June 11th, 2021

завтрак аристократа

Ефим Гофман Неудобный «Дом на набережной»

В творчестве и биографии Юрия Валентиновича Трифонова повесть «Дом на набережной» — особая веха. Выход в свет этого произведения, состоявшийся 45 лет назад, стал знаковым событием литературной и общественной жизни.

«Дом на набережной» появился в период, когда Юрий Трифонов переживал мощный творческий подъем. Всего четыре месяца прошло с момента публикации повести «Другая жизнь», и вдруг, совсем скоро, в № 1 «Дружбы народов» за 1976 год — новая повесть, явившаяся чем-то, подобным разорвавшейся бомбе.

Ореол сенсации, витавший вокруг выхода в свет нового трифоновского произведения, мы имеем все основания без особых натяжек уподобить реакциям на иные тамиздатовские публикации. Наряду с шумихой иностранных радио — «голосов» — ажиотаж вокруг «Дома на набережной» подогревался еще одним неординарным моментом. Всем библиотекам страны (от центральных — включая Ленинскую — до рядовых, районных) были даны негласные устные указания не выдавать читателям первый номер «Дружбы народов».

При этом из-под полы журнал все-таки выдавался, страницы с публикацией фотографировали и распространяли (что еще больше сближало ситуацию с самиздатовско-тамиздатовской!).

Почему же все-таки повесть напечатали? Это до конца неясно и сегодня.

Начнем, однако, с истории создания произведения. Судя по некоторым архивным материалам, его замысел возник у Трифонова еще в середине 1960-х.[1] Тем не менее основной, целенаправленный этап работы над повестью пришелся на время, когда «Другая жизнь» была уже написана и сдана в «Новый мир» — с января по октябрь 1975-го. А уже в ноябре вопрос о публикации «Дома на набережной» рассматривался редакцией «Дружбы народов».

Почему Трифонов, бывший к тому времени одним из постоянных авторов «Нового мира», отдал повесть в другой журнал?

Существует версия, которую обнародовала бельгийская славистка Каролина де Магд-Соэп: идея публикации «Дома на набережной» в «Новом мире» отпала, поскольку «в ЦК намекнули, что сейчас не стоит возбуждать интерес (имеется в виду интерес общественности. — Е. Г.) к этому журналу».[2] В то же время против публикации в «Дружбе народов» наверху не возражали.

Тот факт, что перестраховщики из ЦК опасались возможности возвращения «Нового мира» к вольнодумной линии «твардовского» периода, ничуть не удивителен. Также можно представить себе, что взять на себя целиком ответственность за публикацию «Дома на набережной» цензура не решалась и пропустила повесть в печать, лишь получив добро на высшем уровне.

К кому конкретно из представителей высших партийных кругов обратился тогда Главлит? Наверное, доподлинно не знал этого ни сам Трифонов, ни сотрудники редакций, через которых цензура в те времена общалась с писателями.

Одно имя вместе с тем в известных биографических и мемуарных свидетельствах все же всплывает. Это М. А. Суслов — тогдашнее второе лицо ЦК, главный партийный идеолог.

Вроде бы именно одиозный кремлевский серый кардинал, фигура, ассоциирующаяся по преимуществу с запретительскими установками власти (чего стоит хотя бы его мрачная роль в истории с «Жизнью и судьбой» Гроссмана!), в случае с «Домом на набережной»… ничуть не был смущен и (даже более того!) с показным благодушием реагировал на степень авторской откровенности в изображении сталинской эпохи. Известны разные версии высказывания Суслова: «Мы все тогда ходили по лезвию ножа»[3] (О. Р. Трифонова); «…это правда, мы все так жили»[4] (А. П. Шитов).

Гораздо яснее выглядят причины, по которым Трифонов, увидев, что «Новый мир» на публикацию не решится, отдал повесть именно в «Дружбу народов». Главного редактора журнала Сергея Алексеевича Баруздина писатель знал с детства. С тех пор, как они вместе занимались в литературном кружке при Доме пионеров. Вместе с тем направления жизненных и литературных путей Баруздина (занимавшего руководящие посты в официальных писательских структурах) и Трифонова (сознательно сторонившегося подобных сфер деятельности) до поры до времени не особенно совпадали.

Несмотря на это, Трифонов и Баруздин, судя по всему, друг другу симпатизировали. В плодотворное сотрудничество такой режим общения вполне способен перерастать. И в данном случае — перерос.

До этого времени «Дружба народов» не пребывала на передовом фланге литературно-общественной борьбы. К тому же до иных неравнодушных интеллектуалов, близко соприкасавшихся с литературными кругами, доходила молва об участии Баруздина в состоявшемся 31 октября 1958 года печально известном собрании Московской писательской организации, осуждавшем Пастернака. Как-то трудно было при подобных обстоятельствах ожидать от главного редактора «Дружбы народов» гражданского мужества под стать Твардовскому.

Все круто переменилось в жизни журнала тогда, в 1976-м. Причиной же подобных ошеломляющих трансформаций стала именно повесть Трифонова, а также «Путешествие дилетантов» Булата Окуджавы (публикация которого была начата «Дружбой народов» в том же году)…

Вопрос о публикации «Дома на набережной» был решен воистину молниеносно. В «Дружбе народов» повесть пробыла всего пять дней. Затем была отправлена в Главлит. Но перед отправкой сам Юрий Валентинович поменял название (изначально повесть именовалась «Софийская набережная»).

А Главлит и вовсе никаких поправок не потребовал…

«…Когда меня где-то спросили, почему эту повесть напечатали, я просто не мог ответить, — говорил впоследствии Трифонов в беседе с Элен Вайл, директором славянского факультета университета в Ирвайне (США). — Если бы меня спросили, почему ее не печатают, я, может быть, и мог бы ответить, а почему напечатали, это вы должны спросить у моих издателей. <…> Ни одна (здесь и далее в цитатах, кроме отдельных оговоренных случаев, курсив мой. — Е. Г.) моя книга с такой легкостью не проходила цензуру…»[5]

Явились ли причинами такой поразительной, почти неадекватной мягкости идеологических надсмотрщиков особенности внешнеполитической ситуации, побуждавшие власть к некоторому лавированию? Или же дело было попросту в том, что в связи с подготовкой XXV съезда КПСС на все остальное тогда смотрели более-менее сквозь пальцы?

В любом случае публикация повести состоялась. И это самое главное.

Что же конкретно было в «Доме на набережной» проявлением особой авторской смелости?

Учтем, во-первых, что повесть вышла в период, когда, в сравнении с эпохой «оттепели», власть делала шаг назад и старалась всячески замалчивать преступления сталинского режима. При таких условиях по-особому впечатляет честность, с которой Трифонов отразил в своей повести и репрессии конца 1930-х, и (особенно подробно) антикосмополитические проработки конца 1940-х. Не идеализирует писатель и происходившее в досталинскую эпоху. Насаждавшуюся в период Гражданской войны и в 1920-е годы установку на непримиримость и ненависть воплощает в повести образ профессора Ганчука. Этот человек, активно участвовавший во внедрении подобной линии, в итоге стал жертвой идеологических погромов сталинского времени. Безусловно сочувствуя участи Ганчука, писатель не снимает, однако, с персонажа и доли ответственности за чудовищный расклад, воцарившийся в стране.

Воистину незаурядным авторским открытием Трифонова стал образ главного героя повести — Вадима Глебова. Это не просто конформист, но совершенно поразительный социально-психологический феномен. В ситуа­ции проработки своего учителя Ганчука Глебов ведет уклончиво-скользкую линию, вызывающую по-особому гадливое, отталкивающее ощущение. Будучи вроде бы человеком заурядным, тихим и незаметным, Глебов проявляет изрядную способность переступать через людей.

Безошибочным попаданием в десятку выглядит характеристика личности Глебова, которую дает персонаж «Дома на набережной», являющийся авторским альтер эго (от его лица идет повествование в некоторых фрагментах): «Он был совершенно никакой (курсив автора. — Е. Г.)». Или, как конкретизирует тот же персонаж, Глебов — человек «для всех подходящий»: «И такой, и этакий, и с теми, и с этими, и не злой, и не добрый, и не очень жадный, и не очень уж щедрый».

Самые острые выводы Трифонова касаются, однако, не сталинской эпохи (по поводу которой для думающих людей ко времени создания повести было все ясно), а реальности 1970-х годов. Не случайно к концу «Дома на набережной» мы видим, что на авансцене истории находятся не большевики-фанатики и не палачи, громившие их в сталинские годы, а именно такой персонаж, как Вадим Глебов, ставший в итоге преуспевающим ученым-филологом.

Триумф подобных никаких отражался на самых разных социальных сферах — вплоть до высших эшелонов власти. Именно люди подобного склада составляли костяк советского режима поздней, брежневской формации. Ни к чему иному, кроме гниения и распада государственной системы, подобная ситуация, основывавшаяся на культивировании духа бездарной, бесполетной перестраховки, привести не могла…

Подлинную мощь энергии неповиновения, сконцентрированной в «Доме на набережной», тогдашняя власть попросту не была способна осознать. Повесть Трифонова попала в открытое, абсолютно легальное информационное поле. А выводы из нее каждый человек делал самостоятельные, сообразующиеся со степенью глубины собственного мышления.

В течение первых нескольких месяцев после выхода в свет вокруг «Дома на набережной» царило гробовое молчание. А потом стала проявляться реакция и со стороны официоза, и со стороны некоторых влиятельных общественных сил. Ситуация обернулась весьма драматично.

Положение официоза в случае с «Домом на набережной» оказалось весьма непростым. Слишком уж серьезный интерес вызвала повесть в достаточно широких общественных кругах, и искушенные партаппаратчики вместе с функционерами из Союза писателей явно были озабочены тем, каким образом этот интерес погасить.

Автору повести и его благодарным читателям явно хотели намекнуть на то, чтобы они не воспринимали случайную, выламывавшуюся из тогдашнего расклада публикацию повести как надежду на «зеленый свет» для неограниченного свободомыслия. Громкому разносу, способному привлечь к себе слишком большое внимание, официоз в данной ситуации явно предпочитал нечто вяло-невыразительное, подобное… ну, скажем, реплике, брошенной через губу.

Подручным средством явился в этой ситуации ярлык, закрепившийся за Трифоновым еще со времен «Обмена»: бытовая тема. Чисто формальная принадлежность к подобной рубрике, помогавшая писателю до поры до времени обходить цензурные рогатки, в случае с «Домом на набережной» явилась для официальных кругов удобным способом попытаться принизить значимость произведения.

Именно эта линия отчетливо дала о себе знать на VI съезде писателей СССР, состоявшемся в июне 1976 года. Именно Юрий Трифонов оказался единственным автором, который был подвергнут критике в докладе первого секретаря Союза писателей СССР Г. М. Маркова и в выступлении секретаря правления Союза писателей СССР (а в те годы еще и главного редактора журнала «Вопросы литературы») В. М. Озерова.

Приведем конкретные цитаты, носящие характер безликой и плоской начальственной риторики:

«Нередко еще повесть о современности строится преимущественно на бытовом материале в замкнутой, отъединенной от окружающего мира сфере семьи и быта. <…> …у того же Трифонова в „Доме на набережной“ сюжетно-структурная основа повести, по существу, так замкнута в избранной автором форме, что ни героям, ни читателям не всегда удается с необходимой полнотой ощутить присутствие сил, способных разорвать безысходность некоторых судеб и ситуаций. В подобных случаях это вопрос уже не только формы, не только жанра как такового, а вопрос и философского взгляда писателя»;[6]

«Знакомясь с последними повестями Ю. Трифонова, многие читатели не без оснований испытывали ощущение: перед ними цикл (выделено в тексте выступления. — Е. Г.) произведений на указанную тему. <…> Из повести в повесть мечутся среди чужих семей и квартир люди, действующие в каком-то духовном вакууме <…>. Автор намеренно стоит в стороне, даже вуалирует свою позицию. Хочется пожелать, чтобы в дальнейшей своей работе писатель углубил социальный угол художественного исследования действительности».[7]

Нехватка «философского взгляда»?! Недостаточно глубокий «социальный угол» исследования?! Применительно к «Дому на набережной» сентенции подобного рода выглядят, конечно же, сущей нелепостью.

Вероятно, сам Трифонов такую аргументацию воспринимал со спокойным презрением. Авторитетными персонами подобные литературные начальники для Юрия Валентиновича не являлись. Вместе с тем, прослушав речи начальства, оставить без внимания выпады в свой адрес писатель не мог. И методично, с поразительным достоинством и твердостью, с вежливой, но подчеркнутой иронией ответил на них в своем выступлении на съезде. Позднее оно в виде статьи, озаглавленной «Нет, не о быте — о жизни!», неоднократно публиковалось в разных изданиях.

Завершает писатель свое выступление ответом на фарисейские требования четкой нравственной позиции:

«В словосочетании „нравственные искания“ мне кажется особенно важным слово „искания“. Ибо искать значит находиться в движении. Значит — еще не все найдено, не все совершенно и не все ясно. <…>

В русской литературе было движение дальше и после Пушкина, и после Достоевского, и после Чехова, будет оно и после нас, разумеется. До конечной станции еще не доехали, мы находимся на каком-то длинном перегоне, и это ощущение, по-моему, самое трезвое и самое плодотворное, помогаю­щее искать и двигаться дальше. <…> Потому что движение бесконечно и человеческое общество всегда будет стремиться — с помощью нравственности и с помощью литературы — стать еще выше, чище, великодушнее и, в конечном счете, умнее».[8]

Как бы то ни было, в дальнейшем руководство Союза писателей — хотя Трифонова и не жаловало — подобных открытых нападок себе не позволяло. Вместе с тем предпочтение официоз явно отдавал другим авторам. Особое внимание обратим на тот момент, что в числе писателей, снискавших похвалу в докладах Маркова и Озерова, наряду с литературными функционерами и ретроградами-сталинистами были авторы, чьи произведения проходили в те времена по условному разряду «деревенской прозы», — Виктор Астафьев, Василий Белов, Валентин Распутин.

Затронуть эту непростую тему приходится потому, что именно из радикально-почвеннического лагеря был нанесен самый жестокий удар по «Дому на набережной». Речь идет о статье Вадима Кожинова «Проблема автора и путь писателя (На материале двух повестей Юрия Трифонова)».

Радикально-почвенническое направление в период, о котором идет речь, переживало подобие триумфа. Поначалу, в конце 1960-х, литераторы подобных взглядов группировались вокруг журнала «Молодая гвардия», но позднее, в 1970-е годы, самой влиятельной трибуной этого направления стал другой журнал — «Наш современник». Заметим, впрочем, что охотно печатали представителей почвеннических кругов не только там, но и в самых разных тогдашних изданиях: в частности, та же самая статья В. Кожинова была опубликована в выпуске ежегодного литературно-теоретического сборника «Контекст-1977».

