимал граф А. П. Шувалов. Он активно включился в работу, связанную с подготовкой крестьянской реформы, и в 1861 году удостоился «монаршего благоволения» «за отличное исполнение высочайше возложенного поручения». В 1865 году Шувалов выходит в отставку «по домашним обстоятельствам», но, вероятнее всего, им руководило желание развязать себе руки.

С самого начала возникновения земских учреждений он всецело отдался этому делу. Широко образованный, с твердыми убеждениями и инициативой, А. П. Шувалов энергично отстаивал независимость городского самоуправления. На одном из ноябрьских заседаний земского собрания в том же 1865 году граф произнес речь, в которой были такие слова: «Я убежден вполне, что с того дня, как открылось в России первое земское собрание, началась борьба с местным административным произволом, – борьба беспощадная, борьба окончательная. Я не сомневаюсь также, что каждое наше слово, каждое наше дело должно стремиться к уничтожению этого произвола».

Возможно, современный человек не усмотрит в них ничего особенного и даже воспримет как должное, но в ту пору они звучали почти революционно. 11 декабря 1865 года тогдашний министр внутренних дел П. А. Валуев отмечает в своем дневнике: «Князь Горчаков… говорит про графа Андрея Павловича Шувалова, что он пренебрег мнением общества. На него многие смотрят, как на агитатора, решившегося идти далеко».

Но далеко уйти ему не дали. Усмотрев в действиях Санкт-Петербургского земского собрания дух мятежа и своеволия, император в начале 1867 года приказал его распустить, а наиболее рьяных ораторов подвергнуть умеренным репрессиям, скорее морального порядка. В частности, А. П. Шувалову предписано выехать на три года за границу. Заклятый либерал князь П. В. Долгоруков негодовал по этому поводу в герценовском «Колоколе»: «Собрание земства, то есть выборных людей самого образованного и самого многолюдного из городов России, разогнали словно толпу пьяных, буйствующую перед кабаком…»

Спустя два года Шувалову позволено вернуться на родину, а в 1872 году его выбирают губернским предводителем дворянства. Надо особо упомянуть о полезной деятельности графа в качестве гласного городской думы. Благодаря его стараниям успешно закончила свою работу Комиссия по урегулированию Петербурга, он содействовал организации и проведению в столице международного статистического конгресса, а незадолго до смерти заслужил вечную признательность мужиков, кормившихся сезонным извозом, провалив в Думе проект монополизации этого промысла.

Умер Андрей Павлович скоропостижно, совершенно неожиданно для большинства его знавших; несмотря на неукротимую энергию и активность, был он чрезвычайно молчалив и не склонен распространяться о своих недомоганиях. Семейная жизнь А. П. Шувалова сложилась не особенно удачно: увлечение молодости (если оно было) к сорока годам безвозвратно миновало, у него появилась другая женщина, связь с которой продолжалась около двадцати лет.

Личная неустроенность графа особенно остро чувствовалась на его похоронах, состоявшихся 18 апреля 1876 года: на них не было ни жены, ни детей, отсутствовавших по разным причинам, а в качестве распорядителя выступил шурин – князь С. М. Воронцов. Искренно опечаленной выглядела лишь толпа из нескольких сотен извозчиков, явившихся к дому на Моховой, чтобы пронести гроб с телом на руках до самой Александро-Невской лавры и тем выразить свою благодарность покойному.

После ранней смерти обоих наследников по мужской линии (младший из них, Михаил, скончался в 1903 году) не оставив потомства, особняк на Моховой перешел к его замужним сестрам Елизавете и Екатерине.

Елизавета Андреевна состояла в браке с бывшим министром двора графом И. И. Воронцовым-Дашковым. Один из самых близких к Александру III людей, единственный из придворных, с кем царь был на «ты», Илларион Иванович стеснял молодого императора Николая II, не сумевшего найти нужный тон в отношении к другу своего отца, помнившему его еще ребенком. По окончании коронационных торжеств, завершившихся ходынской катастрофой, в чем поспешили обвинить И. И. Воронцова-Дашкова, его уволили с министерского поста, но с сохранением всех связанных с ним привилегий. В 1905 году граф получил назначение на должность наместника Кавказа и отбыл к новому месту службы.

