June 10th, 2021

завтрак аристократа

Ольга Бартошевич-Жагель 7 мифов об античности

Список человеческих заблуждений, с помощью которого можно узнать о важнейших явлениях культуры Древней Греции и в очередной раз убедиться, что эта культура еще интереснее, чем мы думали


300 спартанцев спасли Грецию



Битва при Фермопилах. Картина Массимо д’Адзельо. 1823 год© Bridgeman Images / Fotodom


Вероятно, самая известная битва в истории Древней Греции — это Битва при Фермопилах, случившаяся в 480 году до нашей эры, когда спартанский царь Леонид и триста его воинов героически отбили атаки огромной армии персов (во главе с Ксерксом) и спасли Грецию от разгрома и порабощения. «300 спартанцев» и «Фермопилы» уже несколько веков выступают символом героического сопротивления превосходящим силам противника — последний раз этот сюжет был разыгран в блокбастере «300» Зака Снайдера (2007 года).

Однако и Геродот, и другой древнегреческий историк, Эфор Кимский, от которых мы получили основные сведения об этом сражении (версия Эфора сохранилась в переложении Диодора Сицилийского), описывали его не совсем так. Во-первых, сражение было проиграно — грекам удалось лишь ненадолго задержать Ксеркса. В 480 году персидский царь и его союзники успели завоевать большую часть Эллады, и лишь спустя месяц, в сентябре 480 года, греки разгромили их при Саламине (на море), а через год — при Платеях (на суше). Во‑вторых, там были не только спартанцы — войска к ущелью послали разные греческие полисы, в том числе Мантинея, Аркадия, Коринф, Феспии и Фокида, и в результате первый натиск врага отражали не триста, а от пяти до семи тысяч воинов. Даже после того, как Эфиальт (гражданин фессалийского города Трахина) показал персам, как окружить греков, и Леонид отпустил большинство воинов по домам, чтобы не обрекать их на неизбежную гибель, общая численность отряда все равно доходила до тысячи человек: гоплиты из беотийских полисов Фивы и Феспии решили остаться, так как персидская армия неизбежно должна была пройти через Беотию (пелопоннесцы — мантинейцы, аркадцы и другие — понадеялись, что Ксеркс не дойдет до их полуострова). Впрочем, возможно, беотийцы действовали не из рациональных соображений, а решили умереть смертью героев, так же как воины Леонида.

Так почему же в народных представлениях сохранилось предание только о 300 спартанцах, хотя античные историки подробно перечисляют всех членов эллинского войска? Наверное, дело в привычке видеть только основных персонажей и забывать второстепенных. Но современные греки решили восстановить справедливость: возле памятника спартанцам (бронзовой статуи Леонида) они в 1997 году поставили монумент в честь 700 феспийцев.

Александрийскую библиотеку сожгли варвары



Пожар в Александрийской библиотеке. Гравюра. 1876 год© Heritage Images / Getty Images


Александрийская библиотека была одной из крупнейших библиотек в истории человечества, в ней хранилось от 50 до 700 тысяч томов. Основали ее египет­ские правители эллинистической эпохи в III веке до нашей эры. Обычно считается, что библиотеку — символ античной учености — дотла сожгли варвары и ненавистники античной культуры. Это представление отражено, например, в фильме 2009 года «Агора» режиссера Алехандро Аменабара, посвященном судьбе александрийского ученого Гипатии.

На самом деле варвары не имели отношения к гибели библиотеки — и исчезла она не из-за пожара. Некоторые источники (например, Плутарх в «Жизни Цезаря») действительно упоминают о том, что книги пострадали от огня во время осады города Цезарем в 48 году до н. э. — но современные историки склоняются к тому, что тогда сгорели не книги, а папирусы, хранившиеся около порта (на них была записана бухгалтерская отчетность по товарам). Возможно, библиотека пострадала и при конфликте императора Аврелиана с Зенобией — царицей Пальмиры, которая захватила Египет в 269–274 годах. Но прямых свидетельств о каком-либо грандиозном пожаре, полностью уничтожившем библиотеку, не существует.

Скорее всего, Александрийская библиотека исчезла из-за сокращения бюджета, которое продолжалось на протяжении нескольких веков. Сначала внимание Птолемеев (династии, правившей Египтом в эпоху эллинизма) гарантировало сотрудникам библиотеки крупные привилегии, а также давало средства, необходимые для приобретения и переписывания десятков тысяч свитков. Сохранялись эти привилегии и после римского завоевания. Однако в «кризисном» III веке нашей эры император Каракалла ликвидировал стипендии для ученых и запретил иностранцам работать в библиотеке — что во многом превратило книги в мертвый груз, никому не понятный и не интересный. Постепенно библиотека просто перестала существовать — книги были либо уничтожены, либо естественным образом обветшали.



Современную демократию придумали в Афинах




1 / 2
Надгробие. Греция, ориентировочно 100-е годы до н. э.

Женщина, изображенная на рельефе, вероятно, происходит из богатой семьи. Многочисленные элементы на рельефе отражают ее высокий статус, а одежда и прическа девушки слева говорят о том, что она рабыня.

© J. Paul Getty Trust





Форма правления, которая существовала в Афинах примерно с 500 по 321 год до нашей эры, считается первой в мире демократической системой — и считается предтечей современного политического устройства стран Запада. Однако афинская демократия имеет мало общего с нынешней. Она была не представительной (где право граждан на принятие политических решений реализуется через избранных ими депутатов), а прямой: все граждане были обязаны регулярно участвовать в работе Народного собрания — высшего органа власти. Кроме того, Афины были очень далеки от идеала участия в политике всего «народа». Рабы, метеки​ (иноземцы и рабы, получившие свободу) и женщины, составлявшие большую часть населения, не имели прав граждан и не могли участвовать в управлении государством. По некоторым подсчетам, рабов в Афинах демократической эпохи было втрое больше, чем свободных. Фактически устраненными от политического процесса часто оказывались и бедные граждане: они не могли позволить себе потратить целый день на заседания в Народном собрании (хотя бывали периоды, когда гражданам Афин за это платили).

Слово «демократия» (как и многие другие понятия) получило новое значение в конце XVIII века, когда во Франции возникла идея представительной демо­кратии (народ осуществляет свою власть через выбранных им представителей). Параллельно шла борьба за расширение избирательных прав, и сегодня большинство ограничений избирательных прав считаются антидемократическими.

Амазонок не существовало



Кратер с изображением битвы кентавров с лапифами (вверху) и битвы амазонок с героями (внизу). Греция, ориентировочно 450 год до н. э.Лапифы, вероятно, действительно существовавшее племя, в греческой мифологии — очень воинственное. Сражение с кентаврами (кентавромахия) случилось, когда последние попытались похитить у лапифов себе жен. С амазонками сражались Беллерофонт, Геракл, Тесей и Ахилл (этот сюжет, часто встречающийся в древнегреческом искусстве, называется амазономахией).© The Metropolitan Museum of Art


Среди греков были распространены сказания об амазонках — воинственном народе, состоящем из одних только женщин, стреляющих из лука и даже отрубающих одну грудь, чтобы легче было с ним управляться. Амазонки встречались с мужчинами соседних племен только для зачатия детей, причем мальчиков они возвращали или убивали.

Раньше историки считали амазонок вымышленными существами — тем более что греческие авторы помещали их в разные удаленные регионы обитаемого мира (то в Скифию, то в Анатолию, то в Ливию). Это ставило амазонок в один ряд с чудовищами и диковинными существами далеких стран, по тем или иным признакам отличающихся от «нормального» общества.

Однако, раскапывая скифские курганы причерноморских степей, археологи обнаружили захоронения женщин-воинов, в могилу которым клали лук и стрелы. Скорее всего, женщины, стреляющие из лука и скачущие на лошади наравне с мужьями, настолько сильно не вписывались в картину мира греков, что те выделили их в отдельный народ. Скифские женщины действительно могли постоять за себя — им это было необходимо, когда мужчины откочевывали на большое расстояние, — и, возможно, начинали сражение, обстреливая противника с безопасного расстояния. Но они вряд ли убивали своих сыновей, избегали мужчин и уж точно не отрезали себе грудь — военные историки уверены, что для меткой стрельбы это совершенно не нужно.

Античное искусство — это белый камень



Скульптура Сфинкса 570–560 годов до н. э. и реконструкция его первоначального обликаMarcus Cyron / Wikimedia Commons


Мы представляем себе Парфенон и античные статуи белыми. Такими они сохранились до наших дней, поскольку были сделаны из белого мрамора.

Однако реальные статуи и общественные здания были выполнены в цвете — просто со временем краска облупилась. Дело в том, что пигменты, исполь­зовавшиеся в этих красках, были минеральными (киноварь, красная охра, медная лазурь, медная зелень, желтая охра и другие), а носитель, который «приклеивал» краску к поверхности, органическим. Органика со временем разрушается бактериями, поэтому краски легко осыпались.

Как изначально выглядели античные статуи, можно было узнать на передвижной выставке «Разноцветные боги: раскрашенные скульптуры классической античности» («Gods In Colour: Painted Sculpture in Classical Antiquity»), которую сделали в 2007 году американские и немецкие ученые. Помимо того, что статуи были цветными, оказалось, что у многих из них были бронзовые вставки, а у глаз — выпуклые зрачки из черного камня.

Спартанцы сбрасывали детей в пропасть



Юные спартанцы. Картина Эдгара Дега. Около 1860 годаWikimedia Commons


Одно из самых известных преданий о Спарте гласит: когда в спартанской семье рождался мальчик, его относили на край пропасти Апофеты (на склонах горы Тайгет). Там старейшины внимательно осматривали его и, если мальчик был больной и слабый, сбрасывали в пропасть. Эту историю мы знаем из «Жизнеописания Ликурга» Плутарха, она красочна и до сих пор очень популярна — например, она обыгрывается в фильме-пародии 2008 года «Знакомство со спартанцами».

Недавно греческие археологи доказали, что это миф. Они проанализировали кости, извлеченные из ущелья Апофеты, и выяснили, что останки принадлежат только взрослым — конкретно сорока шести мужчинам в возрасте от 18 до 55 лет. Это согласуется и с другими античными источниками: они говорят о том, что в ущелье спартанцы бросали предателей, пленников и преступников, а вовсе не детей.

Ящик Пандоры



Пандора. Картина Данте Габриэля Россетти. 1871 годWikimedia Commons



Миф о ящике Пандоры известен нам в пересказе Гесиода, из поэмы «Труды и дни». В греческой мифологии Пандора — первая женщина на земле, которую Гефест вылепил из глины, чтобы она принесла людям несчастья. Сделал он это по просьбе Зевса — который хотел руками Пандоры наказать людей за то, что Прометей похитил для них огонь у богов.

Пандора стала женой младшего брата Прометея. Однажды она узнала, что в их доме есть нечто, что нельзя открывать. Любопытная Пандора открыла это, и по миру разлетелись многочисленные беды и несчастья. Пандора в ужасе попыталась закрыть опасную емкость, но было поздно — зло уже просочилось в мир; на дне осталась только надежда, которой люди таким образом были лишены.

В русском языке название предмета, из которого вылетели все несчастья, стало устойчивым выражением — о человеке, который совершил нечто непоправимое, с масштабными негативными последствиями, говорят: «Он открыл ящик Пандоры».

Однако у Гесиода речь идет не о ящике и не о ларце, а о пифосе, сосуде для хранения продуктов, который может быть очень большим — даже ростом с человека. В отличие от «глиняной» Пандоры, хранилище бед было сделано из прочного металла — Гесиод называет его неразрушимым.

Откуда же взялся ящик? Скорее всего, виноват гуманист Эразм Роттердамский, который в XVI веке переводил Гесиода на латынь. «Пифос» он принял за «пиксис» (по-гречески — «ящик»), возможно, вспомнив не ко времени миф о Психее, которая принесла из подземного царства ящик с благовониями. Потом эту ошибку перевода закрепили известные художники XVIII–XIX веков (например, Данте Габриэль Россетти), изображавшие Пандору именно с ящиком. 





Источники

  • El-Abbadi M. Life and Fate of the Ancient Library of Alexandria.
    Paris, 1992.

  • Empereur J.-Y. Alexandria: Jewel of Egypt. New-York, 2002.

  • Matthews R. The Battle of Thermopylae: A Campaign in Context.
    Stroud, 2006.

  • Mayor A. The Amazons: Lives and Legends of Warrior Women across the Ancient World.
    Princeton, 2014.

  • Neils J. The Girl in the Pithos: Hesiod’s Elpis.
    Periklean Athens and Its Legacy. Problems and Perspective. Austin, 2005.

  • Thorley J. Athenian Democracy.
    London, 1996.

  • Vrettos T. Alexandria, City of the Western Mind.
    New York, 2001.

  • Gods in Color — Painted Sculpture of Classical Antiquity.


https://arzamas.academy/materials/1029
завтрак аристократа

Бесстрашный полководец, баловень судьбы: Александр Меншиков и его социальный лифт

Сергей ПЕРЕВЕЗЕНЦЕВ

29.05.2021

01-Menshikov_1698_01.jpeg




Неплохо, казалось бы, изученный историками XVIII век оставил немало загадок. К примеру, до сих пор нам неведомо, какого роду-племени был один из самых влиятельных деятелей тех времен Александр Меншиков, кем были его родители, где жили, что делали. Много слухов и сплетен ходило по этому поводу. Одни говорили, что отец Александра Даниловича служил конюхом при царских конюшнях. Другие утверждали, что занимался он пирожной торговлей. Третьи — что добывал себе хлеб простым крестьянским трудом. Сходились в одном: сам Меншиков происхождения был незнатного, недворянского. Что ж, тем примечательнее судьба этого весьма незаурядного, оставившего заметный след в истории человека.



Оказавшись в окружении Петра I в начале 1690-х, он вскоре стал самым верным, незаменимым сподвижником царя: помогал устраивать личные дела, любовные интрижки, исполнял любые поручения. Особенно сблизились во время стрелецких бунтов. Меншиков приложил все силы, чтобы Петр одержал верх, а потом, подчеркивая преданность государю, этот слуга лично участвовал в казнях стрельцов.

Постепенно их отношения переросли в крепкую мужскую дружбу, недаром царь называл своего Алексашку не иначе как «мейн херцбрудер» — «мой сердечный брат». Чем более важные задачи ставил перед собой и всей страной Петр Алексеевич, тем более ответственные дела ему поручались.

С первых сражений начавшейся в 1700-м Северной войны он был рядом с государем, и ратное дело в те годы стало для него главным. Не занимать ему было и личного мужества. В 1703-м, после захвата крепости Ниеншанц, Меншиков совершил настоящий подвиг. Туманным утром 7 мая от берега отчалили тридцать лодок с бойцами, вооруженными ружьями и гранатами. Половиной из них командовал монарх, другой — «херцбрудер». Подкравшись к кораблям неприятеля, русские взяли их на абордаж и захватили в считанные минуты. За этот подвиг Петр I и Александр Меншиков были удостоены орденов Святого Андрея Первозванного — высшей награды Российского государства. Более того, Александру Даниловичу разрешалось с тех пор держать собственную охрану, своего рода личную гвардию.

Чрезвычайно расторопный исполнитель государевой воли, он столь же быстро рос в чинах. Начав войну денщиком, к 1704 году он уже стал генерал-майором. С 1705-го успешно руководил боевыми действиями против шведов — сначала на территории Литвы и Прибалтики, а затем на Украине. В 1709–1713-м армия под командованием Меншикова успешно изгоняла шведов из Польши, Померании, Курляндии, Гольштейна. И именно ему государь поручил управлять завоеванными землями, а также заниматься строительством и обустройством новой российской столицы. Санкт-Петербург рос и хорошел с небывалой в Европе быстротой.

Во всех начинаниях Александр Меншиков проявлял незаурядные организаторские способности, исключительную энергию, инициативу. Не имея никакого военного образования, он сумел стать крупным военачальником, проявлял недюжинное тактическое мастерство. С его именем связаны победы наших войск под Шлиссельбургом, Нарвой, Калишем и Лесной. Особенно велики были заслуги этого полководца в битве под Полтавой: находившаяся на левом крыле русской армии конница Меншикова настигла у Днепра корпус генерала Карла Рооса и принудила его к капитуляции. За это в 1709 году царь присвоил своему любимцу чин фельдмаршала и дал ему во владение города Почеп и Ямполь.

Российский самодержец всегда подчеркивал свое безмерное доверие Меншикову. На многих государевых документах стояли только две их подписи. Нередко, уезжая из столицы, Петр Алексеевич доверял всю власть в стране в руки Александра Даниловича.

Столь быстрый взлет был не случаен. Собираясь многое ломать в традиционной жизни страны, будущий император хотел иметь в своем распоряжении людей, готовых выполнить любой приказ, надеялся на тех, кто в новой России, которую он строил, должны были зависеть только от его личной воли. Без поддержки государя все эти выдвиженцы могли моментально оказаться не только на задворках власти, но и на далеких окраинах империи — в Сибири. Представители старой аристократии никогда бы не простили «выскочкам» их быстрого возвышения, унижающего древнее боярское достоинство.

Богатство и власть Александра Меншикова покоились не только на дружбе с государем, с 1703 года тесные отношения связывали его и с супругой Петра, императрицей Екатериной Алексеевной.

Еще в августе 1702-го, когда русские войска овладели Мариенбургом, среди плененных оказалась семья пастора Эрнста Глюка, державшая в услужении девицу Марту. Сначала красивая девушка оказалась в руках некоего сержанта, затем — у фельдмаршала Бориса Шереметева, а в конце 1703-го ее у последнего отнял Меншиков. Марту, которую к тому времени стали прозывать Катериной Трубачевой, заметил Петр, и уже в начале 1704 года Александр Данилович «уступил» государю приглянувшуюся тому красавицу. Со временем Катерина прочно овладела сердцем русского монарха, рожала от него 11 раз (правда, выжили только две дочери — Анна и Елизавета), стала его женой и впоследствии императрицей. До конца дней она помнила, что собственным возвышением обязана Меншикову, хранила в сердце признательность и самые теплые чувства к светлейшему князю.

Добрые отношения с Екатериной пригодились ему в последние годы жизни Петра I. К тому времени их дружба несколько охладела, чему причин было немало, а одна из них — склонность светлейшего к присвоению государственного добра. Вырвавшийся из нищеты и убожества, добравшийся до самых верхов власти Меншиков не мог удержаться от соблазнов и на протяжении многих лет правдами и неправдами умножал собственные богатства. Начинал с малого: будучи казначеем государя, расходовал средства не только на него, но и на себя. Так, в 1702 году купил себе восемь париков стоимостью 62 рубля, а царю — всего два, потратив 10 рублей. В 1705-м общие расходы царя и его ближайшего соратника составили 1225 рублей. Первый довольствовался сорока аршинами полотна на порты, остальные деньги были потрачены на покупки для Меншикова.