Официальную установку на забвение и ретуширование истории почвенники вроде бы не поддерживали. Пристальный интерес и тягу испытывали ко всему, что касалось национальных корней и исторических традиций. Более того, слово «память» было одним из самых употребляемых в высказываниях идеологов этого направления (и, кстати говоря, не случайно печально известная организация, активно транслировавшая установки упомянутых кругов уже на другом этапе, в первые годы перестройки, была названа именно так — «Память»).

Слишком уж подозрительным вместе с тем выглядел свойственный поч­венническим кругам избирательный характер памяти. А особенно смущала предельно угрюмая установка этой среды на сведение исторических счетов.

«Из всех частей тела наиболее бдительно следите за вашим указательным пальцем, ибо он жаждет обличать. Указующий перст есть признак жертвы <…>. Каким бы отвратительным ни было ваше положение, старайтесь не винить в этом внешние силы <…>. <…> …считая себя жертвой, вы лишь увеличиваете вакуум безответственности, который так любят заполнять демоны и демагоги»[9] — эти мудрые слова Иосифа Бродского, произнесенные в 1988 году и обращенные к студентам Мичиганского университета, прямого касательства к описываемой нами ситуации вроде бы не имеют. Речь здесь идет об универсальных, общечеловеческих проблемах. Вместе с тем невозможно уйти от ощущения, что в линии радикального почвенничества 1970—1980-х годов отчетливо проявлялись как раз те тенденции и поветрия, от которых поэт в своем выступлении предостерегал молодежь. Реальные, серьезные обстоятельства, нуждавшиеся в общественном внимании — к примеру, трагедия русского крестьянства, явившаяся следствием коллективизации рубежа 1920—1930-х годов, — для радикальных русских националистов становились в результате средством, с помощью которого моделировался образ врага.


1. См.: Отблеск личности. Воспоминания коллег, друзей и современников о Юрии Трифонове: к 90-летию писателя / Сост. Н. Г. Катаева и др. М., 2015. С. 314—317.

2. Информация приведена в: Шитов А. П. Время Юрия Трифонова: человек в истории и история в человеке (1925—1981). М., 2011. С. 632.

3. Отблеск личности. С. 393.

4. Шитов А. П. Указ. соч. С. 630.

5. Там же. С. 631.

6. Советская литература в борьбе за коммунизм и ее задачи в свете решений XXV съезда КПСС. Доклад первого секретаря Союза писателей СССР Г. М. Маркова // Литературная газета. 1976. № 26 (30 июня).

7. Озеров В. Формирование коммунистической личности и социально-нравственные проблемы в жизни и в литературе // Литературная газета. 1976. № 26 (30 июня).

8. Трифонов Ю. В. Нет, не о быте — о жизни! // Трифонов Ю. В. Собрание сочинений. В 4 т. Т. 4. М., 1987. С. 544.

9. Бродский И. Речь на стадионе // Сочинения Иосифа Бродского. Т. 6. СПб., 2000. С. 116, 117.


Журнал "Звезда" 2021 г. № 4

https://magazines.gorky.media/zvezda/2021/4/neudobnyj-dom-na-naberezhnoj.html

завтрак аристократа

Валерий БУРТ Настоящий пионер: хормейстер Локтев и дети 01.06.2021

07-TASS_1469564и.jpg



Известный не только в России, но и далеко за ее пределами Ансамбль песни и пляски имени Владимира Локтева — единственный в мире творческий коллектив, который состоит из хора, оркестра и хореографической группы. Тот, в честь кого ансамбль получил название, не только воссоздал его в тяжелые военные годы, но и руководил этим уникальным песенно-плясовым сообществом более четверти века, обеспечил ему славу и авторитет.



КАК ВСЕ НАЧИНАЛОСЬ



Замечательную школу Локтева прошли тысячи советских, а позже российских школьников. Среди них — весьма известные в музыкальном мире персоны: Тамара Синявская, Наталья Бессмертнова, Владимир Васильев. Последний о своем наставнике высказался так: «Я его очень хорошо помню. Это пытливость во всем — в выражении, в лице, во взгляде. И любовь, необыкновенная любовь к нам, детям».

Он прожил всего 57 лет и при этом воспринимался юными подопечными как человек пожилой, попросту говоря, старик. Сегодня, слушая его задорные пионерские песни, многие понимают, как молод, бодр, энергичен был Владимир Сергеевич...

История ансамбля начиналась осенью 1936 года с коллективного, опубликованного в «Пионерской правде» обращения ребят к руководителю Ансамбля песни и пляски Красной Армии Александру Александрову. Будущего автора гимна СССР (и Российской Федерации) просили помочь в создании детского музыкального коллектива.

Маститый композитор и дирижер, разумеется, чем мог посодействовал, а затем прошедшие отбор две с половиной сотни музыкантов, певцов и танцоров начали репетиции. «Ансамбль пионерской песни и пляски, организованный весной текущего года при Московском доме пионеров и октябрят, готовится к выступлению в дни 20-летия Великой Октябрьской революции. Это будет первое публичное выступление ансамбля», — сообщала 16 октября 1937 года «Пионерская правда».

Дебют юных артистов состоялся в Колонном зале Дома союзов и был, конечно же, очень успешным.

В ГРУСТНОМ, НАХМУРЕННОМ ГОРОДЕ

Осенью 1941-го Дом пионеров и октябрят опустел. Многие дети покинули столицу, а записавшийся в ополчение студент пятого курса Московской консерватории Владимир Локтев ждал отправки на фронт, который приближался к городу быстрее, нежели предполагали даже самые отъявленные пессимисты.

В первых боях под Ельней из нескольких сотен тысяч ополченцев — рабочих, музыкантов, учителей, инженеров — полегло больше половины. Позже Юлия Друнина посвятит им пронзительные строки:

...Шла профессура, щурясь сквозь очки,

Пенсионеры в валенках подшитых,

Студентки — стоптанные каблучки,

Домохозяйки — прямо от корыта.

И шла вдова комбата.

Шла в...манто —

Придумала чудачка, как одеться!

Кто в ополченье звал ее?

Никто.

Никто, конечно, не считая сердца...

Шли. Пели. После падали крестом,

Порою даже не дойдя до цели...

Но я хочу напомнить не о том —

Хочу сказать о тех, что уцелели.

Один на тысячу — таков был счет,

А счетоводом — сорок первый год...

Среди «тех, что уцелели», оказался и тридцатилетний Локтев. У него был выявлен туберкулез в тяжелой форме: сказалось голодное детство и прочие бытовые невзгоды. Болезнь усугублялась из-за непривычных солдатских нагрузок. Молодого человека быстро комиссовали.

В октябре сорок первого он вернулся в Москву. Увидев ее, поразился грустному, нахмуренному виду родного города, угрюмо-торопливой озабоченности прохожих, надсадному вою сирен с наступлением темноты. Ночью черное небо освещали лучи прожекторов, искавших самолеты с черными крестами на крыльях, беспрерывно грохотали зенитки.

Владимир не знал, что делать, сперва растерялся, но быстро взял себя в руки и отправился в альма-матер, где смог застать лишь сторожа. А тот посоветовал заглянуть в Дом пионеров и октябрят: «Может, там, парень, найдешь себе какое-то дело».

Однако и по указанному адресу от былой человеческой активности не осталось и следа. Локтев принялся собирать ансамбль заново, подходил к детям на улицах, в парках и скверах, задавал один и тот же вопрос: «Хотите стать музыкантами?» Писал от руки, а затем расклеивал объявления, в которых звал юных москвичей петь и танцевать. Выглядело это несколько странно, ведь на советскую столицу наступали вражеские полчища, и никто не знал, как долго она продержится.



ВЕСЕЛЫЕ ГОЛОСА



Откуда «взялся» этот невероятно преданный искусству энтузиаст? Родившийся в 1911 году в семье инспектора Императорского Большого театра, он провел свое детство среди кулис, декораций и костюмерных, там, где звучала классическая музыка, представали во всем своем великолепии искуснейшая хореография и высочайшего уровня вокал.

Заниматься музыкой Володя начал с пяти лет. Однажды поразил родню отменной музыкальной памятью: вернувшись со спектакля «Конек-Горбунок», сел за инструмент и сыграл услышанный несколько часов назад марш.

Владимир долго не мог приступить к музыкальной учебе. На него — в силу сословной принадлежности — распространялся запрет на многие профессии, пришлось поступать в техникум, трудиться какое-то время лаборантом. Когда ограничения были сняты, он стал работать концертмейстером и заведующим музыкальной частью в Театре эстрады для детей. Тогда же поступил в Консерваторию.

Локтев являлся учеником выдающегося дирижера, регента хора Успенского кафедрального собора в Кремле Николая Данилина (его коллектив первым исполнил знаменитое творение Сергея Рахманинова «Всенощная»). Именно он привил будущему худруку и талантливому педагогу вкус к классическому хоровому пению...

Во время воздушных атак гитлеровцев, когда окна Дома пионеров и октябрят были плотно зашторены (светомаскировка), лампочки едва-едва мерцали, а в нетопленых комнатах царил лютый холод, одетые кто во что горазд дети при звуках музыки улыбались, с воодушевлением пели о Родине, о скорой победе над врагом.

«Задача, без решения которой немыслимы никакие выступления, — репертуар, — писал прозаик и литературовед Андрей Можаев. — В условиях тяжелейшей войны многие песни в их прежнем виде не подходили. Локтев занялся аранжировкой. Стал писать свои... За все годы руководства ансамблем он сочинил шестьдесят песен, аранжировал и обработал — более сотни... Первой из сочиненных стала бодрая «Морская гвардия».

Для выступлений хора необходимо было инструментальное сопровождение. В этом Локтеву помогал баянист Губарьков. И уже скоро сложилась инструментальная группа. Чуть позже добавится танцевальная, с которой работала Елена Россе. Нотной грамоте обучала пианист-аккомпаниатор Манучарова. Так хор превращался в ансамбль, а Владимир Сергеевич — в концертмейстера».



ПИСЬМО ИЗ ДЕЙСТВУЮЩЕЙ АРМИИ



Премьерное выступление состоялось зимой 1942 года на Калининском фронте. Потом ребята давали концерты для раненых бойцов в госпиталях, для тружеников тыла на заводах. Пели и на радио, а иногда сами принимали гостей.

В освобожденном Сталинграде, на открытой площадке, среди руин, послушать их собралась поначалу лишь горстка зрителей. Но уже через несколько минут, когда музыка и звонкие детские голоса донеслись до подвалов, погребов, наспех вырытых нор-подземелий, оттуда стали выбираться изможденные сталинградцы, которые все теснее обступали импровизированную сцену. Эти чудом выжившие горожане несколько месяцев прятались в развалинах, покуда гремело и полыхало грандиозное сражение на Волге.

Народ все подходил и подходил — исхудавшие, полуодетые, замотанные ужасным тряпьем женщины, дети, старики. Сначала их глаза не выражали почти ничего, однако постепенно лица оживали. После долгой борьбы за жизнь люди, словно глотнувшие чудесного эликсира, постепенно к ней возвращались...

В самом конце войны юные артисты получили письмо из действующей армии: «Сразу же после победного боя, включив радио, мы услышали детские голоса — это было самым дорогим приветом Родины и поздравлением с окончательной Победой». Внизу — подпись и дата: 2 мая 1945 года. То был, как известно, день взятия Берлина.

Локтев детей не только учил, но и кормил, заботился об их питании, что в те годы было особенно важно. Устроил каким-то чудом молочный буфет, где каждому артисту выделялся стакан ацидофилина. На фабрике, выпускавшей шоколад для красноармейцев, Владимир Сергеевич выпросил скорлупу от какао-бобов. Ее мололи, заваривали и добавляли в кисломолочный продукт, а полученный напиток называли «какавеллой».

Добытую шефом жидкую начинку для мороженого (ее прозвали «суфле») раскладывали по стаканчикам и выносили на столы. Ну а потом наставник выхлопотал ребятам рабочие карточки.

25 участников ансамбля, включая художественного руководителя, были награждены медалью «За оборону Москвы». В октябре 1947 года Владимиру Локтеву вручили орден Красной Звезды.



ПО-СЕМЕЙНОМУ, ОТ ДУШИ



Он принимал в коллектив всех желающих, лишь только определял, к чему ребенок больше склонен. Одним рекомендовал петь, другим — попробовать себя в оркестре. Как педагог он умел находить правильные слова для всех учеников, легко и непринужденно помогал им исправлять ошибки, радовался их успехам, как собственным.

Выпускник ансамбля и его бывший руководитель Виктор Соболев вспоминал: «Когда на сцену выходил Владимир Сергеевич, то она оживала от его стремительности, его улыбки, а в ответ ему улыбались дети и педагоги. Взглянув на хор, он сразу же в теплых и дружеских словах обращал внимание: у кого из девочек новая прическа, кто надел новую кофточку, и это было как-то по-семейному, от души, казалось, он помнит все дни рождения своих воспитанников. А потом — напряженная, самоотверженная работа по подготовке к новому концерту. А на концерте, дирижируя хором и оркестром, он заражал своей энергией и жизнерадостностью не только их, но и нас, хореографию, стоящую за кулисами перед очередным номером, и так хотелось не подвести его и выступить без сучка и задоринки...

Сколько бы новых детей ни приходило, как бы ни менялись педагоги, какие бы изменения ни происходили с репертуаром, он всегда остается Ансамблем Локтева, со своим лицом, почерком... Песни Владимира Сергеевича до сих пор поют и большие, и маленькие, они певучи, лиричны, вселяют оптимизм и жизнерадостность, подвигают к творчеству».

В послевоенные десятилетия ансамбль обрел всесоюзную известность. Выступал и за рубежом — в Австрии, Болгарии, Венгрии, Нидерландах, Италии, Норвегии, Франции, Швеции, Японии...

Многие известные композиторы — Александра Пахмутова, Марк Фрадкин, Андрей Эшпай, Ян Френкель и другие — доверяли локтевцам дебютное исполнение своих песен. Дмитрий Кабалевский, проводивший на базе ансамбля исследования в области детской музыкальной культуры, тоже иногда сочинял специально для них.



ДЕНЬ НЫНЕШНИЙ



«У нас работают очень талантливые и увлеченные люди, — сказал в одном из интервью нынешний худрук Леонид Фрадкин. — Практически все наши педагоги пришли в Ансамбль имени Локтева еще детьми. Это и главный хореограф Марина Игоревна Егорова, хореограф-постановщик Денис Юрьевич Берко, хормейстер Анна Аверьяненко. Сначала они получали здесь первое образование, потом заканчивали ведущие в стране вузы, а потом возвращались обратно, к детям.