До 1912 года дом на Моховой находился в совместном владении обеих сестер, а затем перешел в единоличную собственность Елизаветы Андреевны – властной, рачительной женщины, умело управлявшей огромным майоратом. Она пригласила молодого, но уже успевшего хорошо себя зарекомендовать архитектора И. А. Фомина и поручила ему перестроить внутренние помещения. Сохранившиеся до нашего времени фрагменты отделки позволяют отнести интерьеры особняка, решенные в неоклассическом стиле, к наиболее удачным произведениям зодчего.

Заново отделанный в 1913–1914 годах дом графиня подарила своему младшему сыну Александру, но тому, увы, пришлось через несколько лет навсегда его покинуть. В 1919 году овдовевшая к тому времени Е. А. Воронцова-Дашкова уехала за границу и через пять лет скончалась в Висбадене. Прах ее покоится в семейной усыпальнице Шуваловых на кладбище при русской церкви.




http://flibusta.is/b/615796/read#t58


завтрак аристократа

С.Г.Боровиков Запятая – 6 (В русском жанре – 66) - окончание

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2633996.html и  https://zotych7.livejournal.com/2657231.html




В нашем доме было две поваренные книги. Одна – всем известная «микояновская» «Книга о вкусной и здоровой пище», 1952 года издания (первое вышло в 1939-м). А вторая – тысячестраничный том «Кулинария» (1955), добытый отцом в подарок маме, но, увы, дома малопригодный, так как был предназначен для поваров и рецепты блюд (больше трех тысяч) даются в раскладе продуктов на одну порцию. Там среди авторов пять профессоров, а «кулинарные изделия для фотографий» готовили повара ресторанов «Метрополь», «Савой», «Арагви», «Баку», «Узбекистан».

Давно я в эту «Кулинарию» не заглядывал, а чтение завлекательное. Одних только коктейлей 26 рецептов! А «Утка с вишнями», «Куропатка в сливках с изюмом», «Суп из говяжьих хвостов», «Медальон из лососины», «Налим по-матросски», мороженое «Коньячный аромат», «Яблоки в вине фаршированные в саго»… Не книга, песня!

В разделе «Оформление, сервировка, подача блюд» можно узнать, как должен выглядеть банкетный стол. Там и «Бордюрное тесто заварное», и «Постамент из картофеля», и «Постамент из риса», и «Постамент из желе», и «Постамент изо льда», и «Ваза из тыквы с цветами из овощей»[1]. И столы для банкетов разные.

Для завтрака стол круглый, с мелкими тарелками «возле каждого посадочного места», пирожковой тарелкой для хлеба, справа от тарелки «ножи – столовый и закусочный, оба лезвием к тарелке», слева «вилки, столовая и закусочная острием вверх», а «на каждую мелкую тарелку дополнительно ставят тарелку закусочную, на которую помещают сложенную салфетку». Ещё фужеры для воды, в центр ставят солонку, вазочку с цветами и пепельницу.

На обеденный дополнительно между столовым и закусочным ножами кладут «столовую ложку углублением вверх», впереди тарелки помимо фужера ставят рюмку для настойки и рюмку мадерную для крепкого или десертного вина. Так же сервируют стол и для ужина, только без столовых ложек.

На заказном столе ножей и вилок уже по троице: закусочные, рыбные и столовые, а впереди тарелок «хрусталь».

И наконец, стол банкетный закусочный для стоячки, так там тарелки стопкой, а «вдоль стола, по его середине расставляют бутылки с вином. Около них непрерывной лентой ставят рюмки (водочные, мадерные и другие). Параллельно линии рюмок кладут ленточкой вилки».

Вино на всех столах отсутствует. Лишь в варианте «заказного» является «ведёрко-холодильник с бутылкой шампанского». Наливали гостям официанты.