Чем влиятельнее он становился, тем быстрее росли его запросы. Брал, а то и требовал для себя различных подношений: деньгами, ценными вещами, дорогим оружием. Выпрашивал у государя земли и крепостных. Да и сам, пользуясь властью, за бесценок скупал вотчины, лесные угодья, крестьян. В Москве приобретал лавки и торговые места, чтобы сдавать их в оброк мелким торговцам. Множество товаров продавал и за границу.

Став петербургским губернатором, Александр Меншиков получил огромные средства на возведение города. Чтобы не отдавать деньги другим вельможам и купцам, светлейший решил снабжать строительство собственным лесом, а также пенькой, мукой, сухарями и прочими товарами. При этом немыслимо завышал цены на все, что продавал государству. Немало зарабатывал и на снабжении армии. Прибыль царского любимца была колоссальна, он в короткое время оказался одним из самых богатых людей России.

С первых дней существования Санкт-Петербурга дом губернатора Ингерманландии (позднее Петербургской губернии) Меншикова был главным в городе — и тогда, когда это был еще небольшой деревянный домишко, и потом, когда Александр Данилович, став светлейшим князем, отстроил себе роскошный дворец, намного превосходивший богатством чертоги монарха. Впрочем, того же требовал сам государь, так как резиденция Меншикова одновременно являлась дворцом Петра. Здесь давались пиры, проводились торжественные приемы, отмечались свадьбы и даже семейные праздники царской фамилии. Так что и по воле государя, и для собственных прихотей губернатор держал у себя лучшую в столице кухню, огромное количество иностранных слуг, великолепный оркестр, роскошный выезд и пышно обставленные покои. Оказаться тут гостем почитал за честь любой вельможа.

Однако безмерная алчность Петрова сподвижника не могла остаться незамеченной. В 1714 году было открыто следствие о финансовых махинациях и растрате государственных средств. Глава особой комиссии князь Василий Долгоруков насчитал более полутора миллионов рублей, в расходовании которых Меншиков никак не мог отчитаться. Для того времени это была огромная сумма.

Петр I крайне осерчал на своего любимца, но... в дело вмешалась царица Екатерина. Ввиду ее заступничества супруг, часто скорый на расправу, на сей раз отступил и потребовал от лихоимца возвратить в казну гораздо меньшую сумму. А тот, пользуясь благосклонностью царской семьи, как только мог, затягивал следствие, опротестовывая каждое решение и предъявляя собственные претензии. В конечном счете ему удалось своего добиться, разбирательство тянулось больше десяти лет, а прервала его смерть императора, за которой последовало снятие с Меншикова всех начетов. Однако сохранившие свое влияние князья Долгоруковы стали с тех пор чуть ли не главными его врагами.

После смерти благодетеля (в январе 1725-го) Александр Данилович стал при Екатерине главным управителем государства, но уже через два с небольшим года (6 мая 1727-го) скончалась и она. Меншиков и в этом случае удержался у власти. Более того, за месяц, прошедший после кончины императрицы, успел полностью подчинить себе двенадцатилетнего Петра II, обручив его со своей дочерью Марией, поселить рядом с собой, вытребовать у мальчика-царя новые титулы: звания генералиссимуса и адмирала красного флага. Он по-прежнему пребывал на вершинах власти, славы и богатства. Полный его титул звучал так: «Светлейший Римского и Российского государств князь и герцог Ижорский, его императорского величества всероссийского рейхсмаршал и над войсками командующий генералиссимус, тайный действительный советник, Государственной военной коллегии президент, генерал-губернатор губернии Санкт-Петербургской, от флота всероссийского адмирал красного флага, кавалер орденов Святого апостола Андрея, Слона, Белого и Черного орлов и Святого Александра Невского и подполковник Преображенской лейб-гвардии и полковник над тремя полками, капитан-компании бомбардир Александр Данилович Меншиков».

В июне 1727-го его одолела застарелая болезнь легких, сопровождавшаяся сильным кашлем с кровотечением. Этим недугом он страдал уже много лет, и каждый год по нескольку недель проводил в постели. Болезнь, продолжавшаяся до конца июля, поставила крест на всех надеждах: за это время Долгоруковы смогли полностью подчинить себе двенадцатилетнего императора.

8 сентября 1727 года Меншиков был взят под домашний арест, а на следующий день вышел приказ Петра II о высылке светлейшего князя со всей семьей из Петербурга. В конце концов обвиненный в государственной измене и хищениях, подвергнутый полной конфискации имущества, сановник и полководец, теперь уже бывший, оказался с семейством в городе Березове Сибирской губернии, где умер 12 ноября 1729 года. Там же был похоронен — возле церкви, которую сам и выстроил.




https://portal-kultura.ru/articles/history/333132-besstrashnyy-polkovodets-baloven-sudby-aleksandr-menshikov-i-ego-sotsialnyy-lift/
завтрак аристократа

Наталья Рубанова Прыжки на Луну без разбега 02.06.2021

Елена Черникова о жизни без целевой аудитории и свободе слова, которая принесла в подоле не тех чадушек



Елена Вячеславовна Черникова – прозаик, педагог, руководитель отдела прозы на Международном литературном портале Textura. Родилась в Воронеже. Окончила Литературный институт имени А.М. Горького. Работала в газетах, на радио, телевидении. Преподавала журналистику в Московской академии образования Натальи Нестеровой. Автор романов «Золотая ослица», «Скажи это Богу», «Зачем?», «Вишнёвый луч», «Вожделенные произведения луны», «ПандОмия», «Олег Ефремов: человек-театр. Роман-диалог»; сборников «Любовные рассказы», «Посторожи мое дно», «Дом на Пресне», «По следам кисти»; учебников «Основы творческой деятельности журналиста», «Литературная работа», «Азбука журналиста», «Грамматика журналистского мастерства» и др. Инициатор и руководитель клуба «Творчество» в «Библио-Глобусе». Обладатель медалей «За вклад в отечественную культуру» (2006), «За доблестный труд», ордена Серебряного орла «За высоту творческих свершений» (2008).



20-10-1480.jpg
Клуб всегда проходил как журнал: музыка,
балет, дефиле в литературных костюмах...
Альфонс Муха.
Обложка журнала Cocorico №1. 1898

У Елены Черниковой большой литературный и педагогический опыт, множество изданных книг, однако сборник именно эссе «По следам кисти» вышел впервые. Трудно было его издать, поскольку тексты слишком откровенные и болевые. И вот наконец издатель нашелся. С Еленой ЧЕРНИКОВОЙ побеседовала Наталья РУБАНОВА.

– Елена, рада, что ваш новый сборник эссе вышел в свет. Расскажите, пожалуйста, об истории создания книги. Хотелось начать ее с эссе «Ликвидация писателя», но автор…

– …но автор упрям – сродни знаменитому ушастому животному Луция Апулея. Я связала все эссе фабульной веревкой автобиографии, а вы желали сюжетного громового удара. Понимаю вас, но эссе «Ликвидация писателя» все-таки реквием, а читателя жалко. В середине книги «Ликвидация писателя» тоже рычит и шипит, но тише. Штуковинка смешная, страшная и, к сожалению, научная: я изучаю любой вопрос годами, порой десятилетиями, а уж потом записываю. Сборник эссе у меня не новый, как вы выразились, а единственный. Я полвека зарабатываю литературным трудом. Опубликовано все, но именно сборник эссе не хотел выпускать никто: слишком откровенно, местами больно, мозги нараспашку, рубашка навыпуск. Я ждала уникального издателя. История сборника «По следам кисти» долгая. Все тексты ранее опубликованы, в том числе за границей. Но поставленные в ряд они дают чрезвычайный эффект: читатели мне уже пишут о своих ощущениях. Лейттема – свобода в сюжетной раме: оттепель, Брежнев, перестройка с ее гласностью, свобода слова, объявленная 30 лет назад в России законодательно, катастрофа 1992 года, расстрел 1993 года, любовь, предательство, счастье, пандемия, ИИ. По неопытности юная свобода слова принесла в подоле не тех чадушек, коих от нее ждали добрые, умные люди, считавшие себя интеллигенцией. Было: дайте же сказать! Стало: ау, почему нас не слышно? А ввиду таргетированности медиапродукции, ребята. Неэффективность публичного высказывания фраппирует нынешних литераторов до дрожи, до уныния. Прочитают парочку моих учебников – полегчает. Смешно ходить в издательства, где выучили непристойную частушку: «А кто ваша целевая аудитория?» Если у писателя нарисовалась ЦА, то он уже не писатель, а журналист, блогер или коммерческий проект. «По следам кисти» – музыкальный текст намеренно без адреса, нарочито без целевой аудитории, без объяснений. Шоколад кусковой горький. Адресовано всему сообществу русскочитающих людей. Не целевому.

– «По следам кисти» – один из любопытнейших томиков, стоящих на книжной полке импринта «Литературное бюро Натальи Рубановой» наряду с книгами Татьяны Дагович, Наталии Гиляровой, Глеба Давыдова, Ольги Балла, Алины Витухновской, Игоря Михайлова. Как вам соседство и что думаете о таком «звере», как импринт? Не все и слово-то такое знают.

– Импринт дело хорошее, современное, но в одни руки – тяжелая атлетика. Тяжеленная. Фундамент импринта как субдепартамента некой суперфирмы или платформы – престиж и репутация того, кто ставит на кон имя. Не все выдюживают. Есть увядающий импринт «Выбор Сенчина», а есть суперпремиальная «Редакция Елены Шубиной», эффективная фабрика грез. В любом случае – именная, персональная ответственность. Не в абстрактном издательстве с таинственно-туманным редсоветом, а на руках у тебя лично живые люди, причем самые обидчивые на свете: писатели. И ты не можешь спрятаться за экспертов-рецензентов, ты наедине со всем светом, а свет и улюлюкает паскудно, и рвется в твои объятия – и все одновременно. Я пишу манифест-эссе «Книгодицея как суть импринта и удел его владельца». Полный текст пока булькает в чернильнице; кое на что надо еще решиться. Что до моих соседей по книжной полке вашего импринта, то писатели у вас собраны все до одного высокопрофессиональные, но вообще-то какое мое дело? Это ваше издательство, а мы – в гостях: должны сказать спасибо и не рассматривать цветочки на обоях. Мы все знаем, что Наталью Рубанову как писателя заприметил в свое время самый острый ум Петербурга, беспощадный Виктор Топоров. И знаем, конечно, что книгу «Карлсон, танцующий фламенко» написала Наталья Рубанова. Все ваши гости понимают, что вошли в определенный круг. Я благодарю вас за терпеливое внимание к Елене Черниковой. Прозаик доволен и рад.

– Я бы не стала называть одни импринты «увядающими», а другие – «фабрикой грез». Конвейер и искусство не живут вместе. Обозначения импринтов условны, как условны и симулякры поплит-фабрик, ну а «сборная по литературе» – нонсенс. Что же до вас, то как прозаик вы стали популярны благодаря «Золотой ослице», привет от Апулея. Роман переведен на английский и испанский: а как в целом обстоит дело с переводами?

– Роман «Золотая ослица» – лонгселлер: с 1997 года издан десять раз. Остальные мои книги либо тоже переведены, либо сейчас в работе, либо ждут агентов. В целом все прекрасно: энтузиасты, влюбленные в русскую культуру, обращают внимание на мои тексты, в целом непереводимые, и чудом укладываются в дедлайны. Зачем им так чудовищно ломать голову – я не понимаю. Ввиду особенностей стиля и тона я непереводима даже с русского на русский, а они – в Милане, Лиссабоне, Пекине или Стокгольме – переводят и переводят. Олимпиада по прыжкам на Луну без разбега. Невероятная Нонна Пинто (Португалия) взялась за мой роман «Вожделенные произведения луны», а он – сундучок с секретом: действует гипнотически, и чтобы сохранить эффект, его надо не перевести, а перекодировать и переколдовать. Нонна сделала! Мне повезло.

– Мечта многих литераторов – увидеть свой шедевр где-нибудь «там», в Лондоне или Стамбуле, в книжном. О чем мечтаете вы?

– «Там» в книжных было, когда я публиковалась в большом издательстве. Мое удовольствие длилось 10 лет под договоры на создание, то есть я жила так хорошо, как звезды нынешнего книжного истеблишмента уже не живут. Весной 2008 года мы с этим издательством расстались. Началась новая жизнь. О чем мечтаю? Я не склонна мечтать, но ради вас сформулирую. Первое: в кожаной коробке издание одной книгой (переплет, штапель, можно золотой обрез) романов «Золотой осел» Апулея и «Золотая ослица» Черниковой с иллюстрациями Виктора Гузенюка, научно-справочным аппаратом и аналитическим послесловием. Второе: один важный подарок на день рождения…

– Переводят и ваши пьесы. Насколько это ценно, если подходить к статусу перевода драматургии – да и прозы – со стороны монетизации процесса? Автор доволен?

– Автор доволен в принципе, поскольку жив-здоров и сочинительствует, даже когда милейшее государство отнимает московскую надбавку к пенсии, если ты заработал ноль рублей ноль копеек, но по контракту. Абсурды бытия. Жестокий романс «Не говорите мне о нем…»

– Вы не забываете называть себя «учебникописателем»: сколько у вас «учебникописаний» и кем стали ваши ученики?

– Учебных книг по творчеству всего пять. Больше не буду. Я давно лауреат премии «Университетская книга». Ученики? Отличные люди попались. Дружим. Работают, выдумывают шикарные проекты, возглавляют, пишут, снимают, вещают и порой зовут меня к себе на работу. Я умею заряжать непреходящим энтузиазмом.

– Долгое время вы вели в «Библио-Глобусе» литклуб, но из-за пандемии все схлопнулось. Намерены ли продолжить эту деятельность и если да, то кого пригласили б? Не считаете ли формат литвечеров закономерно устаревшим?

– У меня в «Библио-Глобусе» клуб «Творчество» и никаких литвечеров, боже упаси. Клубу на днях 10 лет. Он всегда проходил как журнал из трех-четырех страниц: музыка, балет, дефиле в литературных костюмах, короткие документальные фильмы, перформансы, летучие мини-выставки, беседы об архитектуре, химии, генетике, философии и тому подобное. А прочитать в микрофон стишок или прозок я дозволяю редко и только исключительным персонам, которые умеют и писать, и читать. Формат уникальный, атмосфера неповторимая: говоря глубоко по-русски, hand-made и общественная деятельность.

– Сейчас вы публикуете в режиме реального времени роман «ПандОмия». Для чего еще один роман, чем он нов лично для вас?

– В романе уже миллион знаков с пробелами, пора завершать, но жизнь усердно подбрасывает, и он растет. «ПандОмия» – роман-вербатим. Публикуется на информационном, нелитературном портале по приглашению журналиста Олега Климова, главного редактора. Название «пандомия» – мой неологизм из двух частей, греческой и римской: παν+domus. Пан – всё, а domus – место, где, по-римски, «не раб, но известная семья со своими святынями и прислугой находится у себя, дома». По-русски приблизительно «вседомашность». Можно грубее: насильственное вирусное «одомашливание» человека (ирон., через «л»). Роман идет по живому следу событий, вызванных, во-первых, объявлением пандемии, во-вторых – ростом могущества искусственного интеллекта. Первое заметили все (маски, запреты, война вакцин и пр.), второе почти никто, а это второе – ИИ – пока не урегулировано ни законодательно, ни этически. Все события и герои «ПандОмии» живут сейчас, сию минуту, в Москве: это роман-stream, потоковое художественно-документальное вещание. Литеравидео. Он тем и нов, что нормальный человек на подобное сальто-мортале не решится. Но я по своей природе летописец. Мне больше всех надо. Технократичная малышня из счастливого поколения (это термин) слепила в песочнице бомбу ИИ, а традиционники-взрослые сюсюкают и умиляются, не понимая, что произойдет через секунду. Хочу успеть предупредить взрослых.

– Что для вас «музыка слова» и как вы работаете с собственным текстом?

– Музыка слова национальна, стоит на законах эвфонии, на местном мелосе, а он, в свою очередь, зависит от сочетаний гласных и согласных вкупе с космической подачей луча в конкретную область Земли. У меня есть роман «Вишнёвый луч». Монохорд у нас у всех от Пифагора, синестезия у меня от рождения, хотя, возможно, от одновременных в детстве занятий музыкой и сочинительством. Читатели пишут мне сейчас о сборнике «По следам кисти», что «розовый мед», что текст «испивают одним глотком», вдыхают, а потом уже разбираются, что с ними было. Как я с этим работаю? Утром встаю в шесть, рисую на паркете, плаваю в бассейне, доводя мозг до бездумия и пустоты, а потом печатаю буквы. Всегда на клавиатуре. Рукой не пишу.

завтрак аристократа

Г.Саркисов Встречи с засекреченными 09.06.2021

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2658062.html


Журналист и писатель Николай Долгополов о тайнах советской разведки и опыте общения с нелегалами



Встречи с засекреченными
Лауреат литературной премии Службы внешней разведки РФ Николай Долгополов на презентации своей книги «Абель – Фишер» из серии «ЖЗЛ»
















Публикуем окончание интервью (начало в № 22, «ЛГ», 2021) с автором книг и публикаций о «бойцах невидимого фронта», сотрудниках Службы внешней разведки КГБ СССР, с которыми Николаю Долгополову довелось встречаться. Кто эти уникальные, легендарные личности?

– Николай Михайлович, вы, один из самых известных спортивных журналистов, в 1993 году вдруг взялись за историю разведки. Как вас допустили к тайнам тайн, спрятанным в самых секретных архивах страны?

– Я никуда из спортивной журналистики и не уходил. До сих пор президентствую в Федерации спортивной журналистики России, а с 2001 года – вице-президент Международной ассоциации спортивной прессы, куда входят более 150 стран, и, кстати, до меня никто так долго не занимал этот пост. Ещё я председатель Комитета Фэйр Плей при ОКР и вице-президент Международного комитета Фэйр Плей, а ещё вхожу в исполком Федерации фигурного катания. Однажды главный редактор «Комсомолки» Владислав Фронин вызвал меня: «Звонили от Примакова, он создаёт в Службе внешней разведки пресс-бюро и хочет, чтобы там был аккредитован человек из нашей газеты, а ты как раз подходишь под его требования». Их у Примакова было четыре. При СВР должен быть аккредитован мужчина, знающий иностранные языки, хорошо владеющий пером и никогда не работавший в спецслужбах. Последнее условие Примаков подчёркивал особенно: он понимал, что человека зависимого начальство загоняет в три минуты, а ему нужен был незамутнённый субординацией журналистский взгляд на работу разведки.

– И вы согласились?