В ансамбле по-прежнему работают Анна Алексеевна Егорова, которую в свое время пригласил сам Владимир Сергеевич Локтев, а также Ольга Ивановна Митрофанова, много лет обучающая детей хоровому искусству. И во многом благодаря им в ансамбле сохраняется та связь поколений, без которой невозможно его дальнейшее развитие и достижение новых творческих высот».

Желающих влиться в старейший детский коллектив, лауреат множества престижных национальных и международных премий, по-прежнему немало. Ведь искусство ничуть не вредит школьной учебе, наоборот — всячески способствует. Музыка структурирует мышление, облагораживает сердце, развивает способность анализировать, помнить о самом важном, непреходящем.

В том числе — о роли в нашей жизни таких замечательных людей, как Владимир Сергеевич Локтев.




завтрак аристократа

Сергей Хохлов Бессмертья лаврами увит 02.06.2021

К 200-летию со дня рождения Аполлона Майкова


Бессмертья лаврами увит


Откликаясь на первый сборник стихотворений Аполлона Майкова (1821-1897), Виссарион Белинский писал: «Явление подобного таланта особенно отрадно теперь...» О том, как воспринимали творчество русского поэта друзья и коллеги, – в предлагаемом материале.

День 30 апреля 1888 года для Аполлона Николаевича Майкова стал одним из самых знаменательных в жизни. В театральном помещении Литературно-драматического общества в Санкт-Петербурге, бывшего театра «Фантазия», состоялось чествование поэта в связи с его полувековой литературной деятельностью. Зал был роскошно декорирован и уже за час до торжества полон. Ближе всего к сцене расположились первые лица ряда министерств, а также академики Я.К. Грот, М.И. Сухомлинов, конференцсекретарь Императорской академии художеств П.Ф. Исеев и многие другие.

Под громкие и продолжительные аплодисменты в зал вошёл юбиляр в сопровождении Я.П. Полонского и председателя Общества П.Н. Исакова. На эстраде к этому времени заняли места литераторы Вейнберг, Потехин, Горбунов, Соловьёв, Берг, Страхов, Клюшников, Случевский, Голенищев-Кутузов, Ясинский, Альбов и др.

Торжественная церемония чествования Аполлона Майкова открылась речью председателя Литературно-драматического общества, после чего было прочитано письмо министра внутренних дел графа Д.А. Толстого: «...в этот торжественный для Вас день многочисленным поклонникам Вашего глубокого и блестящего дарования, к которым причисляю и себя, остаётся только желать, чтобы ещё долго не оскудевало Ваше творчество, чтобы к целому ряду произведений, которые навсегда упрочили за Вами одно из первенствующих мест в русской литературе, присоединились и другие, отмеченные такой же высотою помыслов и таким же художественным совершенством».

Академики Я.К. Грот и М.И. Сухомлинов поднесли от Отделения русского языка и словесности Академии наук поздравительный адрес, в котором, в частности, говорилось:

«Вы остались верным тем дорогим преданиям, тем художественным началам, которые завещаны русской поэзии великим учителем Пушкиным. Подобно Пушкину, Вы тщательно работаете над каждым из Ваших произведений, вникая в каждую его черту, и в этом сказывается требовательность истинного художника и суд его над самим собою. В Ваших поэтических созданиях неотразимо действует изящество формы, той художественной формы, которую Вы называете достойною бронёю мысли».

Среди многочисленных поздравлений, зачитанных А. Майкову, было и письмо маститого писателя И.А. Гончарова. Он писал: «.глубоко радуюсь, что дожил до апогея Вашей славы – я, едва ли не единственный оставшийся в живых близкий свидетель с ранних лет Вашей юности, постепенного развития и созревания в Вас поэтического дара, которым утешалась и гордилась Ваша семья и круг друзей и которым гордится теперь русская поэзия».

Из числа редакций периодических изданий приветствовали юбиляра: «Русский Вестник», «Нива», «Новое Время», «Родник», «Гражданин», «Север» и «Русская старина».

Далее – отрывок из адреса, поднесённого от Учёного комитета Министерства народного просвещения: «Ваши идеалы известны всей читающей России: это – любовь к отечеству, это – пламенное желание ему истинного благоденствия, величия и славы. Как избранный сын родины, вдохновенный носитель и истолкователь её заветов, Вы стремились всегда водворять благодать любви к стране родной и под кровлею школы, святая задача которой – воспитывать честных и доблестных граждан, всецело преданных Престолу, Отечеству и Православной церкви. Но заслуги Ваши, как члена учёного комитета, исчезают в сиянии той славы, которая принадлежит Вам – великому поэту русской земли. Кто бы мог взвесить и отметить пользу, приносимую не только школе, но и всему русскому народу Вашими поэтическими произведениями? – Нет азбуки, которая не украшалась бы жемчужинами Вашего творчества, нет той захолустной школы, где бы не звучали золотые струны Вашей лиры, лаская чуткую детскую душу сладкими напевами и внося в её тайники светлые лучи истины, блага, красоты, любви к родной России, и нет той, сколько-нибудь образованной русской семьи, все члены которой от мала до велика не испытывали бы на себе благодарного влияния Вашего поэтического вдохновения.»

От Литературно-драматического общества был также прочитан адрес. «Поэзия Ваша воплотила в художественных образах существенные черты русского народного духа; Ваше творчество отзывалось на всё человеческое, ему доступны были все области бытия.

.Столь разнообразному и высокому содержанию Вашей поэзии в полной мере соответствует пластическое совершенство воплотивших его образов и та «гармония стиха», божественную тайну которой Вы разгадали с юных лет.» – говорилось в нём.

После было зачитано стихотворение, написанное великим князем Константином Константиновичем:

Твоя восторженная лира
И песни чистые твои
Нам проливали звуки мира,
Добра, надежды и любви.

Ты – черни ветреной в угоду –
Себе, певец, не изменял,
Свою священную свободу
Страстям толпы не подчинял;

Ты пел в течение полвека,
Бессмертья лаврами увит,
Ту песнь, что душу человека
И возвышает, и живит.

О! если б струны эти пели
Нам долго, долго твой завет,
Как несравненной должен цели
Быть верен истинный поэт!

Вслед за тем слово взяли сами авторы поэтических посвящений юбиляру – К. Случевский, Ф. Берг, Н. Минский, П. Висковатов, гр. А. Голенищев-Кутузов, А. Фет.

В ответ растроганный Аполлон Майков сказал, что настоящее торжество является для него совершенно неожиданным и противоречит всем его убеждениям и всей его общей жизни. Он жил, не выделяясь, стараясь быть незамеченным; он шёл беспечно своей стезёю, не думая о будущем, повинуясь своей душе, своему внутреннему голосу, исполняя долг перед самим собою, перед чем-то высшим. «Единственно чего я держался в жизни, – подчеркнул Аполлон Николаевич, – это труд, который я и рекомендую молодому поколению. Талант, дарование – от Бога, обработка, развитие этого дарования зависят от нас самих, от труда. Я никогда не был доволен собою – всегда мне казалось, что во мне чего-то недостаёт, что-то не выполнено.»

При закрытии торжественного собрания А.Н. Майкову преподнесли печатный экземпляр всех стихотворений, написанных ко дню его юбилея.

Обед в честь Аполлона Майкова прошёл весьма оживлённо, было провозглашено немало тостов.

В частности, министр государственного имущества М.Н. Островский, брат русского драматурга А.Н. Островского, обращаясь к юбиляру, сказал: «.вы были правы, дорогой Аполлон Николаевич, говоря, что природа учит нас жить в мире с людьми. Но не одна она учит нас этому. Этому учат нас и те вдохновенные истолкователи сокровенных тайн её, к числу которых и вы, по своему поэтическому таланту, бесспорно, принадлежите.»

После целого ряда речей Аполлон Николаевич взволнованным голосом произнёс: «Во мне воскресла молодость, воскресло всё юное и прекрасное. Я как будто вновь начинаю жить с сегодняшнего дня. Я помню, как в 1853 году приехал из Петербурга в Москву и нашёл там тесный кружок моих друзей... Мне хотелось жить, мне нравилась жизнь; всё казалось мне честным. Хорошим, прекрасным. Я верил в людей, не хотел признавать ничего дурного и не помню никакого зла. Может быть, такая у меня натура, может быть, я такой счастливый, но я помню только одно хорошее. Я не хочу поучать молодёжь своим примером, но всегда скажу, что им надо много и много трудиться, прежде чем считать себя великими. Я не льстил и не льщу молодым талантам. Я готов признать, что они нас, стариков, затопчут, опередят далеко, но для этого пусть сначала поработают, поучатся. Я извиняюсь, господа, что не умею говорить и не говорю никогда, но сегодня сделал исключение и сказал то, что чувствую».

Я.П. Полонский прочитал адрес от всех присутствующих. В частности, в нём говорилось: «.ведомый вдохновением и наукой ещё с университетской скамьи, вы внесли в сокровищницу родной поэзии целый ряд произведений, высокохудожественных по форме, исполненных правды и богатых содержанием. Мощно владея сокровищами родного слова, вы глубоко постигли «гармонии стиха божественные тайны». Изящный стих ваш честно, ободряющими звуками и образами служил «милой родине». Поэтические строфы ваши далеко разносились по лицу земли русской, и ряды грядущих поколений будут хранить их в памяти своей, доколе будет слышаться русская речь».

Спустя 80 лет после смерти А.Н. Майкова, в 1977 году, Ф.Я. Прийма, будучи главным редактором «Библиотеки поэтов», во вступительной статье к изданию избранных произведений А.Н. Майкова писал: «Поэзия Майкова при всей её непритязательности захватывает нас гармоническим слиянием мысли и чувства, чистотой художественного вкуса, напевностью и музыкальностью. Совсем не случайно по количеству положенных на музыку стихотворений Майкова среди русских поэтов XIX века принадлежит одно из первых мест.

Сформировавшийся как поэт на лучших общественно-политических и эстетических традициях 1840-х годов, Майков постоянно испытывал на себе их притягательную силу. Это обстоятельство и обусловило значительность его вклада в сокровищницу русской литературы. Стихи Майкова не теряют своей свежести и красоты и сегодня».



https://lgz.ru/article/22-02-06-2021/bessmertya-lavrami-uvit/

завтрак аристократа

Н.Корнацкий Союз с мультфильмом: главной анимационной студии исполнилось 85 лет 10.06.2021

Вспоминаем самые яркие шедевры прошлого, актуальные в настоящем






«Союзмультфильм» появился 85 лет назад. Тогда полукустарные мастерские объединились в одну большую фабрику, организованную по диснеевским производственным принципам. За эти годы были сняты тысячи мультфильмов, составивших славу отечественной анимации. «Известия» выбрали десять популярных и знаковых из них, без которых нельзя представить нашу культуру.

«Снежная королева» (1957)



Лев Атаманов, выпускник мастерской Льва Кулешова, случайно попал в анимацию еще в 1920-е годы — и остался в ней навсегда. После войны режиссер стал работать на «Союзмультфильме», где снял свои лучшие ленты. Из них в первую очередь приходит на ум полнометражная «Снежная королева» — один из первых настоящих хитов советской анимации.

«Золотой фонд» студии стал пополняться еще в 1930-е годы, первые международные награды она получила в 1940-е, но настоящий зрительский успех пришел к ней именно в 1950-е — причем, как внутри страны, так и за рубежом. По словам Хаяо Миядзаки, именно после фильма Атаманова он решил стать аниматором.

Автор типажей — художник Леонид Шварцман, которому в этом августе исполнится 101 год. Часть персонажей оживили методом «эклера» (артистов снимали вживую, а потом покадрово обводили их движения — технологию назвали в честь фирмы станка), но сказочник Оле Лукойе родился под пером мультипликатора Федора Хитрука.

«Шайбу! Шайбу!» (1964)



Борис Дежкин — один из первых мультипликаторов (одушевителей) и один из лучших за всю историю. В годы войны он потерял левый глаз, но успешно проработал художником еще полвека. Дежкин пришел в профессию, когда буквально всех аниматоров заворожил диснеевский трюковой фильм, но ему быстро удалось выработать собственную, легко узнаваемую манеру.

В рамках чужих замыслов Дежкину было тесно, поэтому вскоре он сам стал режиссером, а коронным жанром выбрал спортивные комедии с обаятельными плохишами — клоунский нос, улыбка до ушей, прыгающая походка. Раз увидев, забыть их невозможно. Маски с дежкинскими негодяями, например, носят злодеи из недавнего «Майора Грома».

Наверное, самый известный фильм этой серии — хоккейный «боевик» «Шайбу! Шайбу!». Всего Дежкин сделал с десяток спортивных фильмов, но работал и в других жанрах. Среди прочего, ставил и сказки («Чиполлино»).

«Крокодил Гена» (1969)



С 1954 года заработало кукольное объединение, а на 1960–1970-е годы пришелся расцвет объемной анимации. Считается, что дети кукольные мультфильмы не любят — но, как правило, речь идет о более поздних годах и производстве других студий. Такие картины «Союзмультфильма», как «Кто сказал мяу?», «Я жду птенца», «Клубок» и, конечно, же «Варежка» отлично смотрятся и сегодня.

Наибольший успех — причем, мгновенный — кукольной мультипликации принесла серия про Чебурашку и Крокодила Гену от создателей «Варежки», режиссера Романа Качанова и художника Леонида Шварцмана, основанная на произведениях Эдуарда Успенского. Чебурашка немедленно стал всенародным любимцем, игрушкой пришел в дома по всему Союзу, а в 2000-е стал талисманом Олимпийской сборной.


«Винни-Пух» (1969)



Кажется, секрет, куда идут Винни с Пятачком, все дети нашей страны будут знать всегда. Федор Хитрук, выдающийся мультипликатор, пришел в режиссуру довольно поздно, в 44 года, но ворвался громко — мультдетектив «История одного преступления» (1962) считается вехой в истории студии и всей советской анимации. Стало понятно, что мультфильмы могут быть разными, и необязательно детскими и просто развлекательными.

Любимый жанр Хитрука — философская притча, но наибольшую зрительскую любовь ему принесли два других фильма: ироничная комедия про кинематографическую кухню «Фильм, фильм, фильм» и сериал про мишку-философа Винни-Пуха по мотивам сказки Алана Милна. Художниками цикла стали Владимир Зуйков, ушедший от нас в феврале этого года, и Эдуард Назаров, будущий автор хита «Жил-был пес».

