June 13th, 2021

завтрак аристократа

Н.А.Громова из книги "Именной указатель" 2020 г.

Cover image



Энциклопедическое





Юность моя проходила в издательстве “Советская энциклопедия”, где я наблюдала удивительные сцены.

В годы перестройки, когда еще было плохо понятно, что можно, а что нельзя, один редактор несся по коридору с гранками статей “Бухарин”, “Рыков” и “Троцкий”, а за ним бежал его начальник с криком “Не сметь!”. Редактор пытался обходным путем показать статейки высшему начальству. Он задыхался и почти что плакал. Строчка, заметка в огромном справочнике пробивала бреши умолчаний, открывала двери истории. Но за каждым таким шагом могли быть сердечные приступы, исступленная борьба, разрыв отношений.

“Энциклопедия” была огромным материком, где под одной крышей существовали все направления человеческих знаний и умений. Но она была еще и советским материком; все колебания почвы советской жизни, старые и новые веяния отпечатывались на страницах словарей как складки на горной гряде.

Под обложкой нашего словаря должны были собраться “Русские писатели” с 1800-го по 1917 год. В редакции литературы “Советской энциклопедии”, где решили осуществить эту отчаянную попытку, я стала работать в начале 1980-х младшим редактором.

Почти сразу я поняла, что попала в странный, немного призрачный мир. За окнами унылый застой. Каждую неделю распределялись заказы (курица, гречка, пачка индийского чая, иногда батон сырокопченой колбасы). Газеты выписывали только затем, чтобы вычитать что-то между строк. С тревогой обсуждали польскую “Солидарность”, говорили о тех, кто уезжает или кого высылают.

Здесь же шла отдельная жизнь. Редакторы вели себя так, словно владели неким тайным знанием. Во время чая, в перерывах между непрерывной работой, которая не прекращалась ни днем, ни ночью, мне объясняли, что история России – это и есть история литературы и литераторов. Здесь писали все: горничные, пожарные, ученые, путешественники, цари, сторожа, женщины без всяких занятий, князья, артисты, машинисты, повара, актеры. Кто тайно, кто явно. В России не было ни политики, ни общественной жизни, ни партий, ни профсоюзов… только литература и журналистика.

Просто при ближайшем рассмотрении оказывалось, что здесь больше ничего и не осталось. И вот словарь и стал попыткой сшивания культурной ткани, разорванной на тысячи лоскутов.

– Мы страна Слова, – провозглашали редакторы. – Если мы не опишем это явление в биографиях и судьбах, этого не сделает никто и никогда.

Произносили речи обычно за чаем, за рюмкой, на улице, когда шли до метро. Словно делились тайным знанием. И я понимала, что попала в Церковь, куда тебя могли принять, а могли не пустить даже на порог, несмотря на то, что ты тут служишь.


В двух длинных комнатах с высокими окнами, выходящими на Покровский бульвар, стояло около десяти столов, за которыми сидело обычно по два редактора; остальные, как правило, работали дома или в библиотеке. В высокие потолки упирались полки с папками, на корешках которых были написаны белой краской фамилии литераторов.

В полном составе редакция собиралась раз в неделю на летучке. Все вместе редакторы производили на меня, особенно вначале, неизгладимое впечатление. С виду очень приличные интеллигентные люди, теперь они метались и кричали, обвиняя друг друга в смертных грехах. Я никак не могла ухватить суть их конфликта. Они выкрикивали фамилии своих героев с такой страстью, словно речь шла об их близких родственниках. Их возмущало, что на того или иного литератора было отпущено мало знаков. Количество знаков говорило о том, сколько текста уходит на статью. Одни писатели раздувались, разрастались и отбирали жизненное пространство у других. Особую ненависть снискали писатели знаменитые – типа Гончарова, Достоевского или Блока.

Считалось, что про них и так уже сто раз было всё написано и давно всё известно, а теперь они своими объемами отнимали знаки у писателей неизвестных, маленьких или забытых.









Члены редакции “Литературы и языка” “Советской энциклопедии”: Николай Пантелеймонович Розин, Сергей Михайлович Александров, Татьяна Бударина, Константин Михайлович Черный, Юрий Григорьевич Буртин





Некоторых из таких потерявшихся писателей редакторы ласково называли “кандидаты”. О них обычно было известно ничтожно мало. Рождение. Смерть. Несколько публикаций. Всё. Они были “табула раса”. У каждого редактора был свой отряд авторов-поисковиков, которых они по-отечески пестовали, наставляли, в глубине души понимая, что только они знают на самом деле, как сделать настоящую статью о любом писателе. Это была тайна верескового меда, которую они не доверяли никому.

