June 12th, 2021

завтрак аристократа

Дм.Дробницкий Глобальный либерализм создает мнимые сущности 11 мая 2021

Эпоха глобализации принесла человечеству множество «прелестей», чья изнанка становится видимой в наши дни, когда идеология и материальные основы глобального либерализма переживают беспрецедентный кризис. Многое оказалось вовсе не тем, чем казалось. Задрожали и стали растворяться в воздухе миражи явлений, которые, как нам говорили, возникли «объективно».

А ведь как все верили в максимы неолиберальной экономической политики, в международное разделение труда, в «хот-споты» разные, «стартапы», законы финансового рынка… Даже самый главный жупел глобализации совсем недавних лет – «конкурентоспособный на глобальном рынке продукт» – и тот потерял свою сакральную блистательность. Отчасти потому, что глобальное начальство, однажды создав эти искусственные конструкции, уже не вкладывается в поддержание их существования.

Особое место среди таких конструкций занимают социальные структуры, то есть объединения людей, спроектированные и построенные для решения политических задач. Из СМИ и социальных сетей мы узнали о наличии большого количества новых классов, сообществ и групп, объединенных чем-то общим и добивающихся своей особенной «правды».

Если говорить попросту, то это и есть пресловутый культурный марксизм (иногда его еще называют неомарксизмом) – глобальное начальство конструирует классы и сообщества, осуществляет их информационную обработку и щедро финансирует их деятельность с тем, чтобы они, воспылав праведной ненавистью к традиционному человеческому обществу, громили его «до основанья, а затем…».

Главной фабрикой новых социальных конструкций выступают Соединенные Штаты Америки. Потом опыт и технологии масштабируются на весь мир (задачи-то глобальные!), и вот уже всё «прогрессивное человечество» начинает верить в реальность и естественность неких новых классов (в неомарксистском смысле), сочувствовать им, а иногда даже ими восхищаться. Ну или ненавидеть – такое тоже бывает. Но этот фантом существует или до первого серьезного разоблачения, или до прекращения финансирования.

Фото: Keiko Hiromi/Global Look Press

Вот очень характерный пример – «сообщество черных американцев». Начало его создания относится к последним годам жизни видного борца с сегрегационными законами Мартина Лютера Кинга. Поначалу всё было логично. Афроамериканцев (тогда этот термин еще не был в ходу), в основном потомков рабов, объединяла общая беда. Так что для дискриминируемой группы – уже тогда довольно разношерстной и внутренне противоречивой – объединение для совместной борьбы стало насущной необходимостью.

Но счастье чернокожих граждан не было целью Демпартии США, которая и после отмены расистских законов продолжала делать всё, чтобы удержать «афроамериканское сообщество» вместе и сделать из него машину для «правильного» голосования и «уличной демократии». Этому сообществу приписывались единые черты и интересы, а также навязывалась идеология и даже культурные стереотипы, которые ничуть не способствовали повышению качества жизни «сообщества», зато позволяли его использовать в политических целях.

Из 12-13% населения создали особый класс в полном соответствии с рецептами культурного марксизма, и вся мировая общественность поверила в подлинность этого класса. Между тем с 1990-х, когда основные проблемы с правами чернокожего населения США и других западных стран были решены, сообщество афроамериканцев выглядело, мягко говоря, странно. Еще более нелепо оно выглядит сейчас, оказавшись на пике своего политического влияния. Наполовину это уже не потомки рабов. Они исповедуют разные религии и относятся к разным этническим группам. Многие из них – например, вице-президент Камала Харрис – строго говоря, не являются афроамериканцами и их принадлежность к негроидной расе сомнительна.


Этнически они иной раз отстоят друг от друга гораздо дальше, чем долго и отчаянно сражающиеся друг с другом этносы Ближнего Востока, Европы и Азии. Уроженцы Африки и их потомки в первом-втором поколении, которые сегодня составляют заметную часть «сообщества», зачастую принадлежат к племенам, которые на исторической родине продолжают резать друг друга, не щадя ни женщин, ни детей. И те же самые кровавые разборки переносятся на улицы городов объединенного Запада, когда сомалийские банды воюют с кенийскими и т. п. Дело осложняется тем, что класс решили усилить и заговорили сначала о «черных и коричневых людях» (black and brown – это официальный термин, фигурирующий в документах Белого дома), а затем и вовсе о «цветных людях» (people of color). К воинствующему классу попытались приписать выходцев из Индии, Пакистана, Ближнего Востока и даже Латинской Америки.

Политическая верхушка «класса» выглядит убедительно и бодро, как рекламный плакат. Так называемая бригада, громкая группа ультралевых конгрессвумен, состоит из уроженки Палестины, беженки из Сомали, чикагской афроамериканки и нью-йоркской девушки-латинос из зажиточной пуэрториканской семьи. Окажись они в среде обычных людей, у них были бы прямо противоположные интересы, разный уровень жизни и социальный статус. Скорее всего, они бы были врагами. И все же проект по конструированию сообщества в целом можно считать успешным. Хотя бы потому, что описанные четыре женщины, оказавшись на общем положении в разных городах и весях США, всё равно проголосовали бы за Демократическую партию США. Такое электоральное поведение афроамериканцев и «примкнувших к ним» стало настолько привычным для политиков, что Джо Байден в ходе предвыборной кампании 2020 года заявил в прямом эфире одному из популярных черных радиоведущих, что тот «ни черта не черный», если не уверен, за кого проголосует. Пахнуло чем-то из СССР – «Иванов демонстрирует не рабоче-крестьянское поведение!».

Черным американцам прививали не только политические предпочтения, но и общие культурные… можно было бы сказать «традиции», если бы они не были искусственно созданы. Например, особую манеру повседневного разговора, основанную на чикагском «суржике» блюзовых клубов, а также совершенно новую, сконструированную белыми как снег продюсерами музыку афроамериканцев – рэп, который, кстати, закрепил «черный новояз» в национальном масштабе. Вся это долго выстраиваемая и пестуемая конструкция сегодня готова рухнуть. Скандалы вокруг коррупции боссов движения Black Lives Matter, широкое распространение консервативных чернокожих движений вроде Blexit (Black exit – уход чернокожих из числа избирателей Демпартии), а также заявление бывшего популярного лидера BLM Рашада Тёрнера о социальной деструктивности движения – всё это признаки скорого распада сначала «партийного актива», затем всей «партии», а следом – признание всего «класса» утратившим актуальность. Одно хорошо: со временем чернокожие американцы наконец обретут то, о чем мечтал Мартин Лютер Кинг – граждане США станут «слепы на цвет кожи» (color blind).

А вот еще один «класс» – «сообщество незадокументированных» (undocumented community). Так Демпартия США назвала совокупность нелегальных мигрантов. При том, что это очень разные люди. Одни – члены кровавых этнических преступных группировок, другие – их жертвы. Третьи – дети нелегалов, работающие и учащиеся в постоянном страхе депортации. Четвертые нещадно эксплуатируются как законным бизнесом, так и своими соплеменниками из банд… Они бы бежали друг от друга, сверкая пятками, если бы либеральным идеологам не пришло в голову использовать их в политических целях. На днях, правда, вице-президент Камала Харрис заявила, что больше нелегалов Америке не нужно, так что и эта лавочка, скорее всего, закрывается.

Все, конечно, слышали об ЛГБТ-сообществе. То, что оно искусственно создано, видно невооруженным глазом. Что общего у несчастных подростков с гендерной дисфорией с дяденьками из богемы, предпочитающих мальчиков? Сейчас в аббревиатуре на несколько букв больше, но это только усложняет и без того запутанную структуру «сообщества». Зато этот «класс» почти поголовно голосует за Демпартию США и за леволиберальные партии в Европе. А причисляющие себя к нему персонажи в России – те всегда «против власти». Геи, лесбиянки и прочие лица с нетрадиционным отношением к интимной сфере будут, наверное, всегда, но когда глобальное начальство перестанет в них нуждаться, «сообщество» быстро распадется.

Далее. Нас уверяют, что есть некое единое глобальное «научное сообщество», оно обладает совершенно уникальными навыками, знаниями и опытом. Оно знает, как-на-самом-деле-всё-устроено – климат, человеческая биология и психика, экономика и прочее. Слушайте науку и подчиняйтесь! Но вот пришла пандемия коронавируса и выяснилось, что это «сообщество» ни на что не способно. Кроме следования политической конъюнктуре и аппаратной игры. Опубликованная недавно электронная переписка главного инфекциониста США доктора Энтони Фаучи – это просто дневник малограмотного бюрократа, постоянно колеблющегося с линией партии.

Не поймите меня неправильно. Научные работники есть. Некоторые из них и правда в поте лица своего добывают новые знания для человечества. И есть сообщество. Но оно ничего общего не имеет с наукой. Всё, в чем оно хорошо, как выяснилось из писем доктора Фаучи, так это в наказании научных сотрудников, несогласных с глобальным начальством. Так что это всего лишь подвид бюрократической клики, а никакое не «научное сообщество». Полагаю, что и постиндустриальное общество является точно таким же фантомом, такой же ложной сущностью. Вот оно вроде бы есть, а завтра его не станет. Как не станет «сети продвинутых молодых людей» что в США, что в России, как только родители выгонят этих увальней из уютных комнат на улицу зарабатывать деньги, а международные фонды перекроют финансирование тикток-постов.

Нет также никаких классов предпринимателей, интеллектуалов, «силовиков», людей постиндустриальных профессий (хотя сами профессии-то есть, несомненно), учителей, врачей или геологов. Поэтому партии программистов и любителей пива – это всегда про хайп, иногда чуть-чуть про деньги, но никогда – про «классовые интересы». Это, конечно, не значит, что неомарксистские фантомы полностью эфемерны. Отнюдь! Они не менее опасны, чем диктатура пролетариата, изобретенная в рамках «старого доброго» марксизма XIX-XX веков. Просто они ложны. А ложь – опасная и разрушительная штука. Разрушают же ложные сущности всегда одно и то же – семью, веру, ответственность, государство, уважение, авторитет, человечность. Недаром упомянутый выше Рашад Тёрнер в своем заявлении, обличающем BLM, говорил о том, что Black Lives Matter уничтожает семью и церковь, а потому он не может более иметь с этой структурой ничего общего. А ведь «черные братья»!

Мы вообще, как мне представляется, живем во время разрушения иллюзий о том, что человечество может изобрести нечто новое в социально-культурном плане. Такое новое, что послужит благу даже в самом утилитарном плане. Напротив, переход на новый технологический уклад и прорыв в мир XXI столетия смогут осуществить только те, кто будет «держаться корней».



https://vz.ru/opinions/2021/6/11/1103501.html

завтрак аристократа

Максим Лаврентьев Мистификасьон! 02.06.2021

Козаровецкий опять разоблачил Пушкина



литературоведение, пушкин, «евгений онегин», мистификация, бенкендорф, дуэль, юрий лотман

«Евгений Онегин» – одна из пушкинских мистификаций. Илья Репин. Дуэль Онегина и Ленского. 1899. Иллюстрация к «Евгению Онегину». Всероссийский музей А.С. Пушкина, СПб







Владимир Козаровецкий после долгого молчания разродился пушкинским двухтомником. Впрочем, и молчанье не чересчур долгое, он все время что-то издает в своей малогабаритной библиотечке, в том числе – и о Пушкине, да и двухтомник – не совсем двухтомник, хотя по оформлению выглядит именно так, пускай «тома» и не пронумерованы. Дело в том, что каждый «том» – это до известной степени самостоятельная книга: «Новый комментарий к «Евгению Онегину» – действительно комментарий и действительно новый – в том смысле, что он описывает совершенно другую структуру, нежели ту, какую привыкли рассматривать во всех предыдущих статьях, книгах, диссертациях и комментариях к «энциклопедии русской жизни». А «Тайна Пушкина» – книга о том, как «наше все» многие годы занимался мистификациями, от детских проказ до литературных розыгрышей. Немудрено, что в этой, так сказать, краткой биографии мистификатора важное место занимает и пушкинская литературная мистификация с «Евгением Онегиным». Таким образом, «Комментарий» может служить как бы непосредственным продолжением «Тайны», но представляет интерес и отдельно, особенно для тех, кто уже знаком с пушкиноведческими работами Козаровецкого.


Сравнивая «тома» между собою, внимательный читатель, несомненно, заметит и разницу – и в подходе, и в способе подачи материала. Если в «Комментарии» текст романа приведен полностью и каждая строфа рассматривается подробно, то в «Тайне» идея, структура произведения и хронология действия даны в самом общем виде. Название, обложка, титул и шмуцтитул, размер, строфика, интонация повествования и стиль «Евгения Онегина» здесь лишь скупо названы и просто перечислены с минимумом подробностей, тогда как в «Комментарии» каждому из вышеперечисленных элементов уделено достаточно места и времени (зато все прочие статьи в «Тайне» предельно подробны).

Как и во всех своих литературоведческих работах, Козаровецкий – принципиальный альтернативщик. В статье, предваряющей «Комментарий», он доказывает, что «Евгений Онегин» – пушкинская мистификация, что Пушкин использовал представления современников, будто бы в стихах повествователь – всегда Автор, а сам сделал повествователем действующего персонажа – Евгения Онегина. То есть Евгений рассказывает историю про себя самого, но в третьем лице. Так, слова «Онегин, добрый мой приятель…» произносит сам Онегин. Для облегчения понимания этого приема передачи роли повествователя Пушкин оставил нам ключи, в паре мест заставив Онегина проговориться от первого лица. Например: «Письмо Татьяны предо мною,/ Его я свято берегу…» А чтобы у читателя не возник соблазн заявить, что письмо Татьяны попало к Пушкину от его «приятеля» Онегина, Пушкин дал в восьмой главе «уточнение»: «…Та, от которой он хранит/ Письмо, где сердце говорит».

20-15-11250.jpg
Владимир Козаровецкий. Новый
комментарий к «Евгению
Онегину».– М.: Новый
Хронограф, 2021. – 408 с.


Еще Юрий Лотман обратил внимание, что письмо Татьяны – в архиве Онегина. Но следующего шага (Онегин – повествователь) Лотман не сделал. Между тем такая трактовка меняет все. Из нее следует, что Онегин – поэт и пишет благозвучными стихами весь роман, что на дуэли стреляются два поэта, что поэт Онегин фактически хладнокровно и сознательно убивает друга-поэта Ленского, что он враг пушкинского окружения (в особенности – Баратынского) и самого Пушкина, что он в своем романе грешит противоречиями, архаизмами и галлицизмами. Вывод ошеломительно прост: все мы читали не ту книгу, какую написал Пушкин! И подробный «Комментарий» – наглядное тому подтверждение.

Разумеется, в «Тайне» ее автор именно эту мистификацию очертил предельно скупо, рассчитывая, что если уж читатели отнесутся к его трактовке романа с доверием, то найдут возможность познакомиться с ней подробнее в «Комментарии». Зато в «Тайне Пушкина» (а название этого «тома» раскрывается как наличие в пушкинском творчестве некой общей тайны, объясняемой пристрастием поэта к розыгрышам и литературным мистификациям) Козаровецкий подробно разобрал два десятка пушкинских мистификаций, которые сообщают и текстам, и поступкам Пушкина небывалую глубину и новизну, от его поэтической родословной до пресловутого «диплома рогоносца», подлинное авторство которого до сих пор загадка для «традиционной», то есть схоластической пушкинистики. Здесь вы найдете и неожиданные трактовки общеизвестных эпиграмм, и совсем неизвестные эпиграммы Пушкина, и оригинальные аналитические разборы «Гавриилиады» и «Полтавы», и доказательства пушкинского авторства сказки «Конек-Горбунок», с которых когда-то началось мое долголетнее знакомство с Козаровецким. И везде – это главная отличительная особенность всех его книг – нетривиальные подходы к анализу текстов нашего национального гения, на чью сложную, противоречивую, абсолютно неординарную личность поколения не годящихся ему в подметки графов Хвостовых и Бенкендорфов от литературоведения навели «хрестоматийный глянец».

С Козаровецким, разумеется, всяк волен не соглашаться, но возразить ему трудно: его аргументация обоснованна и логична. В любом случае все это чрезвычайно интересно. И мне лично жаль только того, что в этой биографии мистификатора-Пушкина есть пробелы, которые хотелось бы тоже увидеть заполненными.




https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-06-02/15_1080_pushkin.html

завтрак аристократа

А.Филиппов Фея кулинарии Елена Молоховец: долгая жизнь и голодная смерть 03.06.2021

MOLOHOVETS-COVER-7.jpg



Первого июня (н. ст.) 1861 года, 160 лет назад, вышло первое издание легендарной книги Елены Молоховец «Подарок молодым хозяйкам, или Средство к уменьшению расходов в домашнем хозяйстве».