– И я согласился. Поехал в Колпачный переулок, там тогда размещалось пресс-бюро СВР, представился Юре Кобаладзе. Оказалось, мы с ним заочно знакомы: я читал и слушал по радио его репортажи из Англии, он – мои из Франции. «Нужен материал к 90-летию разведчика-нелегала Абеля, – сказал Кобаладзе. – Слышали о таком?» Конечно, слышал, ведь Абель впервые появился на экране ещё в фильме «Мёртвый сезон», и тогда, в 1968 году, это была настоящая сенсация. Юра вручил мне огромную папку – по этим материалам я и должен был писать статью о легендарном разведчике, умершем в 1971 году. Замшелые статьи, пыльная папка... На следующий день я попросил организовать мне личную встречу с людьми, знавшими Абеля. Юра только развёл руками: «Это невозможно, они же все засекречены!» Но потом умница Кобаладзе предложил изложить мои просьбы в письме от редакции на имя Примакова. Конечно, было мало шансов на удовлетворение моих довольно нахальных требований. Но через два дня Примаков поставил на письме резолюцию – «Помочь», только вычеркнул пару совсем уж недостижимых пунктов. После этого меня познакомили с начальником Абеля, с его дочерью Эвелиной Вильямовной и даже с полковником, который не без оснований считал себя продолжателем дела Абеля.

– У вас ведь случилась ещё и связанная с этими статьями встреча с «атомным» разведчиком-нелегалом?

– Вышло так, что вместо одного материала я написал целых три, они шли в «Комсомолке», была масса откликов, читатели требовали продолжения. И вот как-то секретарша мне говорит, что в редакцию звонит какой-то человек и просит встречи, а она меня бережёт, не соединяет. Я только руками всплеснул. Это был будущий Герой России, полковник внешней разведки Владимир Борисович Барковский, добывший для нас в Лондоне секреты атомной бомбы. Позже он стал одним из героев моих книг «Они украли бомбу для Советов», «Легендарные разведчики». Он сказал мне: «Николай Михайлович, мне очень понравились ваши статьи и книги о разведке, но всегда помните, что вас читают и профессионалы, а они видят ошибки, которых не замечает обычный читатель». И предложил объяснить некоторые вещи, касающиеся «атомной» темы. Мы встречались у меня дома по воскресеньям – Владимир Борисович играл в теннис на Петровке и потом приезжал к нам. Жена приносила чай и пирожки – и он часами рассказывал и рассказывал. Иногда, правда, предупреждал: «Писать об этом не стоит, просто вы должны это понимать».

– Вам повезло познакомиться и со связником Абеля?

– Когда я готовил статьи про Абеля, мне сказали, что его связник уже умер. Я так и написал. Но потом оказалось, что он жив, это был полковник Юрий Сергеевич Соколов, и мы с ним общались долгие годы. Он был инженером, занимал довольно высокие посты в международной организации и последние годы служил в Вене. Он походил на интеллигентного седовласого актёра-красавца, любил читать свои стихи и знал, кажется, все языки мира. Потом меня познакомили с американцем Морисом Коэном, заполучившим для нас чертежи атомной бомбы. По-русски он едва говорил, хотя жил в СССР с 1961 года, и ему было приятно беседовать со мной на английском. Вначале я назвал его «мистер Коэн», и он сразу встрепенулся: «I’m comrade Cohen!» Мы встретились только один раз, зато проговорили четыре с половиной часа. Конечно, и он далеко не всё мне рассказывал. Как-то я спросил: «А кто это – агент Персей?» Коэн глянул на меня строго и на ломаном русском ответил: «Его знай в нашей разведке три человек, а больше никто и никогда». Только лет через семь после долгих поисков я узнал, что Персей – это 19-летний американец Тет Холл, передававший чертежи бомбы через жену Коэна Лону.

– А ещё вы долгое время общались и с выдающимися разведчиками, супругами Вартанян?

– Мы не просто общались, мы сблизились. А началось всё с фильма, где в кадре мелькнула на пиджаке Звезда Героя Советского Союза и ещё – руки. Мне почему-то показалось, что это руки восточного человека. Вскоре меня пригласили для вручения литературной премии СВР, я получал её вместе с двумя офицерами этой службы. Вручал премию директор СВР генерал армии Трубников. В конце награждения Вячеслав Иванович привычно спросил, есть ли какие-то просьбы. Офицеры дуэтом ответили: «Никак нет!» А я – вспомните одно из требований Примакова к освещению славных дел разведки – сказал: «Есть просьба». За спиной Трубникова стоял генерал, отчаянно мне сигнализировавший – мол, не надо, какие просьбы?! А я говорю: «Видел документальный фильм, нельзя ли узнать, о каком Герое Советского Союза там шла речь?» Трубников кивнул: «Да, просьба интересная. А вы думаете, это восточный человек?» Я отвечаю: «По его рукам мне показалось, что восточный». Когда мы вышли из кабинета директора, в приёмной меня упрекнули: мол, поставил директора в неловкое положение, потому что просьба невыполнима. Но вскоре из СВР позвонили: «Ваша просьба удовлетворена. Геворк Андреевич Вартанян и его супруга Гоар Левоновна готовы с вами встретиться, мы сообщим, когда они вас будут ждать». Приехал в назначенное время в тихий переулок, на пороге – Гоар Левоновна и Геворк Андреевич, и так началось наше долгое общение.

Геворк Андреевич сразу меня подбодрил: «Думаю, наша первая встреча не будет последней». И обратился к жене: «Гоар, где мы посадим гостя?» Она тут же распорядилась: «Ты, Жора, сядешь здесь, Николай – здесь, а я – здесь, чтобы мне легче было подавать наши любимые блюда». В таком порядке мы всегда и садились, когда я приходил к ним в гости. Сразу скажу, готовила Гоар Левоновна прекрасно, а её фирменным блюдом была долма. Вартаняны знали, что я предпочитаю вино, и на столе всегда стояла бутылка хорошего сухого красного, но Геворк Андреевич говорил: «Мы же армяне!» – и ставил ещё и бутылку армянского коньяка. Выпивали по рюмке во время разговора и рюмочку на посошок. Это был очень гостеприимный, тёплый дом, и ты как-то забывал, что эти радушные хозяева – уникальные, гениальные разведчики, почти всю жизнь прожившие вдали от Родины.

– Вартаняны рассказывали далеко не обо всех своих «командировках»?

– Я написал только о том, что они сочли возможным. Гоар Левоновна обычно молчала, но, когда Геворк Андреевич увлекался, тихо говорила: «Жора, а разве об этом можно?» Вартанян коротко отвечал: «Об этом можно». Он всегда читал мои материалы вслух, Гоар сидела рядом, кивала головой – мол, всё верно. Когда Вартанян видел что-то не то, ставил галочку, и потом мы возвращались к этим галочкам, вместе решали, как быть. Однажды он рассказал любопытный эпизод. В статье я высказал свои предположения, где это было, и угадал. Но Вартанян вычеркнул этот абзац из статьи, и я удивился: «Геворк Андреевич, но вы же сами сказали, что я правильно угадал!» Он улыбнулся: «Если угадали вы, может угадать и тот, кому не надо угадывать». Он пользовался непререкаемым авторитетом среди коллег-нелегалов, и, несмотря на внешнюю мягкость, это был, что называется, человек со стальным стержнем, умевший жёстко отстаивать свои взгляды. В его жизни были потрясающие эпизоды. Например, Геворк Андреевич летал в США из Европы на самолёте командующего силами НАТО в Европе адмирала Тейлора! Наш разведчик-нелегал – на самолёте американского адмирала!

– До вас о разведке много писал и ныне покойный Теодор Гладков...

– Мы дружили, несмотря на разницу в возрасте. Теодор Кириллович очень плодовитый писатель, у которого была возможность встречаться со своими героями, изучать их биографии по документам, к которым нет доступа. Я многое у него перенял, и прежде всего – привычку скрупулезно точно описывать все детали. Некоторые говорят, что я «принял эстафету от Гладкова», – это не так, у меня своя «эстафетная палочка». Но прекрасный человек и писатель Теодор Гладков и сегодня остаётся для меня первым номером, настоящим бытописателем разведки и примером того, как надо писать о разведчиках.

– Как бы вы назвали жанр, в котором пишете?

– Хороший вопрос! Я бы навал это «жанром откровенности». Это не совсем публицистика, а скорее откровенное повествование в недокументальной, но доверительной, правдивой форме. Некоторые разведчики говорили – вы, Николай Михайлович, шагаете след в след за своими героями. А для меня это самый большой комплимент.

– В главе о разведчике-нелегале Юрии Шевченко вы назвали его «человеком в берете». Почему?

– Потому что тогда ещё нельзя было называть его имени. Шевченко действительно всегда ходил в берете, и я однажды пошутил: «Вы, Юрий Анатольевич, прямо как француз!» А он рассмеялся: «Николай Михайлович, так я же и есть француз!»

dolgopolov450.jpg
Николай Долгополов и ветеран Внешней разведки, бывший связной Абеля Юрий Соколов (справа)
на представлении книги «Они украли бомбу для Советов» / АНТОН ДЕНИСОВ / ИТАР-ТАСС



– Вошёл в образ?

– Нет, это было не «вхождение в образ», это был именно он, но другой. Всё же разведчик-нелегал – не актёр, он не играет роль, он именно становится другим. Потому что если человек «входит в образ», он может и ошибиться, а в работе нелегала любая, даже самая мелкая ошибка может оказаться роковой. «Я жил той жизнью, это была моя жизнь, и я становился другим», – говорил Юрий Анатольевич. Мне рассказывала Гоар Левоновна Вартанян, что и она долго не могла отойти от своей прежней жизни. Даже возвращаясь в московскую квартиру, прежде чем войти в свой переулок, приблизиться к подъезду, она «проверялась», нет ли за ней «хвоста», и «фотографировала» всех прохожих, шедших впереди или сзади. Геворк Андреевич смеялся: «Гоар, что ты делаешь?! Мы же в Москве!» А она отвечала: «Жора, я ничего не могу с собой поделать, привычка».

– У вас был ещё один герой книги о легендарных разведчиках – один из руководителей нашей внешней разведки Юрий Дроздов. Вы общались с ним?

– Да, мы множество раз встречались. Генерал-майор Дроздов долгие годы возглавлял Управление нелегальной разведки Первого Главного управления КГБ СССР. Юрий Иванович мне многое рассказывал, объяснял, ведь с 1979 по 1991 год он был начальником моих героев. Без него было бы трудно. Кстати, когда Дроздов был оперативным работником в Берлине, он как-то сыграл роль «кузена» Абеля, поскольку хорошо говорил по-немецки.

– Вы открыли ещё одну легендарную личность, Алексея Козлова – полковника-нелегала и Героя России.

– Это был уникальный разведчик! Козлов работал в том числе и в странах, с которыми у нас тогда не было дипломатических отношений, и о том, что он делал в некоторых из них, до сих пор нельзя рассказывать. Он был первым, кто в конце семидесятых доказал, что в ЮАР есть ядерная программа и там с помощью израильских учёных создана и испытана урановая бомба. После того как Козлов передал Москве эту информацию, были усилены международные санкции против ЮАР, способствовавшие падению режима апартеида. А Козлов, которого выдал предатель Олег Гордиевский, был арестован спецслужбами ЮАР и с 1980 по 1982 год провёл в Претории, в страшных южноафриканских застенках, где его пытали. Козлов не сказал ни слова. Алексея Михайловича обменяли на десятерых западногерманских разведчиков, арестованных в СССР и ГДР, и одного офицера армии ЮАР, захваченного по нашей просьбе кубинскими друзьями в Анголе. Советские спецслужбы переправили юаровца в Берлин, где и произошёл обмен в мае 1982 года. А через некоторое время Козлов опять отправился нелегалом за рубеж. Юрий Дроздов и Маркус Вольф, бывший шеф внешней разведки Министерства внутренних дел ГДР – враги называют её «Штази», – подтвердили мне, что это единственный случай в истории разведок мира, когда нелегал после ареста и обмена вернулся к нелегальной работе.

– Вам довелось лично общаться и с Маркусом Вольфом. Он никогда не сомневался в правильности своего выбора?

– Нет, сомнений у него не было. Но Вольф очень обижался на наших высших руководителей, которые не приняли его, когда Маркус бежал из Германии и пытался пересидеть тяжёлое время в России. А в Москве ему сказали, что «сейчас неподходящая международная ситуация», и Вольфу ничего не оставалось, как возвращаться домой. А там его ждал суд. Потом Вольф говорил мне: «Хорошо, что у вас с 2000 года у власти другие люди». Он стал хорошим писателем и передавал мне в Москву свои книги с дарственными надписями. Я ему – свои и всегда подписывал их – «Генералу Вольфу». Вот так мы и «переписывались книгами». Но звонить я не решался, чтобы не подставлять его, – думаю, Вольфа всегда «слушали». Это был очень интеллигентный человек, он прекрасно говорил по-русски и просил называть его Мишей, но я, конечно, никогда его так не называл, всё-таки он был намного старше.

– Недавно в «Молодой гвардии» вышла ваша книга «Из блокнота Долгополова: от Франсуазы Саган до Абеля». Это можно считать мемуарами?

– Это и есть мемуары. Мне говорили, что читатель эти воспоминания не примет, что он привык к моим книгам о разведчиках, которые легко раскупаются и выдерживают аж до семи изданий. Но генеральный директор «Молодой гвардии» Валентин Юркин поддержал меня, за что я ему благодарен. В книге я писал не о себе, а о людях, которых довелось повидать в жизни. Многих знал с детства. В нашу квартиру на улице Горького часто приходили знаменитости, которых, правда, я воспринимал просто как друзей отца: Любовь Орлова с Александровым, Эмиль Гилельс, который был для меня «дядей Милей», Борис Ливанов, Галина Уланова, сын Шаляпина Борис, «начальница» ансамбля «Берёзка» Надежда Надеждина. У нас бывали «цирковые», основатели известных династий Владимир Дуров и Эмиль Кио, Ирина Бугримова, великие клоуны Карандаш и Олег Попов. Вот вам история. Как-то, когда я уже работал в «Комсомолке», вечером в редакции был полный аврал, я сидел в типографии, и тут звонит отец: «Передайте Долгополову, чтобы срочно ехал домой!» Ну, думаю, что-то случилось! Приезжаю, а отец говорит: «Мы с Николаем Александровичем не могли открыть бутылку «Цинандали», но уже открыли, так что можешь возвращаться в редакцию». Это они не могли открыть бутылку с Николаем Бенуа, сыном художника Александра Бенуа...

Прямо под нами, на шестом этаже, жил Николай Эрдман. Они познакомились с отцом на съёмках «Весёлых ребят» в Гаграх в 1933 году, там Эрдмана вместе с другим сценаристом, Владимиром Массом, арестовали за «политические» стихи и дали три года ссылки. Николай Робертович тайком от жены, тёти Наташи, балерины Большого театра, приходил к нам с бутылочкой, и они часами разговаривали с отцом. Помню, Эрдман рассказал, как в ссылке сотрудники НКВД заставляли их переносить снег с одной стороны улицы на другую. И так – по восемь часов в день. Для людей творческих, думающих, это было худшим наказанием, такая бессмысленность их просто убивала.

В книге я написал и о Чернобыле, и о своей работе во Франции и в шахском Иране. Необычнейшая страна! На центральных улицах – девушки в мини-юбках, а чуть отойдёшь в сторонку – все женщины закутаны с ног до головы. Даже нас, мужчин, предупреждали, чтобы мы не вздумали заходить в некоторые районы в шортах. Мой товарищ Володя Кокурин однажды спас тонущего ребёнка, а родня этого ребёнка едва за это Володю не линчевала – иранцы говорили, что он помешал Аллаху забрать их дитя к себе.

– У писателя и журналиста Николая Долгополова есть собственный девиз?

– Какого-то отлитого в твёрдую формулу девиза у меня нет. Но однажды мудрейший Геворк Вартанян сказал: «Надо просто работать, а придёт ли к тебе когда-нибудь известность и слава – наверное, не так уж и важно». Так что, если хотите, это и есть мой девиз – надо просто работать.



https://lgz.ru/article/23-6788-09-06-2021/vstrechi-s-zasekrechennymi/

завтрак аристократа

А.Чуриков В Великобритании раскрыли секретные планы Черчилля против СССР 25 мая 2021

"Говорят, что нынешние отношения Великобритании с Россией являются ледяными, но это ничто по сравнению с планом войны, составленным 76 лет назад", - с таким подзаголовком британское издание Telegraph выпустило материал о секретных планах Уинстона Черчилля и британского руководства, предусматривавших военную операцию против СССР.
 Фото: BiblioArchives / LibraryArchives/ wikimedia.org
Фото: BiblioArchives / LibraryArchives/ wikimedia.org

Несмотря на то, что отношения между Черчиллем и Сталиным перед Ялтинской конференцией складывались позитивно, в начале мая 1945 года, всего через несколько дней после взятия Берлина Красной армией, Черчилль приказал своему объединенному штабу планирования в военном ведомстве разработать операцию "Немыслимое". Операция предполагала масштабное наземное, воздушное и военно-морское наступление против Советского Союза.

"Немыслимое" задумывалась как военный удар западных союзников вглубь территорий, оккупированных Советским Союзом. Целью этого плана было навязать России "волю Соединенных Штатов и Британской империи". Стратегическим архитектором наступления был бригадный генерал Джеффри Томпсон, бывший командующий королевской артиллерией, имевший опыт работы на территории Восточной Европы.

Задача Томпсона заключалась в том, чтобы работать над деталями операции внезапного нападения на советские войска в течение восьми недель после перемирия. Его боевой план предусматривал массированное наступление на Берлин и за его пределы. По задумке Томпсона британские и американские дивизии должны были отбросить Красную армию к рекам Одер и Нейсе, примерно в 55 милях к востоку от столицы Германии.

"Дата начала боевых действий - 1 июля 1945 года", - писал Томпсон в своих планах. За первым нападением должно было последовать решающее столкновение в местности вокруг Шнайдемюля, ныне город Пила на северо-западе Польши. Это должно было стать крупномасштабным танковым столкновением, гораздо более масштабным, чем Курская битва. В операции "Немыслимое" должны были участвовать более восьми тысяч военнослужащих из США, Великобритании, Канады и Польши.

Сам план операции "Немыслимое" имел высочайшую степень детализации: он включает таблицы, схемы и карты планируемого наступления. "В четырех приложениях перечислено точное расположение советских и союзных сил, а также предложения по воздушной бомбардировке стратегических коммуникаций и использованию тактической поддержки сухопутных войск", - отмечает издание. Военно-морское превосходство сил союзников также должно было пойти в ход, с захватом балтийского порта Штеттин.

Тем не менее сам Томпсон не был уверен в благополучной реализации подобного плана. В докладах Черчиллю он отмечал, что советские войска оказались удивительно разносторонними. Томпсон отмечал, что в Красной армии сформировано способное и опытное высшее командование, а сами вооруженные силы могут выполнять поставленные задачи с гораздо меньшим объемом обслуживания и технической поддержки, нежели любая западная армия. "Мы должны поставить все на одну великую битву, в которой нам придется столкнуться с очень тяжелыми трудностями", - докладывал генерал Черчиллю.