«Веселая карусель» (1969)



Свои фильмы 1960-х годов Хитрук создавал вместе с группой единомышленников. Начиная с самого раннего этапа активное участие в работе принимали мультипликаторы — и это была новация: обычно их привлекали на этапе производства, когда основной творческий процесс был позади. В конце 1960-х этот костяк талантливых мультипликаторов продавил идею сборника миниатюр, где они могли бы проявить себя как абсолютные авторы — сценаристы, режиссеры, художники, мультипликаторы. Так началась история альманаха «Веселая карусель», ставшего полигоном для обкатки новых художественных идей, стилей, жанров.

Именно здесь появились знаменитые новеллы про Антошку, «На лугу пасется ко…», «Мы делили апельсин» и многие другие хиты нашего детства. Основатели альманаха — Анатолий Петров, Галина Баринова, Леонид Носырев, Валерий Угаров, Геннадий Сокольский — впоследствии стали классиками анимации, и сняли множество шедевров, от «Шкатулки с секретом» до «Полигона». Выпуски «Веселой карусели» выходят до сих пор, в них дебютируют новые и новые поколения авторов.

«Ну, погоди!» (1969)



В первом же выпуске «Веселой карусели» появились и главные персонажи отечественной анимации — Волк и Заяц. Их придумали популярные молодые сатирики Аркадий Хайт, Александр Курляндский и Феликс Камов. Правда, выглядела знаменитая парочка несколько иначе — режиссер и художник Геннадий Сокольский (впоследствии он снимет «Пингвиненка Лоло») нарисовал их в более авангардном ключе — в духе загребской школы анимации.

Дирекция быстро разглядела потенциал в персонажах и передала сериал в руки более опытного режиссера и мультипликатора, ученика Дежкина Вячеслава Котеночкина. Именно он вместе с художником Светозаром Русаковым и запустил всем известную серию, придав Волку и Зайцу чуть более «народный», диснеевский облик. Классическая серия продержалась 20 лет и 16 выпусков — абсолютный рекорд «Союзмультфильма».


«Ежик в тумане» (1975)



Как Хитрук и многие другие режиссеры, Юрий Норштейн начинал мультипликатором. Став режиссером, он, как и его коллеги по «Веселой карусели», в своих фильмах стремился к «рукодельному» творчеству — большинство функций он выполняет самостоятельно, и даже «под себя» усовершенствовал мультстанок. В то же время его фильмы невозможно представить без постоянных соавторов — художника Франчески Ярбусовой, операторов Александра Жуковского и Игоря Скидана-Босина. Картины он делает в уникальной и чрезвычайно трудоемкой технике многослойной перекладкой мультипликации — причем, порой даже признанные профессионалы за рубежом не могут понять, как сняты некоторые сцены.

«Ежик в тумане» — третья самостоятельная режиссерская работа, которая немедленно вывела Норштейна в первый ряд постановщиков не только студии, но и всего мира. По результатам многочисленных международных опросов эта философская и глубоко личная сказка делит одно из первых мест среди лучших анимационных фильмов из всех когда-либо созданных. Причем нередко она пропускает вперед четвертый фильм Норштейна — «Сказку сказок».

«Трое из Простоквашино» (1978)



Главные сериалы советской анимации были сняты друг за другом в довольно короткий промежуток времени — на рубеже 1960–1970-х годов. Кроме упомянутых циклов про Чебурашку, Винни-Пуха и «Ну, погоди!», это две части про Малыша и Карлсона, а также дилогия «Бременских музыкантов». Чуть позднее студия выпустила еще один бессмертный хит — и снова по мотивам сказок Эдуарда Успенского.

Первоначально сериал про дядю Федора и кота Матроскина начал выходить на телевизионной мультстудии, но Успенскому он не понравился, и он передал персонажей «Союзмультфильму». И не прогадал. Новую и успешную жизнь «Простоквашино» дали режиссер Владимир Попов (который ранее в тандеме с Владимиром Пекарем сделал «Умку») и художники Николай Ерыкалов, Левон Хачатрян и Аркадий Шер.

Среди других сериалов позднего СССР также стоит отметить «38 попугаев», «Котенка Гав», «Мартышек» и «Блудного попугая».

«Жил-был пес» (1982)



Эдуард Назаров как режиссер тоже начал с «Веселой карусели» — для разных выпусков альманаха он снял две миниатюры (в том числе про принцессу и погоду, которые были прекрасные и ужасные попеременно). Но безусловный и ошеломляющий успех ему принесла вторая «полнометражная» десятиминутка «Жил-был пес» по мотивам украинской сказки.

Фильм разошелся на цитаты («Ты заходи, если чё» — фраза, которая, кажется, вошла в национальный культурный код), а роль старого волка, озвученная Арменом Джигарханяном, стала одной из самых узнаваемых в фильмографии артиста. В 2012 году по опросу индустрии «Жил-был пес» был признан лучшим отечественным мультфильмом в истории, обогнав даже «Ежика в тумане».

«Очень одинокий петух» (2015)



Современный «Союзмульфильм» снова стал фабрикой и ежегодно выпускает анимационных минут больше, чем когда-либо. Среди его сериалов есть как перезапуски классических мультфильмов («Простоквашино», готовится «Ну, погоди!»), так и оригинальные проекты — вроде «Оранжевой коровы» или «Пластилинок».

Выпускает студия и авторскую анимацию, которая собирает призы на многих фестивалях. Из них трудно выбрать лучшую, поэтому пусть будет самая необычная — абсурдистский аттракцион Леонида Шмелькова про глупого и одинокого петуха.




https://iz.ru/1176612/nikolai-kornatckii/soiuz-s-multfilmom-glavnoi-animatcionnoi-studii-ispolnilos-85-let

завтрак аристократа

А.П.Краснящих Читаем «Игру в классики» 02.06.2021

Хулио Кортасар и 60-летие литературного постмодернизма



20-14-2480.jpg
Не дай эмоциям захватить тебя.
Рисунок Леона Гутмана



А не читать «Игру в классики» нельзя: это первый постмодернистский роман, вышедший в 1963-м, но написанный в 1961-м, и, стало быть, в этом году – 60-летие литературного постмодернизма.

Да, для кого-то он, постмодернизм, начался в 1939-м с «Поминок по Финнегану», для кого-то с Борхеса и «Сада расходящихся тропок», сборника рассказов 1941 года, что, дополненный, в 1944-м стал знаменитыми «Вымыслами». Но все ж хорошо в своей эпохе, а эпоха постмодернизма началась на рубеже 1950‒1960-х. И там для кого-то первый – «Жестяной барабан» или «Голый завтрак» (оба – 1959-й), но для нас – «Игра в классики», верно? В любом случае «Игра в классики» Кортасара – классика постмодернизма.

Мы знаем, ее читают двумя способами: по главам подряд – но тогда, говорит автор в предисловии – «Таблице для руководства», следует остановиться после второй части, где написано: «‹…› – хлоп! И конец» (здесь и далее роман цитируется в переводе Людмилы Синянской и Аллы Борисовой). Дальше пойдут «Необязательные главы»: главы-мостики, главы-переходы, важные и нужные на своем месте – между главами первых двух частей, если читать роман вторым способом, по схеме, предложенной автором.

Впрочем: «‹…› относительно порядка прочтения глав я получил в свое время множество писем, в которых говорилось: «Прочитай роман вот так, и сам убедишься, что так намного лучше». Поразительно! Нашлись люди, которые изобрели свой собственный «маршрут» в прочтении романа» (Энрике Гонсалес Бермехо, «Беседы с Кортасаром», перевод Елены Огневой).

Но канонически все же два способа, и точка: «Читателю представляется право выбирать одну из двух возможностей».

К делу. 73-я глава при втором способе чтения стоит в списке первой, это пролог, в нем даются ключи ко всему роману, появляются Морелли, Париж, понятия «мятеж», «конформизм», «возможность выбора», «истина/выдумка», образ игрушечной машинки настраивает сразу на две главные темы романа: детскость (точнее, невзрослость) как самое честное состояние ума и поведения человека – и прямо связанную с ней тему игры, игрового отношения к действительности. Строго говоря, главный ключ дан уже в названии романа, отвечающем и за форму – при втором способе продвижения по главам, – и за содержание. Раз уж зашла речь о названии – ближе всего к разъяснению заложенной в нем метафоры роман подойдет к концу первой части, в 36-й главе:

«В классики играют так: носком ботинка подбивают камешек. Что для этого надо: ровную поверхность, камешек, ботинок и еще – красиво начерченные классики, начерченные мелками, лучше разноцветными. В верхней клеточке – Небо, в нижней – Земля, и очень трудно с камешком добраться до Неба, обычно где-нибудь да просчитаешься – и камешек выскочит за клетку. Постепенно, однако, необходимые навыки приобретаются, научаешься прыгать по всяким клеткам (есть классики-ракушка, прямоугольные, смешанные, но в эти играют реже всего), и в один прекрасный день оказывается, что ты можешь оторваться от Земли и проскакать со своим камешком до самого Неба, взойти на Небо ‹…›, плохо только, что как раз в этот момент, когда почти никто вокруг не умеет добираться до Неба, а ты научился, в этот самый момент кончается детство, и ты зарываешься в книги, ударяешься в тоску по бог знает чему, теряешься в созерцании другого Неба, к которому еще надо учиться идти. А поскольку с детством ты уже распрощался ‹…›, то забываешь: чтобы добраться до Неба, нужны камешек и носок ботинка».

Центр 73-й главы – притча о шурупчике, на который годами смотрел некий неаполитанец, сидя на пороге своего дома. «Ночью он его подбирал и клал себе под матрац. Сперва шурупчик был предметом улыбок, потом – поводом для насмешек, всеобщего раздражения, затем он объединил всех жителей округа, стал символом попрания гражданского долга, а в конце концов все только пожимали плечами и чувствовали покой и мир, шурупчик стал миром, никто не мог пройти по улице, чтобы не поглядеть на него краем глаза и не почувствовать, что шурупчик – это мир. Однажды тот человек упал и умер, сбежавшиеся соседи обнаружили, что шурупчик исчез. Один из них, должно быть, держит его у себя и иногда тайком вынимает и смотрит, а потом опять прячет и идет на завод, испытывая непонятное чувство, неясные угрызения. И успокаивается, лишь достав шурупчик; он смотрит на него до тех пор, пока не услышит чьи-нибудь шаги, и тогда торопливо прячет его».

Такие вот шурупчики – что-то совершенно лишнее в повседневной жизни, наполненной однообразными действиями, мыслями, словами и заботами, машинерией общих правил и условностей – Орасио Оливейра будет искать на протяжении всего романа: для него это единственный крепеж души к мирозданию – иначе ей не на чем держаться, все остальное – ненастоящее, фальшь («В основу романа «Игра в классики» положена идея необходимости полного раскрепощения и наиболее адекватного самовыражения человека. С помощью самокритики и путем безжалостного пересмотра в «Игре в классики» развенчивается все идейное и культурное наследие – но не с тем, чтобы от него отречься, а с тем, чтобы попытаться выявить критическим оком те слабые точки, где произошел надлом чего-то, что могло бы стать прекрасным» [Энрике Гонсалес Бермехо, «Беседы с Кортасаром»]). А для Морелли шурупчики – это художественные приемы и принципы, которые он хочет найти новому – честному – типу романа, не заигрывающему с «читателем-самкой».

Но задача пролога еще и настроить читателя на нужную интонацию. 73-я глава – это сплав двух интонаций: лирической – характерной потом для глав с Оливейрой, передающих его чувства, – и размышленческой, что будет в главах, отведенных под обдумывание Морелли замысла своего романа – такого же, заметим, как мы получаем в итоге, прочитав «Игру в классики»:

«Попытаться создать такой текст, который не захватывал бы читателя, но который бы непременно делал его собеседником, нашептывая ему под прикрытием условного развивающегося повествования иные эзотерические пути. Демотическое письмо, рассчитанное на читателя-самку, потребителя (который, впрочем, не продвинется дальше начальных страниц, совершенно запутается, будет шокирован и станет клясть себя за напрасно выброшенные деньги), с некоторыми свойствами иератического письма. Провоцировать, написать текст непричесанный, где узелки не будут тщательно завязаны, текст, ни на что не похожий, абсолютно антироманный по форме (хотя и не антироманический по духу). ‹…› Как и все избранные творения Запада, роман довольствуется замкнутой структурой. Решительно в противовес этому отыскать возможности раскрыть структуру, для чего подрубить под корень систематическую конструкцию характеров и ситуации. Метод: ирония, постоянный критический взгляд на себя, инконгруэнтность, воображение, никому не подчиненное. ‹…› роман должен являть собой необычайную скромность: он не обольщает читателя, не взнуздывает эмоций или каких-либо других чувств, но дает ему строительный материал, глину, на которой лишь в общих чертах намечено то, что должно быть сформировано, и которая несет в себе следы чего-то, что, возможно, является результатом творчества коллективного, а не индивидуалистического. Точнее сказать, это как бы фасад с дверями и окнами, за которыми творится тайна, каковую читатель-сообщник должен отыскать (в этом-то и состоит сообщничество), но может и не отыскать (в таком случае – посочувствуем ему). То, чего автор романа достиг для себя, повторится (многократно, и в этом – чудо) в читателе-сообщнике. Что же касается читателя-самки, то он остановится перед фасадом, а фасады, как известно, бывают замечательно красивыми ‹…›. Ко всеобщему великому удовольствию ‹…›» (глава 79).

Обе – лирическая и размышленческая – интонации густо пропитаны иронией.

Но если же мы начнем читать главы романа по порядку, то есть первым способом, то и никаких ключей не получим, и настроимся лишь на лирическую интонацию, ибо вводной, прологом, для нас станет 1-я глава, где Оливейра тоскует по Маге.

Второй способ чтения не изменяет порядок глав первых двух («основных») частей: за 1-й следует 2-я, за ней 3-я и т.д. вплоть до последней во второй части 56-й главы. Но между ними («главами по порядку») вставлены главы третьей («необязательной» для «читателя-самки») части – когда по одной, когда несколько (самый большой разрыв между кульминационными 28-й и 29-й главами: 22 главы), – содержащие выдержки из «Неоконченных заметок Морелли», цитаты из разных книг и главы, перенесенные сюда из первых двух частей и уводящие рассказываемую в них историю чуть в сторону. Их назначение – сделать в повествовании паузу, дать чувствам читателя передышку, разрушить для него эффект вживания в текст, переключить нас с сопереживания героям на размышления о них и о романе: «Они выводят читателя из состояния эмоционального напряжения ‹…›. В мои намерения просто входило сказать читателю: «Не дай эмоциям захватить тебя» (Энрике Гонсалес Бермехо, «Беседы с Кортасаром»).