Вся русская литература в словаре была поделена на периоды. Пушкинским периодом заведовала Людмила Щемелева и Николай Розин, народниками и писателями середины XIX века – Юрий Буртин и Людмила Боровлева, концом XIX века – Сергей Александров, а началом XX века – Константин Черный и Людмила Клименюк. Первое, что мне бросилось в глаза, – редакторы как-то странно перевоплощались в людей того или иного периода литературы. Они разделяли взгляды своих персонажей, говорили теми же словами и словечками, а главное, бились с другими периодами за главенство своего.



Николай Пантелеймонович Розин был фигурой во всех смыслах необычной. Худой, высокого роста, немного сутулый, с бородкой клинышком, голубыми глазами, которые смотрели или глубоко в себя, или вдруг с невероятным озорством – на всех окружающих. Он любил выбрасывать руку вперед и кричать по-ленински о победе революции, о которой так долго говорили большевики. Большевиков он ненавидел яростно и люто. Он снискал славу человека, который свои небольшие статьи о писателях-стукачах в Краткой литературной энциклопедии (КЛЭ) подписывал – Гпухов или Гпушкин. Однажды он рассказал, как во время войны мать везла его на санках из одного села в Курской области в другое; бежали от немцев. Вернувшись в свое село, он увидел, как партизаны расправились с его односельчанами. Говорил, что его ужаснула та жестокость, с которой он столкнулся. Людей вешали прямо на березах или прибивали к ним гвоздями.

Он обожал обманывать начальство “Энциклопедии”, разрабатывал целые операции, чтобы протащить тех или иных писателей, старался ввести в словник как можно больше религиозных литераторов, горячо любил эзопов язык.

Он был неофит в церковной жизни, искал смысл в обрядах, мог прийти на работу с рассказом о том, что стоял в церкви на службе, а в голову ему лезли матерные слова, о чем он тяжко сокрушался. Был яростным борцом за мораль и нравственность. Вбегал утром на работу с криком, что не может ездить летом в транспорте, потому что у всех женщин – голые спины!

Над ним смеялись, а он смеялся над собой вместе со всеми.



Людмила Макаровна Щемелева, работавшая с ним в паре, часто была недовольна им и ругала его, хотя была вдвое моложе. Он уважительно слушал ее, но иногда хватал себя за бороду и огромными шагами выбегал из комнаты. Прийти мог через несколько часов, тихий и умиротворенный. Люся, как мы звали Людмилу Макаровну, вообще не признавала никаких авторитетов и разговаривала со всеми на особом языке. Он состоял из философских сентенций, простых человеческих слов и детских выкриков. В построении ею фразы почти никогда не прослеживалась логика, она запросто опускала целые речевые периоды, ее мысль летела, скакала, ей некогда было объяснять собеседнику подробности. С ней было очень интересно, но ее темперамент сносил всё на своем пути. Она была полна множества познаний, имела железную волю и неумолимый характер. Ссорилась с Розиным раз в месяц, не разговаривала с ним, общаясь исключительно письмами. Впрочем, она почти со всеми общалась письмами, и, чтобы их разобрать, требовались огромные усилия. Это были крючки, стрелы, буквы, которые тоже летели через периоды. Для меня же это была великолепная школа. После того как я перепечатала сотни страниц с ее правкой, мне уже был не страшен никакой почерк на свете.

Ее почитали все, хотя она могла обругать и директора издательства, и Ю. М. Лотмана. Я видела своими глазами, как она трясла как грушу худого и тонкого Сергея Сергеевича Аверинцева, требуя от него статью, а он только жалобно оправдывался. Она могла остановить человека на улице и объяснять ему что-нибудь про величие русской литературы или рассказывать об очередном писателе. Она не делила людей на простых и сложных. Персонажей из словаря ощущала живыми и говорила с ними и о них, будто они что-то выкинули, учудили, устроили только вчера.

С Юрием Михайловичем Лотманом Люся делала статью о Пушкине[1], и статья эта разрасталась до огромных размеров. Шла напряженная переписка с Тарту. И вот в один прекрасный день дверь открылась и в лучах осеннего солнца появился человек небольшого роста в больших седых усах и с тросточкой. Я сидела в своем углу. Он вошел и раскланялся.

– А! – закричала Люся. – Юрий Михайлович! Вот вы и попались.

– Я сам пришел! – немного обиженно ответил Лотман.

Но Л. М. не унималась, она ворчала, что его Пушкин превысил все возможные объемы и теперь уж она устроит Лотману!