Главный военный советник премьер-министра генерал Гастингс Исмей крайне скептически отнесся к плану сражения, а его сомнения превратились в откровенный ужас, когда он прочитал о предложении перевооружить вермахт и СС. Он подчеркнул, что последнее "абсолютно невозможно для лидеров демократических стран". Исмей напомнил своим военным коллегам, что последние пять лет правительство сообщало британской общественности, что русские "сделали львиную долю боевых действий и вынесли невыразимые страдания и нападение на этих бывших союзников так скоро после окончания войны было бы "катастрофой" для морального духа" британцев.

В рассекреченных документах не содержится упоминаний о том, консультировалось ли британское руководство относительно этого плана с американцами. Тем не менее у ряда британских генералов присутствовала уверенность в том, что союзники могли бы поддержать такую инициативу. Однако большая часть военных специалистов назвала операцию "Немыслимое" откровенным безумием, и план был официально отвергнут 8 июня 1945 года.

Черчилль сожалел об этом, говоря Энтони Идену, тогдашнему министру иностранных дел, что, если территориальным амбициям Сталина не будет нанесен решительный удар, "шансы на предотвращение третьей мировой войны окажутся ничтожно малы". Он предупреждал, что Красная армия скоро станет непобедимой силой. "В любой момент, когда они захотят, они могут пройти через остальную Европу и отогнать нас обратно на наш остров", - приводит слова Черчилля издание.

Документы по операции "Немыслимое" были вложены в серую правительственную папку с надписью "Россия: угроза западной цивилизации", где и остаются по сей день, а каждая страница проштампована красными чернилами со словами "совершенно секретно". Это, подчеркнули в Telegraph, служит своевременным напоминанием о том, что отношения между Великобританией и Россией были не просто близки к заморозке, как сегодня, но и опасно близки к полномасштабной войне.


https://rg.ru/2021/05/25/v-velikobritanii-raskryli-sekretnye-plany-cherchillia-protiv-sssr.html

завтрак аристократа

Два юбилея: Виталий Коротич и Анатолий Черняев как символы советского декаданса

Алексей ФИЛИППОВ

01.06.2021

Фото: Владимир Репик.



25 мая исполнилось 100 лет бывшему помощнику Горбачева по международным делам Анатолию Черняеву, 26-го — 85 лет Виталию Коротичу, бывшему главному редактору «Огонька», одному из главных «прорабов перестройки».

В советские времена оба сделали отличную карьеру — в 1986-м Черняев был заместителем заведующего международным отделом ЦК КПСС и кандидатом в члены ЦК, а Коротич — секретарем правления Союза писателей СССР. Оба взлетели в перестройку — Черняев считался одним из самых видных представителей либерального лагеря в окружении генсека, а Коротич превратил «Огонек» в эталонный общественно-политический журнал. После краха СССР оба ушли в тень. Черняев работал в «Горбачев-фонде», а не вернувшийся из США в дни ГКЧП, сдавший билет на самолет Коротич был с позором выставлен из «Огонька» собственным коллективом. Он профессорствовал в США, занимался масс-медиа на Украине, поддерживал Януковича — но это уже было загробным существованием.

Человечески они очень разные: сдержанный, вышколенный в партийном аппарате Черняев, скорее, был наблюдателем. Авантюрная же натура Коротича, в прошлом певца Ленина и КПСС («…И, всякого изведав на веку,// когда до капли силы истощались,//шли к Ленину мы,//словно к роднику,//и мудрой чистотою очищались»), сполна проявилась в 90-е. Ловкий человек сделал советскую карьеру, играя в одни слова, а во время перестройки он всласть поиграл в другие. В независимой Украине Коротич складывал слова в новые предложения («…мы в этом на Вашей стороне, господин Президент. И мы уверены, на Вашей стороне большинство украинцев…»), но без особого успеха. Для Черняева, работавшего над речами Брежнева, Черненко и Андропова, слова имели огромное значение, а Коротич, судя по всему, относился к ним как жонглер к разноцветным шарикам.

Их юбилеи — повод отдать должное советскому человеку в его забытых ныне ипостасях: партийного интеллигента и номенклатурного писателя.

Анатолий Черняев, фронтовик, выпускник истфака МГУ 1947 года, в 1949-м оппонент Светланы Сталиной на защите диплома, а в 1951-м, разумеется, вне всякой связи с этим, ставший и.о. завкафедрой и через несколько лет попавший в аппарат ЦК, славен одной, действительно важной книгой. «Совместный исход. Дневник двух эпох. 1972–1991 годы» (М.: РОССПЭН, 2010) — кухня советской власти в ее святая святых, здании на Старой площади. Черняев отстранен, он отдает кесарю кесарево, но при этом — сам по себе.

Вот Брежнев, на даче которого они оттачивают формулировки бесконечных речей. Диковатый, но, с точки зрения Черняева, на голову выше своих соратников по Политбюро. Генсек хитер, обаятелен, при этом человечески и интеллектуально он никак не соответствует уровню главы великого СССР. Черняев — патриот, и он добросовестно фиксирует приметы развала, доходящие до него сведения о коррупции, особенно в закавказских и среднеазиатских республиках. Тем не менее все идет, как идет. Он съездил в социалистическую Венгрию, и привез хорошую кожаную куртку. Впереди пенсия, он ждет ее без радости, — денег станет куда меньше… Но к власти приходит Горбачев, необыкновенно энергичный, харизматичный, с пронизывающим взглядом. Они вместе были в зарубежной поездке, Горбачев запомнил его и зовет в помощники. Это совершенно новый уровень карьеры, и в 1986-м Черняев войдет в ЦК.

До дневниковых записей, где он будет говорить о пугающих очередях у продуктовых магазинов и критически опасной нехватке хлеба в Москве (хорошо, что в 1991-м мы этого не знали!) всего несколько лет, а кажется, что совсем другой человек. В доперестроечное время он бы не проснулся в постели с двумя женщинами и уж тем более не стал писать об этом. Но пришел Горбачев, и всю жизнь державший себя в строгих рамках партийный интеллигент наконец-то освободился от шаблонов.

Такие, как Черняев, — бывший спичрайтер Брежнева Александр Бовин, тесно сотрудничавший и с Андроповым и сосланный в «Известия» за длинный язык; бывший секретарь ЦК ВЛКСМ, член редколлегии «Правды» Лен Карпинский, в 1975-м исключенный из КПСС, и другие — были ферментом, из-за которых советская система оставалась живой. Они же являлись симптомом ее разложения и скорой гибели. Друзья и защитники левой литературной и театральной интеллигенции, завсегдатаи премьер и выставок, книгочеи, думающие люди, в меру острожные, а порой и безрассудные — все они отличались редкой в наше время внутренней последовательностью и честностью.

Можно предположить, что горбачевский проект прогорел еще и поэтому — последний генсек опирался на чересчур порядочных людей. Они играли по правилам, а поднимавшаяся снизу, из народной толщи, волна протокапиталистического кооперативного движения, не различавшего свое и чужое, никаких правил не признавала. В 1971-м Анатолий Черняев олицетворял мейнстрим, в 1991-м он стал анахронизмом. Удивительно то, что стремительно устарел и предельно гибкий, готовый примениться к любому времени Коротич.

Он являет другой советский феномен — писателя, которому, в общем, все равно, что писать, способного к любой идеологической метаморфозе медиаменеджера. Украинский молодежный журнал «Ранок», журнал «Всесвiт», — Коротич все делал хорошо. В «Огонек» его за особые заслуги привел главный партийный консерватор Лигачев (и потом безуспешно пытался снять). Тем не менее феномен перестроечной журналистики очень многим обязан главному редактору «Огонька» (читай Ахматову: «Когда б вы знали, из какого сора / Растут стихи, не ведая стыда»). Закат карьеры Виталия Коротича связан не только со скандалом времен ГКЧП, понятным желанием укрыться от отечественной неразберихи на Западе и общей отыгранностью его фигуры. В девяностые резко обесценилось само журналистское слово — как и слово вообще.

Анатолий Черняев писал речи генеральным секретарям. В его эпоху казалось, что слово весомо, что оно меняет реальность — но в последние брежневские годы и в последний год правления Горбачева над их риторикой смеялись. А Виталий Коротич был мастером словесной эквилибристики и идеологической изменчивости. Он положил начало процессу, плоды которого мы пожинаем в 2021-м.

Все это не только наше прошлое, это и мы с вами — в нас живут и советские времена, и девяностые, они сформировали сегодняшний общественный век. Поэтому стоит отдать дань памяти и наивным партийным интеллигентам, и ловким советским литераторам, в перестройку удачно поигравшим во властителей дум.

Пройдет время, и выяснится, что мы были не умнее и не лучше.



https://portal-kultura.ru/articles/history/333167-dva-yubileya-vitaliy-korotich-i-anatoliy-chernyaev-kak-simvoly-sovetskogo-dekadansa/

завтрак аристократа

"Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев" (сост. А.В. Блинский) - 18

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2612795.html и далее в архиве



Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев



Л.А.Богуславский  из "Истории Апшеронского полка"



Покорение Хивинского ханства



Покорение Ахал-Теке (продолжение)


Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2659309.html




27 декабря, перед вечером, после отдыха в лагере, наш батальон, кроме 13-й роты, которая осталась в лагере, вновь собрался в траншее. На этот раз князь Магалов почему-то счел нужным взять в траншеи и батальонное знамя. До того времени знамя не бралось, да и ни один батальон не носил его в траншеи, а оставлял его в лагере. Мы, офицеры, сказали о том батальонеру, но, к несчастью, он не обратил внимания на наши слова, и знамя понесли. В эту ночь предполагалась закладка 2-й параллели и устройство к ней ходов сообщения. Как всегда, работы производились ночью, во избежание больших потерь. Утром 28 декабря новая траншея с небольшим ровиком была настолько глубока, что могла служить надежной защитой от неприятельских пуль. День прошел спокойно; большая часть солдат, утомленных бессонной ночью и тяжелыми работами, спала; те из офицеров, которые не спали, расположились группами в траншеях. Во второй параллели находились 15 и 16-я роты, причем взвод последней составлял прикрытие мортирной батареи, устроенной на правой оконечности параллели; 14-я рота занимала редут № 2, вооруженный 9-фунтовым орудием; здесь же было и батальонное знамя. Наступил вечер. В 6 часов нас должны были сменить ширванцы; но на этот раз они почему-то запоздали. Роты 4-го батальона были не военного состава, и, за исключением больных и оставшихся в лагере людей, численность каждой из них не превышала 75–80 человек; следовательно, в 3-х ротах, занимавших 2-ю параллель и редут № 2, было около 230 человек. 1-ю параллель и осадную № 1-й батарею занимали две роты туркестанского батальона. Уже стало темнеть, когда инженерные офицеры с солдатами саперной роты вышли для разбивки следующих осадных траншей. Солдаты наши убрали свои котелки и спокойно стояли в траншеях в ожидании смены. Вдруг часовые обратили наше внимание на какую-то неясную массу, подвигавшуюся от крепости. Спустилась сильная мгла, так что рассмотреть, что это такое, положительно нельзя было. Тем не менее, роты зарядили ружья и на всякий случай стояли в полной готовности. Прошло еще несколько мгновений; неясная масса стала обозначаться рельефнее: не было сомнения, что это текинцы. Последовала команда – и грянул залп. В тот момент, когда роты готовились произвести второй залп, смотрю, бегут к нам саперы (во главе их – поручик Черняк) и кричат: “Что вы делаете, вы по своим стреляете!” Этот возглас привел нас в полное смущение: значит, произошла какая-то нелепая ошибка и залп был произведен по своим же. Однако размышления были очень непродолжительны. Почти вслед за саперами появились текинцы, и раздался громкий крик их “ур!”, “ур!” Над нашими головами выросли целые тучи полуобнаженныхтекинцев с шашками в руках. Все это произошло так быстро, что, как мне помнится, между первым залпом и неожиданным появлением текинцев прошло не более полминуты. Положение 15 и 16-й рот, принявших на себя первый удар неприятеля, было далеко не выгодное: они стояли в траншеях, глубиной около двух аршин, между тем как неприятель толпился над головами солдат.


Натиск противника был в высшей степени стремителен.

Взвод 16-й роты, стоявшей в мортирной батарее, был изрублен до одного человека; из другого взвода этой же роты, расположенного ближе к мортирной батарее, уцелела едва половина. 15-я рота страшным порывом массы неприятеля разбита была на две неравные части: одна из них – большая (с командиром роты) – оттеснена влево, а другая – меньшая – осталась в траншее. Первое, что пришло нам в голову, это поскорее выскочить из узкой траншеи, ибо в ней мы могли все погибнуть, не будучи в состоянии даже драться. На открытом поле бой сделался еще ожесточеннее. Солдаты ясно сознавали, что у такого врага пощады нет, поэтому дрались на сколько сил хватало, дорого продавая свою жизнь. Однако борьба была неравная: враги превосходили нас численностью почти в 20 раз. Солдаты разбились на отдельные кучки и штыками отбивались от многочисленного неприятеля; но все усилия храбрецов были напрасны, и они погибали под ударами шашек. Сбив две передовые роты, неприятель устремился на редут. Залп 14-й роты не остановил натиска, и мгновенно редут наполнился толпами остервенелых фанатиков. Завязалась борьба насмерть; к нападавшим прибывали свежие силы, а ряды защитников редута редели. В первый момент схватки убили князя Магалова, после него пал ротный командир поручик Чикарев, за ним – подпоручик Готто. Знаменщик унтер-офицер Захаров, получив более 10 ран, падает и передает знамя ближайшему солдату, но и тот сейчас же погибает под ударами шашек. Остаток роты, всего около 30 человек, вытесненный из редута и окруженный со всех сторон текинцами, отступает по полю. Вскоре вся эта масса приблизилась к редуту № 1, откуда раздался залп туркестанской роты. Но, заметив в толпе дерущихся наших солдат, командир роты находится в нерешительности, продолжать ли стрельбу. Тогда из толпы раздаются громкие голоса: “Стреляйте, братцы, стреляйте, нас тут мало – все больше текинцы”. Последовало еще несколько залпов, жертвами которых делаются текинцы и герои-апшеронцы. Здесь нападение было отбито, хотя текинцы доходили до редута, и некоторые из них были убиты около самого орудия.


Как только я выбрался из передовой траншеи, около меня сгруппировалось человек 12 солдат 15-й и 16-й рот. На нас бросилась было одна толпа, но ружейный огонь остановил ее, и я со своей маленькой командой добрался до колена, образуемого соединительным ходом между 2-й параллелью и редутом № 2. Я положительно не знал, куда мне идти: вперед двигаться, где виднелись толпы текинцев, уже начавших грабить убитых, не имело смысла; увидя, как мала моя команда, они, наверное, задавили бы ее своей численностью; отступить к 1-й параллели – невозможно было, ибо там сосредоточилась теперь вся масса текинцев. О движении в лагерь не могло быть и речи. Мое недоумение разрешил бывший со мной унтер-офицер Ткачев, посоветовав мне остаться на месте. “Все равно, – говорил Ткачев, – их погонят назад, и тогда, ваше благородие, мы их примем здесь”. Вскоре моя команда увеличилась еще несколькими человеками от разных рот. Я никогда не забуду картины ночного боя 28 декабря: она была поразительна. С целью поддержать вылазку, текинцы открыли со стен сильнейший ружейный огонь, и вся крепость была как бы опоясана широким огненным кольцом. Наш лагерь тоже горел: 60 орудий открыли огонь по крепости. Все поле битвы искрилось частыми ружейными огоньками. Треск ружей, выстрелы из орудий, гром от разрывавшихся снарядов, крики текинцев и, по временам, наше «ура» – все это слилось вместе, и в воздухе стоял какой-то невообразимый гул. Прошло минуты три; позади начали раздаваться правильные выдержанные залпы – значит, неприятель отступал; и, действительно, он не замедлил появиться около нас. Сначала показались одиночные бежавшие текинцы, а затем они повалили беспорядочными толпами. Текинцы, как и вообще все среднеазиатские народы, решительны только в первые моменты боя: если они сопровождаются успехом, тогда храбрость их проявляется в полном блеске; но достаточно малейшей неудачи – и решимость у азиатов исчезает безвозвратно: они начинают бежать и уже никакая сила их не остановит. Теперь те же текинцы, которые так стремительно рвались вперед, неудержимо пробегали мимо меня в 20 шагах, объятые каким-то паническим страхом. Солдаты мои не замедлили воспользоваться случаем и посылали в толпу неприятеля залп за залпом. Через несколько минут стала подходить какая-то часть – то полковник Куропаткин вел нашу 16-ю роту. От товарищей своих я узнал печальные вести: знамя наше взято, Магалов, Чикарев и Готто убиты, а почти вся 14-я рота вырезана. Вслед затем прибыл Скобелев с начальником штаба полковником Гродековым и со свитой. “Где вы были?” – обратился ко мне генерал; я ответил, что оставался на том месте, где он меня застал. “Отчего же вы не убиты?” – спросил Михаил Димитриевич. Я видел хорошо, что генерал наш сердит; тем не менее, вопрос его меня удивил и отчасти взволновал. “Ваше превосходительство, – ответил я, – место, на котором вы изволили застать меня с командой, именно такое, где убивали; если я остался жив, то во всяком случае это не моя вина”.

Генерал не возразил на это ни слова, а приказал мне подробно описать ему ход боя. Я начал рассказывать, что знал, и передал известия о потере знамени и смерти офицеров. “Вот это плохо, что знамя потеряно”, – сказал Скобелев, – отправляйтесь сейчас с несколькими человеками, осмотрите все канавы и окрестную местность, быть может, знамя не взято текинцами и где-нибудь лежит”.


Бывший здесь командир туркестанской роты доложил генералу о том, как наши солдаты, замешанные в толпе текинцев, кричали, чтобы по ним продолжали стрелять. Тогда Михаил Димитриевич обратился к подошедшей в это время 14-й роте, в которой осталось только 17 человек, поблагодарил ее за доблесть и поздравил оставшегося в живых фельдфебеля Острелина Георгиевским кавалером. К несчастью, самые тщательные поиски знамени оказались тщетны: я обшарил все канавы и ручьи, доходил до стен крепости и все-таки знамени не нашел. Как оказалось впоследствии, текинцы унесли его с собой в крепость.

Вылазка 28 декабря стоила нам очень дорого: убиты 6 штабси обер-офицеров и 91 нижний чин; ранены 1 обер-офицер и 30 нижних чинов. Собственно, 3 роты апшеронцев потеряли убитыми: командира батальона, подполковника князя Магалова, поручика Чикарева, подпоручика Готто и батальонного врача Троцкого, нижних чинов – 74; ранено 28 нижних чинов. Кроме того, текинцы захватили одно горное оружие и два зарядных ящика.