В императорской России книга была супербестселлером. При жизни автора «Подарок молодым хозяйкам» выдержал 29 изданий и вышел тиражом 300 000 экземпляров — тогда это была фантастическая цифра. Популярный бренд подделывали: вскоре вышел «Новый подарок молодым хозяйкам», автором которого значился Мороховец, еще одну книгу опубликовали за авторством Малковец. Была и подписанная НЕмолоховец «Новейшая поваренная книга». «Гарри Поттер» Джоан Роулинг, конечно, обошел «Подарок молодым хозяйкам» по числу фанфиков, но для середины XIX — начала ХХ века их число было внушительным.

Манифест об отмене крепостного права был подписан 19 февраля 1861 года. Молоховец начала писать свою книгу в дворянской, сословной России, когда в благородных домах было много прислуги и об экономии не слишком заботились. А увидела свет книга уже совсем в другой стране. Сама Елена Молоховец говорила об этом так:

— …Я могу сказать без хвастовства, что моя книга о домашнем хозяйстве избавила от больших трудностей многих землевладельцев, когда они оказались внезапно без слуг, поваров, абсолютно не владея кулинарным искусством. Благодаря моей книге наши русские дамы прекратили смущаться вести свое домашнее хозяйство и показываться у себя на кухне…

Откуда взялись такие знания у выпускницы Смольного института для благородных девиц? Об этом я могу судить со слов моего деда. До революции его семья владела лавкой в Охотном ряду, и он, совсем еще мальчишка, отвозил мясо в закрытые московские учебные заведения для дворянок — пониже рангом, чем Смольный, но по своей сути такие же. Там он на всю жизнь запомнил, как воспитанниц учили распознавать качество мяса и обращаться с ним на кухне. Благородные институты готовили хороших хозяек (а заодно и спартанок: температура в спальнях зимой не поднималась выше 15 градусов, и жили девушки едва ли не впроголодь). В купеческих семьях все было иначе, разночинцы тоже не обладали такими знаниями.

После революции эти самые знания очень способствовали выживанию бывших аристократок. А в случае Елены Молоховец — дочь статского советника, представителя высшей номенклатуры, учила готовить тех, кто по большей части принадлежал к иным сословиям. Отсюда и некоторая экзотичность многих ее рецептов:

— С городской булки срезать острым ножом корку, нарезать ломтиками толщиной в палец, обровнять, чтобы получились четырехугольники, намазать сливочным маслом, посыпать одни тертым голландским, другие зеленым сыром или тертой солониной. Или положить по ломтику сыра или холодной жареной телятины, говядины, курицы, дичи, языка, колбасы и пр.

Или намазать сырным маслом, анчоусным, лимонным, сливочным с миндалем, с грецкими орехами или с фисташками.

Или намазать маслом из рябчиков, зеленым сыром с ромом или сыром из яйца, или страсбургским пирогом и т. п.

И это всего лишь тартинки к вечернему чаю.

В советские времена книга Молоховец стала апокрифом, ее советы, правдивые ли, придуманные ли в голодные времена, повторяли как анекдот.

— …Если к вам пришли гости, и вам нечего подать на стол, спуститесь в подвал, и отрежьте несколько ломтей телятины…

Несколько ломтей! Телятины!

В семидесятые годы прошлого века, в эру синих кур, за которыми надо было побегать, и позже, в перестройку и эпоху китового мяса, это поражало. Но Елена Молоховец была дамой из хорошей семьи, и подобных советов в ее книге нет.

В совсем уж суровые советские годы ее было принято ненавидеть. В написанном в 1957-м стихотворении Арсений Тарковский прямо-таки поносил Елену Молоховец.

Где ты, писательница малосольная,

Молоховец, холуйка малохольная,

Блаженство десятипудовых туш

Владетелей десяти тысяч душ?

В каком раю? чистилище? мучилище?

Костедробилище?

А где твои лещи

Со спаржей в зеве? раки бордолез?

Омары Крез? имперский майонез?

Кому ты с институтскими ужимками

Советуешь стерляжьими отжимками

Парадный опрозрачивать бульон,

Чтоб золотым он стал, как миллион,

Отжимки слугам скармливать, чтоб ведали,

Чем нынче наниматели обедали?

Вот ты сидишь под ледяной скалой,

Перед тобою ледяной налой,

Ты вслух читаешь свой завет поваренный,

Тобой хозяйкам молодым подаренный,

И червь несытый у тебя в руке,

В другой — твой череп мямлит в дуршлаке

Ночная тень, холодная, голодная,

Полубайстрючка, полублагородная...

Поэт проклинает и Елену Молоховец, и прошлую жизнь с ее изобилием. И тут поневоле подумаешь, что это стихотворение мог бы удачно прокомментировать психотерапевт. Голодное время клянет эпоху изобилия, и чего тут больше — ненависти к богатым или лютой зависти голодных к сытым, живущим в безопасности? Но интересно и другое: едва ли поэт знал, как сложилась жизнь Елены Молоховец, но при этом он все написал верно.

Как ни брани составленный Молоховец «завет поваренный», но в советское время он тоже пригодился. Изданная в 1939-м «Книга о вкусной и здоровой пище», Библия сталинского неонэпа, отражение известного лозунга «жить стало лучше, товарищи, жить стало веселее», украшенная роскошными иллюстрациями и цитатами из Сталина и Берии, была многим обязана «Подарку молодым хозяйкам». Разница была в том, что Молоховец описывала реальность, а сталинская поваренная книга — мечту: хорошо поесть в 1939-м могли очень немногие, а голодными или полуголодными были почти все. «Червь несытый» был постоянным спутником советских людей. Он же убил и автора «Подарка молодым хозяйкам».

Елена Ивановна Молоховец прожила 87 лет. Она видела крепостное право, могла видеть и Ленина. В середине жизни Елена Ивановна увлеклась спиритизмом и православным мистицизмом. Впрочем, «увлеклась» — слово неточное: Елена Молоховец стала фанатичкой. «Подарок молодым хозяйкам» она постоянно дорабатывала, с 1500 рецептов книга разрослась до 4500. Она написала и лечебник, но ее рецепты («весною взять в руки по молодой лягушке и держать их в руках до тех пор, пока не околеют») успехом не пользовались. Другие ее книги были иного рода.

Воспроизвести то, о чем она в них писала, сложно. В книгах «Голос русской женщины, по поводу государственного и духовно-религиозно-нравственного возрождения России», «В защиту православно-русской семьи», «Монархизм, национализм и православие», «О таинстве православного церковного брака как прообразе истории брака веры с наукою» шла речь о загробной участи атеистов, об отношениях религии и знания. А еще об особом пути России и о том, что события реального мира суть отражения мистических событий.

Ее брошюры почти никто не читал, ее никто не слушал. Пророчества Елены Ивановны были смутны и неточны, она не предсказала ни Первую мировую войну, ни октябрьский переворот, ни конец своего мира. Но ее смерть в голодном Петрограде 1918 года чрезвычайно символична. Даже если умерла она не от недоедания, как пишут некоторые, а от сердечной недостаточности, как считают другие.

Зная то жуткое время, мы можем быть уверены, что перед смертью Елена Ивановна была голодна. Скончалась она 11 декабря, и ей, наверняка, было еще и холодно. Ее налой — подставка для разложения книг — конечно же, был ледяным (если до этого он не сгорел в буржуйке вслед за книгами).

И если говорить о том, чему нас учит ее судьба, то это недолговечность, зыбкость и бренность русского благополучия. Мы — страна рухнувших состояний, сожженных в «буржуйках» библиотек, смутных воспоминаний о прадедовских имениях и говорящих о какой-то иной, забытой жизни остатков фамильных серебряных ложек. А те, у кого в роду не было усадеб и обедов в стиле Молоховец, помнят, что в одной деревне все еще стоит (или стоял) бревенчатый дом, их маленький рай, где предки были сыты и счастливы…

Поэтому мы так дорожим тем, что у нас пока еще есть. И, наверное, правильно делаем.



https://portal-kultura.ru/articles/history/333225-feya-kulinarii-elena-molokhovets-dolgaya-zhizn-i-golodnaya-smert/

завтрак аристократа

Ирина Кумова Открытое сердце Георгия Натансона 09.06.2021

Фильмы этого режиссёра не устаревают


Открытое сердце Георгия Натансона



Исполнилось 100 лет со дня рождения народного артиста России, лауреата Государственной премии СССР Георгия Григорьевича Натансона (1921-2017) – кинорежиссёра, отмеченного многими наградами, признательностью артистов и любовью зрителей разных поколений. Такие проникновенные истории про человеческие отношения, как «Старшая сестра», «Ещё раз про любовь», не устаревают.

Молодому режиссёру путевку в кино дал сам Эйзенштейн, лично подписавший Натансону диплом ВГИКа. С 1942 года молодой режиссёр работает на съёмочных площадках ассистентом легендарных мастеров советского искусства – Ивана Пырьева, Александра Довженко, Александра Птушко, затем вторым режиссёром, а вскоре проявляется ярким самостоятельным художником. Миллионы зрителей полюбили его музыкальный фильм «Белая акация» (1957) и совместную работу с А.Эфросом «Шумный день» (1960) по пьесе В. Розова с юным Олегом Табаковым в главной роли. С тех пор «магическое» свойство режиссёра: открывать новых актёров с уникальной харизмой – становится фирменным творческим почерком. Георгий Григорьевич, будучи ещё ассистентом Птушко на картине «Садко», настоятельно советовал режиссёру пригласить на роль Любавы неизвестную красавицу – студентку ВГИКа Аллу Ларионову. Знаменитый режиссёр оценил «острый глаз» своего помощника. Ларионова стала настоящей кинозвездой. В своих кинофильмах открывал таланты Татьяны Дорониной, Натальи Теняковой, Ольги Яковлевой, Александра Домогарова.

Уникальна его творческая биография, которая вобрала в себя историю советского и российского кино второй половины ХХ века. Георгий Григорьевич восхищался своими педагогами, которые были новаторами своего времени, подчёркивал значение русской театральной школы и метаморфозу итальянского «неореализма» в кино, который пошёл от увлечения системой Станиславского и фильмами Эйзенштейна. Натансон тоже частенько использовал этот уникальный метод – снимать скрытой камерой. И в XXI веке успел высказаться, несмотря на переформатирование всей отечественной киноиндустрии, он оставил творческое завещание. Целых два. Одна задумка воплотилась, а другая пока ждёт своего часа...

С Георгием Григорьевичем я познакомилась в 2011 году на показе киноальманаха Егора Кончаловского «Москва, я люблю тебя!». Прекрасное современное кино состояло из нескольких художественных новелл. Одну из историй «Письмо бабушке» снял Георгий Натансон по сценарию Людмилы Темновой. Показалось невероятно интересным участие в этом проекте легенды советского кино. Мне открылся тогда в человеке почтенного возраста – художник, устремлённый в будущее, которому интересно чувствовать себя современным, попробовать себя в новой стилистике кино, найти отзыв нового поколения... Георгий Григорьевич вспоминал, как ему интересно было снимать эту короткометражку, которая осталась в его фильмографии последней работой в игровом кино.

С особым вниманием Натансон относился к литературной основе своих фильмов, будь то пьесы Розова, Рощина, Алёшина, Володина или журналистские очерки, на основе которых были написаны сценарии к фильмам «Они были актёрами» (1981) о подвиге артистов-подпольщиков Симферопольского театра в годы Великой Отечественной, а также «Взбесившийся автобус» (1990) про захват заложников. В наших разговорах в период 2011–2014 годов меня волновал вопрос: как могло оказаться, что при таких высоких традициях советского киноискусства наше кино представляет сегодня слабое зрелище и зрители никак не дождутся новых шедевров. И почему такие режиссёры, как Натансон, не могут найти финансирование на документальный фильм об истории юной героини Великой Отечественной войны.

sestra450x300.jpg
Татьяна Доронина и Инна Чурикова в фильме «Старшая сестра»

– Советское кино было народное, ведь сценаристы, режиссёры искали способы затронуть важные для общества темы, жизнь души человека, – отвечал Георгий Григорьевич, – а сейчас кино – антинародное: авторы все только о себе думают, самовыражаются, хотя кому они нужны... Снимают для кинофестивалей, для себя, для каких-то наград, для денег.

– Ваши фильмы тоже принесли вам награды, гонорары и звания.

– Да. Могу похвастаться, что мой первый и единственный боевик «Взбесившийся автобус» (1990) даже купили американские кинопрокатчики, а они никогда не покупали советские фильмы для проката. Но это всё вторично. Сначала должна быть идея. В чём миссия твоего кино? Что тебя волнует? А если тебя ничего не волнует, надо острее вглядываться в жизнь, в тех людей, которые, может быть, живут совсем в другом времени, но волнуют тебя своим творчеством или подвигом. Наши современные авторы всё оглядываются на Запад, делают кино по западной кальке. А надо идти от себя. Надо возвращаться в кино к личности человека, его чувствам. Спецэффекты и техника – это хорошо, но вовсе не главное. К сожалению, такой подход не в моде. Наше кино и наше театральное искусство были новаторскими, а путь подражания – это всё ненастоящее... Чужие идеи не приносят успеха. К тому же я уважаю работу сценариста, писателя. Без них режиссёр как без рук, вернее, как без головы. Вот и сейчас мы с Людочкой Темновой, моей ассистенткой по документальным фильмам о Булгакове и Татьяне Дорониной, работаем над сценарием фильма «Булгаков в Москве» по пьесе Самуила Алёшина, где я сделаю акцент на самом сложном периоде жизни писателя в столице, когда его не печатали, были запрещены его пьесы, когда он находился на краю нищеты и самоубийства. Тема отчаяния русского таланта... Известно ведь как Булгаков сказал Сталину: «Я очень много думал в последнее время – может ли русский писатель жить вне России. И мне кажется, что не может...» Мне хотелось бы поговорить со зрителем через историю жизни писателя о любви к Родине. Ведь многим великим людям можно было бы предъявить список личных обид государству, даже четырежды Герою Советского Союза Георгию Жукову, но все они были неотделимы от своего народа.

В фильме «Посол Советского Союза» об Александре Коллонтай с прекрасной Юлией Борисовой я сделал финал фильма с документальными кадрами Парада Победы, который принимал Жуков на белом коне. А ведь Жуков был тогда в опале, и мне начальство велело убрать его из фильма. Но я отстоял. И на фестивале в Италии жена Георгия Жукова передала мне драгоценные слова маршала Победы: «Благодарю Вас за гражданскую смелость!»

Меня покорил человек-легенда, талант которого не остался в прошлом: «Пришла старость, но мне так хочется работать!» Все последние годы Георгий Григорьевич вынашивал идею снять свой патриотический фильм. Документальный. «Я убегаю на фронт» – так назывался его киносценарий об исторической памяти, о судьбе 16-летней Леночки Варшавской – москвичке, выпускнице Гнесинки, которая погибла при освобождении Таллина, и о том, каков был путь перезахоронения праха советской героини из современной Эстонии в Израиль. Ведь куда только не обращались родственники девушки, прах которой покоился в центре города, возле памятника советскому солдату, известному как «Бронзовый солдат», который демонтировали эстонские власти в 2007 году. И нацистские шествия попирали ногами прах девушки, погибшей за свободу эстонского народа. Только вмешательство министра иностранных дел Сергея Лаврова позволило родственникам героини вывезти её прах... Такая символичная история взволновала режиссёра. Мне было странно от него услышать, что во всех организациях, государственных, коммерческих и религиозных, куда только Натансон не обращался в 2011– 2013 годах, ему было отказано в финансировании. Трижды отклонялся сценарий «Я убегаю на фронт!» И только после смерти Натансона задумку отца осуществила его дочь – Марина Лузгина (1944–2020), выполнив часть творческого завещания.

Заявка получила финансирование после личного обращения Марины к министру культуры Ольге Любимовой. Фильм создан, но теперь надо преодолевать новую бетонную стену, чтобы дойти до зрителей через телевидение и кинопрокат. А ведь со всех высоких трибун вещают о преемственности истории, о необходимости патриотического воспитания школьников...

Сегодня остаётся неизвестной для зрителей ещё одна часть творческого наследия Натансона: незавершённая кинотрилогия о судьбе писателя Михаила Булгакова. Документальная кинолента «Я вернусь» (2002) о путешествии Булгакова в Крым с участием Василия Ланового и документальный фильм «Михаил Булгаков на Кавказе» (2004), которые по разным причинам не получили вовремя прокатных удостоверений. В этих двух кинокартинах не только интересные и малоизученные страницы биографии писателя, но и тонкое художественное проникновение в исторические, мистические смыслы творчества и любви. Документальным кино Георгий Григорьевич занимался последние годы не только из-за отсутствия финансирования, режиссёра занимали личности, созвучные его пониманию искусства как служения народу.