Я тем временем неотрывно смотрела на него. Он был абсолютно не похож ни на кого. Маленький, улыбчивый, каждую остроумную реплику, которую он подавал в ответ на крики Люси, он сопровождал взглядом артиста по сторонам: “Ну как?” Мое лицо, видимо, выражало идиотскую радость, поэтому Люся решила выстрелить из всех орудий.

Дело в том, что я пописывала небольшие статьи для энциклопедии “Ленинград” про разных писателей. Все видные авторы от этой неблагодарной работы отказались. Я втянула туда недавно освоенное мною понятие “петербургский текст”. Люся меня хвалила и усердно, по-редакторски, переписывала мои статьи. И вот я и еще один юноша вместе написали статью о Пушкине, которую Л. М. недавно “довела до ума”.

Теперь глянув на меня, она вдруг пронзительно закричала:

– А вот Наташе, Юрий Михайлович, удалось всего на трех страницах всё сказать про Пушкина… и вполне…

Лотман вскинул на меня глаза. И, не улыбаясь, как-то картинно встал, поклонился и развел руками:

– Могу только завидовать и восхищаться…

Я сделалась даже не пунцовой, а, наверное, серо-буро-малиновой. Глаз я больше не подымала и в душе кляла Люсю на чем свет стоит. Но они уже забыли про меня и перешли к своей огромной статье. А я слушала их восхитительные препирательства. Лотман был абсолютно нездешний. От того, как он говорил, шутил и смеялся, до того, как видел другого человека. Он был настолько живой и настоящий, без капли высокомерия, чванливости, что потом, спустя годы, когда разочаровывалась в том или ином известном человеке, то вспоминала Лотмана и понимала, что мне удалось увидеть такое высокое измерение личности, что мне нечего расстраиваться по подобным поводам.



Учиться приходилось на ходу. Как-то мне дали список редколлегии словаря и попросили пригласить всех на большое совещание. Я начала обзванивать каких-то допотопных академиков от литературы. Я просто не слышала еще таких имен; была абсолютно невежественна и разговаривала со всеми с одинаково наивным прямодушием. Сначала позвонила литературоведу Макашину и стала ему вежливо сообщать, куда и во сколько надо прийти.

– Деточка, – проскрипел он, – а Илья Самойлович будет?

Я быстро глянула в список:

– Зильберштейн? Конечно, будет.

– Тогда я не приду, – хрипнула трубка и раздались короткие гудки.

Люся, которая при этом присутствовала, страшно закричала. Я сначала даже не поняла, в чем дело.

– Как же можно звонить Макашину, не зная, что он терпеть не может Зильберштейна!? – разрывалась она. – Что за непрофессионализм! Как же теперь мы будем без Макашина!? Ты сначала выучи, кто, как, к кому относится, а потом звони!

Я сидела пораженная в самое сердце. Потом я не только выучила – я стала ходить на цыпочках по досочкам литературного мира вперед и назад, влево и вправо, зная, где ожидает засада, а откуда раздастся пулеметная очередь. Тогда же смиренный Юрий Григорьевич Буртин, мой добрый редактор, сказал Люсе, что это он во всем виноват, потому что не дал мне правильных указаний. Он был для меня настоящим старшим другом. У него были седые вьющиеся волосы, очень мягкий дружеский взгляд и открытое приветливое лицо. Когда я глядела на него, то часто чувствовала внутри себя какую-то уютную дочернюю радость и сладко думала о том, что вот таким должен был быть мой отец, если бы он не пошел в советскую армию и не загубил бы там свой дар.

Юрий Григорьевич Буртин когда-то работал в “Новом мире” у Твардовского. Он был полон народнических представлений о мире и считал, что основа всего – правильное просвещение людей. Достоевский был ему глубоко антипатичен и чужд, но статья о нем выпала на его период, и он вынужден был ее редактировать. Иногда он с добрым прищуром смотрел на меня и спрашивал:

– Неужели, Наташа, вам нравится этот великий путаник?

Я задыхалась от возмущения. Слова с бульканьем выкатывались из меня. Я тоже научилась горячо отстаивать любимых писателей. Юрий Григорьевич только улыбался в ответ. Для него словарь был своего рода Дворцом просвещения, именно такие великие книги будут спасать народ от темноты. Он писал огромные простыни-обоснования необходимости всем навалиться на великую культурную задачу этого столетия. Он создавал методички для новичков. Вынимал из-под земли писателей-самоучек, учителей, врачей, путешественников, адвокатов… Когда-то для него таким был “Новый мир”. Его авторы – в основном это были молодые застенчивые дамы, похожие на курсисток, – приходили к Буртину со статьями, которые он правил понятным красивым почерком.