Главная причина постигшей апшеронцев катастрофы заключалась в полной нераспорядительности траншей-майора Богаевского, который, когда уже смеркалось, не озаботился выслать охранительную цепь; не было впереди ни одного секрета – это факт, не подлежащий сомнению и оспариванию, о чем я докладывал генералу Скобелеву в присутствии его начальника штаба полковника Гродекова (ныне генерал-майор).

Вторая причина – малочисленность трех рот, занимавших линию обороны почти в 800 шагов длины. Траншеи еще не были вполне окончены, не имели ступенек, и мы сидели в ямах, откуда выскочить не так легко было. Текинцы рубили солдат сверху.

Третья причина – это смущение в ротах, когда бежавшие саперы начали кричать: “Что вы по своим стреляете!” Успей роты произвести второй и третий залп – дело могло принять совсем другой оборот, и апшеронцев не постигла бы такая неудача.


Ночь батальон провел в траншеях, а на другой день отправился в лагерь. Положение наше было самое тяжелое. Потеря знамени угнетала офицеров и солдат нравственно: мы не могли смотреть друг другу в глаза, хотя, собственно говоря, укор апшеронцам в этом был бы несправедливым, ибо за честь знамени они отдали свою жизнь, то есть то, что дороже всего для человека, больше жизни отдавать было нечего: около знамени лег командир батальона и почти вся рота с ее офицерами. Неужели этого недостаточно для оправдания батальона, который всегда ревниво оберегал славу и честь полка?

На другой день генерал Скобелев, желая показать текинцам, что их временный успех не может повлиять на общий ход осады, приказал полковнику Куропаткину овладеть несколькими калами, именуемыми Великокняжескими. Здесь было три больших калы, которые впоследствии названы: Главной, Охотничьей и Туркестанской. Главная кала, расположенная у Великокняжеского ручья, находилась от крепости в 300 шагах, остальные две – в 150 шагах. Калы были заняты с боя, причем мы потеряли: 1 обер-офицера и 14 нижних чинов убитыми; ранены: 1 штабс-офицер, 3 обер-офицера и 34 нижних чина. Войска Куропаткина расположились в калах.

Того же числа лагерь отряда перенесен на 280 сажен ближе к крепости.

Великокняжеские калы укреплены были надлежащим образом, и в стенах пробиты бойницы.


Ночью 30 декабря текинцы вновь произвели вылазку; на этот раз целью их нападения явились левый фланг осадных работ и левый фланг лагеря. Как и 28-го числа, нападение неприятеля отличалось большой стремительностью, и в первые моменты боя они вытеснили нас из передовых траншей роты. Хотя подоспевший резерв и отбил вылазку, тем не менее текинцы успели захватить одно орудие.

Левый фланг лагеря охранялся 3-м батальоном Апшеронского полка. Когда завязался в траншеях бой, то одновременно массы пеших и конных текинцев бросились на лагерь. Роты стояли в полной готовности встретить противника; подпустив его на близкое расстояние, подполковник Попов произвел один залп и, не дав опомниться текинцам, – второй залп, после чего роты бросились в штыки. Но неприятель, потеряв много убитых и раненых от ружейного огня, обратился в полное бегство.

Одновременно с нападением на траншеи и лагерь, текинцы пытались овладеть правофланговой калой, но были отбиты. В этот день отряд потерял: 1 обер-офицера и 52 нижних чина убитыми, 2 обер-офицера и 96 нижних чинов ранеными.


С 30 декабря наш батальон бессменно находился в траншеях. Без сна и без пищи мы проводили уже 4-й день. Полоскание желудков чаем производилось по нескольку раз в день, питались одними сухарями, а о горячей пище забыли уже и думать.

Нервы находились в самом напряженном состоянии; с завистью поглядывал я на каждого раненого, уносимого в лагерь, и не раз мысленно желал быть раненым, чтобы хоть на время успокоиться. У меня был товарищ, офицер кавказской гренадерской артиллерийской бригады, князь Херхеулидзе; он не раз выражал желание, чтобы его ранили в руку. Наконец, судьба сжалилась над ним: его действительно ранили в руку, навылет, в мягкие части; но несчастный от этой пустой, в сущности, раны и умер. Новый год я с 14-й ротой встречал на мортирной батарее. Было уже 11 часов; утомленный донельзя бессонными ночами, я прикорнул около одной из мортир. Около 12 часов меня разбудил начальник артиллерии правого фланга полковник Гейнс: “Вставайте, сейчас будем новый год встречать”. Мортиры были заряжены, и, когда стрелка часов показала 12, из мортир раздался залп по крепости. Одновременно такие залпы раздались из лагеря и из всех осадных батарей. Снаряды с мортирной батареи полетели в крепость. Высоко в воздух взвился целый сноп ядер; затем они, светясь точно звезды, со своим характерным звуком, стали опускаться над Геок-тепе, ускоряя падение с приближением к земле. Вот они скрылись за стенами. Прошло несколько мгновений; раздалось несколько оглушительных взрывов – и опять все стихло. На батарее была приготовлена закуска: стояла бутылка спирта, солдатские сухари и несколько кусочков холодного мяса. Каждый из нас выпил, закусил куском мяса с сухарем – и тем закончилась встреча нового года. Что-то он нам принесет, этот новый год? Хоть бы уж скорее штурм и покончить с этой проклятой крепостью.


Между тем, осадные работы подвигались довольно успешно, и 31 декабря из Великокняжеской калы начались минные работы с целью взорвать часть стены восточного фаса. Минными работами заведовал сначала подполковник Яблочков, а когда его ранили, то капитан Маслов.

Ввиду того, что мину вести стали очень далеко от стены, решили бросить начатые работы и овладеть небольшим загоном и плотиной вблизи самого рва, после чего начать новую мину.

Назначенные с этой целью 3 роты (в том числе 11-я рота апшеронцев под командой поручика Коркашвили) и команда охотников подпоручика Воропанова, в ночь на 4 января двинулись для занятия загона, что и было исполнено без всяких препятствий со стороны текинцев. Вслед затем отвели от плотины воду в старое русло. Загон насколько возможно укрепили, обложили земляными мешками и заняли одной ротой. Ночное дело стоило нам 2-х убитых нижних чинов и раненых – 1 обер-офицера и 14 нижних чинов.


На другой день, 4 января, часов в 8 вечера, текинцы произвели третью вылазку, и опять на левый фланг. Но о предполагаемой вылазке заранее было уже известно, и были приняты все меры к отпору. Войска были выведены из траншей и расставлены перед рвами. Текинцы одновременно бросились на левый фланг, на занятый накануне редут у Великокняжеской калы и на Ольгинскую калу (левее Правофланговой). Неприятель был везде отбит с огромной потерей.

В помощь гарнизону Ольгинской калы, командовавший войсками правого фланга полковник Навроцкий послал нашу 14-ю роту. Когда рота подходила к кале, то неприятель уже отступал, и нам оставалось только послать ему вдогонку несколь ко залпов[30].

Тем не менее, и на этот раз осадные войска понесли большие потери: убиты 1 обер-офицер и 10 нижних чинов; ранены 3 обер-офицера и 54 нижних чина; контужено 11 нижних чинов. Захвачен у нас один ракетный станок. Работы у Великокняжеской калы продолжались с большой энергией. Загон, где был устроен редут, совершенно укреплен; около него устроена овальная траншея и начаты две перекидные сапы; к 6 января они подвинулись на 8 сажен вперед и между ними устроили глубокий соединительный ход.

Перед вечером 6 января батальон наш занимал редут № 1. С нами находился вновь назначенный командир батальона войсковой старшина флигель-адъютант граф Орлов-Денисов. Около 4 часов вечера небо заволокло темными, свинцовыми тучами, и вскоре разразился такой ураган, какого я еще в жизни никогда не видел. Солдат буквально засыпало тучами песка и мелкого камня. В двух шагах впереди ничего нельзя было видеть; нос, глаза и рот были полны песка. Все мы ожидали, что неприятель непременно воспользуется случаем и произведет вылазку. Но, к счастью, текинцы также ожидали нападения и не оставляли крепости. Через час буря стихла, выглянула из-за туч луна, и все мы вздохнули с облегченным сердцем.


7 января у нас было удивительное зрелище. В этот день Скобелев предложил текинцам перемирие для уборки неприятельских тел. Трупы текинцев, после вылазки 4 января, валялись повсюду около наших траншей, уже начали разлагаться и производили зловоние. Текинцы согласились на перемирие, и около часу дня перестрелка прекратилась. Стены Геок-тепе покрылись массами текинцев в разноцветных халатах; солдаты также повылезли из траншей. Генерал Скобелев находился в 3-й параллели и в бинокль рассматривал крепость и толпившихся на стенах ее текинцев. Между ними ясно можно было заметить даже невооруженным глазом одного пожилого текинца, по-видимому, почетного человека, который расхаживал по стене и кричал своим собратьям: “Смерть тому, кто выстрелит”. И за это время, действительно, не раздалось не только ни одного выстрела, но даже ругательного возгласа по адресу русских.

В то время как происходила уборка тел (хотя для этой цели вышло очень мало народу, ибо неприятель опасался с нашей стороны измены), Скобелев предложил текинцам сдаться, но получил отказ. “Ну так выведите из крепости ваших жен и детей, чтобы они не погибли”, – сказал генерал. “Не ваше дело; наши жены и дети спрятаны; да, вы дойдете к ним только через наши тела”, – отвечали храбрые защитники. Потом текинцы начали кричать со стен, чтобы мы спрятались, так как они начнут стрелять. Когда все солдаты скрылись в траншеи, а стены крепости опустели, то спустя час после начала перемирия, раздался первый выстрел текинцев и опять началась перестрелка.

Вообще поведение нашего неприятеля во время перемирия заслуживает полного уважения, принимая во внимание, что это народ полудикий, ведущий и понимающий войну по-своему.


В то время как к юго-восточному фасу стены велась мина, все усилия артиллерии левого фланга направлялись к тому, чтобы пробить снарядами брешь в южной стене. Но толстая глиняная стена мало поддавалась усилиям артиллерии, да и повреждения текинцы сейчас же заделывали верхами от кибиток. Желая помочь артиллерии, начальник отряда решил расширить брешь посредством пироксилинового взрыва. В 7 часов вечера 7 января меня и гардемарина Майера потребовали в кибитку Скобелева. “Я вас посылаю, – сказал нам генерал, – сделать взрыв в стене; дойдите до "подковы"[31], отсюда спуститесь в ров и произведите взрыв, а теперь отправляйтесь к начальнику штаба за подробными указаниями”. Мы поклонились и вышли из кибитки. Полковник Гродеков на карте показал нам, где “подкова”, приказал делать все в величайшей тишине и в случае если текинцы заметят нас, то, не открывая своего намерения, без стрельбы отступить. В качестве переводчика дали армянина Тервартанова.


В 8 часов вечера гардемарин Майер с матросами, гальванической батареей и двумя пудами пироксилина, а я с 40 апшеронцами вышли из 3-й параллели и поползли к стене. Ночь была холодная, очень темная, и, вдобавок, моросило. Мы без шума приблизились к крепости, стены которой едва заметными темными линиями обозначались впереди. По дороге попадалось множество убитых текинцев, которых неприятель не убрал. До подковы, судя по карте, было не более 150 шагов, а между тем мы ползли уже минут 10, и этой траншеи еще не видно было. Остановились, чтобы осмотреться, и увидели, что направляемся к юго-западному углу крепости. Повернули назад и уже ползли вдоль рва, шагах в 15 от него. На стенах слышался разговор, и видно было, как караульные курили кальян. Вот, наконец, и желанная подкова. Но в то время, как Майер собирался уже переходить ров, Тервартанов сообщил, что голоса текинцев раздаются снова во рву, и они собираются на вылазку. Я и теперь не могу сказать наверное: правду ли говорил переводчик, или он, струсив, соврал нам. Последнее мне кажется вернее, ибо в эту ночь текинцы никакой вылазки не делали. Однако, имея в виду точное приказание полковника Гродекова, мы решились отступить, не желая быть открыты неприятелем. Скобелев ожидал нас в траншее. Узнав, в чем дело, он рассердился на нас и на переводчика: “Переводчик, наверное, вам соврал. А вы, мальчишки, поверили ему. Хотя бы, наконец, сделали по стене залп, чтобы показать текинцам вашу дерзость”. Название “мальчишки” до такой степени нас разобидело, что едва ушел генерал, как мы вновь вышли из траншеи и опять поползли к стене. Не успели мы сделать и 40 шагов, как слышим позади зовущие нас голоса: то был с казаками полковник князь Эристов, посланный Скобелевым за нами. “Воротитесь, вас генерал требует”, – сказал он нам. Мы отправились. Михаил Димитриевич сидел уже в своей кибитке, за большим столом, на котором горели два канделябра.

“Вы это куда пошли, кто вам приказал? – накинулся на нас генерал. – Обидно стало, что мальчишками вас назвал? Но ведь мальчишки не значит трусы, а в трусости я вас не обвинял. Ну чего вы стоите и молчите? Да, вы оба мальчишки, обоим вам вместе, поди, и тридцати восьми лет нет; я вам в отцы гожусь”.

Видя, что наш генерал переменил тон, мы немного оправились. «В отцы не в отцы, а в дядюшки годитесь, ваше пр-во», – сказал Майер.

– А как вы думаете, сколько мне лет?

– 36 лет, ваше пр-во», – ответил я.

– Ну, положим, не 36, а целых 39.

“Однако, убирайтесь, – сказал генерал, вставая из-за стола, – и без моего приказания никуда не суйтесь”. Затем он взял нас обоих за плечи и ласково подтолкнул к двери. Мы раскланялись и вышли.


Прошло еще три дня томительного ожидания. Минные работы велись с необычайной энергией, чему много способствовал Михаил Димитриевич, постоянно наблюдавший за работами и торопивший саперов. Ночью в крепости в последние дни наблюдалась полная тишина, даже не слышно было криков верблюдов и ослов и лая собак, как будто бы все это по ночам исчезало из Геок-тепе или уходило куда-то в недра земли.

Наш батальон по-прежнему оставался на правом фланге; прошло уже две недели со времени дела 28 декабря, а между тем как офицеры, так и все до одного солдата не могли свыкнуться с разразившимся над батальоном бедствием. “Эх, – говорили солдаты, – хотя бы уж штурм поскорее, чтобы или смерть, или возвратить знамя”. Со дня потери знамени я не слышал между солдатами ни шуток, ни смеха, ни песен: все как бы ушли в себя. Что передумал и перечувствовал каждый из них – предоставляю судить каждому. Но положение наше было далеко не завидное. Что скажут в полку, как там примут известие о потере знамени? – эти вопросы нас мучили ежечасно, ежеминутно. 10 января генерал Скобелев объявил нам, что пошлет батальон в голове штурмующих войск добывать себе знамя. Это решение любимого нами генерала принято было батальоном с величайшей радостью. “Уж постараемся заслужить”, – говорили ободрившиеся при этой вести солдаты. И все мы сознавали, что нам действительно нужно постараться и заслужить Царскую милость и кровью добыть себе знамя. 11 января капитан Маслов донес Скобелеву, что мина утром 12 января будет готова, и того же числа была отдана диспозиция к штурму. Одна из копий этой диспозиции, разосланная в части, и до сих пор у меня сохранилась; приведу выдержки из нее:


“Завтра, 12 января, имеет быть взят штурмом главный вал неприятельской крепости у юго-восточного угла ее.

Для штурма назначаются колонны:

1) Полковника Куропаткина – из 11 рот, 1 команды, 9 ракетных и 1 гелиографного станков[32].

Колонна овладевает обвалом, произведенным взрывом Великокняжеской мины, утверждается на нем прочно, укрепляется в юго-восточном углу крепости и входит в связь со второй колонной полковника Козелкова.

Сборный пункт – Великокняжеская кала, 7 часов утра.

2-я колонна полковника Козелкова, во главе которой – 4-й батальон апшеронцев, состояла из 8 рот, 2-х команд, 3-х орудий, 2-х ракетных и одного гелиографного станков[33].

Колонна овладевает артиллерийской брешью, входит в связь с первой колонной, прочно утверждается и укрепляется на бреши, в общей обоюдной зависимости с колонной полковника Куропаткина. Сборный пункт – 3-я параллель, к 7 часам утра в передовом плацдарме.

3-я колонна подполковника Гайдарова – 4 роты, 2 команды, 1 сотня, 5 орудий, 5 ракетных и один гелиографный станок[34].

Колонна овладевает Мельничной калой и ближайшими к ней ретраншементами, с целью подготовления и обеспечения успеха второй колонны; затем усиленным ружейным и артиллерийским огнем действует по внутренности крепости, обстреливая ее продольно и в тыл неприятелю, сосредоточенному против главной атаки, и, наконец, только в зависимости от успеха главной атаки, наступает на главный вал.

Сборный пункт – Опорная кала, 7 часов утра.

Общий резерв в моем распоряжении у Ставропольского редута в 7 часов утра; 21 рота, 24 орудия и гелиографный станок[35].

Атаку начинает подполковник Гайдаров в 7 часов утра. Одновременно вся артиллерия действует по крепости. Штурму обвалов предшествует усиленная бомбардировка в течение получаса.

Атака обоих обвалов начинается одновременно, тотчас после взрыва мин у Великокняжеской позиции. Приказание взорвать мину получит от меня письменно начальник инженеров в Великокняжеской кале.

Артиллерия действует по внутренности крепости, согласно указаниям, данным мной начальнику артиллерии.

Людям иметь сухари, чай и сахар на два дня, котелки, баклажки, 120 патронов и шанцевый инструмент.

Форма одежды: мундир или сюртук, по усмотрению начальников частей.

Перевязочные пункты: 1) на Великокняжеской позиции; 2) на левом фланге 3-й параллели; 3) в Ставропольском редуте; 4) при колонне подполковника Гайдарова – сначала в Опорной, а потом в Мельничной кале; 5) у хода сообщений между 1-й и 2-й параллелью и, кроме того, 6) резервные перевязочные пункты в лагере и на Великокняжеской позиции.

Я буду находиться в начале боя в Ставропольском редуте”.


Остальные войска и орудия распределены были гарнизонами в калах. Комендантом лагеря назначался полковник Арцышевский; для охраны лагеря в нем собраны были все денщики, нестроевые команды и сотня Оренбургского (№ 5) полка.




завтрак аристократа

Анатолий Андреевич Иванов из книги "История петербургских особняков Дома и люди" - 44

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2547468.html и далее в архиве


Литейная часть





«В толпе себе подобных»
(Дом № 27–29 по Моховой улице)







     Моховая – одна из старейших улиц Петербурга и уже поэтому богата историческими воспоминаниями. Но пожалуй, больше всего их связано с «домом принцессы Зельмиры», как окрестил его А. Яцевич. Он же первым рассказал в общих чертах его историю, которую хотелось бы дополнить новыми подробностями и фактами.