В романе 155 глав, и читающий вторым способом получает их все, кроме 55-й – потому что она целиком входит и становится концовкой 133-й главы; а 131-ю – даже дважды (последние главы, согласно схеме: «– 77–131–58–131 –»). Вернее, ее, как и 58-ю, читатель будет перечитывать бессчетное количество раз (ведь после нее в схеме стоит не точка, а тире, и отсылает эта глава опять к 58-й, а та – снова к ней), пока наконец не определится с финалом.

У читающего первым способом забот будет меньше: для него все закончится 56-й главой и смертью выпрыгивающего из окна Оливейры. Решившемуся на второй способ предстоит сделать выбор самому: оставлять ли Оливейру в живых (а если да, то какого: сдавшегося на милость влюбленной в него мещаночки Хекрептен и той «кофейно-молочной» жизни, против которой он всегда бунтовал (глава 56-я), или несломленного, продолжающего балагурить (глава 131-я), либо нет – и тогда все, о чем говорится в следующих за 56-й главах, происходит только в воображении Оливейры, возможно, в угасающем сознании – как предсмертный бред. (Скажете, это отсылает к «Югу» из «Вымыслов» Борхеса, учителя и друга Кортасара? Но, во-первых, он не был ни учителем Борхеса, ни другом Кортасара, они были едва знакомы (см. «Классики, почти современники» «НГ-EL» от 28.08.14). Во-вторых, равно так же это может отсылать и к «Случаю на мосту через Совиный ручей» сборника «В гуще жизни» (1891) Амброза Бирса, и к «Воришке Мартину» (1956) Голдинга, и ни к кому вообще.)

Сам же автор «Игры в классики» в интервью говорил, что «если учесть положение, в котором Оливейра находится, то нетрудно предположить, что у него бред и он все это себе воображает. Так или иначе – выбросится Оливейра из окна или нет, погибнет он или выживет, доведись ему наяву пережить потом все, что я описываю, или это лишь плод его воображения, – все равно это будет уже не прежний Оливейра… ‹…› Я никогда не верил, что Оливейра покончил с собой. ‹…› я тоже не верю, что он выбросился из окна. Никуда он не бросался. Но для него начался новый этап жизни, из которой я смог показать только эти маленькие фрагментики. Ведь должна же была когда-нибудь закончиться эта книга!» (Энрике Гонсалес Бермехо, «Беседы с Кортасаром»).



https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-06-02/14_1080_game.html



завтрак аристократа

Арсений Замостьянов Москва – Петушки 02.06.2021

Исторические факты о маршруте Венички Ерофеева



Москва – Петушки
Иллюстрация к поэме В. Ерофеева «Москва–Петушки»

















Многим известен этот пригородный маршрут – дачный, рабочий и, конечно же, с давних пор ещё и литературный. Именно ему посвятил свою знаменитую поэму в прозе писатель Венедикт Ерофеев.

Путешествие его героя начиналось на Курском вокзале, откуда отправлялись в путь электрички по двум направлениям – Курскому и Горьковскому. В поэме речь идёт о Горьковском. Всегда многолюдном – по этой линии расположено немало традиционных для москвичей дачных мест (Чёрное, Купавна, Храпуново, Фрязево), но есть и города – крупные промышленные и административные центры Московской области: Железнодорожный, Ногинск, Электросталь, Орехово-Зуево. Правда, герой Ерофеева не проезжал ни Ногинск, ни Электросталь: туда от Фрязева идёт особая ветка, а персонаж книги Венедикта Васильевича направлялся прямиком в Петушки...

Всё началось давным-давно, в 1858 году, когда был вбит первый костыль при строительстве железной дороги, связавшей с Москвой город Владимир. Крестьяне-землекопы стали первыми работниками на этой железной дороге. За время её строительства в трудовом процессе было задействовано попеременно более 60 тысяч человек. Их работой руководили русские, французские и немецкие инженеры. Трудились круглый год: летом расчищали лес, вели землеустройство, укладку шпал; зимой подвозили материалы для сооружения мостов, шпалы, рельсы. А лес в этих краях густой, заповедный, болотистый. Инженеры задумывались и о ремонтной базе: в славном городе Коврове были открыты мастерские, где разрабатывались новые типы вагонов. Кстати, именно там впоследствии создали образцовый, привычный российский товарный вагон. В военное время именно из Коврова выходили в опасный путь знаменитые теплушки.

Ровно 160 лет назад, в год отмены крепостного права, из Москвы во Владимир пошли поезда. Разумеется, на паровой тяге. Именно тогда были построены и многие станции, хорошо известные жителям столицы и Подмосковья. В 1861 году открылась станция с многозначительным названием Обираловка, в ХХ веке сменившая название на Железнодорожную. Конечно же, тогда там не было столь вместительного вокзала, как в нынешнем Железнодорожном. В том же году открылась и станция Васильево. В 1892 году её переименовали в Кудиново в честь села, которое расположено сравнительно близко. А в 1963-м станция получила нынешнее название – Электроугли. Там издавна располагался посёлок завода по производству угольных щёток для электротехнической промышленности, ещё с 1899 года называвшийся «Электроугли». Рядом возник замечательный комбинат керамических изделий. В советское время и завод, и посёлок разрослись. Возник город Электроугли.

Нашу любимую сказочную станцию Купавна открыли в 1898 году. Тогда она именовалась не так романтично – Пост 27-й версты, через несколько лет её станут называть Пост Купавна. В том же году некий подрядчик Храпунов (говорят, разбогатевший на торфе) построил станцию, которая увековечила его персону, – Храпуново. Хотя села с таким названием поблизости нет: Демидово, Есино, в советское время – посёлок имени Воровского, революционера, который вёл агитацию на предприятиях этого края. В Храпунове и его окрестностях до середины ХХ века активно добывали торф. От того периода осталось немало прудов, карьеров и ныне заброшенных одноколеек.

Поезда пошли через край многочисленных торфяных болот и старообрядческих поселений. Недаром на участке Москва – Петушки торф впервые стали использовать в качестве топлива. Позже он надолго станет неотъемлемым атрибутом всех российских железных магистралей. А для Горьковской дороги началась пора расцвета – купцы, занимавшиеся разработками торфа, сколачивали миллионные состояния, строили городки вдоль дороги. Некоторые из них стали текстильными центрами России, как, например, Орехово-Зуево, Глухово – городки ткацкой империи Морозовых – промышленников-староверов.

В 1930-е годы началась электрификация Горьковского направления – и вскоре двинулись первые электрички в уже упомянутую Обираловку – посёлок, известный прежде всего по трагической развязке романа Льва Толстого «Анна Каренина». В 1957 году дорогу электрифицировали вплоть до Фрязева, включая ветку на Ногинск. Через два года электрички пошли аж до Петушков, а ещё через год – до некогда стольного града Владимира.

В стране начинался дачный бум, пик которого пришёлся на 1967 – 1970-е, когда «к 50-летию советской власти» тысячам трудящихся вручали по шесть соток для отдыха и ведения скромного подсобного хозяйства. Так рядом с дачными посёлками (там, как правило, и участки бывали побольше, и дома поосновательнее) возникали огороженные щербатыми заборами садоводческие товарищества. Для многих из нас именно с этими улочками, заросшими берёзами и рябинами, связана романтика детства и юности. Садоводческие товарищества возникали под боком у городов, поблизости от важных промышленных центров. С одной стороны, это не слишком хорошо, ведь в индустриальных районах трудно создать «курортный» комфорт. Зато эти города и снабжались недурно. Дачники с удовольствием дегустировали продукцию местных молочных и кондитерских фабрик. В пролетарских и научных городах продовольственный дефицит почти не ощущался вплоть до конца 1980-х.

poezd450x300.jpg
В прежние времена стремление уехать на дачу иногда напоминало спорт
ЮРИЙ ДЬЯКОНОВ / ИТАР-ТАСС

В последние годы наши пригородные электрички стали куда комфортнее, чем в прошлые годы. И бегают они точь-в-точь по расписанию. И никакие автотрассы их никогда не заменят. Особенно на Горьковском направлении, где на магистрали «Волга» вечные пробки.

А что же Петушки, конечная станция многих электричек? Открыли её 160 лет назад. Тогда этот край пользовался дурной славой. В народе говорили: «Станция Петушки – хватайтесь за мешки», а не то обворуют! В наше время небольшой городок на берегу Клязьмы больше знаменит тем, что на одном из его заводов выпускают детали трубопроводов. И, конечно, это важный железнодорожный узел. Неподалёку от станции установлен паровоз- памятник Л-0872 – настоящей «Лебедянке», как называли его машинисты в честь конструктора Льва Сергеевича Лебедянского. Установили экспонат в наше время, в 2009 году, на месте старого депо.

«Петушки – это место, где не умолкают птицы ни днём, ни ночью, где ни зимой, ни летом не отцветает жасмин», – писал Венедикт Ерофеев. Иронично и романтично. Съездить в этот городок, безусловно, стоит. Надёжнее всего – на электричке.



https://lgz.ru/article/22-02-06-2021/moskva-petushki/

завтрак аристократа

"Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев" (сост. А.В. Блинский) - 19

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2612795.html и далее в архиве



Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев


Л.А.Богуславский  из "Истории Апшеронского полка"



Покорение Хивинского ханства



Покорение Ахал-Теке (окончание)


Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2659309.html и  https://zotych7.livejournal.com/2661819.html



Вечером, накануне штурма, охотники, под прикрытием 13-й роты апшеронцев, ходили взрывать пироксилиновую мину в артиллерийской бреши; хотя мина и была взорвана, тем не менее она произвела очень недостаточный обвал и почти не сделала никакого уширения.

Вечером наш батальон перевели на левый фланг и расположили его в 3-й параллели. Ночь прошла спокойно, но мало кто спал – все думали о предстоявшем штурме, о том, придется ли кому остаться в живых. Мы отлично сознавали важность возложенной на нас задачи: ведь батальону первому придется идти на штурм, проложить, так сказать, дорогу другим, но зато самим, наверное, сильно пострадать.

Забрезжил свет и наступило серенькое утро. Солдаты зашевелились, стали приводить себя в порядок, кое-кто, на случай смерти, в коротких словах завещал пожитки товарищу. Все мы были сосредоточенны, но совершенно спокойны. Желанный штурм наступал, а что там дальше будет – об этом мало кто раздумывал. С рассветом началась обычная перестрелка; впрочем, с нашей стороны мало стреляли. Но вот громыхнуло первое орудие, за ним пошли остальные, и бомбардировка открылась. Стрельба была настолько сильна, что в воздухе от разрывающихся снарядов стоял какой-то стон. У нас у всех звенело в ушах. Весь огонь артиллерии направлен был на артиллерийскую брешь с целью возможно больше расширить ее. Несмотря на адский огонь, текинцы, стоя в самой бреши и не обращая внимания на разрывавшиеся около них снаряды, поспешно лопатами забрасывали брешь. “Сейчас начнется штурм, приготовьтесь”, – сказал нам, проходя, какой-то адъютант. Все взоры устремились к Великокняжеской кале, где взрыв должен был послужить сигналом атаки. В 11 часов 20 минут на восточном фасе крепости раздался страшный глухой удар ивту же секунду высоко над крепостью поднялся огромный столб земли. Батальон выскочил из траншеи и двинулся на штурм. Впереди шли 40 охотников из батальона под командой подпоручика Попова, за ним батальон в ротных колоннах. При 16-й роте несли штурмовые лестницы и фашины для забрасывания рва. Не успели мы пройти и сорока шагов, как первым упал прапорщик Усачев – ему пуля пробила ногу; вслед затем получил две тяжелые раны граф Орлов-Денисов; падая, он указал батальону на брешь. Не обращая внимания на постоянно падавших товарищей, апшеронцы упорно шли к стене, и, наконец, с криком “ура!” бросились на брешь. Взбираться на насыпь было очень трудно, ибо она была очень крута и все время осыпалась: солдаты то и дело скатывались назад и опять упрямо лезли вперед. В числе первых взобрался на брешь подпоручик Попов, но тотчас же сбежал вниз, держась за голову: он был ранен. Рядом со мной падает убитый наповал фельдфебель Острелин: пуля попала ему прямо в лоб. Солдаты нашего батальона на несколько минут унизали гребень бруствера и схватились с текинцами врукопашную. Дрались чем попало: штыками, пиками, шашками, бросали друг в друга кусками глины. Во время рукопашной схватки какой-то текинец ранил в грудь пикой прапорщика Кашерининова. Но вот сзади нас крикнули “ура” – то шел в атаку 3-й батальон апшеронцев. Этот крик заставил солдат нашего батальона вскочить, и все как один человек ринулись вниз, в крепость. Первое, что представилось нам в крепости, это стоявшая у самой стены огромная кибитка, из которой текинцы производили непрерывную пальбу. Сейчас же бросились к ней, и началось расстреливание кибитки. Через минуту она была полна только трупами. Так вот она, эта крепость, подумал я. Внутри, насколько хватал глаз, стояли кучками и отдельно кибитки; вся внутренность крепости была изрыта ямами и канавами. Из каждой кибитки раздавались выстрелы. Вправо от нас по стенам и вдоль восточной стены шел ожесточенный бой колонны Куропаткина с текинцами. Наш 3-й батальон также ворвался в крепость; рядом со мной стоял раненный в руку подпоручик Дегтярев. Скобелев был уже на стене, и около него развевалось знамя 3-го батальона. “Где ваш командир батальона?”, – спросил я Дегтярева. “Кажется, он убит, или, во всяком случае, тяжело ранен”, – ответил он мне. Приняв еще на стене крепости, по приказанию нашего нового командира батальона майора Хана Нахичеванского, команду охотников, я продвинулся с ней немного вперед. Никто из нас не знал, идти ли дальше или остановиться, так как, согласно диспозиции штурма, войска уже выполнили свою задачу. Лично мое недоумение разрешил полковник Куропаткин (его колонна уже вошла в связь с нашей), приказав мне присоединиться к его колонне и двигаться внутрь крепости.