Наверное, Михаил Булгаков и Георгий Натансон слышат друг друга в вечности, если в один год мы отмечаем их юбилеи – столетие режиссёра и сто тридцать лет со дня рождения писателя, чьё творчество занимало Георгия Григорьевича в последние годы. И я благодарна судьбе, что могла общаться с режиссёром одной из самых любимых кинокартин «Ещё раз по любовь». Всё-таки Натансон знал секрет: «Шедевр нельзя сделать специально, он возникает сам по себе». Но надо ещё иметь открытое сердце художника.



https://lgz.ru/article/23-6788-09-06-2021/otkrytoe-serdtse-georgiya-natansona/

завтрак аристократа

Общий предок Одиссея и Ильи Муромца

Существовал ли общий, индоевропейский праэпос, кто вообще такие индоевропейцы и на каком языке они говорили? Рассказывает кандидат филологических наук Дмитрий Николаев

1 / 2
Внешняя пластина котла из Гундеструпа. I век до н. э.

Котел был найден в болоте на территории Дании в 1891 году и относится к поздней латенской культуре.

© National Museum Copenhagen / Werner Forman Archive / Fotodom




Кто такие индоевропейцы?

Индоевропейцы — это люди, говорившие на языке, из которого произошли современные языки индоевропейской семьи (индоарийские, славянские, германские и другие). Принято считать, что праиндоевропейский язык существовал где-то до середины IV тысячелетия до н. э., а затем начал распадаться на обособленные диалекты (сколько он существовал до этого — более сложный вопрос). Уже на рубеже II и I тысячелетия до н. э. носители индоевропейских языков жили на огромной территории — от Ирландии на западе до Синьцзяна  на востоке и от Скандинавии на севере до Индийского субконтинента на юге.

1 / 3
Внутренняя пластина котла из Гундеструпа. I век до н. э.

Фигура в рогатом шлеме вместе с фигурой с бородой держат сломанное колесо. Группа окружена грифонами и другими зверями.

© Claude Valette / Wikimedia Commons

Что мы знаем об индоевропейцах?

Основной источник сведений о культуре носителей праиндоевропейского языка — лексика. Сравнивая слова с похожими значениями в разных индоевропейских языках, мы можем попытаться установить на основе их фонетического облика, какие из них были унаследованы этими языками из общего языка-предка, а какие появились в результате заимствований . Принято считать, что у индоевропейцев были слова для обозначения колеса, одомашненной лошади и неопределенного металла, возможно меди. Лексические данные позволяют предположить, что индоевропейцы жили в умеренном климатическом поясе и вели земледельчески-скотоводческий тип хозяйства, их общество было патриархальным и патрилокальным (жена уходила жить в семью мужа) и имело достаточно развитые религиозные ритуалы. Знание индоевропейцами колеса показывает, что они по меньшей мере опосредованно контактировали с цивилизациями Ближнего Востока. Вопрос о расположении их прародины до сих пор не решен. В последнее время среди специалистов наиболее популярна теория о том, что прародиной индоевропейцев были степи Причерноморья (например, она отстаивается в книге Дэвида Энтони «The Horse, the Wheel and Language»), хотя неплохие аргументы есть и в пользу Центральной Европы (этой точки зрения придерживается российский археолог Лев Клейн).

Почему мы думаем, что у индоевропейцев был эпос?

Адальберт Кун© zeno.org

В середине XIX века немецкий лингвист Адальберт Кун начал пытаться реконструировать не только отдельные слова праиндоевропейского языка, но и целые словосочетания. Он полагал, что если в древних текстах на разных языках встречаются нетривиальные словосочетания, где все слова параллельно пословно родственны (как «сто матерей» — hundred mothers, где «сто» родственно hundred, а «матерей» родственно mothers), то, скорее всего, существовал текст на языке-предке, где было такое же словосочетание. Удалось выявить несколько таких устойчивых выражений: самое известное из них — «неувядающая слава», сохранившееся в гомеровской «Илиаде» (kleos aphthiton) и древнеиндийских Ведах (śrávas ákṣitam), и оказалось, что почти все они связаны с идеей героический славы, могущества и щедрости. Возникла теория «индоевропейской идеологии», которая неплохо соответствовала тому, что мы знаем о расселении индоевропейцев: ираноязычные скифы в степном поясе Евразии, индоарии в Южной Азии, а позже кельты в I тысячелетии до н. э. и германцы в эпоху Великого переселения народов были готовы с оружием в руках добывать себе новые земли, и все эти народы высоко ставили героическую доблесть и щедрость удачливых воинов. Что, если эта идеология была характерна уже для праиндоевропейцев? А если так, то в каких текстах она должна была быть выражена? Разумеется, в эпосе.

Каким мог быть индоевропейский эпос?

Первая страница рукописи «Беовульфа». Список библиотеки Роберта Коттона. XI век© British Library

У многих исторических индоевропейских народов есть эпос — стихотворные повествования о героях прошлого. В древнегреческой традиции это «Илиада», «Одиссея» и дошедшие до нас в пересказах поэмы «эпического цикла» , в древнеиндийской — «Махабхарата» и «Рамаяна», в германской — «Беовульф», «Песнь о Хильдебранде» и другие. Проведенное французским лингвистом Антуаном Мейе сравнение древнегреческого и древнеиндийского стихосложения показало, что они, судя по всему, восходят к одному источнику. Позднее лингвист и литературовед Роман Якобсон сопоставил этот реконструированный проторазмер с метрами южнославянского и русского устного эпоса, записанного в XIX–XX веках, и пришел к выводу, что между ними также можно установить соответствия. Впрочем, факт реконструкции праиндоевропейского стихотворного размера — силлабического , с определенным чередованием коротких и долгих слогов , — дает нам не очень много. Длинными были индоевропейские эпические тексты или короткими? Исполнялись они под музыкальное сопровождение или речитативом? Были это чистые стихи, или стихотворными были только реплики персонажей, а повествование велось в прозе? На все эти вопросы ответа нет.

О чем пелось в индоевропейском эпосе?

Геракл и гидра. Деталь росписи кувшина для воды. Чернофигурная вазопись. Около 525 года до н. э.© Wolfgang Sauber / Wikimedia Foundation

По большому счету мы можем только гадать, но некоторые догадки выглядят достаточно обоснованными. Во‑первых, и в греческой, и в древнеиндийской, и в расположенной на другом полюсе индоевропейского мира ирландской традиции встречается мотив угона скота. В мобильном раннеиндо­европейском обществе скот, по‑видимому, был основной ценностью (в гимнах «Ригведы»  корова практически мера всех вещей), и логично предположить, что вокруг борьбы за него разгоралось немало конфликтов, а значит, о них можно было рассказывать в эпосе. Во-вторых, во многих индоевропейских традициях встречается мотив борьбы героя со змеем, иногда трехголовым (Геракл и гидра, Тор и Мировой Змей, Индра и Вритра). Авторитетный индоевропеист Калверт Уоткинс пытался поставить реконструированное им словосочетание со значением «убить змея» в один ряд с «неувядающей славой» и показать, что это также полноценная эпическая формула.

Что говорят скептики?

Фрагмент манускрипта «Похищения быка из Куальнге». XVI век© British Library

Описанная выше реконструкция опирается на множество допущений. Славянские эпические тексты зафиксированы настолько поздно, что метрические совпадения между ними и древнегреческими/древнеиндийскими текстами могут быть случайными. Древнейшая германская и кельтская поэзия — акцентная , а не силлабическая. Мотив героической славы за пределами греческой и индийской традиций встречается только в ирландском «Похищении быка из Куальнге», где очевидно влияние латинских текстов. И вообще практически все значимые «эпические» совпадения объединяют только греческую и индо-иранскую традиции, у которых и без того так много общего, что ученые начали подозревать наличие контактов между ними уже после распада индоевро­пейской общности. Любые праиндоевропейские эпические формулы легко могли заимствоваться в составе каких-то более поздних текстов и просто переводиться слово в слово. Наконец, надо учитывать, что жанры могут очень быстро распространяться через языковые и этнические границы. В фольклоре всех индоевропейских народов есть волшебные сказки с практически идентичными сюжетами, однако в древних текстах на них нет даже намека — скорее всего, они разошлись по Евразии уже в исторический период. 




Источники

  • Anthony D. W. The Horse, the Wheel, and Language: How Bronze-Age Riders from the Eurasian Steppes Shaped the Modern World.
    Princeton, 2010.

  • Mallory J. P., Adams D. Q. Encyclopedia of Indo-European Culture.
    London, 1997.

  • West M. L. Indo-European Poetry and Myth.
    Oxford, 2008.




https://arzamas.academy/materials/544
завтрак аристократа

Александр Афанасьев Пророчество Достоевского 27.05.2021

Великий инквизитор как прообраз глубинного государства Запада




Пророчество Достоевского



Литературные классики тем отличаются от заурядных бытописателей, что творят художественные произведения не для собственного услаждения, а для воплощения глубинных мыслей, зачастую не совпадающих с господствующей идеологией, а иногда вступающих с ней в жёсткое противоречие. Роман, повесть, рассказ служат классику в этом случае лишь общепринятой литературной формой, позволяющей закамуфлировать в образах конкретные идеи и даже «крамольные» мысли. Тем более заслуживают особого внимания отдельные вкрапления в канву литературного произведения неких автономных образов, имеющих самостоятельное смысловое значение.

Одним из таких весьма важных вкраплений в романе Фёдора Достоевского «Братья Карамазовы» является образ Великого инквизитора. Не побоюсь сравнить этот образ с Бхагавадгитой, вставленной индийскими мудрецами в текст «Махабхараты» и обретшей даже более значимую самостоятельную жизнь по сравнению с общим текстом. Думается, что идеи Великого инквизитора тоже будут жить долго и привлекать к себе внимание не только литераторов и рядовых читателей, но и серьёзных философов и религиозных мистиков.

Легенду о Великом инквизиторе поведал в трактире младшему брату Алексею его единоутробный «средний» брат Иван. Он назвал эту якобы сочинённую им самим легенду «поэмой», хотя ничего поэтического в ней нет ни по форме, ни по содержанию. По своей сути это мистико-философский трактат, изложенный Достоевским в форме беседы Ивана с целью проверки силы веры в Бога брата Алексея.

По словам Ивана, эта история якобы случилась в XVI веке в Испании, в городе Севилье, в самое страшное время инквизиции.

Именно в этот момент Иисусу Христу пришла мысль спуститься на землю в человеческом облике, чтобы ободрить верующих в него людей. Люди, действительно, воспрянули духом, но в дело вмешался великий инквизитор. Он приказал арестовать Христа, и не только Иисус, но все верующие ему повиновались. Христос был арестован, объявлен еретиком и приговорён к смертной казни. Приговор должны были привести в исполнение на следующее утро. Ночью же состоялась беседа инквизитора с Христом. Вернее, инквизитор снизошёл до объяснения Христу причин и доводов вынесения смертного приговора.

Выступая от имени Великого Духа, в котором явно угадывался неназываемый прямо Дьявол, великий инквизитор обвинил Христа по трём пунктам. Первым «преступлением» Христа было дарование людям свободы. Ибо, по утверждению инквизитора, ничего и никогда не было для человека и для человеческого общества «невыносимее свободы». Второй ошибкой Христа было названо его нежелание поработить человека чудом. Настаивая на искренней, идущей из души веры в Бога и Сына его, Христос, якобы, слишком усложнил задачу простых смертных, которым достаточно было веры в чудеса. Третьим мучением людей, в которое их, якобы, вверг Христос, являлась потребность общего единения. Заронив в душах людей эту страсть, Иисус, по обвинению инквизитора, утвердил лишь братство избранных, а остальных людей сделал несчастными.

Будучи высшим блюстителем христианской веры, инквизитор признался, что не ищет любви Христа, потому что сам «не любит» Его.

«Мы, — заявил 90-летний старец от имени инквизиторов, — не с Тобой, а с ним, вот наша тайна! Мы давно уже с ним, уже восемь веков… Мы взяли от него то, что Ты с негодованием отверг». То есть, заботясь об имени Христа и принося неисчислимые жертвы во имя христианской веры, инквизиторы в Христа не верили, презирали Его и олицетворяемую им веру и восемь веков тайно служили дьяволу, «исправляя ошибки» Христа.

Однако, откровенничал далее старец-инквизитор, монашеская ряса ныне тяготит высших иерархов инквизиции. Они видят себя в перспективе «кесарями», царями земными, царями едиными, перед которыми преклонятся все люди на земле, кому они вручат свою совесть и вокруг кого они соединятся, образовав «общий муравейник». «Мы убедим их, — с нескрываемым цинизмом вещал инквизитор, — что они тогда только и станут свободными, когда откажутся от свободы и нам покорятся». И далее: «Мы заставим их работать, но в свободные от труда часы мы устроим им жизнь как детскую игру». «Мы разрешим им и грех». «Мы всё разрешим». «И все будут счастливы».

Закончив разъяснение обвинительного приговора, старец-инквизитор замолчал, давая возможность Иисусу сказать последнее слово – слово оправдания, негодования или встречного обвинения. Однако молчавший всё это время Христос, не говоря ни слова, подошёл к старцу и поцеловал его в омертвелые уста. Старик дрогнул и, отворив дверь, сказал Ему: «Ступай и не приходи более… не приходи вовсе… никогда, никогда!». Таким образом, по воле «сочинителя»-Ивана Христос остался жив, обрёл свободу и самое главное – последнее словоосталось за Ним. Можно предположить, что это слово будет сокрушительным для поклоняющегося дьяволу старца и для всей вероломной, богоотступной Инквизиции.

В романе Достоевского отповедь не верящему в Бога Ивану даёт его младший брат – искренне и глубоко верующий Алексей. Он обращает внимание Ивана на то, что, желая очернить Христа, он фактически воздал Иисусу хвалу; что христианство в мире представлено не только католичеством, но и православием; что и в католичестве существует масса верующих людей; что инквизиторской линии придерживаются лишь те, кто жаждет власти, земных благ и порабощения людей.

Говоря об инквизиции как о некоем тайном обществе, Алексей выражает сомнение в его могуществе, ибо единственной тайной этих людей, по его мнению, является безбожие, в котором он видит больше слабости, чем силы.

Иван признаёт, что «поэма» — лишь плод его воображения, «фантазия». Тем не менее, он настаивает, что старец-инквизитор вполне мог быть нравственно совершенной личностью, разочаровавшейся неправедным мироустройством и примкнувшим к «умным людям». В ответ на обвинение в неверии в Бога Иван заявляет, что от безбожной формулы «всё позволено» он уже не отречётся. Таков итог спора братьев о вере в Бога и о христианской религии. Иван и Алексей остаются при своих убеждениях. Тем самым выяснение правоты каждого из них Достоевский откладывает на будущее. Он и сам как бы раздваивается: Алексей ему симпатичен, но и в суждениях Ивана его смущает горькая правда о непростительности слёз и страданий невинного ребёнка.

Не подлежит сомнению, что легенда о Великом инквизиторе есть плод мучительных размышлений Фёдора Достоевского об истоках и причинах вопиющих противоречий между верой в доброго и справедливого Бога и недоброй и несправедливой действительностью, подрывающей эту веру. Однако во времена Достоевского православная вера русских людей была ещё настолько крепка, что все несправедливости можно было приписать исключительно проискам еретиков-безбожников, а мир в душах людей надеяться восстановить простым напоминанием о долге и символах веры истинного христианина.

В наши дни этого уже недостаточно. И вера у современных христиан стала намного слабее, и несправедливостей в мире уже накопилось так много, что одной верой их не одолеть. Требуется великое христианское Дело – дело утверждения на земле божественной истины и справедливости. И вот здесь, на самом стыке христианской Веры с христианским Делом, добрые пастыри, не только в Европе, но и в нашей стране, постепенно вытеснялись лукавыми «инквизиторами». Уделом пастырей становились исключительно храмы и амвон (Слово!), а инквизиторы узурпировали троны (Власть!) и овладели судом (Дело!), фактически подменяя Бога дьяволом.

Достоевский не случайно в конкретном плане упоминает XVI век и город Севилью. Хотя особый церковный суд католической церкви под названием «Инквизиция» был создан папой Иннокентием III в 1215 году, пик карательной мощи и светского влияния этой религиозной организации пришёлся именно на начало XVI века и именно на Испанию.

Её трибунал возглавил Томас Торквемада (1420-1498), автор знаменитого кодекса Инквизиции. Кодекс был принят в октябре 1484 года в городе Севилья на общем съезде членов испанских трибуналов с участием королевы Изабеллы и короля Фердинанда.