Дом № 27–29 по Моховой улице. Современное фото


Перенесемся мысленно на двести с лишним лет назад. В ту пору Моховая была застроена невысокими каменными и деревянными домишками, с преобладанием одноэтажных.

В 1772 году участок, занимаемый ныне домом № 27, принадлежал «штукатурных дел мастеру» Джованни (в России он именовался Иваном) Росси. Вместе со своим братом Игнацио он почти полвека прослужил в Канцелярии от строений, осуществив за это время множество лепных и штукатурных работ в домах столичной знати. Кроме того, Иван Росси в 1754–1764 годах руководил постройкой и отделкой каменного Зимнего дворца в Петербурге, а до этого – Большого Петергофского дворца.

В том же 1772 году участок приобретает вдова бывшего канцлера Михаила Илларионовича Воронцова (1714–1767). После смерти мужа, скончавшегося в Москве, она вновь поселяется в Северной столице, куда ее влекли светские наклонности и привычка всегда находиться при дворе.

Графиня Анна Карловна Воронцова (1723–1775) – дочь Карла Скавронского, родного брата Екатерины I, и, соответственно, приходилась двоюродной сестрой императрице Елизавете Петровне. Еще будучи цесаревной, Елизавета держала кузину при своем малом дворе в качестве гоф-фрейлины, а вступив на престол, выдала замуж за Михаила Воронцова и в день коронации пожаловала в статс-дамы. Спустя два года, в 1744 году, М. И. Воронцов вместе с братьями получает титул графа. Так наградила императрица одного из верных помощников при занятии ею родительского трона.

Выдвинувшись из среды заурядных, бесцветных личностей своих сестер и теток, Анна Карловна заняла видное положение в современном ей светском обществе, представляя собой одну из наиболее интересных и симпатичных женщин XVIII столетия. Будущая императрица Екатерина II, в то время еще только великая княгиня, писала о ней в 1745 году: «Графиня прелестна: чем больше видишь ее, тем больше любишь».






А. К. Воронцова


А. К. Воронцова пользовалась известностью как женщина замечательно красивая; даже во времена Петра III, когда ей было уже под сорок, она все еще считалась в числе первых красавиц Петербурга. О том, что кроме привлекательной наружности Воронцова обладала также достоинствами ума и сердца, свидетельствуют ее дружеские отношения с лучшими людьми той эпохи, питавшими к ней, как можно видеть из их писем, особое уважение.

Собственные же письма графини к дочери, относящиеся к 1761 году, когда та совершала заграничное путешествие, представляют нам Анну Карловну женщиной веселой, впечатлительной, обладавшей живым темпераментом, любительницей поболтать. При всем том она не забывает о нравоучительных наставлениях для дочери, даваемых вперемежку с заказами на покупки.

Вот одно из таких писем: «Пожалуй, друг мой, привези с собой платья, сделанные, как дамы обыкновенно носят, и в их вкусе. Я думаю, что там таких драгоценных платьев не носят, как у нас разоряются в богатых. Друг мой, прошу: перенимай все хорошее и что пристойное для тебя, чтобы здесь все увидели, как ты в молодых своих летах стараешься быть образцом добродетели. Я не сумневаюсь об тебе и тому радуюсь, что ты так счастлива, что тебя старые женщины любят. Ищи их любви и дружбы».

Как видно из этого отрывка, А. К. Воронцова, в отличие от других светских дам, недурно владела русской грамотой; что же касается житейской мудрости ее материнских заветов, то они вполне в духе своего времени. Письма изобилуют тонкими замечаниями о тогдашних театральных постановках, – Анна Карловна вообще любила изящные искусства и знала в них толк, немало повидав во время путешествий по Европе. Ее дом постоянно посещали артисты, писатели, ученые, государственные люди. Д. И. Фонвизин называет графиню А. К. Воронцову в числе первых лиц, кому он читал своего «Недоросля» сразу же после его написания.

Купив участок с ветхим строением на Моховой, Анна Карловна выстроила на нем большой каменный двухэтажный дом с девятиоконным мезонином, по проекту неизвестного пока, но, несомненно, крупного зодчего, оформившего главный фасад в стиле раннего классицизма. Характерным украшением здания служили пилястровый коринфский портик с гирляндами между пилястрами и отделанный лепниной треугольный фронтон. В архиве хранится фиксационный чертеж дома до перестройки, позволяющий оценить его архитектурные достоинства. Он сразу же сделался не только самым заметным на улице, но и одной из достопримечательностей Литейной части, о чем упоминает И. Георги в своем «Описании Петербурга».

Недолго прожив на новом месте, графиня умерла 31 декабря 1775 года, не оставив после себя детей (единственная дочь умерла раньше матери), и имущество покойной выставляется на продажу ее наследниками Скавронскими. Кстати сказать, хоронить графиню пришлось на казенный счет, потому что по вине своего деверя, Р. И. Воронцова, Анна Карловна осталась буквально без копейки, Скавронские же не пожелали взять похоронные расходы на себя.

Как часто случалось в те времена, покупатель на дом долго не находился, и еще спустя четыре года мы встречаем в «Санкт-Петербургских ведомостях» такое объявление: «В Литейной части на Моховой улице в приходе Семиона Богоприимца и Анны Пророчицы продается каменной дом… которой прежде сего был… Графини Анны Карловны Воронцовой, урожденной Графини Скавронской… а о цене спросить в доме… Камер-Юнкера Графа Павла Мартыновича Скавронского, состоящем в большой Миллионной улице у Троицкой пристани…»

Итак, на сцене появляется племянник графини, чудак-меломан П. М. Скавронский, якобы общавшийся со своими слугами не иначе как речитативом, если верить М. И. Пыляеву. Но во-первых, Пыляеву не во всех случаях можно верить, а во-вторых, к дому на Моховой Павел Мартынович имел весьма косвенное отношение, не прожив в нем, вероятно, и дня, хоть и владел им некоторое время.

С этим владением произошла, вообще говоря, довольно курьезная история. В 1780 году дом Воронцовой покупает генерал-майор Федор Матвеевич Толстой, но уже в следующем году продает его… тому же П. М. Скавронскому за 41 тысячу рублей, а тот ровно через полгода перепродает его «для казенной надобности», но уже за 54 тысячи! С казной на Руси никогда не церемонились и пользовались ею как могли. Кстати, за недолгое время владения участком Ф. М. Толстой успел его существенно увеличить за счет пожалованного ему «переулка фонтанных труб», находившегося прежде в ведении Конторы строения домов и садов. Ныне это участок дома № 29; когда-то здесь проходили трубы к фонтанам Летнего сада, а позднее был разбит довольно большой сад.

Но что же это за «казенная надобность», позволившая «чудаку» Скавронскому положить в карман лишние 13 тысяч рублей?

Дело в том, что летом 1782 года в Петербурге ожидали прибытия брата супруги великого князя Павла Петровича, принца Вюртембергского с женой; ее Екатерина II прозвала Зельмирой, по имени героини одноименной французской трагедии. Для них-то императрица и приобрела в апреле того же года через А. А. Безбородко дом на Моховой. Внутреннюю отделку Безбородко поручил архитектору Н. А. Львову, с тем его связывали прочные отношения. В то же самое время Львов приступил к постройке почтамта, находившегося среди многих других обязанностей в ведении его покровителя, а также придумал рисунок для новоучрежденного ордена Святого Владимира.

Приехав в Петербург и увидев свое новое жилище, принц остался удовлетворен. Об этом мы узнаем из ответного письма Львову его друга, поэта и баснописца И. И. Хемницера: «Что принц Виртенбергский убором твоим дома его доволен, етова кажется ожидать тебе можно было; и ето таки в кучку в благоволению, с каковым твоя выдумка нового ордена принята была, да и к другим прежним».

Но на фоне великолепной обстановки в скором времени стали разыгрываться семейные драмы. По словам Екатерины II, супруги жили как кошка с собакой, и принц в пылу гнева частенько прибегал к чересчур уж веским доводам. Об одном из таких объяснений императрица писала своему постоянному корреспонденту барону Гримму: «У него с нею на прошлой неделе произошла возмутительная сцена, которая сделалась известна всем: он бил ее, таскал за волосы и потом запер на ключ в своем доме».

Чтобы подсластить пилюлю и как-то устроить судьбу Зельмиры, в которой Екатерина проявляла большое участие, она в 1785 году именным указом пожаловала ей дом на Моховой в полную собственность. Но это не спасло положения; 17 декабря 1786 года, очевидно после одной из обычных супружеских «разборок», принцесса решает покинуть свой дом навсегда. Поздно вечером, по окончании эрмитажного спектакля, оставшись наедине с императрицей, она бросается перед ней на колени и просит разрешения не возвращаться к мужу.

Екатерина позволила ей остаться на две недели во дворце, после чего отправила в Ревель в сопровождении егермейстера Польмана; там принцессе предстояло пробыть до окончания бракоразводного процесса с мужем. Но несчастный роман с Польманом закончился в 1788 году, еще до развода, смертью Зельмиры, последовавшей при загадочных обстоятельствах – будто бы после рождения ребенка.

24 января 1788 года, за несколько месяцев до своей трагической кончины, принцесса Августина («Зельмира») продала через своего поверенного дом на Моховой жене полковника Ивана Степановича Рибопьера – Аграфене Александровне, урожденной Бибиковой.

И. С. Рибопьер (1750–1790) – швейцарец родом, прибыл в Россию с рекомендательным письмом Вольтера и был принят офицером на русскую службу. Вскоре его назначают адъютантом к Потемкину, что открывает ему дорогу к блестящей карьере. Тогда же он сближается с семейством А. И. Бибикова, которое императрица после смерти его главы во время подавления пугачевского бунта осыпала щедротами. В частности, дочь покойного Аграфена была пожалована во фрейлины, причем Екатерина по просьбе матери позволила ей жить не во дворце, а дома, что явилось первым примером такого рода.

Молодая Бибикова прибывала на дежурства во дворец с величайшей аккуратностью, и даже в день страшного наводнения 1777 года приплыла туда на лодке. На придворных балах Аграфена увидела красивого и статного офицера, он ей приглянулся, и они поженились.




И. С. Рибопьер


Служба Рибопьера шла очень успешно. Всемогущий князь Таврический благоволил к своему адъютанту. Его приглашали ко двору, всюду радушно принимали и всячески обласкивали. Он часто бывал на эрмитажных собраниях, попасть куда – заветная мечта каждого придворного. Когда Екатерина II стала подыскивать воспитателя для великого князя Александра Павловича, Рибопьер рекомендовал ей своего друга и земляка Лагарпа.

Особое влияние Рибопьер имел на фаворита императрицы А. М. Дмитриева-Мамонова, тот даже признавался, что почти жить без него не может. Такая близость, однако, имела для Рибопьера роковые последствия: после «измены» Мамонова своей престарелой покровительнице Иван Степанович был заподозрен ею в пособничестве и счел за благо удалиться из Петербурга в действующую армию. В 1790 году он погибает при штурме Измаила.

Семейство Рибопьеров владело домом около четверти века. Незадолго до смерти Аграфена Александровна продала его княгине В. В. Голицыной; произошло это в 1811 году. Варвара Васильевна Голицына, урожденная Энгельгардт, одна из племянниц князя Потемкина, поселилась в доме на Моховой, потеряв горячо любимого мужа, сделавшего ее матерью десятерых сыновей. В молодости Варвара славилась красотой; ее воспевал Г. Р. Державин под именем «златовласой Плениры».

До замужества она играла большую роль в жизни избалованного любовными успехами Потемкина, относившегося к племяннице с отцовской нежностью, к чему, впрочем, примешивалась и страстность влюбленного. А сама Варенька в письмах к дядюшке называла себя «кошечкой Гришенькиной». Но пришла пора, и «кошечка» влюбилась и вышла замуж за своего избранника – молодого красавца князя С. Ф. Голицына, сделавшись примерной женой и матерью. Сохранив расположение дяди, она получила по завещанию свою долю богатого наследства.

Княгиню В. В. Голицыну хорошо знал Ф. Вигель, одно время живший в их доме. В своих воспоминаниях он пишет о ней: «Черты ее были бесподобны, и в сорок лет она сохраняла свежесть двадцатилетней девы. Но сильные страсти, коих она… никогда не умела обуздывать, дали ее лицу неприятное выражение». Взбалмошная и вспыльчивая до крайности, она в минуты гнева не знала удержу: у себя дома таскала при всех за волосы свою соседку помещицу Шевелеву, а однажды велела в своем присутствии высечь заседателя, осердившись на него за неисправность дорог…




В. В. Голицына


Варвара Васильевна недолго прожила в Петербурге; она так и не смогла оправиться от своей утраты, здоровье ее было подорвано. Спустя три года она продает дом на Моховой В. П. Кочубею и уезжает в свое имение Зубриловку, где вскоре умирает.

О Викторе Павловиче Кочубее мы говорили ранее, поэтому здесь я ограничусь несколькими словами. Свое владение домом он отметил устройством нового деревянного забора взамен ветхого, также деревянного, и постройкой в саду каменной оранжереи, начатой еще княгиней Голицыной, но почему-то не законченной.

В 1819 году начался второй этап службы графа на посту министра внутренних дел. Он приобретает у князя А. Я. Лобанова-Ростовского дом на Фонтанке, 16, а свой решает продать. Однако дело затянулось, и еще в 1821 году «Ведомости» сообщали: «Продается или отдается в наем большой каменный дом с мебелями, со всеми потребными службами, оранжереею и обширным садом, состоящий Литейной части, 2 квартала, по Моховой ул., под № 116».

Новым владельцем дома стал граф Степан Федорович Апраксин, женатый на Елизавете Алексеевне, урожденной Безобразовой. С. Ф. Апраксин заслужил доверие и расположение императора Николая I, сохранив ему безоговорочную верность 14 декабря 1825 года. Кавалергардский полк, находившийся под его командованием, послушно атаковал восставших. За это граф удостоился чести быть постоянным партнером государя за карточным столом, где проявлял большую строптивость и однажды даже позволил себе сделать выговор монарху, сказав в сердцах: «Так играть, ваше величество, невозможно! Ничего нет удивительного, что вы постоянно проигрываете, а с вами и ваши партнеры».

Степан Федорович оказывал дружбу и покровительство молодому в то время художнику-портретисту П. Ф. Соколову, жившему в его доме на Моховой, был у него посаженым отцом на свадьбе с сестрой К. П. Брюллова и крестил их первенца.

Около 1825 года бельэтаж дома Апраксина нанимало семейство графа А. И. Соллогуба вместе с его тещей Е. А. Архаровой, женщиной весьма замечательной. Прекрасный словесный портрет бабушки оставил ее внук писатель В. А. Соллогуб; существует и не менее замечательный живописный портрет Екатерины Александровны кисти В. Л. Боровиковского.




Е. А. Архарова


О доме на Моховой В. А. Соллогуб пишет в своих воспоминаниях: «Удобства здесь было много: прекрасная домовая церковь, обширный сад, в котором мы играли… В квартире, между прочим, была и теплица для тропических растений, но тропических растений у бабушки не оказалось; купить их старушка, всегда расчетливая, не захотела, а со свойственным ей добродушием заметила своим знакомым, что они могли бы каждый поднести ей по «горшочку» зелени на новоселье. На другой же день оранжерея обратилась в цветущий сад».

В 1835 году Апраксины продали свой дом на Моховой поручику Сергею Ивановичу Мальцову (1809–1893). Сын крупного орловского помещика Ивана Акимовича Мальцова, владевшего, кроме того, чугунолитейным, стеклянным и хрустальным заводами, за которыми числилось 16 тысяч душ, Сергей Иванович с детства был знаком с заводской деятельностью, бытом и нуждами рабочих. Однако он не сразу отдался любимому делу, интересовавшему и манившему его.

При жизни отца Мальцов, как дворянин и богатый человек, должен был служить, и в 1829 году он поступает в Кавалергардский полк. Спустя четыре года он увольняется оттуда «по болезни» и в течение полутора лет путешествует за границей, где изучает заводское дело и пополняет свои знания в химии и математике.

В 1834 году он вновь поступает на службу, становится вскоре адъютантом принца П. Г. Ольденбургского, где и применяет на практике свою энергию и организаторские способности. Когда по инициативе принца учреждалось Училище правоведения, то составление устава и первоначальную организацию поручили Мальцову. Он же исправлял позднее должность директора училища.

Побывав за границей, Сергей Иванович сделался убежденным сторонником постройки в России железных дорог, хорошо понимая их огромное значение. При строительстве Николаевской железной дороги вначале предполагалось воспользоваться рельсами русского производства. С этой целью Мальцов составил компанию уральских заводчиков на поставку железа, в четыре месяца устроил завод в Петербурге и приспособил для тех же нужд свой собственный. Первые рельсы вышли превосходного качества, но затем заказ передали английской компании.




С. И. Мальцов


После смерти отца в 1853 году Сергей Иванович выходит в отставку и активно принимается за хозяйственную деятельность. Поселившись в своем имении Дятькове, он трудится на заводах как простой работник: встает вместе с рабочими и ложится позже всех; довольствуется самой скромной обстановкой и, вкладывая в дело миллионы, тратит также сотни тысяч на улучшение быта заводских.

Всю жизнь С. И. Мальцов учился, часто выезжая для этого за границу. Поначалу он выписывал оттуда хороших специалистов, но затем стал посылать учиться наиболее способных из своих мастеров. Благодаря этому на заводах Мальцова нередко делались изобретения, опережавшие страны с более развитой промышленностью. Там изготовлялись сложные паровые машины для петербургского Арсенала, был сделан первый русский винтовой двигатель; строились также пароходы, первые в России паровые молотилки и первая русская газовая мартеновская печь. Чугунное литье и хрусталь мальцовских заводов вызывали удивление у французских и бельгийских промышленников.

Когда во время железнодорожной горячки в России потребовался подвижной состав и миллионы рублей стали уплывать за границу, на вызов правительства откликнулся один Мальцов. Не останавливаясь перед затратами, он построил новые мастерские, печи Сименса для производства рессорной стали и обучил мастеров. В течение десяти лет он выпустил 12 тысяч вагонов и 400 паровозов на сумму 24 миллиона рублей.




Дом страхового общества «Россия». Фото 1900-х гг.


До 1875 года все огромное состояние Мальцова составляло его частную собственность. Однако, опасаясь, что в случае его смерти гигантское дело может распасться на мелкие части, он учреждает на паях «Мальцовское промышленное товарищество», оставаясь в течение восьми лет главным распорядителем делами.