Сергей Александров когда-то работал в издательстве “Искусство”. В редакцию он пришел недавно и представлял собой тип неуравновешенного человека конца XIX – начала XX века с очень смутным мировоззрением, что удивительным образом ложилось на его работу в этом периоде. Он мог разделять откровенно черносотенные взгляды и восхищаться поэзией Мандельштама, прекрасно разъяснять поэзию и прозу, быть тончайшим знатоком культуры, но при этом страдать каким-то пещерным антисемитизмом. Он очень благоволил ко мне. Проповедовал христианские истины. Но однажды на мое жесткое утверждение о том, что еврейство и Христос неделимы, вдруг как-то истерично воскликнул: “Как бы вы отнеслись к людям, которые бы убили вашего Отца?!” Я немного растерялась, но, тут же опомнившись, выпалила ему про еврейское происхождение Апостолов. Надо сказать, он этого ждал, но, ответить ему было нечего, поэтому, зашипев, он выбежал из комнаты. Так протекали наши частные стычки, но они не становились фатальными. Мы на время примирялись, и я с наслаждением снова и снова слушала его рассуждения о литературе.

Константин Михайлович Черный Александрова не любил. И не раз пытался меня предостеречь от общения с ним. Но говорил об этом так двусмысленно и непонятно, что я не обращала внимания на его слова.



Константин Михайлович Черный был предметом женских грез и героем многочисленных романов, которые протекали в стенах “Энциклопедии”. Он соединял в себе множество типических черт персонажей начала ХХ века, статьи о которых вел как редактор. Сюда входили игры, намеки, эпиграммы, мистификации и перевертыши – все это было его стихией. Судьба распорядилась так, что именно его сделали заведующим редакцией литературы. Люся тут же объявила это назначение монашеским послушанием Черного: работа на этой должности покроет все его прежние прегрешения. Но о прегрешениях я почти ничего не знала. Только смутно догадывалась. Вообще, в редакции было множество внутренних тайн, о которых шутили, говорили намеками, писали друг другу к дням рождениям послания, в которых угадывался второй смысл. На вопросы отвечали редко. Постепенно я вошла во внутреннюю атмосферу этой жизни и начала что-то нащупывать в сложной конфигурации отношений между редакторами.

Черный же в минуту откровения однажды сказал мне вполне в духе своих героев-декадентов:

– Вы знаете, Наташа, работой я заполняю внутреннюю пустоту.

Слышать это было нестерпимо, потому что он был, несомненно, яркий и артистичный человек, но с трещинкой внутри. Он поднял огромный груз и погиб под его тяжестью. Он умер очень рано, в пятьдесят три года. Случилось это в 1993 году.



Еще задолго до этого, в начале 1980-х, в редакции собрались знаменитые филологи, чтобы отметить начало работы над словарем “Русские писатели”, и один из них произнес тост. Смысл его сводился к следующему. Такого рода многотомные книги, осмысляющие прошлое, требуют спокойствия и сосредоточенности. Был когда-то похожий словарь – Русский Биографический, но падение русской монархии в 1917 году прервало его составление, кажется, на букве “М”, затем был словарь Венгерова, и он пресекся на букве “Н”, потому что случилась Октябрьская революция. А вот теперь-то мы уже доведем наше дело до конца, теперь уж нам не угрожают никакие перемены и уж тем более революции…

Революция все-таки произошла, хотя никто и представить не мог, что она случится. Поначалу все было тревожно и прекрасно. Шел 1986 год. На совещании у директора издательства утрясали дела по первому тому. Хуже всего было то, что в нем были такие фигуры, как Гиппиус и Гумилев. Начальство трепетало. Тут была еще и своя специфика.

Зам. директора “Энциклопедии” Терехов, огромный краснолицый мужчина уже когда-то поплатился за Гумилева. В 1960-е, будучи директором издательства “Просвещение”, он выпустил антологию поэзии ХХ века, где было два стихотворения Гумилева. Терехова посчитали Робеспьером и понизили в должности. К 1980 году он все-таки поднялся до зам. директора издательства “Советская энциклопедия”. И вот опять на его пути встал проклятый Гумилев.