Кодекс состоял из 28 статей с детальным изложением порядка работы трибуналов, а также целей и методов деятельности инквизиции. Объектами суда трибуналов были лица, подозреваемые в ереси. При этом упор делался на добровольном донесении их на самих себя в течение месячного срока с начала работы выездного трибунала. Только в этом случае исключалась конфискация имущества и вместо неё на виновного налагался денежный штраф. Но признание вины должно было быть «искренним», то есть сопровождавшимся не только раскаянием, но и сообщением о соучастниках и иных вероотступниках, о которых обвиняемый знал. Поощрялись доносы, применялись пытки и практиковалось заключение упорствующих в секретные тюрьмы инквизиции.

Примечательным было также то, что заключительная статья кодекса– рассмотрение, обсуждение и, соответственно, решение вопросов, не предусмотренных предыдущими статьями, предоставлялась «мудрости» самих инквизиторов. То есть вполне допускался их произвол, оправдываемый интересами чистоты христианской веры. По своей сути инквизиция была тайным судилищем, рассматривавшим дела еретиков. Решения инквизиции были окончательными и пересмотру не подлежали. Лица, не признавшие себя виновными, отлучались от Церкви и передавались светским властям для принятия решения о сожжении. Решение трибунала могло быть обжаловано только в Ватикане.

Наряду с заботой о чистоте веры, в деятельности инквизиции был весьма существенен и материальный интерес. Жёстко пресекая коррупцию среди рядовых исполнителей, Торквемада проявлял повышенное внимание к пополнению финансов инквизиции и папского престола.

В распоряжение Супремы (высший орган инквизиции) поступали все штрафы и конфискованное имущество еретиков. Треть из них уходила в казну государства, а остальные две трети составляли бюджет инквизиции.

Институт инквизиции пустил наиболее глубокие корни в Испании, Португалии и Италии, где католицизм был массовым явлением. Из славянских государств инквизиция существовала только в Польше. В XVIII веке под напором просветительских идей этот институт пришёл в упадок. Тем не менее инквизиция в Испании была официально упразднена только в 1834 году. Гордившиеся своей христианской цивилизацией «передовые» европейские государства постарались вычеркнуть из исторической памяти жуткие страницы инквизиционного террора. И с тем большим пристрастием они расписывают ныне в мрачных тонах эпоху Ивана Грозного и сталинские репрессии, которым далеко до степени изуверства инквизиции и до масштабов длившегося веками истребления людей.

Серьёзные аналитики наших дней обратили внимание на то, что многие судьбоносные явления в мировой истории, внешне трансформируясь, сохраняют свою сущность, если не вечно, то на очень долгое время. Таковым долгоиграющим явлением я считаю европейско-западнический инквизиционизм. И дело не только в сущностных изъянах католицизма. Не меньше надменности и нетерпимости к «нечистым» содержалось и в европейском протестантизме. Разве не европейская гордыня и не выведенная на религиозный уровень забота о «чистоте» европейской расы толкнули Гитлера на геноцид не только евреев, но и всех «недочеловеков» мира?! И разве не безжалостный «инквизиторский» подход к решению мировых проблем толкнул фашистов на истребление миллионов людей, включая невинных стариков, женщин и детей?!

С Гитлером, нацистами и их приспешниками, слава Богу, было физически покончено 76 лет назад.

Но исчез ли ныне инквизиционизм Запада по отношению к инакомыслию и иноверию народов остального мира? Вовсе нет. Он не только никуда не делся, но, под другими лозунгами и иным кредо, этот пресловутый и беспощадный инквизиционизм-европеизм набрал небывалую силу и, попирая христианские ценности и человеческий здравый смысл, вновь рвётся к мировому господству. И опять по человеческим трупам!!!

Приведу любопытные факты. В мае 2009 года на Манхэттене западные миллиардеры провели встречу за закрытыми дверями. Это тайное заседание спонсировал Билл Гейтс. Участники назвали себя «Хорошим клубом». (Испанская инквизиция, по-видимому, тоже считала себя таковым!). Обсуждая проблемы пандемии свиного гриппа, миллиардеры затронули тему «перенаселения» земного шара. Известно, что Билл Гейтс весьма озабочен этой проблемой и выступает за «снижение» населения мира на 10-15%. В физическом плане это означает сокращение населения земного шара на порядок от 680 миллионов до 1,2 миллиарда человек!

Своеобразным откликом на заседание этого тайного «клуба» послужил уже официальный саммит министров иностранных дел стран-членов «Большой семёрки», прошедший 3-5 мая 2021 года в Лондоне. Министры тоже обсуждали проблему пандемии, но уже КВ-19. Рассматривая способы её решения, они странным образом пришли к выводу, что всему виной являются Китай и Россия, названные «главными нарушителями» мировых норм и устоев. Почерк тот же самый, что и пять веков назад: узкий круг весьма богатых и влиятельных лиц тайно выносит вердикт, а официальные международные органы принимают ничем не обоснованные практические решения, обнаруживающие не только произвол, но и явные признаки дискриминации.

Рассуждая о мечтах и грандиозных планах старца-инквизитора, видевшего будущих своих преемников в качестве «кесарей», царей земных, царей единых, Достоевский оставил в тени их отношение к Христу и христианству. Труд выведения этих «царей» из идейной тени взял на себя русский философ Владимир Соловьёв, вместе с которым Достоевский в 1878 году посетил Оптину пустынь. В «Краткой повести об антихристе» (1899) Соловьёв дал образ спиритуалиста-сверхчеловека с весьма своеобразной верой в добро, Бога и Мессию. Веря в добро, этот «грядущий человек» преклонялся перед злой силой. Будучи абсолютным эгоистом, предпочитал Богу себя. Христа считал своим «умершим» предтечей, а себя — вечно живым «вторым» после Бога.

Разве не таковыми считают себя и нынешние «владыки мира», похоронившие не только Иисуса Христа, но и самого Бога? Отказавшись от царских почестей и решая келейно судьбы мира, они, тем не менее, страстно жаждут преклонения именно перед ними всех людей на земле, непоколебимо убеждены, что именно им люди должны вручить свою совесть, и, не щадя сил и средств, добиваются того, чтобы именно вокруг них объединилось всё человечество, образовав «общий муравейник».

И разве не их ставленником является «старец» Байден, который во имя всеобщего мира и толерантного гуманизма сеет раздор на земле, деля мир на «своих» и «чужих» и грозя «чужим» всеми земными и небесными карами.

Россия неудобна западным «владыкам мира» и «старцу» Байдену уже тем, что не преклоняет перед ними свои колени, не вручает им свою совесть и не жаждет влиться в их «муравейник». Более того, она осмеливается усомниться в их праве на владычество миром, а также отказывается признать незыблемую прочность того золотого пьедестала, на котором они стремятся возвести своё нововалилонское царство. Но ещё ненавистнее западным подпольным заправилам тот факт, что Россия является территорией народного здравого смысла и оплотом русского православия. Россия чтит Христа, свято хранит христианскую веру, и живой Иисус является в нашу страну каждый раз в годину её величайших испытаний, чтобы вновь и вновь возрождать наше Отечество и спасать наш народ от происков врагов.

Да, внутри самой России глубоко окопались её злейшие и весьма влиятельные враги, которые только и ждут часа Икс, чтобы вручить ключи от её ворот нашим внешним недругам. «Клуб» наших долларовых миллиардеров, обобравших свой народ и выводящих свои огромные капиталы в западные банки, мнит себя филиалом манхэттонского «Хорошего клуба». Это смешно и наивно. Для кланов Рокфеллеров и Ротшильдов и современных билловгейтсов наши нувориши представляются не более, чем шайкой карманных воришек, которых «глубинное государство» использует в своих интересах, но в любой момент может сделать нищими, конфисковав в одночасье их «сомнительные» капиталы.

Да, нам сейчас трудно. Может быть, труднее, чем когда бы то ни было. Но не потому ли так ополчаются против нас наши внешние и внутренние враги, что Россия жива, что она встаёт на ноги, что она сохраняет свой стойкий дух, укрепляет свою территорию, государственность и веру в Бога. И, пока всё это остаётся при нас, Бог не оставит нас в беде и дарует нам победу.

Не смогут нас одолеть никакие «инквизиторы» именно потому, что они выстраивают своё земное царство на лжи и как огня боятся нашей правды. Но ложь преходяща, а правда вечна!

завтрак аристократа

"Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев" (сост. А.В. Блинский) - 20

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2612795.html и далее в архиве



Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев


Заключение. Россия, Туркестанский край. Итоги



Таким образом закончился последний бурный период истории Туркестана и завершилось водворение владычества России в Средней Азии. Первые шаги наши в этой стране при совершенно чуждых еще для нас условиях были, как мы видели, робки, неуверенны и случайны, сопровождаясь нередко неудачами, но, чем больше мы подвигались вперед и чем больше осваивались со Средней Азией, тем движение наше становилось все увереннее, сопровождаясь в огромном большинстве случаев блестящими успехами. Превосходство дисциплины, организации и вооружения наших войск, а равно выдержка и испытанная храбрость солдат дали возможность в короткое сравнительно время и с ничтожными жертвами присоединить к России огромную страну. Нестройные полчища туземцев нигде не были в состоянии сколько-нибудь стойко противостоять силе русского оружия, и нередко горсть русских брала сильные крепости и обращала в бегство десятки тысяч туземцев. Жертвы наши людьми были обыкновенно ничтожны, между тем как потери неприятеля огромны; исключением в этом отношении явилась лишь осада Геок-тепе, где мы встретили упорное сопротивление. С 1847 года – когда мы впервые стали твердой ногой на Сыр-Дарье – по 1872 год выбыло из строя убитыми около 400 и ранеными около 1600, а всего около 2000 человек. В оба перехода (1879–1881 гг.) на Геок-тепе и при штурмах укрепления, упорно защищаемого текинцами, мы лишились 445 человек убитыми и 1101 – ранеными, из которых впоследствии умерло 176. Общие потери наши при завоевании Туркестана едва ли превышали 1000 человек убитых и 3000 раненых, из которых небольшая часть впоследствии умерла. С такими, сравнительно, ничтожными жертвами была покорена в течение около 45 лет огромная страна, площадь которой занимает более пятой части Европы. Некоторые дела и победы были особенно блестящи. Сотня уральских казаков (114 человек) под командой есаула Серова ведет под Иканом трехдневный бой с 10 000 коканцев, оставаясь притом два дня без пищи и воды. Генерал Черняев с отрядом в 1950 человек берет штурмом Ташкент со 100-тысячным населением и 30 000 войска при 63 орудиях. Генерал Романовский с отрядом до 4000 человек разбивает в 1866 году под Ирджаром 40-тысячную бухарскую армию с потерей 1 убитого и 11 раненых. Генерал Кауфман с 3500 человек овладевает труднодоступной позицией под Самаркандом, на которой было сосредоточено до 60 000 бухарских войск, и занимает город с потерей 2-х убитых и 38 раненых и контуженных, и т. п.

Несравненно большие трудности пришлось преодолевать нашим войскам в Туркестане в борьбе с природой страны и с климатическими ее особенностями. Бесплодные степи, пустыни и сыпучие пески, в которых приходилось совершать походы, плохое качество, а иногда и полное отсутствие воды, тропическая жара летом и суровые холода зимой, недостаток соответствующей пищи, сильные лихорадки в орошенных оазисах и другие этого рода условия не только до крайности затрудняли движение войск, но и вызывали развитие болезней, от которых страдала и гибла масса народа. Во время походов на Геок-тепе с мая 1879 года по июнь 1881 года от лихорадок, желудочных болезней, тифа, цинги и других заболеваний умерло 946 человек, т. е. вдвое больше, чем было убито во время стычек и штурмов. В особенности трудны были переходы по безводным сыпучим пескам в страшную жару, когда даже верблюды, единственные вьючные животные, приспособленные к жизни в пустыне, погибали сотнями, а люди в полном изнеможении от физических страданий, от жары и жажды падали и не в состоянии были подняться. Иногда доходило до того, что люди, изнемогая от жажды, пили мочу. Но стоило только добраться до колодцев и подкрепить силы, как войска снова неутомимо шли вперед, горя желанием побед и распевая песни, сложенные на славные эпизоды их походной жизни…

                  Вспомним, братцы, про былое,
                  Как в Чиназе на Дарье
                  Собиралися мы живо
                  Бить эмира в Ирджаре.
                  Греми, слава, трубой,
                  Мы дралися за Дарьей,
                  По степям твоим, Чиназ,
                  Разнеслась слава о нас.
                  Собиралась вот громада —
                  Тысяч с лишком в шестьдесят,
                  А нам этого и надо,
                  Есть где удаль показать.
                  Греми, слава, трубой…

И т. д.

Благотворные последствия покорения Туркестана были неисчислимы. Смуты, междоусобия, нашествия кочевников и кровавые войны, обездоливавшие Среднюю Азию в течение длинного ряда веков, прекратились, а гром оружия, непрерывно раздававшийся в стране с первых времен ее истории, замолк навсегда. Непрекращавшиеся разбои, грабежи и набеги, разорявшие целые области, – с уничтожением разбойничьих гнезд, служивших приютом степным хищникам и грабителям – отошли в область преданий. Личная и имущественная безопасность сделались всеобщим достоянием. Закон и порядок были водворены там, где царствовали вечная анархия, необузданный произвол и право сильного, а смута была нормальным явлением. Увод людей в рабство, от которого в течение столетий так страдали окрестные страны, и в особенности Персия, прекратился, и десятки тысяч рабов, томившихся в цепях и погибавших от непосильных трудов, получили свободу. В одной только Хиве было освобождено 15 000 рабов-персов. Мир и спокойствие водворились в Средней Азии, дав ей возможность широкого культурного и экономического развития. Орошение и земледелие получили сильное развитие, а некоторые отрасли сельского хозяйства, как, например, культура американских сортов хлопчатника и сахарной свеклы, возникли вновь, обещая в будущем огромные успехи. Возникло горное дело и другие отрасли промышленности, а волна русских переселенцев уже докатилась до недр Тянь-Шаня и подступов к Памиру. Железные дороги прорезали степи и пустыни, а пароходы бороздят мутные волны Аму-Дарьи. Страны, совершенно недоступные еще 25 лет тому назад или посещаемые с огромными трудностями и риском, стали вполне безопасными не только для смелых путешественников, но и для обыкновенных туристов. Путешествие по Средней Азии превратилось в недорогую и приятную прогулку, в течение которой турист из окон вагона-столовой может любоваться страшными среднеазиатскими пустынями и могучим историческим Оксом, через который перекинут один из величайших мостов в мире. В орошенных оазисах из жалких селений возникли благоустроенные города, в которых стали развиваться просвещение, духовная жизнь и европейская культура. Словом, покорив Среднюю Азию, мы приобщили эту страну к культурному миру и обеспечили возможность экономического и духовного ее развития. Вместе с тем мы приобрели обширную страну, крупное, постоянно возрастающее значение которой для всей империи не может ныне подлежать никакому сомнению.

А. А. Керсновский

«История Русской армии»








Граф Василий Алексеевич Перовский









Император Александр II











Генерал Г.А. Колпаковский










Генерал М.Г. Черняев










Генерал Н.А. Веревкин










Генерал Н.Н.Головачев










Генерал К.П. Кауфман










Худояр, хан Коканда










Мятежник Пулат-хан (Исхак Хасан-улу)










Наср-Эддин последний хан Коканда










Художник В. Верещагин 1877–1878 годы. На груди – Крест за оборону Самарканда.










Офицер, художник и писатель – Н.Каразин. 1867–1870 годы.










Генерал М.Д. Скобелев










Полковник А.Н. Куропаткин








Император Александр III










Великий князь Михаил Николаевич






http://flibusta.is/b/613122/read#t16
завтрак аристократа

Анатолий Андреевич Иванов из книги "История петербургских особняков Дома и люди" - 46

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2547468.html и далее в архиве


Литейная часть





Напротив Михайловского замка
(Дом № 18 по набережной Фонтанки)









    Среди особняков, возведенных некогда на берегах Фонтанки, немногие сохранили наружный вид первозданным или хотя бы близким к нему. Дом, о котором пойдет речь, относится именно к таким: трехэтажный, с четырехколонным коринфским портиком, поддерживающим фронтон с гербом графов Левашовых, он схож по архитектуре со своим соседом справа (№ 20), но сочнее в деталях, менее строг и классичен, чем тот, хотя построены они почти одновременно.

Полукруглые эркеры на фасаде левашовского особняка добавлены позднее, причем левый сооружен уже в советское время, но не в ущерб гармонии целого.






Дом № 18 по набережной Фонтанки. Современное фото




Оба здания (№ 18 и 20) да еще, пожалуй, дом Мижуева (№ 26), появившийся полутора десятилетиями позднее, определяют облик отрезка набережной напротив Михайловского замка, нарушаемый лишь неуклюжей громадой бывшего дома Безобразова (№ 24).