Перед нами отступали кучки текинцев; из-за каждой кибитки раздавались выстрелы, и в моей команде уже ранили 6 человек. Влево от меня двигались 10-я и 11-я роты апшеронцев, а сзади шел 4-й батальон. На стены крепости ввезли орудия и открыли из них огонь. Чем более войска углублялись в крепость, тем защита становилась все слабее и слабее. “Где же текинцы?” – спрашивал я себя. Вот уж недалеко и холм Денгли-тепе. С одной стороны на него взбиралась какая-то туркестанская рота, с другой – я с охотниками. И что за зрелище представилось нам отсюда! Все поле за крепостью, насколько мог охватить глаз, было сплошь покрыто толпами бегущих текинцев. Скобелев уже получил о том известие и немедленно отправил пехоту и кавалерию в преследование неприятеля. У самого выхода из крепости, как раз у северного фаса, находилось несколько обширных, довольно глубоких ям, которые буквально кишели женщинами и детьми. Все они наполняли воздух отчаянными воплями. У Денгли-тепе я чуть было не отправился к праотцам. Шагах в 15 от холма сидел, поджав ноги, текинец. Когда мы взбежали на холм, он прицелился и выстрелил из ружья. Пуля пробила мне фуражку и задела наружные покровы передней части головы. Разрядив ружье, текинец преспокойно бросил его и стал ожидать смерти. Просто жаль было убивать такого молодца, но приказ Скобелева “не щадить никого” слишком ясно звучал в наших ушах, и через несколько мгновений текинец был поднят на штыки. Такой же участи, я помню, подвергся и какой-то хан, пришедший к Скобелеву с переговорами о мире, как только мы вступили в крепость.

Преследование текинцев продолжалось несколько верст за крепостью. Было уже 4 часа пополудни, когда батальон возвращался в лагерь. Здесь нас ожидала радостная весть: знамя наше найдено командой Воропанова, и первые солдаты, увидевшие и схватившие дорогую для нас святыню, были опять-таки апшеронцы. Оглушительное “ура” раздалось в батальоне, и никогда оно не было так сердечно, так искренно и так радостно. Мы обнимали друг друга; солдаты делали то же самое; у многих на глазах блестели слезы. Когда нам принесли знамя, то солдаты с восторгом толпились около него и целовали полотно и древко. Тем не менее, знамя не приказано было выносить до тех пор, пока не последует на то Высочайшей санкции, и его опять отнесли к кибитке Скобелева.

Итак, Геок-тепе пало, и, нужно откровенно сказать, совсем для нас неожиданно. Согласно диспозиции к штурму, вся задача штурмующих войск сводилась только к овладению юго-восточным фасом крепости, всю же крепость предполагалось взять на другой и даже на третий день, подвигаясь постепенно вперед. Генерал Скобелев ожидал сильного сопротивления, и мы таковое встретили, но не со стороны всех текинцев: на стенах дралось только тысяч пять или шесть защитников, решившихся умереть, но не отступать; остальные же после взрыва бежали. Вот почему мы так сравнительно легко овладели крепостью.

Общая же потеря отряда при взятии Геок-тепе заключалась в 4-х обер-офицерах и 55 нижних чинах убитыми; в 18 офицерах и 236 нижних чинах раненными; в 12 офицерах и 73 нижних чинах контуженными. Лошадей убито 47, ранено 24.

Неприятель потерял во время штурма убитыми 8000 человек. Кроме того, множество тел текинских валялось в разных ямах; масса тел, раньше убитых, кучами сложена была в некоторых местах, около стен, ибо у нашего противника не хватало времени хоронить их.

Скобелев отдал солдатам крепость на три дня. Из кибиток выносили дорогие ковры, паласы, различные серебряные и золотые украшения и проч. Все это солдаты уже 12 января продавали за бесценок. Огромнейший ковер, аршина в 3 или 4 в квадрате, шел за 5, много-много за 10 рублей. Но главное, на что набросились солдаты, это на съедобное: каждый из них тащил себе горшок сала, лук, крупу, барана, курицу – словом, что попадалось под руку. Вечером в лагере запылали в сале лепешки из муки. Меня солдаты тоже угостили такими лепешками, и, право, мне тогда показалось, что вкуснее я ничего не едал.

Богатый самыми разнообразными впечатлениями и событиями день 12 января кончился; наступил вечер. Все офицеры нашего батальона собрались в кибитку командира 13-й роты поручика Коркмасова. Со времени прихода под Геок-тепе наш товарищеский кружок уменьшился ровно вдвое – осталось всего 7 человек. Странное впечатление производила эта компания на свежего человека: у одного подвязана голова, у другого – рука, третий хромал, у четвертого – глаз подбит и т. д. – это все следы недавнего штурма. Костюмы были также довольно замечательные: один в тужурке, другой в шведской куртке с погонами, третий в полушубке, четвертый в русском тулупе, пятый в тюркменском тулупе с узкими рукавами – и, кажется, ни одного не было в установленной форме. Генерал Скобелев разрешил нам носить какую угодно одежду, но обязал иметь погоны. Вскоре компания разошлась по своим кибиткам, чтобы после долгих бессонных ночей хорошо уснуть.

Утром 13 января меня разбудил какой-то шум. Я встал, напился чаю. Смотрю: мой денщик, из мордвин, ухмыляется. “Чего ты смеешься?” – спрашиваю его. “Пожалуйте, ваше благородие, я вам что-то показать хочу”, – отвечает он мне.

Выхожу из кибитки и в удивлении только руками развел: у юламейки стоят привязанные к колу два осла, козел, три барана и две борзых собаки – словом, целое хозяйство. “На какого лешего ты притащил их?” – спрашиваю своего мордвина. “А как же, другие берут, и я взял”. Против такого веского аргумента нечего было и отвечать; тем не менее, я приказал своему Лепорелло убрать всю эту живность, куда он хочет. Но упрямый мордвин все-таки держал этот зверинец около моей кибитки, и был очень опечален, когда в одну ночь, к моему большому удовольствию, всех зверей кто-то увел.

В тот же день отправились мы осматривать крепость. Она имела около четырех верст в окружности и обведена была очень толстой глиняной стеной, толщина которой у основания иногда доходила до трех, а на верхушке – до одной сажени. Вся внутренняя площадь изрыта ямами и подземельями, куда текинцы прятались сами и укрывали своих жен и детей от губительного огня артиллерии. Недалеко от северной стены и ближе к западной возвышался холм Денгиль-тепе. Здесь у текинцев помещались различные мастерские для производства патронов и гильз к бердановским ружьям. Несмотря на то, что работа их была исключительно ручная, патроны получались довольно чистой отделки и мало чем отличались от наших заводских. В крепости ходило множество солдат, которые ни одной кибитки не оставляли, не обшарив ее самым основательным образом. Каждую минуту встречались солдаты, тащившие ковры, паласы, дорожки, различные серебряные украшения и проч. И такое хозяйничанье продолжалось в течение трех дней. У Великокняжеской калы расположились табором текинские женщины и дети, которых Скобелев приказал вывести сюда из крепости. После усиленной боевой деятельности весь отряд три дня отдыхал. 16 января наш генерал получил от Августейшего Главнокомандующего Кавказской армией две телеграммы. Первая гласила следующее: “Спешу сообщить тебе Всемилостивейшую ответную телеграмму Государя Императора. "Петербург, 14 января, 12 час. дня. Благодарю Бога за дарованную нам полную победу. Ты поймешь Мою радость. Спасибо тебе за все твои распоряжения, увенчавшиеся столь важным для нас результатом. Передай Мое спасибо всем Моим молодцам; они вполне оправдали Мои надежды. Генерал-адъютанта Скобелева произвожу в полные генералы и даю Георгия 2-й степени. Прикажи поспешить представлением к наградам. Александр". Осчастливленный Царским одобрением, поздравляю тебя всей душой с Высочайшими Монаршими милостями, столь доблестно тобой заслуженными. Михаил”. Вслед затем Михаил Димитриевич получил вторую телеграмму от Великого Князя Михаила Николаевича, в ответ на телеграмму, излагавшую подробности боя 12 января. Этой телеграммой Его Императорское Высочество извещал генерала Скобелева, что Государь Император повелел возвратить 4-му батальону Апшеронского полка знамя, утерянное 28 декабря 1880 года. Такая Высокая милость Царя к батальону привела всех нас в неописуемый восторг, и когда Скобелев прочитал последнюю телеграмму, то крики радости долго оглашали лагерь.

На другой день все офицеры отряда отправились к кибитке Скобелева поздравить его с Монаршими милостями. Вскоре к нам вышел сияющий Михаил Димитриевич в погонах без звездочек, которые его денщик уже успел спороть. Вынесли несколько бутылок шампанского, и каждый из нас с бокалом в руке подходил к генералу и поздравлял его.

Для окончательного покорения текинского оазиса и для занятия города Асхабада, сформирован был отряд под начальством полковника Куропаткина, в составе: 15 рот, 6 эскадронов и сотен, 12 орудий и 2-х ракетных станков.

Отряд этот выступил к Асхабаду 16 января, а 18-го город был занят без всякого сопротивления со стороны текинцев. Вообще, после падения крепости Геок-тепе, покорение Ахалтекинского оазиса, жители которого были объяты паническим страхом, не представило ровно никаких затруднений. Каждый день являлись к Скобелеву депутации от различных племен Ахала с изъявлением безусловной покорности. Покорившихся водворяли на местах их прежних жительств. Вечером 27 января командующий нашим батальоном (майор Хан Нахичеванский) получил предписание выступить с 8-м батальоном на следующий день в свою штаб-квартиру – урочище Ишкарты. Вместе с нами выступил и 3-й батальон. Всю дорогу до Вами шел страшный дождь; в селениях по пути нас встречали текинцы, вступали с солдатами в разговор, называли их “кардаш” (брат), – словом, показывали все признаки самых миролюбивых отношений».




завтрак аристократа

Анатолий Андреевич Иванов из книги "История петербургских особняков Дома и люди" - 45

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2547468.html и далее в архиве


Литейная часть





Остался на старой открытке…
(Дом № 39 по Моховой улице)







     На Моховой улице, слева от бывшего Тенишевского училища, где ныне стоит безликое здание в неопределенном стиле, некогда радовал глаз приземистый особнячок с ренессансными пилястрами и высоким аттиком, украшенным вазами. Так дом стал выглядеть после перестройки по проекту академика архитектуры К. Альштрема в 1855 году, выполненной для тогдашнего владельца сенатора С. В. Сафонова.






Дом № 39 по Моховой улице. Современное фото


Построен же он был гораздо раньше, еще в 1790-х, «именитым гражданином» И. Ф. Долговым. К тому времени на участке, простиравшемся до Фонтанки, уже стоял каменный двухэтажный дом с фасадом на Моховую (ныне дом № 39), возведенный Долговым двадцатью годами ранее, после приобретения им земельного владения у придворного служителя М. Ф. Федорова. Значительная часть участка пустовала, и расчетливый хозяин, нажившись на неправедных подрядах, решил увеличить свои доходы постройкой еще одного дома.

Однако, прежде чем это произошло, купчине пришлось натерпеться страху. В июле 1787 года осведомитель светлейшего князя Потемкина М. И. Гарновский доносил своему патрону: «Богатый и первостатейный купец Долгов находится теперь в превеликих хлопотах. Будучи подрядчиком строения берегов Фонтанки, делал он ужасные притеснения и обиды мужикам, при строении находившимся… Государыня крайне не благоволит теперь на Долгова».

Но хотя обиженные мужики били челом перед самой царицей и высылали к ней депутатов с жалобой на своего притеснителя, тот, благодаря сильному покровительству, сумел все же выйти сухим из воды, причем генерал-губернатору Я. А. Брюсу, по чьему донесению и вышло наружу это дело, по словам Гарновского, «жестоко вымыли за оное голову».

А отделавшийся легким испугом виновник сей неприглядной истории, выждав некоторое время, пока уляжется шум, не торопясь приступил к сооружению очередных каменных палат. Окончив их, он поместил в октябре 1794 года объявление в «Санкт-Петербургских ведомостях»: «В Литейной части по Моховой улице близ церкви Симиона Богоприимца в нововыстроенном именитого гражданина Долгова доме отдаются разными отделениями покои в наем со всеми… службами».

К началу 1800-х годов бывший участок Долгова перешел к чиновнику Осипову и позднее разделен надвое: нынешний дом № 39 стал собственностью старообрядческой общины, а дом № 37 приобрела знаменитая в свое время генеральша Н. Д. Офросимова (1751–1825), послужившая прототипом сразу для двух литературных персонажей – старухи Хлестовой в «Горе от ума» и М. Д. Ахросимовой в «Войне и мире». Похоронив в 1817 году мужа, она перебралась из Москвы в Петербург, чтобы наблюдать за благонравием взрослых сыновей, служивших в гвардии.

По отзыву хорошо знавшей ее современницы, «Настасья Дмитриевна была старуха пресамонравная и пресумасбродная: требовала, чтобы все, и знакомые, и незнакомые, ей оказывали почет… Все трепетали перед этой старухой – такой она умела нагнать на всех страх, и никому и в голову не приходило, чтобы возможно было ей сгрубить и ее огорошить… Были и поважнее, и починовнее: ее муж был генерал-майор в отставке, мало ли было генеральских жен, так нет же: никого так не боялись, как ее».

Доставалось от нее и сыновьям, находившимся в беспрекословном подчинении у строгой матери, не скупившейся на пощечины. «У меня есть руки, а у них – щеки», – любила говаривать почтенная матрона, объясняя посторонним порядок ее семейных взаимоотношений. Впрочем, Настасья Дмитриевна снискала повсеместное уважение прямотой и правдивостью, и суд ее, как правило, был справедлив.

Следующая примечательная страница в истории дома связана с генералом от кавалерии графом Карлом Осиповичем Ламбертом (1772–1843), обосновавшимся здесь после назначения в 1826 году сенатором. Французский аристократ, покинувший отчизну в дни революционного террора, он впоследствии активно и успешно участвовал в наполеоновских войнах, командуя кавалерийским корпусом; и его портрет можно видеть в Военной галерее Зимнего дворца.

Скупой на похвалы, А. П. Ермолов называет Ламберта в своих «Записках» одним из отличнейших и распорядительнейших генералов. Всегда вежливый и обходительный с подчиненными, он был любим ими за доброту и благородство.




К. О. Ламберт


Большой известностью в обществе пользовалась и его жена Ульяна Михайловна, урожденная Деева, дочь суворовского генерала. Имея весьма увесистую комплекцию и несгибаемый дух, унаследованный от предков, графиня Ламберт во время переправы через Березину 11 ноября 1812 года сумела остановить гусар своего мужа, бросившихся было бежать от французов, крикнув растерявшимся конникам: «Дети, неужели вы оставите вашего раненого генерала?» В результате супруг был спасен, а воины избежали вечного и несмываемого позора.

Однако Ульяна Михайловна порой тоже испытывала смешную робость, доходившую до чудачества. К примеру, летом 1831 года, проживая в Царском Селе, напротив дома, занимаемого А. С. Пушкиным, она всегда плотно задергивала занавески, стараясь не попадаться на глаза знаменитому соседу, из опасения, что тот на нее «критику сочинит». Поэт тоже не оставался в долгу и, по словам А. О. Смирновой, «прибирал всякую чепуху насчет своей соседки генеральши Ламберт», поэтому опасения последней до некоторой степени оправданы.