А что кушали? «Для праздничных обедов, ужинов, банкетов и т.п. чаще всего заказывают следующие кулинарные изделия: икру зернистую в икорниках на ледяных вазах; рыбу заливную, рыбу фаршированную, заливную сёмгу, лососину, балык (звеньями), филе кур и дичи под майонезом, поросёнка заливного, кур фаршированных (галантин), поросёнка фаршированного заливного, сыр из дичи, филе из дичи фаршированное, дичь жареную, ростбиф, ветчину целым окороком, яйца под майонезом и т.п.». Самое здесь прелестное, это, конечно, «и т.п.»…

О посуде особый раздел, но уж хватит, скажу лишь то, что «рыбу (осётр, севрюга, судак и др.) в целом виде, как правило, следует помещать для подачи к столу на продолговатое мельхиоровое либо фарфоровое блюдо (лоток)». И тут я вспомнил рассказ Людмилы Толстой, как Дмитрий Алексеевич[2] распорядился своей сорокатысячной долей графского наследства: добыл в Астрахани для банкета огромного осетра, которому по Ленинграду долго искали достойное фарфоровое пристанище.

А ещё я обратил внимание на раздел «Национальные блюда союзных республик». Их тогда было 16, включая и смешную Карело-Финскую. Там блюда с названьями вроде «Калалаатикко» (картофель, запечённый с яйцом). И возникает вопрос: поскольку требовалось рассказать о кухне народа, какого нет, вероятно на помощь ресторанным поварам пришли… только кто? Видимо, в ЦК советовались, в Петрозаводск ездили, нашли в книгах какие-то финские рецепты, но вот где рецепты советских карелов, а где недавних врагов финнов?

И ещё: как быть с теми национальностями СССР, которые не имеют союзных республик: скажем, татарской или страшно сказать, еврейской? А очень просто: беляш отдать казахам, а фаршированная щука обойдётся без национальной принадлежности. Замечательное всё же был устроен наш Советский Союз!

,,,

Первый номер «Волги», который я подписал как главный редактор, был одиннадцатый за 1984 год, он открывался стихотворением Андрея Вознесенского, и на ближайших встречах в Москве с коллегами из патриотического стана слышал: странно начинаешь.

А юмор был в том, что ни единого текста этого номера я в глаза не видел. Меня только что утвердили на бюро обкома и в секретариате СП РСФСР, и кто-то наверху решил, что пора подписывать журнал настоящему главному редактору, а не и.о. Ю. Звереву.

Увидев в готовой к печати вёрстке Вознесенского: «Вопрошал меня Саратов / по приезде в первый день: / «Как вам нравится Мусатов?» / Я сказал: “Люблю сирень!”» я удивился, но вспомнил, что поэт недавно был в нашем городе, а потом мне в журнале рассказали, что зав. отделом культуры обкома Зоя Ларионова попросила стихи у поэта для «Волги» и её клерк Коля Болкунов привёз их в редакцию с указанием дать на открытие номера. Приезжал же Андрей Андреевич по приглашению меценатствующего гендиректора крупной фирмы ВПК «Тантал» Георгия Умнова, который и Окуджаву привечал.

,,,

Всегда были ненавистные мне слова, употреблять которые я избегал. Например, «шевелюра» и «хохот».

А с одним глаголом у меня с детства были непростые отношения. Отец где-то вычитал и мне внушил, что не следует употреблять слово «кушать», как мещанское, а следует говорить «есть». И так это внедрил в меня, что я лишь спустя много лет, чуть не к старости, стал с удовольствием, хотя первое время и через силу, говорить именно «кушал», «покушали» и т.д.

,,,

Чувство юмора не обязательно связано с интеллектом. Сколько я знал простеньких людей с острым восприятием комического, и напротив, весьма образованных субъектов, напрочь его лишенных. Чувство юмора как музыкальный слух: или есть или нет.

,,,

Давным-давно, когда ни о каких охранных сигнализациях, домофонах и видеокамерах и не помышляли, в городах были дворники. Они не только дворы подметали, но и сторожили дома и дворы. А тогда не только в столицах, но и в губернских, потом областных, центрах подъезды больших домов и общие дворы на ночь запирались, чему яркое литературное подтверждение находим в романе «Двенадцать стульев».