В середине XVIII века берег Фонтанки в этом месте пустовал и отделялся от расположенной неподалеку Хамовой (Моховой) улицы территорией бывшего зверового двора, где, по свидетельству А. Богданова, содержались «только малые звери и птицы». К тому времени зверовой и птичий дворы уже перевели к Лиговскому каналу, а оставшиеся здесь ветхие строения, огороженные покосившимся частоколом, никак не служили украшению столицы, а вдобавок находились прямо напротив окон деревянного летнего дворца императрицы.

В 1765 году по предложению И. И. Бецкого пустырь разбили на части и раздали под застройку дворцовым служителям (ныне это участки домов № 31–39 по Моховой). Владельцем крайнего (№ 31) оказался придворный мундшенк В. Е. Лосев. Через несколько лет, так ничего и не построив, он продал свое владение девице Елизавете Никитичне Шепелевой, а у той в мае 1789 года его купил капитан В. И. Нертовский.

По-видимому, продажа престарелой девицей насиженного гнезда объяснялась тем, что двумя месяцами ранее по решению Сената к ее участку прирезали большое «порозжее место», выходившее на Фонтанку, с непременным обязательством его застройки. Прикинув свои возможности, Шепелева, очевидно, пришла к выводу, что ей не осилить постройку нового каменного дома, и благоразумно решила не испытывать судьбу.

В скором времени новый владелец возвел на только что устроенной каменной набережной свое великолепное жилище, но, похоже, тоже не прочь был от него избавиться. Об этом можно судить по объявлению, помещенному в «Санкт-Петербургских ведомостях» в феврале 1797 года: «По Фонтанке против Михайловского дворца продается новый желтый дом, находящийся между домом графа Остермана и генерал-лейтенанта Вадковского».

Покупателей на дорогие хоромы долго не находилось. Тогда Нертовский разделил свой большой участок надвое и продал часть, выходившую на Моховую, с выстроенными там еще бывшей владелицей двумя каменными флигельками, купцу Барсукову (ныне участок дома № 31). О капитане Василии Ивановиче Нертовском известно только то, что, перейдя на гражданскую службу, к концу жизни он дослужился до чина статского советника и умер бездетным, жена его Наталья Симоновна скончалась ранее супруга.

В июле 1811 года в «Ведомостях» появилось извещение о его кончине: «Умершего статского советника Василия Иванова сына Нертовского попечители… извещая публику о кончине его… в 4 день Мая… вызывают всех тех, кои имеют на умершем какие-либо законные требования… явиться… в дом покойного, состоящий Литейной части во 2 квартале на реке Фонтанке под № 104…»

Вслед за тем, годом позже, газета публикует первое объявление о продаже дома. Цену назначили громадную – 125 тысяч рублей; немногие могли выложить такие деньги. Неудивительно, что, несмотря на повторные публикации, дело не могло сдвинуться с мертвой точки. Не помогали даже такие соблазны, как большой сад и «деревья в грунту».

В 1816 году, во исполнение духовного завещания покойного владельца и его супруги, продали с аукциона «принадлежащие г.г. Нертовским разные вещи, заключающиеся в бриллиантах, серебре, фарфоре, мебели и прочем». Наконец нашелся покупатель и на дом. Им оказался один из богатейших столичных крёзов – обер-егермейстер В. А. Пашков, женатый на сестре бывшего петербургского генерал-губернатора графине Екатерине Александровне Толстой, на чье имя и совершили купчую.

Василий Александрович Пашков (1764–1834) не отличался ни особенным умом, ни тем более образованием, зато имел крепкую деловую хватку, которая помогла ему не только не растранжирить, но и значительно приумножить унаследованное от матери богатство. О нем шла слава как об очень хорошем заводчике.




В. А. Пашков


Дочь Пашковых Евдокия, или Авдотья, как ее обычно называли, вышла замуж за бравого кавалериста – командира лейб-гвардии Гусарского полка В. В. Левашова. После смерти старика Пашкова и его супруги, ненадолго пережившей мужа, Левашова в феврале 1836 года купила дом у своих братьев за 400 тысяч рублей ассигнациями. С тех пор он превратился в родовое гнездо трех поколений графов Левашовых.




В. И. Левашов


Первый из них, Василий Васильевич, получивший этот титул в 1833 году, – отпрыск екатерининского флигель-адъютанта, командира Семеновского полка В. И. Левашова, добродушного циника, умевшего ладить как с самой императрицей, так и с ее сыном, что было значительно труднее; Василий Иванович принадлежал к тем немногим, кто во все царствование Павла ни разу не навлек на себя его гнева.

По словам самого Левашова, секрет прост: когда государь, любивший к нему обращаться, начинал говорить непонятными намеками, подкрепляя свои слова столь же малопонятными жестами, он отвечал ему знаком или гримасой, что все прекрасно понял, чем Павел всегда оставался доволен.

Василий Иванович никогда не был женат, но имел от разных связей нескольких «воспитанников». Перед одним из крупных сражений во время русско-шведской войны (1788–1791) Левашов послал Екатерине II письмо такого содержания: «Я имею от многих дам детей, коих число, по последней ревизии, шесть душ; но как по теперешним обстоятельствам я легко могу лишиться жизни, то прошу, чтобы по смерти моей означенные дети, которым я, может быть, и не отец, были наследники мои». Государыня приказала ответить, что воля Левашова будет исполнена. Василий Иванович на войне не погиб, но намерение свое исполнил, разделив имение между своим предполагаемым потомством, в числе коего был и усыновленный им Василий, будущий граф.

В 1799 году шестнадцатилетнего Левашова принимают на службу в канцелярию петербургского губернатора графа Палена. Через несколько месяцев он получает чин губернского секретаря, а уже в 1800-м – коллежского асессора, соответствующий чину майора. Такое молниеносное возвышение, вообще говоря, не редкость в павловское время, особенно если учесть благосклонное отношение императора к отцу юноши. Не подумайте, однако, что служба молодого Левашова заключалась в возне с бумажками, – отнюдь нет! Он рано сел на коня и довольно скоро сделался блестящим наездником. Те, кто впоследствии хотели кольнуть графа его прошлым, утверждали, что он начал службу в «полицейских драгунах». Если это и не совсем так, то не столь уж далеко от истины.




В. В. Левашов




     Еще состояв на гражданской службе, Левашов сделался известен великому князю Александру Павловичу, и тот, едва вступив на престол, 13 марта 1801 года назначает его майором лейб-гвардии Кирасирского полка, а вскоре переводит в Кавалергардский. Василий Левашов участвует в Аустерлицком, Пултусском и во всех последующих сражениях с Наполеоном, получает боевые награды. В декабре 1812 года, в возрасте двадцати девяти лет, он производится в генерал-майоры, проходит всю Отечественную войну, а затем и заграничные походы; под Лейпцигом, в рукопашной схватке, получает тяжелое ранение, за что удостаивается ордена Святого Владимира 3-й степени.

Вернувшись на родину после войны, Левашов назначается в 1815 году командиром лейб-гвардии Гусарского полка. Кавалеристом он был отменным – недаром именно ему поручили руководить обучением царскосельских лицеистов. Что же касается прочих достоинств, то с ними дело обстояло хуже. Один из его подчиненных так отзывался впоследствии о своем командире: «Левашов, кроме того, что был весьма неприятный начальник, был пренесносный человек… Сам он весьма плохо знал службу, а занимался мелкими эскадронными учениями… Человек он был вообще неглупый, но пустой…» Чванство и фанфаронство Левашова подтверждают и другие современники, отмечавшие также его корыстолюбие и жестокость к подчиненным.

Однако государи, коим он служил, дарили его неизменным расположением и доверием: Александр I назначил председателем военного суда над зачинщиками беспорядков в Семеновском полку в 1820 году, а Николай I – членом Верховного суда над декабристами, зная, что уж от Левашова пощады не будет.

Чуть ли не с материнской нежностью относилась к Василию Васильевичу и вдовствующая императрица Мария Федоровна, ласково именовавшая его в письмах «черненькие усики», хотя и пеняла на некоторую неотесанность и «странные манеры» своего любимца. Солдаты, которых «черненькие усики» вгонял в чахотку фухтелями[24], и офицеры, страдавшие от его неумеренного казнокрадства, вероятно, тоже могли бы кое-что сказать по этому поводу…

Достигнув всех возможных отличий, включая графский титул и бриллиантовые знаки к ордену Святого Андрея Первозванного, Василий Васильевич, покушав спелой дыни в холерный 1848 год, отправился на тот свет в должности председателя Государственного совета, завещав похоронить себя в новом парике, не имевшем ни одного седого волоса. «Хочу и в землю лечь молодцом» – таковы его последние слова. Замечательно, что такие люди, как граф Левашов, пролившие потоки чужих слез и крови, уходили в вечность, по-видимому, с совершенно спокойной совестью и с полным сознанием выполненного долга.

В своих записках М. А. Корф напишет о В. В. Левашове то, что можно сказать о большинстве сановников николаевского времени: «Отличительными чертами графа, при усердном и безотчетном исполнении воли царской, были: тиранический деспотизм над всем, от него зависевшим, и, несмотря на очень ограниченную способность к делу, безмерное тщеславие». Оно проявлялось во всем, в том числе и в невероятно роскошной обстановке особняка и устраиваемых в нем балов и празднеств.

Тот же Корф занес в свой дневник впечатления об одном из таких балов: «2 декабря 1838 г. – Трудно выдумать тут что-то новое, но у графа Левашова есть нечто чудесное, принадлежащее, впрочем, не столько к балу, сколько к дому: это огромная, бесконечная оранжерея, примыкающая к бальным залам, с усыпанными красным песком дорожками, освещенная тысячью кинкеток, которых огонь отражается в апельсиновых и лимонных деревьях. Кому надоест шум и жара бала, тот может искать здесь отдыха и уединения и, когда на дворе трещит мороз, наслаждаться всеми прелестями цветущего лета».




Н. В. Левашов


Левашов оставил после себя двоих сыновей и дочь Екатерину, скончавшуюся в молодом возрасте. Старший из сыновей, Николай Васильевич, генерал-адъютант, в 1860-х годах занимавший должность орловского, а затем петербургского губернатора, в 1870-х исполнял обязанности помощника шефа жандармов и управляющего Третьим отделением; несмотря на известную склонность к «самочинству», он обладал наружным лоском и светскостью манер, которых не имел его отец, но в отношении способностей недалеко от него ушел.

Исчерпывающую характеристику этому деятелю дал государственный секретарь Половцов: «Левашов был типом великосветского человека своей эпохи, всегда любезный, вежливый, обходительный, он всегда и всюду был охотно приглашаем, не принося с собою ничего выходящего из ряду, но и ничего нарушающего приятное и веселое в обществе настроение. Он имел много приятелей в самых различных и даже противоположных слоях петербургского населения, хлопотал о городском хозяйстве, занимался фотографией, усердно посещал клуб и театр, внутренне сетуя, что не попал на высшие государственные должности, к чему, впрочем, он был совсем непригоден».

После смерти Николая Васильевича все довольно крупное левашовское состояние, включая дом на Фонтанке и имение Осиновая Роща, сосредоточилось в руках его младшего брата, женатого на дочери графа В. Н. Панина. Владимир Васильевич Левашов много лет прослужил на Кавказе, сначала адъютантом наместника, великого князя Михаила Николаевича, а позднее – кутаисским губернатором, откуда был переведен в Одессу на должность градоначальника. Достоинствами и недостатками он походил на старшего брата, поэтому воздержимся от их описания. А вот о жене его, Ольге Викторовне, стоит поговорить подробнее.

Внучка ее, княгиня Л. Л. Васильчикова, вспоминает о ней в восторженных тонах: «Бабушка, светская женщина с высокими умственными интересами, имела в себе столько содержания и личность ее была так ярка, что она… создавала вокруг себя собственную атмосферу. Я еще не встречала в жизни человека, у которого было бы столько друзей… Бабушка в свои привязанности и дружбы вкладывала всю душу. Ее щедрости не было границ… Ни на одну минуту моя бабушка не оставалась праздной, и праздность в других ее бесконечно раздражала. Если она не работала в саду, сажая и подстригая деревья, и не обходила подведомственных ей учреждений, то она составляла каталог своей библиотеки, или переплетала книги, или же выжигала по дереву. В этом она достигла большого художественного совершенства, и двери и панели ее дома на Фонтанке были ее работы».

Пристрастие графини Левашовой к садоводству нашло выражение в устройстве при доме зимнего сада, о чем также упоминает Васильчикова, сравнивая атмосферу двух особняков – бабушкиного, на Фонтанке, и прабабушкиного, на Караванной (нам еще предстоит знакомство с ним). В первом царила веселая энергия, источником которой была неутомимая Ольга Викторовна, а во втором, пропитанном запахом ковров и надушенной пудры, – угрюмая, застылая молчаливость.

Третье поколение графов Левашовых составляли две дочери Владимира Васильевича. Старшая – Мария, мать Л. Л. Васильчиковой, была замужем за князем Л. Д. Вяземским; к их младшему сыну Владимиру в 1895 году перешли фамилия и титул графов Левашовых. Дом же на Фонтанке после совместного владения обеими сестрами достался другой дочери, Екатерине, долго не находившей себе мужа, но после русско-японской войны вступившей в брак с одним из участников обороны Порт-Артура Константином Ивановичем Ксидо. Знакомство их состоялось при не совсем обычных обстоятельствах.

Княгиня Васильчикова, тогда еще княжна Вяземская, проживавшая в начале 1900-х годов с родителями в доме на Фонтанке (бабушки в то время уже не было в живых), рассказывает, что, воодушевленная героической защитой крепости, Екатерина Владимировна после ее капитуляции пригласила к себе в дом коменданта Порт-Артура А. М. Стесселя, приговоренного военным судом к смертной казни, но помилованного царем. Четыре месяца незадачливый генерал пользовался гостеприимством всего семейства, и в течение этого времени в доме не умолкали разговоры о войне, в беседах отводили душу сам комендант и его многочисленные сослуживцы, вернувшиеся с фронта.

По словам Васильчиковой, ни один из порт-артурских офицеров не отзывался о Стесселе плохо как о человеке, считая его если не умным, то, во всяком случае, храбрым и честным военачальником, а во всех бедах винили генеральшу, вмешивавшуюся во все дела мужа и игравшую при нем роль злого гения; последнее подтверждают и другие очевидцы.

Среди гостей Стесселя был и будущий супруг Екатерины Владимировны, вошедший в образованный позднее Кружок защитников Порт-Артура, имевший своей целью объединение усилий и оказание взаимопомощи бывшими воинами-портартурцами в создании музея обороны крепости; ведал он и выдачей медалей, с чем связана целая история.

Дело в том, что правительство России не посчитало нужным учредить для доблестных защитников Порт-Артура специальную награду, и тогда ее союзница Франция решила исправить эту несправедливость. По призыву газеты «L’echo de Paris»[25] французский народ собрал необходимые деньги, и на них частным образом изготовили медали в количестве 30 тысяч штук. Их переслали в Россию, но тут возникла неожиданная проблема: на оборотной стороне медали изображался геральдический лев, а ниже – надпись: «От Франции генералу Стесселю и его храбрым солдатам».

Как же так, коменданта крепости предали суду, и вдруг его прославляют как героя? Долгое время медали хранились в Морском министерстве, где никак не могли придумать, что с ними делать. Наконец приняли такое решение: выдать их Кружку защитников Порт-Артура с тем условием, что с них на средства кружка удалены будут слова «генералу Стесселю» и отломаны ушки, чтобы медали нельзя было носить на груди как награды. Но в этом случае они теряли свое значение и превращались в обычные памятные жетоны!

Естественно, кружок портартурцев на это не пошел, но и возвращать медали обратно во Францию счел неэтичным.

В конце концов ушки пришлось все же отломать, но надпись осталась в первозданном виде, и кружок раздавал изуродованные награды «без права ношения». Помещался он по месту жительства его казначея капитана К. И. Ксидо, на Фонтанке, 18, куда и являлись участники обороны, желавшие получить медали. Но многие так и остались невостребованными вплоть до 1917 года, – очевидно, ветеранам было не до наград. Четвертый год продолжалась самая кровопролитная из всех войн, и в воздухе уже явственно попахивало революционной грозой.