Впрочем, скоро они помирились: узнав о взятии Варшавы, столь нетерпеливо ожидавшемся всеми, Ульяна Михайловна поспешила известить об этом Пушкина. В благодарность Александр Сергеевич послал ей первый экземпляр своего стихотворения «Клеветникам России» и нанес визит с женою, после чего графиня перестала задергивать занавески на своих окнах.

К середине 1850-х годов особняк перешел к уже упомянутому Степану Васильевичу Сафонову, в прошлом чиновнику канцелярии графа М. С. Воронцова, автору этнографических работ о Крыме и, по странному стечению обстоятельств, также знакомому Пушкина, вместе с которым он был послан в 1824 году в служебную командировку по уездам. Дослужившись до высокого чина тайного советника и назначенный сенатором, Сафонов приобрел собственное жилище и придал ему тот облик, что донесла до нас старая открытка…






Конец легенды
(Дом № 6 по набережной Фонтанки)







     История Петербурга не богата легендами, поэтому опровергать то немногое, что есть или было, – занятие неблагодарное. Немногие легенды связаны с именем Бирона – конюшни Бирона (Мойка, 12, во дворе), дворец Бирона (Тучков буян) и т. д. Очевидно, зловещая фигура временщика прочно засела в памяти народной.

Участок, о котором пойдет речь, тоже связывается с его именем. Будто бы неподалеку отсюда стояли некогда службы Бирона, и «люди суеверные видели здесь по ночам тени замученных злым герцогом людей; особенно дурной славой пользовалось место, которое занимает сад Училища правоведения». Так утверждает наш петербургский бытописатель М. И. Пыляев, в немалой степени сам творец легенд. И хотя никаких служб Бирона здесь никогда не бывало, это не делает историю участка менее интересной.

Когда-то на месте бывшего здания Училища правоведения стояла придворная коллегия, входившая в комплекс построек дворцового Запасного двора. В 1780 году начали строить новую, каменную набережную Фонтанки, для чего понадобилось снести старые строения. Через «Санкт-Петербургские ведомости» вызывались желающие «на берегу реки Фонтанки… на старом Запасном дворе, как каменное, так и деревянное строение… купить и сломать для себя и место очистить».

В 1788 году сенатор и камергер Алексей Андреевич Ржевский приступил к постройке каменного дома на отведенном ему управой благочиния месте, очищенном после сноса упомянутых построек.

Здание состояло из двух флигелей – трех- и двухэтажного (позднее он также надстроен до трех этажей), соединенных воротами. Закончили его не ранее 1790-го, но годом раньше уже появились первые жильцы, как видно из объявления в «Ведомостях»: «Продается крестьянская девка 17 лет; желающие оную купить о цене сведение получить могут у живущего подле Прачешного двора на Фонтанке в новостроящемся Его Превосходительства Алексея Андреевича Ржевского каменном доме Прапорщика Жукова».

Кто же такие хозяева дома – сенатор Ржевский и его супруга Глафира Ивановна, урожденная Алымова?




А. А. Ржевский


Те, кому приходилось бывать в Русском музее, конечно же помнят знаменитую серию портретов «смолянок» Д. Г. Левицкого. Среди них есть и портрет улыбающейся девушки в белом шелковом платье, играющей на арфе. Это юная Алымова. На портрете ей всего восемнадцать лет; она заканчивает институт. Что-то сулит ей жизнь? Известно, что в числе пяти лучших учениц Глафира Алымова получила золотую медаль первой величины, а кроме того, золотой шифр и что пользовалась особой любовью и покровительством Екатерины II, отличавшей ее незаурядные музыкальные дарования. Но достаточно ли этого для счастья?

Девушка была сиротой, и заботу о ней после выпуска из института взял на себя престарелый вельможа И. И. Бецкой, в чьем доме она и поселилась. Неожиданно старик влюбляется в свою приемную дочь. Самое странное в том, что юная Глафира в общем-то не видела здесь ничего противоестественного. В своих «Записках» она рассказывает: «Страсть его дошла до крайних пределов и не была ни для кого тайною, хотя он скрывал ее под видом отцовской нежности. Я и не подозревала этого. В 75 лет он краснел, признаваясь, что жить без меня не может… Будь он откровеннее, я бы охотно сделалась его женою».

В это время Алымовой делает предложение Алексей Андреевич Ржевский, похоронивший несколько лет тому назад свою жену. Он – известный в свое время поэт, сотрудничал в журналах М. М. Хераскова «Полезное увеселение» и «Свободные часы» и занимал в то же время видное место среди масонов. О его литературных опытах с похвалой отозвалась сама императрица, ей он поднес оду своего сочинения.

Но главное заключалось в другом: Ржевский был значительно моложе своего соперника, обладая притом прочным положением в обществе и недурным состоянием, что и склонило чашу весов в его пользу. Тут-то и начались неприятности.




Г. И. Алымова


Поначалу старый ревнивец попытался расстроить брак всяческими интригами. Когда же это не удалось, то непременным условием своего согласия на брак он поставил обязательство молодых супругов поселиться в его доме. Глафира Ивановна убедила Ржевского согласиться, и в результате возник довольно курьезный «любовный треугольник»: старец, ни в чем не повинный муж, оказавшийся как бы «на чужой территории», и, наконец, сама виновница всей этой нелепой ситуации, очутившаяся между двух огней.

Но предоставим слово ей самой: «С дочерней нежностью старалась я утешить Ивана Ивановича, но усилия мои были бесполезны: дружба не могла удовлетворить его страсти… Мое положение становилось невыносимым посреди любви мужа и дружбы Ивана Ивановича. Оба они считали себя обиженными и мучили меня. Удовлетворить их притязаниям не было возможности; надо было дать предпочтение одному из них. Бецкой старался поссорить меня с мужем, по-прежнему возбуждая его ревность и уверяя его, что он не может рассчитывать на исключительную привязанность ребенка, который ему, старику, изменил бессовестно. Мне же он представлял ожидающее меня несчастье – жить с мужем при его подозрительном и вспыльчивом характере».

Обстановка в доме становилась невыносимой. Масла в огонь добавляла и незаконная дочь Бецкого, Настасья Ивановна, бывшая замужем за де Рибасом, – она опасалась, что отец перепишет завещание в пользу Ржевской. В конце концов супругам пришлось покинуть чересчур уж гостеприимный кров почтенного вельможи и подумать о своем. Тогда-то А. А. Ржевский и взял участок на Фонтанке, где спустя несколько лет выстроил собственный дом. Впоследствии семейная жизнь Ржевских сложилась вполне благополучно, что дало повод Г. Р. Державину, находившемуся с ними в большой дружбе, написать оду «Счастливое семейство».

В новом доме они прожили недолго: Алексей Андреевич получил назначение на пост президента Медицинской коллегии (она помещалась в доме № 101 по Екатерининскому каналу) и пожелал приобрести жилище поближе к месту службы. В августе 1793 года супруги продали свой дом на Фонтанке статс-даме графине Марии Иосифовне Потоцкой, урожденной Мнишек, а в январе следующего года купили другой, на набережной Мойки, 92 (позднее он долгое время принадлежал Н. И. Гречу), где Ржевскому суждено было прожить до самой смерти в 1804 году.

Новая владелица была замужем за графом Станиславом Феликсом Потоцким (Щенсны) (1751–1805), сыгравшим роковую роль в судьбе Польши. Чтобы понять причину появления семейства Потоцких в Петербурге, необходимо заглянуть в историю.

После частичной утраты Польшей независимости в 1772 году, в результате первого ее раздела между Россией, Австрией и Пруссией, польские патриоты не переставали надеяться на возрождение отчизны. К 1788 году для этого сложились благоприятные условия: Россия и Австрия заняты войной с Турцией, к тому же отношения между союзниками сложились не наилучшим образом. В Варшаве собирается так называемый Четырехлетний сейм; в течение 1788–1792 годов он принимает целый ряд прогрессивных законов, направленных на ликвидацию анархии и магнатской олигархии. Важнейшим результатом работы сейма явилась прогрессивная Конституция Третьего Мая.

В ответ на это крупнейшие польские магнаты, среди которых видное место занимал Станислав Потоцкий, составляют в апреле 1792 года заговор под названием «Тарговицкая конфедерация» и обращаются за поддержкой к Екатерине II. Генеральным маршалом конфедераты избирают графа Потоцкого. Русские войска входят в Польшу, и власть на несколько месяцев переходит к магнатам-заговорщикам, поспешившим отменить все законы, принятые Четырехлетним сеймом.

Но недаром в одной крыловской басне говорится: «Не льстись предательством ты счастие сыскать…» Русская царица отнюдь не собиралась таскать каштаны из огня для конфедератов. Вместе с прусским императором она отбирает у них власть и осуществляет в начале 1793 года второй раздел Польши, означавший, по сути дела, полную утрату ею независимости.

Потоцкий обратился к Екатерине за разъяснениями, но ответ так мало соответствовал его ожиданиям, что, прочтя письмо, он падает в обморок, а придя в себя, разражается потоками бессильных слез, после чего несколько дней избегает людей.

Итак, правлению конфедератов пришел конец, и население заставили присягать императрице, «в чем первый подал пример воевода Киевский Потоцкий, оказавший отличную ревность к исполнению Высочайшего повеления». В награду за лояльность мужа графиня получает звание статс-дамы, а он сам – орден Андрея Первозванного. Все огромные поместья Потоцких в землях, отошедших теперь к России, также остались за ними. Потоцкий – человек честный, но тщеславный, слабый и недалекий – понял наконец, что помог окончательно сокрушить свое отечество. Все отвернулись от главы тарговичан, как от предателя. Ему оставалось одно: бежать от ненависти и презрения соотечественников и искать утешения в любви Софьи Витт, которую он за огромные деньги купил (!) у ее мужа.

Судьба этой женщины заслуживает отдельного рассказа. Софья, получившая прозвище «прекрасной фанариотки»[23], была красавицей-гречанкой весьма темного происхождения. На тринадцатом году жизни родная мать продала ее польскому послу в Турции, поставлявшему, помимо всего прочего, красавиц для своего короля. Однако до Варшавы она не доехала: по дороге ее купил за тысячу червонцев майор Иосиф Витт и в 1779 году женился на ней.

После нескольких лет жизни в Париже, где Софья, отличавшаяся не только красотой, но и умом, кружила головы многим, супруги вернулись на родину: Витт должен был занять после смерти отца должность коменданта крепости в Каменец-Подольске. Вскоре Софье наскучила жизнь в захолустье, и она отправилась в Крым, где ее представили находившейся там Екатерине II, и заняла заметное место среди красавиц, окружавших Потемкина. Князь Таврический использовал Софью и в политических целях: именно она склонила Станислава Потоцкого к участию в Тарговицкой конфедерации.




С. К. Потоцкая


И вот в 1793 году семейство Потоцких прибывает в Северную столицу и поселяется в купленном у Ржевских доме на Фонтанке. Наступает 1794 год; в Польше вспыхивает восстание патриотов, не желавших смириться с унижением родины и гибелью всех надежд. Возглавил восстание Тадеуш Костюшко, Станислав Потоцкий (Щенсны) заочно приговаривается повстанцами к повешению.

После поражения восстания и третьего, окончательного раздела Польши, на долгие годы предопределившего ее судьбу, Потоцкий решает уехать с Софьей за границу. Он передает все имущество и опеку над детьми жене, выговаривая для себя ежегодную ренту в 50 тысяч червонцев, и отправляется в Гамбург. Но и там общественное презрение преследует его: на устроенный им бал никто из приглашенных не явился; путешественники обходят его дом стороной.

В начале 1796 года Потоцкий и Софья возвращаются в Россию. К вынужденной изоляции графа прибавляются финансовые трудности – его жена не соглашается на развод, а Витт снова потребовал за Софью баснословный выкуп в 2 миллиона злотых, их пришлось уплатить. Наконец в апреле 1798 года графиня Потоцкая умирает, и граф в том же году женится на Софье Константиновне Витт. В дальнейшем их супружеская жизнь складывается неудачно: жена вступает в связь с его сыном Юрием, и отец узнает об этом. Спустя четыре года Потоцкий умирает, так и не простив жену. Судьба безжалостно мстила ему за предательство. Но это произойдет позже.

А в ноябре 1798 года «Санкт-Петербургские ведомости» извещали читателей: «Наследники умершей… Графини Потоцкой из Мнишек, Штатс-дамы и Кавалера ордена Святой Екатерины сим извещают всех заимодавцев… чтобы… для получения законных долгов относиться к сыну, Его Сиятельству Графу Щенсному Потоцкому… в дом, состоящий на Фонтанке, называемый прежде всего Ржевским, а после Его Сиятельства Графа Потоцкого».

Жизнь потекла своим чередом. В 1802 году дом приобретает ротмистр французской службы, эмигрант Франсуа д’Арбиньи, сдавший его в аренду только что преобразованному Пажескому корпусу.

Учрежденный 25 октября 1759 года корпус сменил к тому времени уже несколько адресов. До нас дошло (в перестроенном виде) лишь здание на Миллионной, 26, где он помещался с 1785 года. Пробыв восемь лет в доме д’Арбиньи, пажи переезжают в бывший Воронцовский дворец на Садовой, где ныне Суворовское училище, а в «Ведомостях» появляется объявление о продаже: «По Фонтанке против Летного саду продается… в три этажа дом под № 72, где прежде квартировал Пажеский Корпус».

Покупатель долго не находился, возможно, и потому, что назначенная хозяином цена оказалась чересчур высокой. Наконец, в январе 1814 год дом д’Арбиньи выставляется на торги за неплатеж ротмистром заемному банку долга в 30 тысяч рублей и продается тайному советнику Ивану Николаевичу Неплюеву (1750–1823).

О новом владельце известно, что он два года учился в Швеции, а затем в течение еще двух лет «вояжировал» по Западной Европе, откуда вернулся в Россию «с большим запасом разных сведений и знанием итальянского языка». В продолжение нескольких лет он управлял Минской губернией, а в январе 1810 года назначен членом Государственного совета.

Если верить князю И. М. Долгорукову (а не верить ему нет оснований), Иван Николаевич был «человек ограниченного ума, но богатый, чинный, степенный и ни к чему не пригодной; об нем точно можно сказать: «Мурашки не стряхнет без лайковой перчатки…» Я редко видал человека скучнее, тягостнее и беднее в обращении со стороны навыков и познаний этого напудренного и смазанного сенатора».