В это же время он продает дом на Моховой своему бывшему начальнику принцу П. Г. Ольденбургскому, прославившемуся широкой благотворительной деятельностью. После смерти принца в 1881 году дом покупает потомственный почетный гражданин В. С. Корнилов, владелец известной фарфоровой фабрики.

Едва успев купить дом, новый владелец умирает. Наследники покойного фабриканта не пощадили великолепного здания и по неистребимой купеческой тяге к доходности и пышности решили перестроить его так, чтобы оно отвечало этим требованиям. В 1882 году архитектор А. Ф. Красовский составляет проект перестройки, и в результате получился добротный, но вполне заурядный дом с фасадом, выполненным по мотивам французского ренессанса.




Решетка при доме страхового общества «Россия». По проекту Л. Н. Бенуа. 1899 г.


Впрочем, при большом желании в новом здании все же можно разглядеть черты старого: сохранился ритм оконных и дверных проемов и ворот, остались даже пилястры, разумеется, другого рисунка. Однако дом стал гораздо выше, тяжеловеснее и, главное, совершенно утратил свой милый, старинный облик; переодетый в модные архитектурные одежды конца XIX века, он как-то сразу затерялся в толпе себе подобных.

От прежнего времени уцелел лишь старый сад, но и ему суждено было исчезнуть: к 1897 году участок приобрело страховое общество «Россия», и на месте сада архитектор Л. Н. Бенуа построил ныне существующий дом № 29 в стиле того же французского ренессанса, с красивой оградой. «В настоящее время лишь выходящий на Моховую садик… своими несколькими чахлыми деревьями напоминает о некогда прекрасном саде принцессы Зельмиры», – грустно заключает А. Яцевич. Добавить к этому нечего.




http://flibusta.is/b/615796/read#t59
завтрак аристократа

С.Г.Боровиков Запятая — 7. В русском жанре — 67

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2633996.html и далее в архиве



Размышляя о том, чего было можно, чего нельзя в СССР и как люди на этот счёт оттягивались, вдруг вспомнил Коктебель 1972 года.

Экскурсбюро. Алкоголики. Несколько раз в день из их динамика, как с неба, раздается голос главного советского диктора Левитана:

— Сегодня! В пятнадцать часов московского времени от причала посёлка Планерское в рейс вокруг Кара-Дага отправится теплоход (пауза) «Витя!!! (пауза) К-О-Р-О-Б-К-О-В!!!!!!» (Пауза, и затем тише, со сдерживаемым торжеством.) На борту теплохода функционирует БУФЕТ!!!

Афиша изображает ночное море, на нём кургузый лимонный пароходик, звездное небо, лунная дорожка, обозначено время, цена и размашистая надпись: «1 ч. в море! Красиво!!!»

Когда «Левитан» — испитой вежливый крупный блондин, выступает на борту «Вити Коробкова» в роли экскурсовода, то столь же точно копирует голос и манеру популярного комментатора запретного радио Би-би-си Анатолия Гольдберга.

***

Великая формула Щедрина: «применительно к подлости». Ведь не подлость свершаешь, а вроде как к ней примериваешься…

Когда-то я ловко писал издательские заявки. Предлагая году в восьмидесятом издательству «Современник» написать книгу об Алексее Н. Толстом, между прочим сделал акцент на причине негативного к графу отношения ряда критиков: «Дескать, быть бы ему поизломаннее, попильнякистее…» Отлично знал, что руководство «Современника» в лице директора Ю. Прокушева и главреда В. Сорокина отличалось верноподданничеством, ортодоксальностью и неустанно боролось с теми, кто был против, условно говоря, уваровской триады, где место самодержавия заняла КПСС, а народность щедро обогатилась ксенофобией. Пильняка они конечно не читали, но слышали о нём только нехорошее и по части партийности, и по части народности, и по части национальности. И заявку я сотворил применительно к их вкусу, но скажите мне, пожалуйста, разве Пильняк и в самом дела не фокусничал в слове?

***

Отец рассказывал, как во время круиза по Средиземному морю в 1959 году где-то купил «Доктора Живаго», прочитал и выкинул в иллюминатор. Что купил и выкинул, верю, что прочитал, нет.

***

Я помню точно, когда вдруг захотел тоже быть критиком. Году в 64–65-м читал в «Новом мире» чью-то разносную рецензию на какую-то книжную бодягу о Пушкине и безмерно восхитился комментарием к эпизоду, где поэт растапливает печь: «Пушкин был демократ, но печей в доме всё же сам не топил».

***

На совещании молодых писателей в 1975 году на семинары приходили будущие работодатели — заведующие отделами московских журналов. Среди других на семинар критиков пришла и Виктория Софронова из журнала «Москва». Для меня тогда главным писателем современности был Василий Шукшин, и я накинулся на неё с разными предложениями и требованиями признать Шукшина главным писателем современности. Виктория Анатольевна не спорила, вообще она была женщина сдержанная, а я не сразу заметил реакцию некоторых москвичей, которые не то чтобы улыбались, но как-то переглядывались. Откуда же мне было знать, что она бывшая жена Василия Макаровича? — я ведь только начал ездить в Москву литературную.

Впоследствии я не раз встречался с Викторией Анатольевной, когда печатался в её журнале, и должен сказать, что мрачный отсвет репутации её папаши никак не проявлялся в этой милой женщине. Удивлял её союз с бездарным прозаиком Вячеславом Марченко по прозвищу Вава, которого я неплохо знал (о нём см. «Пустая полка», «Волга», 2018, № 7/8).

***

Было время, когда гендерный антагонизм решался просто: «Мужчины женивались обыкновенно на 13-м году на девицах 20-летних. Жёны били своих мужей в течение четырёх или пяти лет. После чего мужья уже начинали бить жён; и таким образом оба пола имели своё время власти, и равновесие было соблюдено». (А.С. Пушкин. История села Горюхина.)

А сейчас показательно появление таких, не побоюсь сказать, знаковых песенок, где утверждается уже не просто слабость современных мужчин и полная их зависимость от женской воли, но отвергается даже самая их возможность иметь за душой и телом хоть что-то собственное. В одной песенке женщина устами и голосом Ирины Аллегровой рассказывает, как сладкого ей мужчину «угнала у всех на виду, / Так открыто, что обалдели все. / Ни за что, ты имей в виду, / Не верну тебя бывшей владелице!» Во второй песенке, которую поёт украинская певица Таисия Повалий, героиня сдержаннее: «После ветреной зимы, после вьюги / Я взяла тебя взаймы у подруги».

Самое смешное, что песенки мне нравятся. Когда выложил это в ФБ, одна дама высказалась: «Да бросьте вы! Дебилы написали, дебилки спели, а вы, мудрецы, головы ломаете! А это хрень! Она не подлежит психоанализу! Субкультура!», другой фейсбучный товарищ решил уязвить строкой Тютчева про позорность старческого задора, а понял меня лишь старый, не по Фейсбуку, а по жизни друг: «Не возьмусь и рассуждать, Сережа. Страшно».

Трудное это дело — присутствие в ФБ. Для меня оно оправданно ради очень редких случаев понимания. А одобрительные лайки ставятся машинально: дружелюбно тебе имя, вот и щёлкнешь без особых размышлений. Враждебные комментарии легко удалить, а огорчает частое непонимание. Всё же ФБ не для всех: к примеру, Сергей Чупринин даже книгу издал «Фейсбучный роман», а вот мой ФБ-стаж куда короче его, а уже тяготит.

***

Обнаружил записи о встрече саратовских журналистов с работниками КГБ по их приглашению в здании на Вольской улице в 92-м году. Странно сейчас вспоминать то недолгое время, когда госбезопасность искала гласности.

Вот что они саратовским журналистам поведали:

— что 1 работник КГБ приходится на 10 тысяч жителей, что в Саратове 32 работника КГБ не имеют квартир, что столько же ушло за 92 год. Что один ксерокс на все управление. Еще то, что обществу репрессированных никто, кроме КГБ, не помогает, что полезно создать круг писателей и журналистов вокруг КГБ.

Требование шумного бородача из газеты «Биржевые ведомости» предоставить для публикации компромат на демократов проигнорировали.

— Остались ли работники по идеологии?

— Нет.

Вопрос о досье.

— Досье не было. Были конкретные дела, а не досье.

Вопрос о стукачестве.

— Есть закрытый закон о КГБ, где обговорены условия о сотрудничестве с гражданами-добровольцами вплоть до оплаты.

— Зачем КГБ такое большое здание?

Не ответили.

— Насколько предусматривались аналитиками КГБ последствия распада СССР?

Не ответили.

— Как осуществляется подбор кадров, воспитание, контроль?

— Офицерское собрание, суды чести, служба собственной безопасности.

Призвали журналистов к сотрудничеству. Доброе имя органов безопасности нужно всему обществу

— Сколько дел за год КГБ передало в суд?

Ответил сотрудник следственного отдела:

— 20 дел, 13 прекратили в связи с выездом, 2 дела перешли (куда?), итого осталось 5 дел.

— Каковы пределы допуска в архивы?

— Рассекречены, но негде знакомить с ними желающих.

О разнице оплат. Сотрудник КГБ на балаковской АЭС получает 95 тысяч, а начальник управления — 20.

А поразило меня сейчас, но не тогда, следующее:

— У КГБ нет права изучения финансовых документов.

А сейчас пришло объяснение того, почему страх перед ФСБ не сравним со страхом перед КГБ. Потому что тогда что угодно можно было думать о них, но вообразить, что они тесно связаны с криминалом, немыслимо.

***

Вдруг вспыхнуло, но вряд ли сумею передать на словах, воспоминание о том непередаваемо волнующем состоянии, когда приходилось от пристани проходить к своему судну через другое, а то и второе и даже третье — так много их было на Волге. И в каждом встречало и дрожание стального пола, и аромат ресторанной кухни, и что-то ещё единое и вместе с тем разное, тем более что один из пароходов мог быть старинный, и пузырчатый пол дрожал крупнее, и машинные запахи были грубее, и стояли запахи кипятку из титанов, и поклажи с нижней палубы, входя же на свой борт, как бы заново вдыхал уже привычные запахи и звуки.

***

Когда-то меня остановило место в воспоминаниях Бунина о Чехове, где он сравнивает его фотографии разных лет, начав так: «У Чехова каждый год менялось лицо». Антон Павлович не дожил до старости, и как могло ещё измениться его лицо, мы знать не можем, но вряд ли можно усомниться, что оно сделалось бы ещё тоньше и значительнее.

А подумал я о тех, кого принято именовать классиками советской литературы, тех, кому была дарована долгая жизнь. Не всех, а как получилось: Паустовский, Пастернак, Шолохов, Катаев, Эренбург, Леонов, Федин.

Порядок имён продиктован степенью их любви к позированию.

У Паустовского её вообще не было. Поза отсутствует везде. И ещё пора­зительна сохранность его облика с молодых лет до конца. Множились и грубели морщины, редели волосы, а лицо пребывало прежним.

Пастернаку тоже чужда поза, но лицо его значительно менялось с годами. Он всегда был красив, но особенно тридцатилетним. Черты дополняло впечатление движения, едва ли не полёта лица. Затем год за годом лицо его грубело, утрачивая при этом семитские черты.

Очень однообразны фотографии Шолохова, но заметно, что и он не был рад объективу, а позировал по обязанности. Характерно, что редкое его фото обходится без сигареты, и всё заметнее делаются на лице следы алкогольной зависимости. Немало пьяных изображений, которые, опубликованные как-то «Огоньком», стали предметом постановления ЦК.

Волчьи черты Катаева давно уж притча во языцех. Замечу лишь, что вижу на фото три этапа. Первый: худолицый хищник. Второй, особенно в пятидесятые, сытый, ожиревший хищник, на третьем впервые появляется элегантность облика, но и в стариковском, словно бы западном облике Валентина Петровича сквозит неистребимая наглость.

Особенно разительно менялось лицо Ильи Эренбурга, который явно не сторонился объектива. На юношеских фото это одутловатый длинноволосый семит. А в 20-е годы так еще и нахальный, даже вызывающий. Затем, на фото тридцатых, пополневший и очень озабоченный (улыбающегося Ильи Григорьевича любого возраста почти нет). Новизна возникает в войну, где он в форме, в шинели, вроде бы к нему не идущих, но очень утепляющих образ. А поразительны последние фото, где он просто красив, как на снимке с Лизлоттой Мэр…

Наконец о двух рекордсменах позирования.

Первый — это смолоду хорошенький, а в старости безобразный Леонид Леонов. Я уже где-то потешался над одной фотографией времён его неокончательной зрелости, переполненной предметами со «смыслом». И тьма фотографий с трубкой.

Ещё больше таковых у второго главного позёра — Федина. Бесконечные снимки с разными трубками в разных позах и ракурсах. Досчитал до 37-ми и бросил. И у Эренбурга часто в руке трубка, но там она как бы знает своё место. Фото, где Константин Александрович грозно нахмурен, сразу напоминает не знаю, кем придуманное (похоже, что Шкловским): «чучело орла», а где улыбается — непомерная маниловская сладость, апогей же позёрства — лицо, склонённое к яблоневому цветку. Видимо, не в меру наглядевшись на этот снимок, одна саратовская фединоведка даже воскликнула: «Поражает сила любви к небольшому переделкинскому саду!»

Троих я видел в жизни: Леонова однажды, Катаева дважды, Федина неоднократно.

Леонов сидел в президиуме 3-го совещания молодых писателей и был угрюм. 1975 год.

Встречу Катаева с молодыми критиками в Переделкине в 1973 году уже описал Сергей Чупринин, да и я описывал. Ещё наблюдал его за обедом с сыном в Дубовом зале ЦДЛ, что они ели и пили, не разглядывал.

Федина же видел на встречах в Саратовском университете и несколько раз у нас дома. Он был красив и везде так же позировал, как на фото.

***

Так вышло, что я не раз писал о Константине Федине.

В 1982 году в «Волге» напечатал текст, под которым подпишусь и сейчас, «Пастухов, Бондаревский, Путятин» о героях Федина, Булгакова и Каверина, прототипом которых был Алексей Толстой. Правоверный фединовед Левинсон очень тогда на меня рассерчал в журнале «Литературное обозрение».

Было три халтуры: послесловия к изданиям трилогии в Приволжском книжном издательстве (1984–1985) и составление с предисловием и комментариями тома в серии «Библиотека юношества» (1986) в издательстве «Молодая гвардия» (дружеское предложение Коли Машовца, бывшего там главным редактором). За статьи к саратовским книгам мне не очень стыдно; недавно их перечитал: при всей конъюнктурности ссылок на Ленина и проч., там немало верных наблюдений, а вот молодогвардейская статейка — это вопиющее барахло, которое я настрочил, не думая и даже не стыдясь. И вскоре (1989), как бы в покаяние, напечатал в «Волге» статью «Человек и памятник», про которую Н.К. Федина написала мне, что я придавил её статьёй, словно камнем памятника.

То, что я делал потом, касалось Федина косвенно и было вызвано моей негативной реакцией на деятельность саратовского музея Федина. Это рецензия на их книгу «Только одна человеческая жизнь» (1994), где я всерьёз разобрался с обстоятельствами служебной карьеры Федина. И это один из лучших моих текстов «Серапионы и тараканы» (2011), который окончательно сделал меня заклятым врагом музейщиц-фединок.

Поведал же я это лишь затем, чтобы вспомнить лучшую, какую слышал, формулу всей сути фединского пути, его книг, его натуры. Тогда на филфаке я был в спецсеминаре Геры Владимировны Макаровской. Когда кто-то рядом с Алексеем Толстым назвал Федина, она не ехидно, нет, она никогда не ехидничала, а даже жалостливо воскликнула: «Ну, какой там Федин… Тот, прежде чем шажок сделать, сто раз везде вокруг палочкой потычет, проверит…»

***

И понял я, что старческая бесчувственность, какой пугает Гоголь в шестой главе «Мёртвых душ», это защитная реакция старости. Хорошо, что Гоголь до неё не дожил.



Журнал "Урал" 2020 г. № 8

https://magazines.gorky.media/ural/2020/8/zapyataya-7-v-russkom-zhanre-67.html

завтрак аристократа

Владимир Князев Абречество и разбой на Кавказе 2005 г.

Ментальность людей, устраивающих засады и диверсии, похищения и ограбления один в один совпадает с «философией» абреков, являвшихся для царской администрации на Северном Кавказе постоянной головной болью. Мало что изменилось с того времени. Появилось современное оружие, средства связи. Но неизменной осталась профессия – грабить, убивать.


«Революционеры» с большой дороги


В 1926 году в Краснодаре вышла уникальная в своем роде книга Константина Гатуева «Зелимхан», рубрика – «Из истории национально-освободительного движения на Северном Кавказе». С первых страниц книги узнаем, что со смертью Зелимхана «кончилась плеяда славных горских абреков – разбойников –революционеров. Они были рупором горской бедноты. В них нашла беднота выражение своему протесту против российского империализма».

Автор сделал из бандита Зелимхана… святого. Именно так. В книге есть глава: «Чудо святого Зелимхана». Рассказано о романтическом ореоле неуловимого абрека, которым окружала его либеральная русская пресса. Приведены стихи Мариэтты Шагинян, объединенные общим заглавием «Чеченка». Автор откровенно глумится: «…Шагинян изошла от литературы. От востока шелковых тканей, розовых садов и театральных декораций. Которого в Чечне нет. И значимость эстетствовавшего автора только сравнительная». Невозможно воздержаться от цитирования хотя бы двух четверостиший:


«Он только спросил, далеко ль до родного аула,

Сказал, что спешит и что жажда его велика.

Он только просил, чтобы я для него зачерпнула

В дорожную чашу холодной воды родника.

Над чашей с водою тряхнула я розою пышной,

И розовой пеной покрылась до края она.

И чашу подавши, я так прошептала неслышно:

Пей, путник, да будет вода тебе слаще вина!»


Необходимо сразу сделать ряд оговорок. Никаким «рупором» и уж тем более революционными деятелями абреки не были. «Борцом за народное счастье» Зелимхана пыталась сделать революционно-демократическая интеллигенция России, аналогичная сегодняшней либеральной «прослойке». Ох, уж эта интеллигенция… По словам Василия Розанова, «нельзя дать портков выстирать: изорвут, напачкают, а чистыми не сделают».

Так вот, в 1911 году приехали к Зелимхану анархисты, финансируемые ростовщиками (которые создадут вскоре Федеральную резервную систему и МВФ) и подарили ему красный флаг, печать и четыре бомбы (всего-то!). Объяснили, что надо служить «делу рабочего класса». Революционер состоялся…


Горский быт


Быт Чечни всегда был тесно связан крепостью родовых уз. «В междуродовом соперничестве выдерживал тот, у кого были крепче зубы. Всякое, даже нечаянное проявление слабости, моральной или физической, подтачивало авторитет рода, выбивало род из состояния равновесия в ряду других родов, что становилось равносильно смерти. Физической смерти».