До нашего времени бывший дом Левашовых дошел в неплохом состоянии: уцелела часть отделки первой четверти XIX века – наборные паркеты, лепные карнизы и прочие атрибуты богатого барского особняка. Вот только от сада, некогда существовавшего на обширном дворовом участке, не осталось и следа, зато вырос громадный шестиэтажный флигель, построенный в 1910–1911 годах, – примета нового времени, не щадившего, как известно, усадеб с соловьиными садами. А потом и для тех, кто старался жить в ногу со временем, пришли тяжелые времена, не пощадившие их самих и развеявшие по ветру плоды трудов их. Настало время собирать камни…




http://flibusta.is/b/615796/read#t62
завтрак аристократа

С.Г.Боровиков Запятая — 11 В русском жанре-71

   Ну, вот настал день, когда помещаю в жж последний фрагмент из доступной мне эссеистики С.Г.Боровикова под заголовком "В русском жанре".  Напомню, что первая "публикация" этого цикла появилась в моём жж 6 марта сего года, и до сегодняшнего дня эти "заметки" появлялись у меня в ежедневном режиме.Льщу себя надеждой, что автор (дай Бог ему здоровья и долгих лет) порадует меня и других своих поклонников своими новыми наблюдениями, воспоминаниями и размышлениями. Итак -






Мне понравилось, как Михаил Осоргин объясняет гнев Екатерины на Радищева за «Путешествие»:

«И из-за чего все вышло? Лишь из-за того, что сказано про Потемкина, будто «пристрастился он к устрицам, как брюхатая баба: спит и видит, чтобы устрицы кушать; когда приходит пора, то нет никому покою».

Из-за подобного пустяка — погиб человек! Вы же, любезный читатель, эти устрицы кушаете, и никто вас не осуждает, и никто через это не может жестоко пострадать.

Откуда следует, что времена переменились много к лучшему».

***

Читаю Куприна, мало что с наслаждением, но ещё и с чувством вины. Вспомним, с какою лёгкостью мы (беру на себя смелость сказать за многих) перевели его во второстепенного чеховского эпигона, а главное, отдали на съедение вечному его сопернику Бунину, в чем сыграл немалую роль и очерк его «Куприн».

Заразительна способность Бунина раскладывать по косточкам чужие тексты так, что справедливость там и не ночевала, зато столь гипнотически убедительна сила его слова. И опять скажу, «мы» двинулись за нею, как крысы за дудочкой Нильса. Но и то сказать, столько лет практически лишенный Бунина русский читатель, дорвавшись до его волшебного слова, затуманился всерьез и навсегда.

Из комментариев в ФБ:

Михаил Золотоносов. А от бунинского перфекционизма тянет к Достоевскому. В «Петлистых ушах» Бунина и самого потянуло.

Николай Кононов. От Бунина тянет к Белому и Сологубу! Это у вас дачное…

Сергей Боровиков. Я не дачник, а сельский житель, и ни к Белому, ни к Сологубу меня никогда не тянет.

Николай Кононов. А меня как раз к ним… все-таки «петербургский текст».

Геннадий Красухин. А мне Бунин и вправду представляется много значительней Куприна.

Анатолий Курчаткин. Согласен. Хотя в юности Куприна любил.

Сергей Боровиков. Конечно, дорогие друзья, Бунин значительнее Куприна, а Чехов Бунина, а Толстой Чехова, а Пушкин Толстого… Только меня с годами стали раздражать раздаваемые по советскому некрологическому ранжиру: гениальный, великий, выдающийся, крупный, значительный, заметный, наконец «просто» талантливый, хотя это и главное.

Юлия Рахаева. Как-то вот я Куприна сразу полюбила, давно. И ни Чехов, ни Бунин не помешали. И уж точно ни разу Белый и Сологуб!

***

Не знаю всей истории отношений Валентина Катаева и Леонида Леонова, но в 20-е годы они еще не враждовали и даже вместе в 27-м году ездили к Горькому в Сорренто. А потом сделались заклятыми врагами.

Любопытно, как современные писатели, которые в затеваемой при путинском режиме литструктуре явно метят себя на места, примерно соответствующие той парочке, избрали их литературными моделями в ЖЗЛ: Шаргунов — Катаева, Прилепин — Леонова. А я, любя Катаева и не любя Леонова, недавно набрёл в журнале «Крокодил» (№ 14 за 1939 год) на фельетон «Катастрофа в проезде Художественного театра». Вот его начало.

«На днях в Художественном театре, вследствие халатности дирекции и при энергичном содействии режиссера В.Г. Сахновского, произошла премьера пьесы Л. Леонова «Половчанские сады». По свидетельству очевидцев и многочисленных пострадавших, бедствие началось в 19 часов 40 минут и продолжалось с небольшими перерывами почти до полуночи. Обстоятельства дела рисуются в следующем виде. За несколько дней до рокового вечера по Москве распространились тревожные слухи. Передавали, что в Малом театре якобы произошло представление другой пьесы того же автора — «Волк». Однако, полагая, что опасность уже окончательно миновала и второго толчка не будет, москвичи отнеслись к зловещему предзнаменованию недостаточно серьезно. Беспечно насвистывая: «Нам не страшен серый волк, серый волк, серый волк», — публика заполнила зрительный зал Художественного театра. Но едва потух свет и раздвинулся занавес, как толпу охватило чувство сильнейшего нервного беспокойства. Наиболее дальновидные поняли, что попали в ловушку. Судорожная зевота охватила зрительный зал. Несчастье стряслось так быстро, что в первый момент трудно было понять, что же, собственно, происходит на сцене. Одни говорили, что происходит помесь Лейкина с Достоевским. Другие утверждали: пародия на советскую пьесу, по ошибке попавшая в Художественный театр вместо театра эстрады и миниатюр. Третьи, поминая чудесное выражение из записной книжки покойного Ильфа, меланхолически вздыхали: «Происходит грандиозная петрушка!» По нашему мнению, третьи были наиболее близки к истине. Петрушка происходила действительно грандиозная…»

Пьеса «Половчанские сады» и в самом деле крайне вязкая и весьма своеобразная: у главного героя, директора совхоза, семеро детей от двух жён и все выведены на сцену. Но — ладно. Главное же в крокодильском фельетоне — подпись: «Валентин Петрович».

***

Возникает порой интерес к писателю, никогда не входившему в круг моего чтения. Когда-то в «Огоньке» 50-х годов мне встречались рассказы Владимира Лидина, они казались очень скучными. Потом имя Лидина, кажется безо всяких подробностей, встретилось не раз в мемуарах Эренбурга. А потом, приобретя сборник «Скрижаль» (Петроград, 1918), я, к удивлению своему, встретил там огоньковского новеллиста в такой компании: Иван Бунин, Анна Ахматова, Конст. Бальмонт, Александр Блок («Возмездие»!), Андрей Белый, М. Горький, Вячеслав Брюсов, Вяч. Иванов, Вера Инбер, Алексей Толстой, Наталья Крандиевская. Был там, правда, еще и неведомый мне Ал. Вознесенский1.

Рассказ в «Скрижали» не имел ничего общего с тем, что я читал в «Огоньке», но очень напоминал Бунина. Вот начало: «Скрежеща на пролетах, мостках, перекинутых через овраги, речуги с чернильной от мхов водой, скорый пролетал станцию за станцией, третий час ночи обугливал фитили коптящих фонарей полустанков. Сырой гул, падающий на октябрьские поля в белом тумане, угольная тьма, опустошенная, тоскующая земля, несли с зимним холодом ночи, дрожащей колючим сверкающим инеем, последнее смертельное одиночество». Еще: «Спальня, холодеющая перед утром, показалась ей похожей на дорогой номер большой гостиницы, как после часов близости похожи все комнаты в мире».

Но вот начало другого рассказа Лидина: «По одну сторону — очки роговые, шляпа зелёная, ботинок рыжий, крепкий — это Европа. По другую — в валенках драных, с мешочком, небритая — Азия. На хребте пограничном — в пальтишке сереньком, с портфеликом клеёнчатым — Асикрит Асикритыч Вещулин: пока Европа зеркальностёклая, красная, автобусом проедет — дожидающийся».

Не правда ли, это уже совсем не Бунин, но очень Пильняк. Первый рассказ датирован 1918 годом, второй зимой 1922 года.

Вот начало рассказа 1927 года: «Летчики, братья Шаргон, Ренэ и Пьер, поднялись с парижского аэродрома на рассвете ветреного и ненастного дня. Путь их полета — был трудный путь безостановочной скорости, бесперебойной работы мотора и двух человеческих сердец. Вылетев из Парижа, они должны были пересечь Германию, Польшу, Россию, держа курс на Сибирь, на великую границу Китая. Братья Шаргон устанавливали очередной рекорд».

Вот 1942-й: «Родник спадал по камням. Олени пришли на рассвете и оставили острые частые следы своих ног. На сопке лежал туман. Деревья были обглоданы, земля вытоптана оленями. Всадники спускались с горы. Лошади фыркали, свежесть приморского утра щекотала им ноздри. В корневищах упавших деревьев свивали гнезда птицы. Фазан вылетел из высокой травы. Всадник вскинул ружье. Журчал родник, говорливо строча по камням».

1962-й: «Жена принесла выглаженную до блеска рубашку и положила ее на стул. На спинке стула уже висел черный пиджак, а потом, когда Василий Петрович оделся, жена стала повязывать ему галстук. Он всегда повязывал галстук криво, а у Ольги Михайловны были ловкие руки, и он, скосив глаза, смотрел на ее руки, как они повязывают галстук, он знал эти руки и любил их почти уже тридцать лет, он знал эти руки в минуты счастья, знал их и в часы горести. — Ты осторожней подтягивай галстук, а то изомнешь воротничок, — напомнила жена, как обычно».

Как-то С. Чупринин в ФБ, процитировав начало какой-то главы фединского «Костра», заметил, что и придраться не к чему, и читать не хочется. Так и Лидин. Но у Федина до «Костра» всё же были «Трансвааль» и «Города и годы», а у Лидина, который начал печататься в 1915 году?

Вот и приведенные начала текстов Лидина, читать которые далее нет ни малейшего желания, ни одна строка не цепляет — все одинаково скучно.

Могут сказать, разительное несходство стиля присуще не одному Лидину. Но, к примеру, даже в самых разнотемных и разностильных произведениях того же Эренбурга мы безошибочно услышим его голос. Ну, не Эренбург, тот же Федин, у которого в интонациях «Костра» не услышишь какую-нибудь «Анну Тимофевну», зато узнаешь романы 30-х годов.

Лидин в разновременных текстах как бы соответствует времени, а личного почерка нет ни в ранних, ни в поздних текстах. Конечно, я не читал и малой части из уймы напечатанных Лидиным текстов, и вдруг…

А в жизни этот скучный писатель не был скучным. Потомок обрусевших евреев-купцов Гомберг (1894–1977) не был книжным затворником, но общительным человеком. В Гражданскую находился в Красной Армии, в Отечественную был военным корреспондентом. Путешествовал по Европе, не сторонился общественной жизни, был делегатом всех съездов Союза писателей, избирался в его правление, занимал должность в Литфонде. И, кажется, не пострадал в многочисленных разоблачительных кампаниях, но и не запятнал себя участием в них. И писал, писал… Книги выходили потоком. И романы, и очерки, а преимущественно рассказы, которые были во всех советских антологиях, но думаю, ни в какие времена Лидин не становился читаемым писателем

Из комментариев в ФБ:

Алексей Слаповский.Так получилось, что в книжном шкафу отца был и Лидин. Папа, спасибо ему, покупал для нас все, что попадалось, а я читал все подряд, включая стоящие рядом «Скутаревский» и «Коневодство» под редакцией С.М. Будённого. Так вот, я все подряд читал, и «Угрюм-реку», и «Жана Кристофа», и «Обсерваторию в дюнах» Мухиной-Петринской, а Лидина начинал — и никак. Вот не шло, и все. Теперь понимаю почему, а вы, Сергей Григорьевич, напомнили….

Sergei Podrazhansky. «В оны годы даже и Лесков / Рядышком с Толстым почти не виден / Так скажите мне, в какой же телескоп / В эти годы был бы виден Лидин?» (Маяковский, увы, по памяти…) А Эткинд в своей книжке «323 эпиграммы» приводил так: «Если Лесков близь Толстого клоп, / То какой же надобен микроскоп, / Чтобы был виден / Владимир Лидин?»…

Сергей Чупринин. Вот и хорошо, Сережа, — мне теперь о Лидине писать совсем не обязательно.

Олег Лекманов. В юности Лидин подавал очень большие надежды. Его перечисляли критики в ряду — Пильняк, Вс. Иванов, Зощенко (куда там Булгакову!). Правда, Кузмин и тогда шутил, что лучшее о Лидине — это финал «Графа Нулина»: «Смеялся Лидин, их сосед…» и т.д.

Сергей Боровиков. Вы говорите про 20-е годы, а он стал печататься в юности задолго до революции, как и Федин, который начинал в «Новом Сатириконе». Думаю, все-таки дело в таланте. Даже Федин был талантливее.

Анатолий Курчаткин. Лидин — идеальный тип «культурного» советского писателя. Эстетически менялся со временем, полностью совпадая с ним, но не выпадая из определенных культурных координат, — откуда и оскудение стиля при сохраняющейся «чистоте» интонации…

Сергей Носов. Не надо было в эксгумации Гоголя участвовать. А он еще кусок одежды из гроба забрал, чтобы обернуть свой экземпляр «Мертвых душ». Вот жизнь и ушла из прозы.

Сергей Боровиков. В его прозе жизни и раньше не было.

Олег Лекманов. Но что интересно с Лидиным (я, по странному совпадению, про него на днях думал), это то, что вот человек прожил длинную жизнь, написал много текстов, старался. Но остаётся он в истории автором трех страниц воспоминаний о вскрытии могилы Гоголя. На эти воспоминания сотни ссылок, и они продолжают цитироваться, а рассказы и повести, путевые очерки — все пошло прахом. Только три страницы.

Сергей Боровиков. Я про сюжет с могилой умолчал потому, что очень там туманно всё.

Владимир Березин. Ну, да. Разумеется, туманно, — и все бормочут эти списки взятого (а потом прикопанного на новом месте), только внося беспорядок в неокрепшие умы. Беда в том, что череп Гоголя в этой конструкции замещает всего Гоголя.

Сергей Боровиков. Да, забыл: кто-нибудь обратил внимание на дату, когда Лидин подарил Земенкову свои воспоминания об эксгумации: «Борису Сергеевичу Земенкову, московскому блюстителю, единственный экземпляр. 1 апреля 46. Вл. Лидин».

***

Разумеется, «оттепель» никуда не исчезала из нашего сознания, из нашей памяти, и все же книга Сергея Чупринина вновь обратила к этой незабвенной и краткой эпохе. А для меня лично навсегда её олицетворением, символом и живым свидетельством остается фильм Михаила Калика «До свиданья, мальчики».

Тогда, в 1964-м, мне было семнадцать лет. Вчера смотрел фильм по ТВ и заново переживал богатство этой ленты, узнавая даже и все малые детали, которыми она так богата. Вспоминал словно бы в компании друзей, с которыми вместе смотрели и обсуждали фильм, где едва ли не каждый кадр вызывал общий восторг. И жеманная походочка маленького лысого певца (Эль Трактовенко) перед концертом Джона Данкера, и изумление толстяка (Моргунов), сличавшего героев с фотографиями в газете «Курортник», и несоветская роскошь двух зрелых красавиц (Леждей и Журкина) на пляже, и мнительный женолюб Жестянщик (Копелян). Что уж говорить про троицу друзей и их подруг: Инку в исполнении несравненной Натальи Богуновой, ещё костлявую, как подросток, Вику Федорову в роли Кати и незадолго пред тем пленившую нас в фильме «Друг мой Колька» Аню Родионову.

Сейчас всецело наслаждаться фильмом мне мешала наслоившаяся с годами информация, когда знаешь не только о благополучных судьбах Таривердиева, Стеблова и Досталя, но и о том, что Калика выжили из страны, что Кононова сломала перестройка, что Федорова и Сичкин не сумели продолжить свои актерские судьбы в США, что Журкина-Евстигнеева спилась, Дроздовская сгорела, а к квартирным делам рано умершей Богуновой вроде как прилипла пресловутая парочка Дрожжина — Цывин.

И еще не могу не вспомнить, что фильм Калика мы смотрели, прочитав двумя годами раньше в «Юности» пронзительную повесть Бориса Балтера, и никак не могли решить, что лучше. Я и сейчас не могу.

***

В ряду одиннадцати подписантов знаменитого доноса «Против чего выступает “Новый мир”?» (Огонек, 1969, № 30) один выглядит чужеродно: Сергей Малашкин (1908–1988). Сколько знаю, в его долгой жизни самыми значительными отметинами были скандальная публикация в 1926 году повести «Луна с правой стороны» и многолетняя, еще дореволюционная, дружба в Вячеславом Молотовым. Но если остальные были ярко действующие, по выражению Шукшина, националисты, то старик, как и его высокопоставленный друг, никаким боком никогда к ним не принадлежал. И у меня есть единственное предположение.

Процитирую письмо 78-го года Олега Михайлова в связи с допущенной мной ошибкой в публикации его текста в журнале «Волга»: «МАЛАШКИН, а не МалЫшкин: Сергей Иванович Малашкин жив и здоров, мой друг и друг Молотова, с к-м отбывал в 1907 году ссылку».