В тот день все складывалось очень тяжело; редакция в полном составе сидела в кабинете главного редактора издательства Нобелевского лауреата по физике Александра Прохорова. Это был уже очень пожилой господин. На его худой фигуре, как на вешалке, висел пиджак. Недавно я шла по Ленинскому проспекту, где в начале одного из скверов возник памятник тому самому Прохорову, и вспомнила, как он сидел тогда во главе длинного блестящего стола и грустно смотрел на нашу компанию. Он абсолютно не понимал, что делать с редакцией, с этим томом словаря, с этим Гумилевым и прочими идеологическими заковыками, которые, кроме неприятностей, ничего не сулили. Собрание шло рывками. Выступал с обоснованиями Черный, что-то кричала Люся, строго говорил Буртин. Но лица Прохорова и Терехова ничего не выражали. Все понимали, что падение несчастного Гумилева – уже в который раз – дело времени. И вдруг случилось нечто невероятное.

Из-под двери появилась газета. Сначала было непонятно, зачем ее просунули и что она тут делает, но, внимательно ее рассмотрев, мы по очереди теряли дар речи. На первой же странице “Литературной России” красовался портрет поэта с подписью – “К столетию Гумилева”. Теперь газета, как живая, ползла по поверхности стола. Каждый, мимо кого она проезжала, менялся в лице – на нем возникала безумная улыбка. Терехов заволновался.

– Что у вас там, товарищи? Почему отвлекаетесь? – Перед ним развернули газету с огромным портретом Гумилева. Сначала он смотрел на нее с абсолютно непроницаемым видом, потом приблизил к глазам. Кажется, он даже попытался ее понюхать. Видно было, как ему тяжело. Он вздохнул и молча положил газету перед Прохоровым.

Академик оказался сообразительным.

– Ну, это другое дело, товарищи, – радостно возвестил он. – Если имя Гумилева принято на самом верху, то у нас не будет возражений, – и он посмотрел на Терехова.

Тот только промычал что-то в ответ. Нельзя было описать, как мы отмечали тот день в редакции. Какие тосты подымали и как пили за наше счастливое будущее.



Мое же собственное будущее было в тумане. Я работала на так называемой “беременной ставке”, и теперь молодая мать выходила на службу; при всей любви ко мне редакции надо было искать новое место. Это выглядело безнадежно и печально.

И тут появилась Нина Виноградова, очень обаятельная женщина, небольшого роста, с шапочкой коротких рыжих волос. Она служила в тот момент в редакции педагогики. Почему-то именно ей пришло в голову устраивать мою судьбу.

До “Энциклопедии” Нина работала в атеистическом журнале “Наука и религия”, где внезапно освободилось место редактора, и ей показалось, что меня туда возьмут. Особенно экзотично было то, что мне предлагалось место в отделе “Ислам в СССР” с обязательными поездками по восточным республикам и отчетами о том, как там обстоит с атеистической пропагандой. Трудно даже представить, что могло ожидать молодую женщину в исламских республиках, пусть и советских, но в то время почему-то я об этом не думала и смотрела на свое будущее немного со стороны. Но что-то не заладилось. Журнал принадлежал ЦК КПСС. Мою кандидатуру долго перетряхивали, взвешивали и наконец сообщили, что мне решено отказать. Я ходила по коридорам Энциклопедии в глубокой задумчивости. Скоро я должна была остаться без работы.

И тут Нина вызвала меня к себе и, посадив напротив, начала рисовать какой-то странный график.

– Вот, посмотрите! Первый заведующий журнала “Наука и религия”, – и она показала его имя в прямоугольнике, – умер на столе, когда у него вырезали аппендицит. На его заместителя в подмосковном лесу напали волки.

Я с ужасом следила за ее рукой, выводящей странные значки.

– А вот и другие сотрудники редакции, – она чертила крестики возле фамилий, – у всех болезни, несчастья и разводы… Вы ведь догадываетесь, почему?

Мне казалось, что я догадываюсь, но сказать об этом вслух было неудобно, ведь Нина сама отправляла меня в это атеистическое логово. Я молчала. И, видимо, отвечая на мои мысли, она проговорила:

– Я к вам так привыкла за последнее время, что отдать вас в этот журнал на верную погибель было бы обидно. – Последние слова Нина произнесла с большой торжественностью.

Нине удалось сделать так, что я стала работать младшим редактором в редакции педагогики. Там я попала под начало Юрия Николаевича Короткова, который вместе со своими подчиненными производил на свет странную книгу под названием “Педагогическая энциклопедия”.