В рассказе Зощенко «У подъезда» (1938) герой, задержавшись в гостях, долго не мог выйти из запертого питерского подъезда, пока не явился вымогатель-дворник. И в моей скромной биографии был питерский эпизод конца пятидесятых, когда компания взрослых, где я мальчишкой был с родителями, аналогично наткнулась на висячий замок входной двери. Хозяин квартиры, откуда мы вышли, мой дядя, художник Франц Заборовский, не дожидаясь дворника, громко к моему восторгу заматерился и, будучи вспыльчив, силён и нетрезв, вмиг оторвал замок с креплением, а выйдя наружу, зашвырнул его в бывший Екатерининский, а тогда Грибоедова канал.

,,,

Продолжая любопытствовать о веганстве, узнал, что более всего знаменитых веганов среди голливудских звезд. Писателей с десяток, немногим больше ученых, среди которых практически нет зоологов и естествоиспытателей (вегетарианство Ивана Павлова весьма сомнительно). Но неужто Дарвин, Тимирязев и Сеченов меньше смыслили в человеческой природе, чем Билл Клинтон, Марк Тайсон или, прости господи, Валерия?

,,,

Как много мне говорят встреченные одиночества…

Женщина ли в парке вечером одна на скамейке…

Пожилой ли дядька в окне, одиноко сидящий за графином…

Щуплый ли кобелёк, не бегущий за сукой в общей своре…

Все мне свои…

2020





           [1]
Разъясняется: «Розы и георгины вырезают из свёклы, репы, редьки, брюквы; тюльпаны – из красной свёклы и моркови; ромашку – из картофеля и редьки; табак белый – из картофеля или редьки; мелкие полевые цветы из красного редиса».

[2] Младший сын писателя, хоть и через силу, но общался с «мачехой», тогда как старший, Никита Алексеевич, категорически «Милку» (некогда участницу его разгульного питерского кружка), не признавал. А она, из завещанного ей одной богатства, поделилась с ними ничтожной долей.



Журнал "Волга" 2020 г. № 5

https://magazines.gorky.media/volga/2020/5/zapyataya-6.html



   Тысячестраничная "Кулинария" (толще была!), которую вспоминает автор, имелась в нашей семье, и я помню эту неохватную книжищу большого формата ещё с дошкольного возраста, года этак с 1957-го. Она была снабжена множеством иллюстраций, фото, в том числе цветных. И сколько себя помню, я любил её перелистывать, рассматривать "картинки", а позже и почитывать: рецепты диковинных блюд, никогда не бывавших (даже в праздники) в домашнем меню, правила сервировки стола к завтраку, обеду и т.д., какое вино к мясу, к рыбе и проч., как приготовить мороженое (ой, для дитяти как заманчиво), и много-много чего ещё. Такой книги я не встречал больше нигде. Ни в домах, где бывал, "книжных" или "бесписьменных", ни в книжных магазинах, даже в букинистике, где после 1991 г. явилось множество изданий в СССР доступных разве что по случаю.
   Но с "Кулинарией" всё же пришлось распрощаться. В 2006 г. умерла мама, и в недолгом времени после книгу забрала и увезла к себе в Нью-Йорк младшая сестра. Я не возражал и не препятствовал, хотя некоторое сожаление от "утраты" сохранилось до сих пор. "Кулинария" была как бы одним из маркёров моего детства, как и тёмно-синий 6-томник Гоголя (изд.1952-1953 гг.), благополучно и ныне стоящий на полке книжного шкафа.

завтрак аристократа

Тамара ЦЕРЕТЕЛИ Осень его весны 08.06.2021

Фото: www.assets.mubicdn.org



В Грузии на 85-м году жизни умер Резо Габриадзе.

Режиссер, сценарист, художник, скульптор, драматург, прозаик — говоря о Габриадзе, проще сказать, кем он не был. Даже бетонщиком по молодости. Ну, и журналистом — писал на социальные темы. И сам же иллюстрировал свои тексты, чем, наверное, сильно облегчал жизнь фоторедакторам.