А Михайлов был одним из трех, если не ошибаюсь, авторов огоньковского доноса и, думаю, просто уговорил старика. Ведь подлость письма был столь очевидна, что подмахнули его только те, кому морально терять было уж нечего. Там не было подписей Астафьева, Белова, Бондарева, Распутина. Знаю, что в Саратов к Григорию Коновалову за подписью напрасно прилетал Валентин Сорокин.

***

Нет-нет, надо все же туда заглядывать. На сайте журнала «Наш современник» выложен августовский номер за нынешний, 2020 год. По старой привычке начинаю с раздела критики. А там протяженный текст Максима Ершова «“Надежды” девятнадцатого года». Это подробный хвалебный разбор августовского же номера журнала за прошлый год. Не может быть? Там, где из номера в номер, из года в год публикуются хвалы гл. редактору и его сыну, всё может быть. Оба Куняевы присутствуют и в этом номере, и оба с бесконечными продолжениям. Младший про Кожинова, старший про свою боевую молодость с хроническим обличением давно не живых коллег, на этот раз за их нетрадиционные сексуальные предпочтения, со столь же хронической ненавистью к Ахматовой, Цветаевой, Кузмину и непременной присягой Г. Свиридову. А что нового может быть, когда тебе под девяносто?

Вообще, в редакции явные нелады со временем, какие случаются в глубокой старости. Сергей Петунин обозревает такие романные новинки, как «Маша Регина» Вадима Левенталя (2013), «Тайный год» Михаила Гиголашвили (2014) и даже «Библиотекарь» Михаила Елизарова (2007). Может, просто читают по складам?

Есть и стихи. Вот Марина Шамшутдинова, которая, как сообщается, окончила Литинститут по классу маэстро Куняева, и это наглядно проявилось в её стихах: «Лицемерно, с заученным выражением, /Читает стихи про Ленина и кумач. /От черты осёдлости начавший движение/ Расчётливый ГУЛаговский палач. /Русское крестьянство, русское дворянство, /Духовенство русское и учителя. /Не снесла Заступница это окаянство,/ Отрыгнула кровью их русская земля./ Отголоски этих палачей-садистов / Воют демократию из каждого утюга… “Лучшие политики, дантисты и артисты”, /Ждут вас заповедные Бежины луга…»

А вы говорите — «замиряться»…

***

Открыл сегодняшний номер «Литературной России» (18 дек. 2020). Сразу же ужасно серьёзная статья Алексея Татаринова «ГЕРОЙ БЕЗ НАШЕГО ВРЕМЕНИ. Заметки об основном инстинкте современной русской прозы». Узнаю, что у современных прозаиков «следа нет от соборности, отмеченной у Достоевского ещё Юрием Селезнёвым».

Бедный Федор Михайлович! Никто его «ЕЩЁ» до Юрия Ивановича не прочитал.

***

Заглянув на страницы журнала «Молодая гвардия» за этот год и убедившись в незыблемой приверженности ксенофобии, я всё-таки намеревался коснуться таких публикаций, как статья завкафедрой истории Церкви Санкт-Петербургского христианского университета (СПбХУ) Татьяны Никольской к 100-летию со дня рождения Ивана Шевцова или обширные рецензии на книги главного редактора журнала, которые «соединяя времена и эпохи, излучают тот надмирный, Божий свет, что служит в русской словесности правде добра, истины, правде творческого труда», но пожалел свое время и ограничиваюсь подборкой стихотворных цитат.

Александр Рак: «Когда падут последние руины /И прозвучит из Минска трубный глас, /От берегов злосчастной Украины /Отчалит окровавленный Донбасс. /С Ковчегом первым был Господь в ударе, /Я думаю, и с этим будет «гут»… /Вот только в этот раз не надо тварей. /Они потом и сами набегут».

Елизавета Хапланова: «Наша Жизнь — войны валюта. /С ней играется иуда, /Ценность понижая круто — /До немыслимых границ./ А на небе кружит ворон — /Вдовы воют дружным хором… /Проросли гнилые зёрна — /И взрастили… Аушвиц».

Иван Щёлоков: «Срокам зла ещё длиться и длиться. /Срокам братства — курок у виска./И досрочно гаагские лица, /Для России готовят срока».

Борис Орлов: «Бродили в пустыне с толпой Моисея, /Пытаясь тайком подсчитать барыши. /Чиновники — мытари и фарисеи,/ У них калькулятор на месте души. /Им нет оправданья — шакалья порода!/ Живут в мире денег и тайных страстей. /Они и сейчас далеки от народа/ Их так и оставил в песках Моисей!»

И даже бабушка Людмила Щипахина: «Пусть они нам ямы роют,/ Обещают бездны бед, /Но зарю — не перекроют!/ И не выключат рассвет./ Нас запугивать не надо, /Будет утро — день придёт. /Если вместе — мы Громада./ Если вместе — мы Народ! /Просыпайтесь! Утро встало. /Пусть надеждой дышит грудь! /Выбирайте, как бывало, /Позабытый светлый путь! / Кто — налево, кто — направо, /Кто совсем куда-то вбок… /Сокрушительно и здраво, /Всё исправит Русский Бог».

***

В мае будет три года, как я сделался безвылазно сельским жителем. Жаль, что с января нашу Багаевку присоединили к городу вопреки нашим активным протестам. В надежде, что до перемен еще далеко, я продолжаю свои Багаевские записи.

Прудишко наш съёжился, и, хоть мороза еще не было, лягушки исчезли. И я впервые полюбопытствовал, узнал, как они проводят зиму. Хорошо проводят! Зарываются в ил и лежат до весны, хотя бы водоём и промёрз. И я им позавидовал. Заснуть до весны, но не тем холодным сном могилы, а в ожидании тепла и света, всех плавающих, ползающих и летающих букашек, что так и просятся в просторную зелёную пасть…

Гулял и, как обычно, поглядел туда, где вдали, на заснеженном холме, меня ждет последний приют. Перекрестился, постоял и подумал над тем, хорошо это или плохо, что в наследство не оставлю ни собственности, ни малой суммы дензнаков?

Понял, что это и не хорошо, и не плохо, и что ни стыдиться, ни гордиться тут нечем. В снежном воздухе под низким ласковым небом такой вывод меня развлёк.






Журнал "Урал" 2021 г. № 4

https://magazines.gorky.media/ural/2021/4/zapyataya-11.html

завтрак аристократа

Михаил Кураев Окунь — не дятел

Из «Записок беглого кинематографиста»




— Не могли бы у нас прочитать лекцию?.. Дмитрий Иванович просил меня у вас узнать.

От непривычки держать ухо востро и помнить поминутно предупреждение Стендаля о том, что слова нам даны для того, чтобы скрывать свои мысли, тут же переспросил: «Лекцию? Это о чем же?»

— О состоянии современного кинематографа, к примеру…

— У него, знаете, такое состояние, что надо цикл лекций читать. Опять же отечественное кино, зарубежное…

— Наше, наше, отечественное. Так сказать, как я понимаю, обзорная такая лекция…

— Никаких возражений. Назначайте день.

Производство фильма, особенно когда сюжет касается авиации, медицины, науки, армии, естественно, требовало профессиональной подсказки, а то и помощи специалистов, и мы приглашали консультантов. Да и как без консультанта — и непременно с высоким именем или званием — можно снимать на аэродромах, в воинских частях, на кораблях, на стройках, даже в действующем монастыре.

Нормальное дело.

На первом, по сути дела, фильме о мафии, о подпольных дельцах, «Два билета на дневной сеанс», консультантом был генерал, возглавлявший службу БХСС в Министерстве внутренних дел. Чем выше звание главного консультанта, тем больше уверенности в том, что специфическая сторона жизни будет представлена достоверно, а главное, не будет придирок из тех же ведомств — да и со стороны кинематографического начальства.

К сожалению, и высокое имя главного консультанта не служило гарантией благополучной судьбы фильма. Уж, казалось бы, у Алексея Германа на фильме «Проверка на дорогах» консультантом был ни много ни мало дважды Герой Советского Союза, боевой, а не кабинетный генерал-полковник танковых войск Драгунский Давид Абрамович, и что? Загремела картина на пятнадцать лет «на полку». Нашлись люди, знающие войну получше Драгунского и знающие получше Германа, как надо представлять советскому зрителю на экранах Великую Отечественную войну.

Естественно, в фильмах, где так или иначе участвовали славные, а других у нас в кино не было, работники государственной безопасности, приглашались консультанты из КГБ. Как правило, был Главный консультант, обеспечивавший согласование и решение основных вопросов — что можно, чего нельзя, где можно, где нельзя и т. д. Претворение в жизнь достигнутых договоренностей по ходу съемочного процесса обеспечивал так называемый рабочий консультант, действовавший от имени и по поручению своего большого начальника.

Сергей Герасимович Микаэлян, после того как мы с ним отработали на фильме «Влюблен по собственному желанию», пригласил меня быть редактором и на следующей его картине, получившей называние «Рейс 222». В основу сюжета Микаэлян взял историю нашей балетной пары Годунова и Власовой. Годунов во время гастролей в США попросил убежища, от возвращения в Союз отказался, а его жена Власова в конечном счете предпочла вернуться домой, в Москву. Самолет, уже загруженный пассажирами, простоял на летном поле в аэропорту Нью-Йорка больше суток. Естественно, в такого рода реальных сюжетах не обходится без спецслужб, действующих как с одной, так и с другой стороны.

Сергей Герасимович взялся за сценарий сам. Чтобы не быть скованным реальными обстоятельствами истории балетной пары, он поменял фамилии, из балетных сделал фигуристов, но этот флер для всех в ту пору был совершенно прозрачен.

В Первом творческом объединении, где много лет проработал Микаэлян, где он снял фильмы «Гроссмейстер», «Расскажи мне о себе», «Вдовы», снял стяжавший «Ленфильму» славу и признание начальства фильм «Премия», в постановке фильма «Влюблен по собственному желанию» было отказано. Он ушел в наше «Второе творческое объединение», снял фильм, имевший необыкновенный зрительский успех, но обиды на своих прежних коллег, как человек интеллигентный и доброжелательный, не держал. Решил вернуться в «Первое объединение», которое считал своим, предложил новый замысел и снова получил, как говорится, от ворот поворот.

Снимать «гэбешную» историю о том, как разлучили любящие сердца, как чуть не силой увезли на родину жаждавшую свободы актрису, в «Первом творческом объединении» посчитали для себя невозможным.

А я, включившийся в предложенную Микаэляном работу, был удостоен объяснения с самим художественным руководителем дружественного нам «Первого объединения» Народным артистом СССР, Героем Социалистического Труда Иосифом Ефимовичем Хейфицем.

В коридоре Иосиф Ефимович обратился ко мне с укоризной: дескать, зачем мы поддерживаем сомнительного свойства затею Микаэляна… Естественно, дословно упрека на грани обвинения в соучастии в недобром деле я не помню, сочинять не стану, но свой ответ помню. Я сказал, что для меня эта история напоминает «Кавказский меловой круг» Брехта. Иосифу Ефимовичу не нужно было напоминать сюжет, в котором две матери, родная и не родная, должны были перетягивать ребенка за руки, каждая к себе, забыв о том, каково ребенку. Я сказал, что участие в этой истории в нашем случае спецслужб советской и американской дают основание для аналогии, естественно, не стопроцентной. Для меня, сказал я, это история о том, как два великана готовы в клочья порвать семью, чью-то любовь, судьбу, карьеру для демонстрации своей силы и превосходства. Мне показалось, что в моих объяснениях Иосиф Ефимович услышал резон и уже примирительно произнес: «Ну что ж, возможный, возможный поворот темы… Как-то я об этом не подумал…»

Для Сергея Герасимовича в этой истории и в этом фильме чрезвычайной важности был, так сказать, третий герой: пассажиры самолета, случайно соединенные одним рейсом. Потому и название фильма «Рейс…», а не «Побег». Пестрая советская компания по правилам советского общежития близко к сердцу приняла разыгравшуюся на их глазах драму и почти единодушно вступила в поддержку героини. Да, такими в большинстве своем в те годы мы были.

Достоверность этого «третьего героя» была для режиссера задачей важнейшей, и он пошел путем, по которому шел Сергей Эйзенштейн в «Броненосце…» да еще Андрей Кончаловский в фильме «Ася Клячина…», удивившим своей непривычной для советского кино середины 1960‑х годов подлинностью изображения деревенской жизни и самих жителей, игравших самих себя.

Микаэлян решил снимать фильм без профессиональных актеров даже на главные роли, не говоря уже, естественно, о пассажирах самолета, притом что едва ли не половина действия фильма как раз и происходит в салоне самолета.

Не мне судить, в какой мере замысел удалось воплотить. Но еще Пушкин заметил, что «единый план Дантова „Ада“ есть уже плод высокого гения». О гениальности ставшего мне на долгие годы другом Сергея Герасимовича Микаэляна опять же не мне судить, а вот рассказанная им, не случившаяся на самом деле, а именно рассказанная им история достойна доброй памяти.

Перетягивают канат, душащий молодую семью, СССР и США. Перетягивают канат: кто кого хитрей и умней — КГБ или ФБР? Естественно, тянет за собой муж… А кто же перетянул? А вот те, что сидели в удушье, скрючившись в креслах, с затекшими ногами, уставшие безмерно и готовые сидеть и терпеть еще столько же. Потому и нужна была режиссеру их предельная достоверность. Они, сами того не подозревая, играли, да не играли, а были частицей той человеческой общности, советским народом, которого до них не было, а нынче не стало и никогда уже не будет. Было же в сознании, в ощущении жизни чувство — «мы», «наши», чувство единства, общежитиЯ, житиЯ — с ударением на «я», где «я» не песчинка, не винтик-шурупчик да и не пуп земли, как нынче, а участник событий, преображающих мир. Именно за эту жизнь, за наше обще-житие с винтовочкой в руках воевал солдат-окопник Сергей Микаэлян. И о своей вере и верности, скрепленной кровью двух ранений, он доверительно рассказал в исповедальной книге «Не убит подо Ржевом».

Естественно, всё, что было в той исчезнувшей жизни ценного, дорогого, сегодня окружено таким количеством оговорок, что вроде бы кроме оговорок ничего и не видно и не слышно, одни оговорки.

Оговор… Сам наш язык подсказывает некоторую недоброкачественность, двусмысленность этого понятия — оговорки.

Можно ли отказать окопному солдату чувствовать свою страну так, как он чувствовал ее за своей спиной подо Ржевом, когда, к примеру, вступал в комсомол как раз на фронте?

Можно ли большому искреннему художнику отказать в праве говорить от своего имени, а не с подсказки тех, кто живет иной жизнью?

А как же с нашими консультантами из ГБ? Да никуда они не делись. Больше того, Главным консультантом на «Рейсе 222» у нас был Дмитрий Иванович Полозов, полковник из Большого дома, а исполнителем его указаний для непосредственной работы в ходе съемок, так называемым рабочим консультантом, был определен Виктор, ну, скажем, Дятлов, в звании капитана государственной безопасности. Именно через него я передавал литературный, а потом режиссерский сценарий полковнику Полозову, лишь однажды удостоившему присутствием наш худсовет, обсуждавший уже законченную картину.

Каково же было мое удивление, когда при знакомстве с рабочим консультантом на мой вопрос о его отношении к кино, капитан, естественно в штатском, сообщил мне, что курирует «Ленфильм» уже несколько лет.

Вот он — незримый фронт! Он нас курирует, а мы и не знаем, то есть знают лишь те, кому положено знать.

Не нужно обладать большим воображением, чтобы понимать, что значит «курировать» на языке спецслужб.

Стало быть, я мог видеть, встречать и, быть может, не один раз нашего опекуна и в коридорах, и на публичных просмотрах в кинозале, но, располагая все-таки не худой памятью на лица, капитана Дятлова среди ленфильмовских лиц вспомнить не мог.

Тут же всплывает штамп из детективного чтива: человек с незапоминающимся лицом. Помню его рост — средний. Комплекция — средняя. Особые приметы — не имеет. Манера ходить — как против ветра, чуть подавшись вперед… Манера разговаривать, глядя куда-то в район верхней пуговицы пиджака собеседника… А вот лицо… напрягаюсь, пытаюсь вспомнить это лицо — и не могу. А зрительная память сохранилась. Уже лет через десять после того, как был закончен фильм и я после двадцати семи лет службы расстался с «Ленфильмом», вдруг на Моховой увидел идущего навстречу старого знакомого, думаю, уже не капитана, гляди повыше, но по-прежнему в штатском. Он шел торопливо, подавшись грудью вперед, смотрел явно мимо
меня… На мое «добрый день» он никак не отозвался, прошел как чужой. Наверное, у меня еще более незапоминающееся лицо.

Итак, предложили прочитать лекцию.

Назначен день и не поздний вечерний час, что-то около шести.

«Пропуск? Не надо. Мы вас встретим у главного входа».