Статьи, которыми были наполнены два тома этого коллективного труда, были большей частью про пионеров, совет дружины, моральный кодекс строителей коммунизма, родительские советы, пионерские лагеря и т. д. Сначала меня даже веселило то, с какой страстью редакторы правят статьи и спорят на летучках, как лучше написать о пионерском движении, но постепенно это становилось невыносимо. Я убегала на третий этаж, в свою бывшую редакцию, и каждый раз удивлялась разрыву двух миров: здесь люди говорили о жизни, смерти, судьбе, литературе, каждый человек втягивался в орбиту настоящего дела, а там царил какой-то игрушечный и искусственный мир, где все притворялись, имитировали жизнь. Авторы-педагоги тоже показались мне не очень вменяемыми: один рассказывал о своем руководстве пионерлагерем так страстно и с таким надрывом (он писал теоретическую статью “Пионерлагерь”), что, глядя на него, я думала, оглядываясь вокруг: “Ну не может же он всерьез это говорить, почему же никто не смеется?”

Так получилось, что от редакционной тоски я придумала с друзьями из других редакций (все это теперь известные люди) рукописный научно-публицистический журнал. Шел 1987 год. Один из сотрудников “Педагогической энциклопедии”, психолог по образованию, лет тридцати, с которым я сидела в одной комнате, наблюдая за моей активностью, однажды сообщил мне, что они нас будут вешать на фонарях. Я догадалась, что они – это комсомольские активисты “Энциклопедии”, с которыми этот редактор стал ездить за границу от бюро молодежного туризма “Спутник”. И теперь он по праву считал, что такие, как я, расшатывают привычный миропорядок, который ему так удобен. Надо сказать, что именно от него я впервые узнала, что я либерал и какое наказание мне за это полагается. Но в то же время я понимала, что раз он человек сильно пьющий, то нападки на меня можно отнести на счет его тяжелого похмельного синдрома.

Однако все оказалось гораздо печальнее. Некоторое время спустя Нина вызвала меня в курилку на лестницу и встревоженно сообщила, что на меня написан донос, с которым к Короткову пришел человек из 1-го отдела.

– А что такое 1-й отдел? – спросила я и тут же поняла, что сморозила какую-то глупость.

– КГБ, – строго ответила Нина.

Оказывается, сотрудник 1-го отдела принес большую бумагу от некоего лица (подпись на бумаге была заклеена), где было сказано, что я создаю в стенах “Энциклопедии” рукописный антисоветский журнал. Что это порочит наше учреждение и что со мной надо бы разобраться по всей строгости советских законов. Этот донос предъявили Короткову, который смертельно испугался и через Нину потребовал, чтобы с этого дня я сидела в комнате рядом с ним и не смела бегать в прежнюю редакцию, и даже в туалет выходила бы под его присмотром.

Нина строго посмотрела на меня:

– Я должна вас предупредить, как надо себя вести на допросах, если вас вызовут на Лубянку.

– А меня вызовут? – упавшим голосом спросила я.

– Если делу дадут ход, – деловито и в то же время торжественно ответила Нина, – вы должны будете там молчать и стараться не отвечать ни на какие вопросы.

Холодок пополз по спине. Я вспомнила, как в детском саду мы обменивались с товарищами по группе соображениями, о том, кто из нас выдержит пытки, а кто – нет.

На несколько месяцев я была прикована к своему столу, сидя под надзором Короткова, и горько оплакивала свою жизнь.

И вдруг меня вызвали в мою прежнюю редакцию литературы на третий этаж. Там мне радостно сообщили, что для меня лично выбили место. Что теперь мы навсегда неразлучны и я спасена.

Очень скоро Юрий Николаевич Коротков умер. И велико же было мое удивление, когда на его похоронах я увидела Натана Эйдельмана, называвшего моего заведующего своим близким другом. Из его выступления перед гробом я узнала много нового. Что когда-то Юрий Николаевич был смелым офицером, дошел до Вены. Что в 1960-е годы Коротков заведовал редакцией “ЖЗЛ”, где выходили замечательные биографии, а потом он создал журнал “Прометей”, где напечатал впервые много того, что раньше не пропускала цензура. Но в 1970-е, когда атмосфера изменилась, его сослали в “Энциклопедию”. Туда ссылали в те времена очень и очень многих. И он стал руководить сначала редакцией истории, а потом – педагогики. Но почему-то он сломался. Об этом Эйдельман, наверное, не знал. А я стояла и думала, что застала человека потерянного и запуганного, и так жаль, что мне ничего не было известно о его прежней свободной жизни.





https://www.flibusta.site/b/573186/read#t1

завтрак аристократа

Елена Сафронова Создатель народной литературы 02.06.2021

Как Евгений Попов покупал книги в библиотеках



20-13-2480.jpg


Сибиряк, пьяница, скандалист, знаменитый
писатель Евгений Попов.
Фото Андрея Щербака-Жукова



«Сидор Матрасович родился в Урюпинске. Его отец был печник, мать доярка, дед стрелочник… – и через абзац читатель уже спит, урытый дедушками, прабабушками, решительно не понимая, какое ему дело до урюпинского стрелочника, – иронизировала писатель Елена Черникова в одном из интервью. – В любых жизнеописаниях невыносимо линейное, последовательное, диахроническое изложение».