Такой суровый быт требовал от каждого члена рода постоянного напряжения всех сил. Горский быт видел в мужчине бесстрашного бойца, терпеливого к боли, выносливого, воздержанного в пище. У него враги и кунаки во всех частях Кавказа и даже дальше. Из таких «настоящих мужчин» вырастали абреки.

Женское отношение к «настоящему мужчине» можно характеризовать строкой из чеченской песни: «…Я расцелую губы милого, я расцеловала бы их, если бы они были окровавлены, как у волка».

Абрек, с точки зрения горцев – герой. Он – олицетворение вековых традиций, надежного и усердного исполнителя обычаев и правил поведения. Кодекс абрека – не забывать оскорбления, не прощать унижения, а по возможности собственноручно зарезать обидчика. После этого являлась кровная месть. Именно она была причиной того. что кавказцы становились разбойниками. Убийства совершались не только кровников, но и на романтической почве, или из-за притеснений администрации.

Однако, не погрешив против истины, можно сказать, что первое убийство, совершенное человеком, делало его изгоем общества. «Герой» получал «волчий паспорт», Обеспечить свое существование в таком случае можно лишь разбоем и мародерством.

В книге приводятся противоречивые высказывания о том, что «самодержавная власть и российская государственность вернула Чечню к родовому строю, предполагая с этого начать приобщение дикого народа к благам европейском культуры и цивилизации. Вместо этого получилось столкновение».

В другом месте говорится, что служить известному абреку считалось у молодежи почетным, а получить приглашение на участие в набеге – за счастье. Многие абреки не имели постоянных шаек. В каждом отдельном случае они всегда находили нужное число исполнителей для своих преступлений. Праздная молодежь, подражая абрекам, устраивала самостоятельные набеги на соседние селения, увеличивая хронику грабежей и число кровавых кровников. Так в чем тогда, спрашивается, вина царской власти?

В начале XX века в Чечне было 56 фамилий, спаянных единством экономических интересов и породивших общность исторических переживаний. «В родовом быту право на существование зависело от силы клыков, именно так выковывалась волчья крепость родовых уз. Такой быт был беспощаден к фамилиям маломощным. Они стирались с лица земли, если не успевали вовремя войти в экономическую зависимость от сильнейших».

А население по горскому обычаю было приучено и знало, что абрек сильнее власти. Он может лучше наградить от избытка награбленного и сильнее наказать, не опасаясь никаких властей. Обыкновенно первая весть о возвращении каторжника – это убийство кровника и становление очередного абрека. Однако были случаи, когда беглец, по возвращении на родину, искал перемирия с врагами. Прощение врагов предусмотрено Кораном. Народ высоко ценил тех людей, которые воздерживались от дикого обычая мстить. Такие люди особо почитались народом.

«Харачой, Ведено… места торжественные: здесь Шамиль, там Зелимхан; здесь одни кровники свели счеты, там другие устроили засаду… Имя им – легион. Атабай, Иски, Осман, Зелимхан Гельдигенский, Саламбек, Солтамурат и, наконец, Зелимхан Харачоевский, как самый яркий выразитель абреческого гения, озарившего закат старого века».

Признаюсь, никогда не приходилось читать восторженный панегирик убийцам. Воистину, люди готовы поддерживать любую лживую идею, только бы не выглядеть глупо в глазах своих окружающих. Кстати, «Он сказал: «легион», потому что много бесов вошло в него» (Евангелие от Луки, 8-30).

Чтобы показать разбойничью «этику» чеченских абреков обратимся к книге «Разбои на Кавказе», дореволюционного издательства «Казбек» (город Владикавказ), Автор скрылся под псевдонимом К-ский.


Абрек Иски Грозненский


«Выразитель абреческого гения» Иски был злейшим и безрассуднейшим из всех разбойников. Своей жестокостью Иски наводил ужас не только на русское население, но и на горское. Он был ненавистник человеческой жизни и убивал всякого, кто попадался ему на пути, иногда даже не грабил.

Иски был маленького роста, тощий, с черным лицом и злым выражением в глазах. Своей фигурой он напоминал обезьяну. В 1886 году в грозненской крепости произошел бунт арестантов во время прогулки. Иски ударил часового медным чайником по голове, выхватил у него ружье и убил еще одного часового и караульного офицера. Арестанты бросились бежать, перепрыгивая через крепостную стену в ров – и дальше к берегу реки Сунжи. Несколько арестантов было ранено и убито, но некоторые успели убежать в лес, в том числе Иски.

С того времени он стал самым коварным в крае абреком. В числе многочисленных жертв Иски были: адъютант генерала Скобелева, несколько офицеров и купцов.

Все убийства совершались им одинаково. Засев в кустах у самой дороги, разбойник устраивал себе небольшой окоп, делал валик для подставки под ружье и лежа выжидал жертву. Любой первый встречный становился мишенью. Он производил несколько выстрелов и тут же убегал.

Несмотря на все зверства этого абрека, не находились охотники среди местного населения, чтобы выдать его. Терпение властей лопнуло, была организована большая облава и выродка наконец убили.


Абрек Осман Мутуев Терский


После Иски в Грозненском округе много лет разбойничал легендарный абрек Осман Мутуев. По сравнению с Иски это был гуманный абрек. Он происходил из почетного чеченского рода, учился в Грозненской городской школе и готовился стать переводчиком в государственных учреждениях. Из-за смерти своего отца окончить школу ему не удалось. Он уехал в свой аул и занялся хозяйством. Скоро умерла его мать, и он осиротел.

Однажды в ауле случился большой разбой. В результате дознания виновных не обнаружили. Тогда власти потребовали от общины выдачи всех порочных членов, для выселения в административном порядке. В числе нескольких бездомных и безродных чеченцев оговорили и Османа. Протесты и просьбы его о тщательном расследовании не помогли. Никто не стал разбираться в его деле. Как неугодного члена общества его приговорили к ссылке в Сибирь. Пришлось продавать свое хозяйство и с болью в сердце покинуть родной аул.

Истосковавшись по родным местам, Осман бежал из ссылки и явился прямо к начальнику области. Рассказал подробности наветов и несправедливостей по отношению к себе со стороны местных жителей. Генерал, войдя в положение, разрешил проживать ему в своем ауле. Но обращение непосредственно к начальнику области обозлило старшину аула. При первом же случае показали на Османа, – он снова был сослан в Сибирь. Очередной побег и опять столкновение с местными заправилами. Все повторилось в третий раз. Бежав опять, Осман на этот раз жестоко расправился со своими обидчиками и врагами. Чечня обрела нового абрека. Появилось уважение в обществе.

Сам жертва оговора, он чутко относился ко всякой несправедливости. Обиженные находили защиту в личном строгом суде Османа. Население стало оказывать ему радушный прием и называло его своим князем. Османа боялись его личные враги, сельские мародеры и русские туристы. Последних он грабил, или брал в плен с целью выкупа, но никогда не убивал.

Дважды начальник округа отдавал приказы поймать абрека Османа Мутуева. И два раза он добровольно являлся в кабинет к начальнику, при оружии. Его арестовывали, а он убегал из тюрьмы. После второго побега «князь» стал осторожен и сделался грозой округа. Около него собралась шайка постоянного состава из пяти-шести человек – известных в округе воров и грабителей. В этой шайке начинал свою разбойничью карьеру знаменитый впоследствии абрек Зелимхан из аула Харачой со своим братом Солтамурадом. Шайка в течение многих лет терроризировала все почтовые тракты из города Грозного в горную Чечню.

Убили Османа кровник. Как повествует книга, «с чисто азиатским озверением». Вот некоторые характерные черты чеченской вольницы XIX-начала XX века.


Права человека


Нелегко понять волю чеченского народа. Казалось бы, воспитывалось разумное достоинство личности. Но каковы эмоции? Сделать набег на соседний аул, украсть, прирезать обидчика, убить кровника… «Озверение», ненависть, зависть, гордость, презрение – на таких негативных помыслах невозможно развить положительные качества. Зло нельзя победить его же методами.

Устройство общества определяется общеобязательными правилами из трех заповедей: не убий, не воруй, не лги. Нарушение их недопустимо, ибо это будет уже не общество, а царство насилия и криминальной анархии.

Интеллектуальный ресурс человечества всегда основан на возможности трудиться, создавать, любить – и там есть гармония, согласие, порядок. Свобода личности должна пониматься так, что человек – это, прежде всего, создание Божие. Ну а наша русская природа зла не помнит.

Но толстовским непротивлением злу противостоять организованному насилию невозможно! Восток – другой мир. Он не признает братства. Там другая природа человеческих отношений: господин и подчиненный, лучше – раб; сильный и слабый…

Прислушаемся к генералу Алексею Ермолову – главнокомандующему Кавказской армией: «То, что для многих считается преступлением, для чеченца ремесло. Хочу, чтобы мое имя стерегло страхом наши границы, крепче цепей и укреплений, чтобы слово мое было для азиатов законом, вернее неизбежной смертью».

Сегодня наша жизнь определяется пресловутыми «правами человека». Они – «гнуснейшая песня XX века», Эти «права» оправдывают любые преступления: предательство и поборы на всех уровнях, наркоманию и проституцию, захват заложников и зверское убийство пленных…

Пока либералы и всевозможные правозащитник прикладывали логарифмическую линейку «общечеловеческих ценностей» к событиям в Чечне – криминальным, по сути, но зато «национально-освободительным» в глазах Запада, в самой республике 90-х возродился институт кровной мести. Появились до боли знакомые персонажи, «новые абреки». Более того, на время они даже захватили власть и показали всему миру, на что способны новые Зелимханы, Иски и прочие полевые командиры.

В 1999 году, когда мера насилия превысила все мыслимые и немыслимые пределы, а у руля государства встал человек по фамилии Путин, центральная силовым способом закончила этот эксперимент. Уцелевшие абреки вернулись к своему привычному «состоянию» и ремеслу



http://www.stoletie.ru/territoriya_istorii/abrechestvo_i_razbo_na_kavkaze.htm

завтрак аристократа

Кирилл Ситников из книги "Керины сказки" - 3

БОЛЬШОЙ СЕМЕЙНЫЙ ВЕЧЕР



– Я дома!

Таксист Пряхин, выбив ирландским танцем остатки снежной жижи из подошв, зашёл в квартиру и с шумом закрыл дверь.

– Привет! – отозвалась из своей комнаты дочь Пряхина, – Как смена?

– Да как обычно в выходные. Полдороги выёбываются, полдороги блюют на сиденье.

– Ну пааааааап!

– Извини. – Пряхин заглянул в комнату: дочь по-турецки сидела на диване и что-то набирала в ноутбуке, закусив пухлую губу. – У нас пожрать есть чо, Даш?

– Слуууууушай. У меня колок завтра, сижу впитываю с утра, не готовила ничо…

– Пиццу закажи тогда по интернетам своим?

– Ок! – засветилась Пряхина своим необязательным восемьнадцатилетием. – Тебе мексиканскую?

– И сыра пусть нормально нафигачат в этот раз, жулики!

Пряхин с пакетом прошёл в маленькую ванную, включил воду погорячее, отодрал от мыльницы прилипший обмылок. Посмотрел в зеркало – нда, видок, совсем замотался с этой работой: бородень с проседью, да и подстричься бы не помешало.

– Ты прекрасен, спору нет! – произнесло Зеркало, обдав Пряхина сарказмом. – Для неолита там или раннего Средневеко…

– Ой бля, заткнись. – беззлобно перебил улыбнувшийся Пряхин и достал из пакета флакон с моющим. – Я тебе «Хелпа» купил. С праздником!

– Хоть не «Ароматы весны», надеюсь? Эти фабричные дебилы вообще когда-нибудь нюхали настоящие ромашки?!

– Не ссы, этот с лимоном.

– О, заебца, благодарствую!

Пряхин уже собрался уходить, когда заметил, что в ванной что-то не так. Его мужской шампунь. Он стоял на углу ванной. Но Пряхин всегда ставил его на полку. Это был один из непреложных законов перфекциониста в завязке.

– Кто здесь был? – спросил Пряхин.

– Никого, – быстро ответило Зеркало.

– Ладно. Сейчас разберёмся, – грозно проурчал Пряхин и двинулся в коридор.

– Стой! – крикнуло Зеркало шёпотом. Пряхин остановился и закрыл дверь. – Он нормальный вроде пацан, её сокурсник, как я поняло. Пришёл трезвый, с апельсинками. Есть пара-тройка татух, так, баловство.

– Его… Блять! Почему ты ничего не сделало?!

– А что я должно было сделать по-твоему?!

– Я не знаю… Спугнуть или… Он мылся!!! А раз мылся, значит они… Он Дашку… Того!!! Бляяяяяя! – Пряхин схватился за нестриженную голову.

– Ну да, потрахались малёк, не без этого. Что им, в лото рубиться в восемьнадцать?!

– Да ты не понимаешь, это же пи…

– Слушай. «Пи..» был 500 лет назад, когда 12-летнюю трофейную княгиню драли всем экскадроном…

– Я не хочу слушать эту дичь!!! – замахал руками Пряхин.

– … а сейчас опять всё красиво было, свечи-***чи, музон романтик, с презиками, поцелуйчиками.

– Что значит «опять»?!

– Да они встречаются с поступления, первые глупые чистые отношения, всё норм.

– Она ж еще совсем ребёнок… – Пряхин тяжело опустился на край ванной. – Не понимает ни ***, не знает…

– Я всё ей рассказало-объяснило, не боись. Слушай, Пряхин. Я знаю, ты ща думаешь, что сделать первым – на Даху наорать или Егора от****ить. Выбор так се – в любом случае будешь мудлом. А, знаешь, по опыту – мелкие девки мудлу мстят. А друзьям не мстят. Так что будь другом – будь другом. Доверься мне.

…Любой вменяемый человек не доверяет говорящему Зеркалу. Это странно. Но Зеркало Пряхина – другой случай. Оно попало к нему 12 лет назад. Пряхин был тогда в запое жутком – жену его рак сожрал, ничего не помогло. Ни врачи с терапиями, ни бабки с заговорами. Пряхин брёл из магазина с очередным литром и увидел валяющееся у мусорного бака Зеркало.

– Заберите меня к себе, мужчина! – попросило Зеркало.

Пряхин поржал, удивившись про себя такому виду «белочки», но Зеркало забрал. Зеркалу была тысяча лет. Первые лет 900 оно, как и подобает говорящим Зеркалам, занималось восхвалением своих хозяев. Последним это никак не помогало, постепенно превращая их в охуевших от собственной «исключительности» напыщенных ублюдков. Эта была стратегия выживания – когда хозяева, оказавшись в полном жизненном дерьме, наконец понимали, что во всех их бедах виновато льстивое Зеркало, они никогда не разбивали его, а дарили «лучшим друзьям и подругам». И Зеркала продолжали исправно вгонять уже новых господ в умопомрачение. Так делало и Зеркало Пряхина, пока не попало к одному австрийскому художнику. Он был так себе талант, но при помощи нового «друга» возомнил себя лучшим в мире, и разумеется съехал с катушек, когда понял, что первый же знакомый еврей пишет в сто раз лучше. Потом был дар зеркала одному грузину (Зеркало до сих пор не избавилось от желтого налета табака из его трубки), годы войны и Холокоста. Тогда Зеркало поняло, что к любому человеку нужен индивидуальный подход. И попало к Пряхину.

Сначала оно молча наблюдало, как он пил, ожидая его возвращения в реальность. По опыту Зеркало знало, что морализаторством тут не поможешь. Но оно просчиталось – в одну ночь Пряхин зашел в ванную, улыбнулся, снял ремень и повесился на батарее. Зеркало орало визгливым женским голосом «помогите, убивают!!!», пока соседское недовольство не перевесило безразличие и трусость, и те не вызвали полицию. Та взломала дверь и вытащила Пряхина из смертельной петли. Он продолжил пить, и Зеркало сменило тактику. Каждый раз, когда Пряхин глядел в него, оно показывало ему дочь. Через неделю Пряхин понял намёк, умылся и закодировался к чертям собачьим. Потом он чуть не женился на Девятовской, но и тут Зеркало его спасло. Когда Девятовская, закрывшись в ванной, позвонила подруге и расписывала квадратные метры Пряхина, жалуясь на малолетнюю «помеху», Зеркало не выдержало.

– УУУУУУ, БЛЯЯЯЯЯЯ!!!! – нечеловеческим голосом завопило оно и показало девочку из «Звонка». Девятовская уронила телефон в унитаз, выпрыгнула из кружевных трусов и больше никогда не появлялась на пряхинском горизонте.

Пока Пряхин наслаждался всеми прелестями запоя, Зеркало занималось его 6-летней дочерью. Ребёнок еще верил в сказки, поэтому Зеркало боготворил и слушался. За всё время Зеркало терпеливо ответило на три миллиона вопросов, прокомментировало 7 тысяч рисунков (в том числе и на себе) и кулинарных рецептов. А после того, как Пряхиной исполнилось 13, оно выслушало 44 тысячи душещипательных историй про мальчиков. Зеркало помогало Даше одеваться, делало вместе с ней уроки и отучало жрать всё подряд. Стимулами для всего этого были отражения таких «прынцев» и будущих Даш, что та тут же бросалась за учебники и прятала конфеты обратно в шкаф. Зеркало гнобило, троллило и всячески издевалось над ними обоими, что было совершенно не по Зеркальному Кодексу. Но было по-человечески, и Пряхины никому его не передаривали – членов семьи дарить вообще не принято.

…И поэтому Пряхин доверился Зеркалу. Вышел из ванной и направился в комнату дочери.

– Пиццу заказала, Дашуля? – спросил он как можно беззаботней. Но он был отвратительным актёром, и Даша, посмотрев на него, сразу обо всём догадалась.

– Оно сдало меня, да?

– Но надо отдать ему должное – не сразу.

– Вот сучка полированная!

– Я всё слышу! – проворчало Зеркало из ванной.

– Орать будешь? – спросила Даша отца.

– Пригласи его как-нибудь. Мне ж интересно. И если он наркоман, пусть герыча прихватит, а то я кокс не люблю.

– Папа!!!

– Я шучу. Посмотрим под пиццу телик?

– Давай. Сегодня «Мстители» в одиннадцать.

– Зеркало!!! Ты «Мстителей» будешь зырить? Под свой «лимон»?

– А какая часть?

– «Эра Альтрона» вроде.

– Оооо. Тащите меня в комнату! Даха, чур прыщи на меня не давить!

– Пап, ну чо оно издевается?!

– Доча, Зеркало старенькое, в маразме, не обращай внимания. Ща лимоновым «Хэлпом» на него брызнем, его ваще от этила развезёт.

– Ооооой, смешно-то как, господи! Звоните Боттичелли – есть тема для картины «Рождение стендапера»…

Короче, большой семейный вечер начался.



http://flibusta.is/b/563185/read#t3