Встретил сам Виктор Дятлов. Поднялись уж не помню на какой этаж. Длинные коридоры. Двери как в гостинице, на дверях только номера. За одной из дверей, неотличимой от других, небольшой зал, может быть, класс человек на пятьдесят, но без парт и столов. В зале человек тридцать. Все в штатском. По виду, ну, семинар молодых тренеров по легкой атлетике. Но здесь же и полковник Дмитрий Иванович Полозов, что придавало встрече некоторую весомость. Никакой кафедры, просто стол. За столом я и — слева от меня — Дмитрий Иванович.

Встречи со зрителями, разговор о кино, о «Ленфильме», естественно, о казусах и забавных происшествиях на съемках, о причудах больших мастеров — дело не новое, но нельзя сказать, что привычное. Я никогда не готовился заранее. Не только тон разговора, но и материал подсказывал зал, сама аудитория. Так что такие, с позволения сказать, лекции были сплошной импровизацией.

Впрочем, одна из попыток изящно завершить свое выступление едва не стоила мне жизни.

Пригласили выступить перед каким-то из моих фильмов во Дворце культуры железнодорожников, по старинке ленинградцами именовавшемся Народным домом графини Паниной. Почему же нет?

Осмотрел свое рабочее место, сцену, спрашиваю, а где же экран?

Мне показывают вверх на колосники: экран поднят, а когда надо, его опустят. Прекрасно.

Я помню, конечно, как томятся зрители, пришедшие смотреть кино, а перед ними не Черкасов, не Дружников, не Кадочников, а какой-то неведомый тип речи произносит. Конечно, помнил и томительные минуты ожидания после того, как отговорит говорильщик, а свет всё не гаснет и не гаснет, а кино всё не начинается и не начинается. Чтобы свести неприятности зрителей к минимуму, естественно, обычно старался говорить кратко, а тут еще договорился с организаторами, что экран надо опустить и сразу начать проекцию, как только я произнесу слово «экран». И заключительную фразу заготовил: «Остальное вам расскажет — экран!» А первую фразу не заготовил и, выйдя на сцену перед залом человек на пятьсот начал эпически: «Экран…» И тут перед моим носом просвистело бревно, укрепленное для натяжки экрана, и пошел фильм. Стоял бы я на полметра ближе к рампе, воспоминания о самом кратком выступлении перед началом сеанса написал бы кто-то другой.

Отправляясь на встречу с сотрудниками госбезопасности, никаких предварительных заготовок не делал.

А вот заключительную фразу полковника Полозова (уж не знаю, импровизация ли это была или все встречи подобного рода он заканчивал именно так), мне уже никогда не забыть.

Дело давнее, и сейчас вспомнить, что уж я там в течении часа с хвостиком рассказывал, невозможно. Потом, как водится, пошли вопросы. Разговор затянулся; наконец Дмитрий Иванович взглянул на часы и даже крякнул: «Время-то как пролетело!.. Ну что, отпустим товарища Кураева?» — обратился полковник госбезопасности к коллегам. Мне ничего не оставалось, как крякнуть в свою очередь: «Вы бы предупредили, что от моих ответов на ваши вопросы зависит, где я сегодня буду ночевать?» Дмитрий Иванович и смешливая часть аудитории снисходительно заулыбались.

Домой меня доставили в легковом автомобиле «Волга» с незапоминающимися номерами.

А работа над фильмом продолжалась.




Журнал "Звезда" 2021 г. № 5

завтрак аристократа

Кирилл Ситников из книги "Керины сказки" - 4

БЕЗ ЛИЦА



Пальцы на ногах были очень красивы.

С ними всегда так. В шлёпанцах ли они в кучу собраны или из-под одеяла с утра веером торчат – вот не то. Могли быть и получше. А вот вставишь их в тёплое море, в мягкую прозрачную волну, пробитую солнцем – так совсем другое дело. На закате, сквозь подогретую за день воду, пальцы смотрятся просто потрясающе. Можно вечно смотреть на них, переминать ими мелкую гальку или зарываться по самую щиколотку. Каааааайф…

Официантка Полянская изящным па отогнала в сторону стайку размокших окурков, буксирующую белоснежный (ну почти) авианосец-памперс – типичную боевую единицу Черноморского Туристического Флота. Натруженные за смену ноги уже не гудели. Выловив с волны босоножки с ромашками, так и норовившие свалить в родную Турцию, Полянская побрела вдоль берега, наблюдая, как солнце, облачённое в маревный купальник, осторожно опускается в потемневшую воду. Где-то там, за мысом, остался Курорт – никогда не устающий, с лучшим вином из багажника, с лакированными крабами под сенью чурчхел, с рвущим невыездную омоновскую душу блатняком, с зелёным макияжем из-под соломенных шляп. С пролежнями от шезлонгов, выигранных в утренней битве. С мужьями на плечах, проигравшими в застольном перемирии.

И, конечно же, с рестораном «Поплавок», куда Полянская устроилась на лето, чтобы заработать на красный телефон с двумя камерами. Работа в «Поплавке» была большой удачей, ибо заведение носило статус «ВИП» (что и указывалось в названии). Пластиковые столы накрывались скатертями, обложка меню искрилась золотыми вензелями, а на кухне имелся самый настоящий шеф-повар с самым настоящим секретом. Правда, секрет заключался не в приготовлении блюда, а в том, из чего он делает сырое мясо. Ходили легенды, что он тайно держит какую-то фантастическую скотину, ибо из мяса можно было надувать пузыри, а мухи опасливо обходили его стороной по тарелочной кромке.

Полянскую в ресторане уважали. Она быстро училась, и через каких-то пару дней у неё стал получаться восхитительный капучино на основе пакетика «Три в Одном» и хлорированной воды, вскипячённой в липком эмалированном чайнике (если трубы долго не чистили, капучино получался даже с корицей). Посетителям еда очень нравилась, их жёнам – нет, из чего можно было сделать вывод, что Полянская – красивая.

Конечно, у неё были курортные романы, парочка даже продолжалась больше двух дней, и заканчивались так же легко и непринуждённо, как и начинались. Дольше всего у Полянской тянулась курортная дружба. К курортному другу она и шла, изредка матерясь, когда наступала на острую белосемечную шелуху. Вскоре она заметила на берегу статный силуэт в знакомой шляпе.

…Курортные любовники должны быть непременно красивыми. Желательно иссиня-брюнетными, с волевым подбородком и в выстиранной тенниске (только не сетчатой – это уже перебор). Курортные же друзья могут быть какими угодно. Курортный друг Полянской был плоским фанерным пиратом с овальной дырой вместо лица, куда вставляли свои наливные мясистые лики представители отдыхающей среды.

– Тысяча чертей, Полянская! Какого дьявола так поздно, бля?! – вопросил Пират невидимым ртом.

– Горошек грузили. – Ответила та. – А потом я смотрела на пальцы.

…Они познакомились странно. Полянская кипятила воду для капучино, когда с ней стал разговаривать чайник. Полянская не особенно удивилась. Это могло быть следствием чего угодно – от теплового удара до трёхдневной комы от отравления, полученного в результате случайной дегустации секрета шеф-повара. Надо сказать, что, как и любая женщина двадцати лет, Полянская вообще ничему не удивлялась, потому что уже знала об этом мире всё и весьма от него устала. Но потом она узнала, что её сменщица Гнатюк тоже слышала, как чайник иногда странно ругается. Через чайник Полянская договорилась с Пиратом о встрече, и с тех пор каждый вечер они собирались вместе на берегу и водили дружеские беседы.

А ещё приходила Обезьяна. Она была не только инструментом заработка фотографа Лебедько, но и его тайным ангелом-хранителем. Каждый вечер, когда он диагоналями приходил домой, переведя в исполинскую печень все переводы «СберОнлайн» от благодарных воронежских матерей за фотоснимок с «Какааая обезьяяяянка Трофим не трогай руками вдруг заразная!!!» и плашмя падал на сизый матрац, Обезьяна аккуратно снимала с его ног сбитые остроносые туфли и выкладывала на видное место паспорт. Надо сказать, что это было трогательно, но достаточно глупо. Снятая обувь и невредимый паспорт держали Лебедько в твёрдой уверенности, что он умеет пить.

…Обезьяна спрыгнула с шелковицы и, побегав по Полянской, удобно улеглась на её острых коленях.

– О чём сегодня поговорим? – спросил Пират.

– Об Олеге из хостела, – предложила Полянская. Олег был претендентом на новый курортный роман.

– И что тебе в нём не нравится?

– Он рыжий.

– А-А!!! – спросила Обезьяна.

– Что значит «и что»?! Рыжие – они ж как хамелеоны! В жару они красные, в мороз – синие… Два месяца в году только, блять, естественного цвета – в мае и сентябре!

– А-АА!!!

– Не, с Игорем точно всё. – Отрезала Полянская.

– А этот-то чем не угодил?

– Он некрасиво смеётся. Разевает рот как пеликан. Туда, блин, баржа войдёт, ещё и место останется.

– Клянусь богом, ты сдохнешь, облепленная кошками!

– Лучше кошками, чем пеликаном!

– А-АА!!!

– Вот именно.

…Так они могли сидеть до утра, и Полянская совершенно не чувствовала себя уставшей. Может быть потому, что в обществе друзей она не напрягалась быть не собой. Очень ценное преимущество общества друзей.

И каждое утро у них был свой ритуал. Полянская засовывала голову в лицо Пирата, и он её глазами любовался восходом, вдыхал её носом утренний бриз, чувствовал её губами морскую соль.

– Достаточно. – вздыхал Пират. – Обезьяна, отведи меня на бульвар. Скоро повыползают мочекаменные из пансионата.

И все расходились по своим рабочим местам, а Обезьяна бежала хлестать Лебедько по небритым щам, чтобы тот снова продолжил щёлкать экзальтированных карапузов.

…Однажды вечером Полянская пришла на посиделки в таинственном настроении, что-то пряча за спиной.

– Что это ты там прячешь, разрази меня гром?! – Спросил Пират, греясь у костра, заботливо разведенного Обезьяной.

– Теперь ты сможешь всегда смотреть на восход. – Ответила Полянская и протянула Пирату его лицо. Накануне тайна вещающего чайника была ею случайно разгадана. Всё дело было не в нём, а в подставке, на которую официантка ставила кипячёное сырьё для капучино. Подставка, отлипнув от эмалированного дна, грохнулась оземь и перевернулась – и на Полянскую с пола уставился выпиленный лобзиком лик Джонни Деппа. У курортного художника было своё оригинальное видение голливудской звезды, поэтому лицо Джонни выглядело скорее как предсмертная маска жертвы химатаки. Но это, несомненно, был он.

Полянская аккуратно вставила лицо в Пирата. Тот с треском открыл глаза, немного повредив налёт жира и копоти. Посмотрел на Полянскую, окинул взглядом море и звёзды.

– А-АА!!

– Ну и что, зато своё! – Ответила Обезьяне Полянская.

Пират молча снял лицо и бросил его в костёр.

– Нафига ты это сделал?! Ты больше никогда не увидишь мир своими глазами!

– Но тогда я больше не увижу другие миры.

– Какие миры?

– Вариации этого, только другими глазами. Тех, кто вставляет свои лица в моё.

– Я думала, тебе противно, что в твоей голове чужие хари!

– Вовсе нет. Наоборот, я познаю его и знаю куда больше о нём с помощью других. Оказывается, мир может быть ярким, когда идёт дождь. Или тусклым и серым в солнечный день. Холодным в нестерпимую жару и спокойным в распоясавшийся ветер. Иногда я вижу красоту там, где её, казалось бы, нет. Я наблюдаю ужас и чудовищность в том, что привыкли считать идеалом. Это моё сокровище.

Огонь доел Джонни Деппа, навсегда закрыв эту тему.




…Конец августа выжег зелень и покрыл медью даже вечнобелых алкоголиков. Ночи стали вязкими, чёрной ртутью обволакивая клокочущее фейерверками жерло Курорта. Настала пора возвращаться Полянской в родной Ростов. Последний раз она выслушала комплименты посетителей по поводу вкусных пельменей. Последний раз, что пельмени как дохлые медузы – от их жён. Последний раз в году налюбовавшись изящностью своих напедикюренных пальцев, она зашагала на последнюю встречу с курортным другом. Ну и Обезьяной, конечно.

– А-АА!!!

– Я тоже буду скучать, мохнатая дрянь…

– Как там Славик? – спросил Пират.

– Нету больше в моей жизни Славика.

– А-АА!!!

– Да, нравился. Пока я не узнала, что он толкиенист.

– Это плохо?

– Это дебилизм. Он хотел мне приклеить эльфийские уши перед… перед сном.

Полянской показалось, что Пират улыбнулся.

– Хочешь совет? – Спросил он Полянскую.

– Валяй, хули.

– Посмотри мне в лицо.

Полянская пожала плечами и заглянула за лицевой пиратский проём – туда, где за тонким слоем фанеры виднелось море.

– Что ты видишь?

– Чайка срёт на камень.

– Вот в этом-то и твоя проблема. Ты видишь чайку.

– А не надо было? Господи, что ж она ела?!

– Ты предаёшь ей слишком большое значение. Из-за этой… как её, дьявол…

– А-АА!!!

– Точно, спасибо, Обезьяна, из-за перспективы. Чайка кажется тебе слишком большой и значимой. Хотя на самом деле чайка – ничто в сравнении со всем остальным, на что ты не обращаешь внимания.

Полянская пригляделась – и действительно, за неунимающейся чайкой она увидела здоровенную луну, приветственно выложившую золотую дорожку прямо к ногам Полянской, и уходящую очень далеко, за горизонт и дальше, в небе, переходящую в Млечный Путь, по которому летели наперегонки яркие точки спутников. Полянская даже не заметила, как чайка сорвалась с камня и, шумно хлопая крыльями, растворилась в чёрном дёгте августовской ночи.

– Научись смотреть сквозь лица, Полянская. И отделять значимое от незначительного говна.




…Вернувшись в Ростов, Полянская быстро забыла своих курортных друзей. Фанерные пираты и вредные обезьяны не имеют привычки заводить е-мэйлы и переписываться в Ватсапе. Из её жизни исчезли курортные романы, уступив место сексу. Хотя секс – это тот же курортный роман, только в Ростове.




…Поправив зелёную кепку и поставив красный телефон на беззвучный режим, Полянская лицемерно пригласила кого-нибудь к свободной кассе. Здоровенный лоб, распихнув подслеповатых хипстеров, навис над Полянской мускулистым мысом.

– Супербургер, наггетсы и колу, мля.

Полянская посмотрела на него и задёргала глазом.

У лба не было лица. Там был маленький полосатый котёнок, дрожащий под серым косым дождём. Котёнок жалобно мяукнул и прижался к кирпичной стене. Полянская улыбнулась.

– Чо смешного, мля?! – Котёнок оскалился и вздыбил шерсть, имитируя тигра, отчего стал ещё смешнее и одновременно жалостливее.

– Кис-кис-ки… Извините. – Произнесла Полянская и выбила чек.




…С тех пор она стала видеть сквозь лица. За лицами умников она видела стеллажи недочитанных книг с кучей вырванных страниц, то ли непонятых, то ли непринятых. Она видела Хаос в причесанных перфекционистах, ядерные взрывы в неприметных «серых мышах», огромные стальные колонны в маленьких плачущих женщинах. И эту свою суперсилу грех было не использовать в личных целях.

Поэтому Полянская очень удачно вышла замуж. И, разумеется, через год развелась. Просто ей очень понравились его клоуны. Они были очень смешные и уморительно шутили. Но со временем их шутки приелись, а новых они не придумали. А когда они ушли, осталась лишь пустая арена с ворохом жухлых опилок.




… – Ролл Цезарь с курицей ииииии…. – Парень в майке «Марвел» задумчиво почесал рыжую голову и заметно покраснел. – Американо. Маленький. В смысле американо маленький.

– Ща. В смысле чёт ещё тебе.. Вам? – Бесцветно спросила Полянская и вдруг добавила. – Давай поженимся?

Лицо клиента стало синим, но Полянская даже этого не заметила. Она смотрела на море, облизывающее белый коралловый песок. Там, за синим веснушчатым лицом было столько тепла и света, что Полянская не поверила – такого не бывает. Не бывает таких изумрудных мангровых рощ, не бывает такого золотого солнца, не обжигающего, но согревающего. В интернетах нет экзотических картинок такой сочности, хоть годами их фотошопь. И вместе с тем это выглядело так естественно, так уютно и одновременно масштабно… Лёгкий порыв ветра разом сдул с Полянской наработанный годами налёт цинизма и напускной социопатии.




…Я встретил их недавно в парке. Они шли рука об руку – он по мокрой асфальту, она – босиком по коралловому песку, и море лазурными языками волн слизывало её следы. Море, в котором пальцы кажутся безумно красивыми.





http://flibusta.is/b/563185/read#t4