Сегодня (авто)биографическая проза в тренде, и наши современники выработали разные схемы, чтобы результаты получались не столь скучными. Качественный образец биографической книги – сочинение Михаила Гундарина. «Каноны» нарушаются уже с названия: во-первых, озаглавлена книга строчкой из песни, имеющей в нашей стране репутацию «тюремной», во-вторых, своего героя биограф представляет так, словно он оттуда и вышел… Это один из «манков» книги. Впечатление, способное возникнуть у незнакомых с писателем людей, – не сомневаюсь, что эту книгу прочтут не только в литературных кругах, – развеет полномерная и искренняя биография Евгения Попова, которую рассказывают двое, Гундарин и его герой. В 20 главах – от рождения 5 января 1946 года «в городе К. на великой сибирской реке Е., впадающей в Ледовитый океан» (практически мем из прозы Попова) до нынешнего руководства Русским ПЕН-центром (да, и с проблемами ПЕН-центра, если кому интересны именно они). А цитату автор объяснит в предисловии: «Ну а песня, по первой строке которой названа книга, попросту гениальна. В ней есть все, что надо знать о нашей жизни и нашей великой стране. То-то ее так любили Максим Горький и Федор Шаляпин».

Гундарин следует примеру полифоничности текста, поданному самим же Поповым. Зимой 2010 года, вскоре после смерти Василия Аксенова, Евгений Попов и Александр Кабаков задумали писать книгу про него. При жизни Аксенов не хотел, чтобы о нем писали мемуары (это отмечает Попов). После его ухода можно было написать только «…книгу диалогов – об Аксенове, о времени, о себе». Труд двух авторов получил премию «Большая книга». «Представляется, что полифоническое строение книги во многом и обеспечило ей успех – она какая угодно, но не монотонная, не скучная, – рассуждает Гундарин. – Кроме авторских, «сугубо субъективных» реплик обоих писателей в нее включено много материала информационного, «объективного». Ту же манеру, которую Попов и Кабаков применили в книге «Аксенов», использовал Гундарин. С пояснением: «Такая система многих голосов, многих материалов привычна для книг Евгения Попова в большей степени, чем для книг Александра Кабакова, который предпочитал линейную развертку повествования». Иными словами, книга Гундарина о Попове восходит к творческому почерку Попова.

20-13-11250.jpg
Михаил Гундарин. Солнце
всходит и заходит: Жизнь
и удивительные приключения
Евгения Попова, сибиряка,
пьяницы, скандалиста
и знаменитого писателя.– СПб.;
М.: RUGRAM_Пальмира, 2021. –
460 с. («Пальмира – проза»).


Биограф «ведет диалог» прежде всего с текстами Евгения Попова, беря из них огромные цитаты. Это практически все творчество Попова: и ранние рассказы «Сын офицера», «Пение медных», и десятки более поздних рассказов, и романы «Душа патриота, или Письма к Ферфичкину», «Накануне накануне», «Подлинная история «Зеленых музыкантов», «Арбайт», и уже упомянутый «Аксенов», и самый новый сборник писателя «В поисках утраченной духовности», и интервью. Большие выдержки из текстов приводят к тому, что книга Гундарина читается как собрание сочинений Попова. К этому массиву автор книги привлекает комментарии «третьих лиц», критиков и литературоведов (Александр Архангельский, Кира Сапгир, Ольга Осьмухина, Майя Кучерская и др.). Тем самым не только подчеркивается значимость художественного явления «Евг. Попов», но и дается анализ прозы писателя в разные годы, динамики его развития, выявляются его магистральные темы, особенности поэтики, основные герои (часто шаржированные автопортреты – писатель Гдов, Н.Н. Фетисов, Е.А. Попов).

Лично мне очень любопытно, почему «второе я» писателя иногда называется Гдов. Это древний город в Псковской области – но где Псковщина, а где город К. на реке Е.? Может, Гдов значит древнерусское сокращение слова «Господов»? Священные слова наши предки на письме почтительно брали под титло. Возможно, тут допущен шуточный каламбур с фамилией Попов – поп чей? Г (оспо) дов.