Эта многогранность привела к тому, что Габриадзе любили все — и высоколобые интеллектуалы, и широкие слои населения. Первые — за тончайший, почти рвущийся лиризм, за сострадательный юмор, за щемящий трагикомизм. И, конечно, за созданный им Тбилисский театр марионеток — маленькое чудо, ворвавшееся в большое искусство. Для не театралов Габриадзе тоже стал в доску своим. И неважно, что эту фамилию знают не все, зато в приветственном «ку!» из «Кин-дза-дзы», снятой по его сценарию, приседал чуть ли не каждый гражданин бывшей империи. Да и «Мимино» (еще одно детище сценариста Габриадзе) давно растаскано на цитаты.

Вспомните какой-нибудь грузинский фильм с национальным колоритом — автором обязательно будет Габриадзе. Это и уморительные короткометражки — «Кувшин», «Пари», «Покорители гор». И, например, полнометражная «Необыкновенная выставка» — о скульпторе, разменявшем уникальный дар на изготовление надгробий… «Поразительное грузинское своеобразие», о котором писали кинокритики, стало фирменным стилем Габриадзе, и теперь уже непонятно — передавал ли он этот колорит или сам его создал. Ясно одно — интеллектуал Габриадзе стал идеальным «народным» автором, творцом фольклора. Вот памятник Чижику-пыжику на Фонтанке, монетку которому не кидал только ленивый: кажется, эта крошечная скульптура Габриадзе стояла здесь всю жизнь и автор тут уже ни при чем. Своей жизнью давно живет планета Плюк и ее обитатели — чатлане с пацаками, а земляне тем временем самозабвенно сооружают пепелацы (от грузинского слова pepela — бабочка) и гравицапы (цапает гравий). Габриадзе рассказывал, что, подслушав на улице какую-нибудь «народную мудрость» и записав ее, внезапно понимал — автор этой шутки не кто иной, как он сам.

Тем не менее он утверждал: «Я уже зашел в тупик, и дальше мне там нечего было делать, в этом кино. Удерживала лишь большая дружба с Гией Данелией». И пришел в театр — вернее, создал свой. Позднее он скажет: «Театр не дал ни одного святого, но мучеников — тьму». Сам Габриадзе вряд ли стал мучеником, зато прославил своих марионеток на весь мир — его детище побывало на всех мыслимых фестивалях, да и немыслимых тоже. А на родине режиссер получил Государственную премию СССР за спектакль «Осень нашей весны» — о трогательной птичке Боре Гадай, его бабушке Домне и послевоенном Кутаиси. Вообще о своей малой родине Габриадзе мог говорить часами, и «притчи» эти были самыми интересными на свете — Габриадзе был потрясающим рассказчиком. Себя он считал стопроцентным порождением этого города: «Что бы я ни делал, обычно замыкаюсь на маленьком островке своей жизни — Кутаиси. Я прожил там 17 лет, а потом пошел бродить по миру. Но даже когда сочиняю про Париж, все равно это рассказ о Кутаиси». Город своего детства он воспел и в спектакле «Рамона» — о большой и светлой любви двух паровозов. Но визитной карточкой театра стал «Сталинград» — пронзительное повествование о самой страшной битве в истории, рассказанной от лица людей, лошадей и даже муравьихи, оплакивавшей погибшую дочь… В Тбилиси на фронтоне здания театра Габриадзе написано по-латыни: «Пусть слезы у нас будут только от лука». Но на «Сталинграде» зрители все равно плачут и совсем не от лука. В свое время The New Yorker назвал постановку лучшим спектаклем года — наверное, там тоже утирали скупую нью-йоркскую слезу.

«Я не люблю плюющих против ветра и плюющих обратно с ветром и вслед ему», — в свойственной ему афористичной манере высказывался Габриадзе. И не переносил нравоучений: «Никого не учите уму-разуму. Сами научатся как-нибудь. И то, что у вас за ум и разум, — это, может быть, просто опилки от дерева познания». Зато любил саперави, цирк шапито, который называл «нежностью жизни», и Сервантеса. А еще шутил: «Говорят, в раю хорошим людям дают медный таз из-под варенья, чтобы они могли его вылизать. И уши у них все в варенье». Дай, Господи, и Резо Габриадзе его долю варенья.