И. Н. Неплюев


Купив дом, И. Н. Неплюев тут же приступил к его перестройке. В архиве хранится документ, относящийся к 1814 году, откуда следует, что «тайный советник Неплюев желает по набережной два каменных трехэтажных флигеля соединить под одну фасаду, по переулку ко оному же дому пристроить таковое же каменное трехэтажное строение, по Сергиевской улице сделать вновь пристройку ко оному же строению…» Все это Неплюев обязался выполнить в пятилетний срок.

Таким образом, первая капитальная перестройка дома произошла в 1814–1819 годах. Имя архитектора остается пока неизвестным. Здание, состоявшее из двух объединенных флигелей, украсилось по фасаду десятиколонным ионическим портиком, увенчанным треугольным фронтоном. В марте 1821 года здесь поселился вернувшийся в столицу после долгой опалы выдающийся государственный деятель М. М. Сперанский (о нем нам еще предстоит говорить).

В 1835 году наследники покойного сенатора продали дом за 700 тысяч рублей ассигнациями принцу Петру Георгиевичу Ольденбургскому, решившему устроить в нем Училище правоведения. Перестройка здания и приспособление его для учебных целей велись по проекту и под наблюдением В. П. Стасова без изменения фасада; роль же архитектора А. И. Мельникова остается пока невыясненной. Свой нынешний вид дом приобрел после очередной капитальной перестройки в 1893–1898 годах по проекту П. Ю. Сюзора.

Что же касается самого училища, то впервые попытка создания учебного заведения для подготовки чиновников, сведущих в юриспруденции, предпринималась еще при императоре Павле, когда в Петербурге открылась Юнкерская школа, преобразованная в 1803 году в Юнкерский институт. Просуществовал он недолго, и двумя годами позже при Комиссии составления законов (она помещалась в доме № 44 по Литейному проспекту) учредили первое Училище правоведения с трехлетним курсом обучения. Однако состоялся лишь один выпуск в 1809 году, после чего различные обстоятельства прервали его деятельность, и в 1816-м оно было упразднено.




Дом № 6 по набережной Фонтанки. Училище правоведения. Вид до перестройки. С открытки



И вот спустя почти два десятка лет, 5 декабря 1835 года, состоялось торжественное открытие нового училища, призванного восполнить недостаток в образованных и сведущих чиновниках в канцеляриях судебных учреждений.




Дом № 6 по набережной Фонтанки. Училище правоведения. Вид после перестройки. С открытки


Но вскоре о благой цели забыли, и Императорское Училище правоведения превратилось в привилегированное учебное заведение, куда принимались лишь дети потомственных дворян, занесенных в Шестую часть родословной книги. Из его стен вышли такие знаменитые люди, как П. И. Чайковский, И. С. Аксаков, А. Н. Апухтин, В. В. Стасов, А. Н. Серов и другие, немало сделавшие для русской культуры.

И это уже не легенда.




http://flibusta.is/b/615796/read#t60


завтрак аристократа

С.Г.Боровиков Запятая–8 В русском жанре — 68

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2633996.html и далее в архиве




Судить о степени бумажного дефицита 1980–1990-х годов можно по изменившимся стандартам книгопечатания. Книги этих лет издания отличаются заметно суженными полями и междустрочным интервалом, отсутствием фронтисписов, шмуц- и авантитулов, скверной, нередко газетной, бумагой и слепой (из-за бумаги и фотонабора) печатью. Так изданы даже собрания сочинений классиков, и особенно обидно, что первые издания Цветаевой, Мандельштама…

* * *

Одно время, в конце 1980-х, имея свободные время и деньги, я стал собирать низкопробную литературу, которую назову чекистика, по образцу лингвистики, схоластики и т.д. Замечательно, что Гугл и Яндекс упорно исправляют мой неологизм на чекистку.

Занимался я этим недолго и набрать успел не так много. То есть полно было чекистики 1960–1970-х годов, но мой извращенный вкус желал ее употреблять в сталинском еще изводе. Однако и в поздних книжонках, жаль, оформленных уже не с неким лубянским сладострастием, как прежние, немало прелести. Вот открыл не читанную (сейчас возьмусь) «Тонкую нить» Якова Наумова и Андрея Яковлева.

Первая фраза: «Прошел уже час, если не больше, как майор Миронов, не выпуская папиросы изо рта, прикуривая одну от другой, меряя шагами свой кабинет из угла в угол: четырнадцать шагов туда, четырнадцать обратно и снова четырнадцать». Шива многорукий: и не выпускает папиросы изо рта, и враз одну от другой прикуривает, и шаги считает: «Сколько уже пройдено: пять тысяч шагов, десять?»

Отдельное удовольствие узнавать, кто есть кто авторы. Яков Наумыч из чекистов, и Андрей Яковлев, но тот еще и сын Свердлова и был известен тем, что особо любил измываться над друзьями детства, отпрысками отцовых соратников.

Закономерно, что в сочинители чекистики шли люди богатого и очень свое­образного жизненного опыта, успевшие и других попытать, и сами посидеть. Неудивительно и то, что среди них немало евреев. Справедливости ради скажу, что среди них были настоящие литераторы, не чета авторам «Тонкой нити»: тот же Лев Шейнин, Михаил Маклярский или автор моих любимых «Зеленых цепочек» Герман Матвеев.

Бывало, впрочем, что к чекистике привлекались такие сомнительной репутации малоодаренные личности, как кишиневский поэт-алкаш Федя Кабарин, который без помощи ведомства не мог бы ни сочинить, ни тем более издать роман «Сиянье базальтовых скал» (1956) (см. «Запятая–3», Волга, 2019, № 9–10).

* * *

Заглянул по надобности в календарь юбилеев русских писателей на этот год. И оказалось, что среди прочих замечательных дат исполняется 100 лет со дня рождения Ивана Стаднюка и 80 — со дня рождения Алексея Хвостенко. Оба имени причудливо соединились в моей памяти.

Давным-давно, в семидесятые годы прошлого века, на коктебельском пляже лежали неподалеку от меня супруги Стаднюки и молодой парень с девушкой и гитарой, который не слишком громко, но отчетливо пел:

Пускай работает рабочий,

Иль не рабочий, если хочет,

Пускай работает, кто хочет,

А я работать не хочу.

Стаднюк привстал, а парень продолжал:

Хочу лежать с любимой рядом,

Всегда вдвоем с любимой рядом,

И день и ночь с любимой рядом,

А на войну я не пойду.

Стаднюк вскочил и, налившись бордовым цветом, подошел к певцу: «Уходи! Вон отсюда пошел, на войну он не пойдет!» И огляделся в поисках поддержки, но ее не было, и Стаднюк продолжил крик, а парень допел, перемолвился с девушкой, и они не спеша ушли.

Писатель еще постоял на месте, а его супруга обратилась к окружающим: «На войну не пойдет! А на девушке лежать хочет».

Второе на было прелестно.

* * *

В юные года ни с чем не сравнимое впечатление произвела на меня повесть Анатолия Гладилина «Дым в глаза», напечатанная в журнале «Юность» в 1959 году.

Мне сейчас даже не надо напрягаться, чтобы припомнить, чем же так пленила меня в двенадцать лет эта бесхитростная повестушка, потому что я не вспоминаю, а живо чувствую охвативший меня восторг причастности небывалому, но возможному. Не тремя мушкетерами, не мальчишками блокадного Ленин­града из «Зеленых цепочек» — все они принадлежали ушедшей жизни, а студент Серов был сейчас и вселял некие надежды на собственный счет.

Пораньше, чем «Дым в глаза», нас порадовала в той же «Юности» повесть Н. Зелеранского и Б. Ларина «Мишка, Серега и я», правда, та была совсем уж про нас, как и кинофильм «Друг мой, Колька». Это были первые, задолго до «Доживем до понедельника», попытки рассказать в условиях жесткой цензуры правду о советской школе. Ведь сколько лет пичкали всеми этими «аттестатами зрелости», книгами Валентины Осеевой, Иосифа Дика, Алексея Мусатова.

* * *

Умывались мы на кухне. Я просыпался раньше брата и первым успевал к крану. А он вставал сзади и торопил. И как-то я огрызнулся: «Привыкай в очереди стоять!»

И тут, чего никогда не бывало, закричала мама, стоявшая у плиты: «Стасик в твоем возрасте часами за хлебом выстаивал!» Рос брат во время войны.

* * *

Сейчас в связи с коронавирусовским запасом изо всех продуктов чаще всего называется гречка. А по ТВ часто показывают фильм «Девчата». И я вспомнил, что, когда там в столовой какой-то мужичок, мешая герою Рыбникова, поедает миска за миской гречневую кашу, в зале говорили: «Губа не дура!»: гречка, сколько себя помню, была при Советской власти большим дефицитом.

* * *

Людям XXI века трудно поверить, но в конце 70-х годов века предыдущего только затем, чтобы поглазеть на иномарки, у московской гостинцы «Метрополь» весь день стояла толпа.

И как-то очень по-советски это сочетается с тем, что тогда же, тоже в самом центре Москвы, у серой коробки газеты «Известия» явно небрежно был оставлен ярко-красный низкий спортивный автомобиль, каких и у «Метрополя» не увидишь. Это был единственный в СССР «Dodge Charger» 1973 модельного года, принадлежавший пламенному борцу с американским империализмом журналисту-международнику Мэлору1  Стуруа.

* * *

Как-то мы с кн. Алексеем Голицыным затеяли разговор о непостижимости тяги некоторых людей к сочинительству, рисованию и другим искусствам, как правило, без малейшего на то основания, но с одержимостью. Вспомнили и героя рассказа Шукшина «Пьедестал», а на тему нас навело образование Саратовского литературного собора, где недавно соединились многолетние графоманы, прежде состоявшие в разных кружках и в Союзе писателей России. Добрый Голицын отметил, что там могут обретаться и вполне вменяемые, если бы не их писания, люди. Но главное, сказал он, что и там или по соседству может вдруг обнаружиться талант, и рассказал следующую историю.

Жила в Саратове женщина. Кроме того, что по профессии она была Голицын не знает кем, было у нее, как любили тогда говорить, хобби — живопись. Не в смысле собирать или ходить по выставкам, а в смысле писать самой. А так как при Советской власти любая самодеятельность, кроме изготовления фальшивых денег и самогона, поощрялась, женщина без труда влилась в группу этих… ну, если хобби, то хоббитов, а как иначе — хоббистов? хоббиторов? Беда была лишь в отсутствии у женщины каких-либо рисовальных способностей. Но любящий супруг, прошедший славный трудовой путь в разных уголках отчизны и наконец сделавшийся рубщиком мяса, жене не препятствовал, мало чего понимая в искусстве. А время шло, наши герои старились, и однажды женщина умерла. Спустя срок супруг наткнулся на женин мольбертик, кисти и краски и вспомнил, как она уговаривала его тоже попробовать себя в увлекательном занятии творчеством.

И он попробовал.

Сейчас за плечами у восьмидесятилетнего Геннадия Чулкова не одна персональная выставка. Не знаю, как у искусствоведов это называется: примитив, наив, или еще как, но очень, очень талантливо.

* * *

Сейчас думал про критиков:

«Дело критики — толковать творения больших писателей, главное — выделять, из большого количества написанной всеми нами дребедени выделять — лучшее. И вместо этого что ж они делают? Вымучат из себя, а то большей частью из плохого, но популярного писателя выудят плоскую мыслишку, коверкая, извращая писателей, нанизывать их мысли. Так что под руками большие писатели делаются маленькими, глубокие — мелкими и мудрые глупыми. Это называется критика. И отчасти это отвечает требованию массы — ограниченной массы, — она рада, что хоть чем-нибудь, хоть глупостью, пришпилен большой писатель и замечен, памятен ей; но это не есть критика, т.е. уяснение писателя, а это затемнение его». (Лев Толстой, Запись в дневнике от 14 февраля 1891 года.)

Все это замечательно, мудро и т.д., но отчего мне интереснее его мимолетные замечания? О Леониде Андрееве: «Он пугает, а мне не страшно». Или о строках молодого Бунина «Грибы сошли, но крепко пахнет в оврагах сыростью грибной»: «Так и Тургенев бы не написал, а обо мне и говорить нечего». Или о пении Шаляпина: «Слишком громко поет».

* * *

О русском национализме

Писатель Григорий Коновалов и мой школьный друг математик Леня Назаров принадлежали к разным поколениям и не были знакомы. Но их имена возникают в моей памяти рядом, и вот почему.

Писатель во всем слушался своей жены-еврейки и боялся ее. Но, будучи весьма склонен к злоупотреблению спиртными напитками, порой вырывался из дома, а приведенный туда, колотил в дверь с криком: «Иерусалим, открывай!».

Математик во всем слушался своей жены-татарки и боялся ее. Но, будучи весьма склонен к злоупотреблению спиртными напитками, порой вырывался из дома, а явившись, колотил в дверь с криком: «Махмуды, открывай!». Множественное число вызвано наличием в доме тещи.

Когда поделился этим в ФБ, самым трогательным было удивление одной дамы: «Странно только то, что семьи при этом сохранялись…».

Да ничего странного: хорошо жили, а хулиганили из протеста и для юмора.

* * *

У каждой профессиональной категории есть обозначение тех людей, с которыми приходится работать. У медиков — больные, у чиновников — посетители, у водителей — пассажиры, у официантов — гости, у продавцов — покупатели, у парикмахеров, адвокатов и проституток — клиенты, у президента Путина — партнеры.

* * *

Ругали мои тексты немного. Вообще редко писали, за полвека печатанья двух десятков отзывов не наберется.

Здесь, конечно, можно распространиться о собственной скромности, о нелюбви к пиару, к устраиванию презентаций и т.д., но правильнее сказать о лени, хотя мне, конечно, любопытно узнать мнение о моих писаниях, и я огорчаюсь, что их почти и не бывает. Хорошо быть живописцем только для того, чтобы открыть персональную выставку и там видеть, как люди реагируют на мои полотна.

А отзывы коллег…

Один из них заявил, что меня вполне устраивает: «Пишешь неглубоко, но интересно». А то, что не раз случалось с ними печатно спорить, — это другое, это продолжение сочинительства.

А дорожу я одним суждением.

Михаил Эдельштейн в «Русском журнале» (2003), прочитав в «Волге» «Школу для дураков» Саши Соколова и «Жюстин» Лоренса Даррелла, проницательно написал: «Я не знаю, любит ли Боровиков Соколова и Даррелла, подозреваю, что нет, не должен, по крайней мере, если судить по тем его заметкам и рецензиям, которые мне доводилось читать. Если не любит, то он замечательный редактор. Если любит, то просто хороший…».



2020

1 Маркс, Энгельс, Ленин, Октябрьская Революция.




Журнал "Знамя" 2020 г. № 8

https://magazines.gorky.media/znamia/2020/8/zapyataya-8.html