Вплетена в тексты и прямая речь главного героя в главках «Говорит Евгений Попов». В этом – преимущество жизнеописания ныне здравствующего человека. Поскольку «Говорит Евгений Попов» почти после каждого эпизода своей жизни, текст Гундарина постоянно словно бы воспроизводит излюбленный творческий метод Попова – автокомментирование (о нем в книге говорится много). В конце книги приводится комментарий от ее создателя: «Список упомянутых в книге персон».

Может показаться, что самого Гундарина мало в книге, потому что он как будто ничего не изрекает, только соглашается со сказанным другими людьми. Но если вдуматься: кто, как не он, подбирает цитаты, дает слово Попову в нужные моменты и создает атмосферу книги? «Безвременье вливало водку в нас», – скажет в 1970-х еще один знакомый Попова». Гундарин пояснил: Высоцкий для него – почти ровесник Попова и советская старина. Через его песни он и пытался понять то время, в котором не жил. Мне кажется – получилось. Так что биограф в своем труде – не марионетка, а кукловод.

20-13-12250.jpg
Евгений Попов. В поисках
утраченной духовности.
Рассказы, очерки, портреты,
случаи, эссе и другие
художественные
произведения.– СПб.; М.:
RUGRAM_Пальмира,
2020. – 492 с.


Меня больше всего поразило и запомнилось то, как молодой Евгений Попов решал проблему лютого книжного дефицита в советские годы: «Там (в библиотеке. – Е.С.) набирает книг из своего списка, оставляет 25 рублей залога и исчезает навсегда». Неожиданная черточка, апеллирующая к хулиганскому заголовку!.. По словам Гундарина, этот трюк его герой проделал не в одной командировке. Всегда честно расплачивался, но мироздание откликнулось: «Судьба, впрочем, отомстит – посланный из Усть-Каменогорска книжный груз кто-то изымет в свою пользу по дороге…»

Новая книга Евгения Попова «В поисках утраченной духовности», сильно отразившаяся в книге Гундарина, состоит, как и указано в подзаголовке, из рассказов, очерков, портретов и эссе. Здесь их более полусотни. Очерки с подзаголовком «Портрет» о современниках и знакомых Попова (Кабаков, Ахмадулина, Венедикт Ерофеев, Сапгир, Катаев, Градский и многие другие) идут вперемешку с воспоминаниями, так называемыми «случаями» (яркими штрихами из жизни) и чисто художественными сочинениями, которые, впрочем, у Попова всегда тесно связаны с действительностью и не уходят в сферу чистого искусства. Это, например, изящные «рассказы на ладони», ровно такого объема.

Благодаря этому на первый взгляд бессистемному построению новый сборник малой прозы Попова воспринимается не как мемуары – но как исповедь, как переосмысление прожитого. Итог ему подводит Александр Кабаков, год назад покинувший нас, в концентрированной заметке «Евгений Попов и его народ»: «Евгений Попов – не просто народный писатель, он создатель истинно народной литературы».

Двенадцать лет назад я писала в рецензии на трехтомник Попова «Песня первой любви», «Каленым железом» и «Ресторан «Березка»: «Дыхания текста в прозе Евгения Попова – более чем!.. Его прозу не читаешь. С ней разговариваешь, споришь, дружишь, бранишься, не впадая в грех политкорректности, и даже дерешься на кулачки». А сейчас думаю, можно ли что-то другое сказать об этом феномене – и не получается.




https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-06-02/13_1080_prose1.html
завтрак аристократа

А.Филиппов Мэрилин Монро: школа выживания, цена успеха, история краха 04.06.2021

Фото: www.i.pinimg.com



1 июня 1926 года родилась Норма Джин Мортенсон, которую мы знаем как Мэрилин Монро — знаменитую киноактрису и величайший секс-символ всех времен и народов.

Кто был отцом Мэрилин, неизвестно. Когда девочке исполнилось 8 лет, ее мать Глэдис попала в психиатрическую лечебницу и больше из нее не вышла. Не имея возможности заниматься дочерью, Глэдис отдала ее в приемную семью. Возможно, она думала, что с приемными родителями Норме Джин будет лучше. О девочке по очереди заботилось несколько семей, побывала она и в приюте. И еще задолго до совершеннолетия Нормы Джин ее попытался соблазнить муж одной из попечительниц.

Судьба Мэрилин может послужить иллюстрацией к тому, что пишут о женщинах, живущих в недобром к ним мужском мире. Но своей необыкновенной карьерой она обязана превратившим ее в сексуальный символ (если не игрушку) мужчинам. Они подарили ей все, в том числе и внешность: пластическую операцию на челюсти и ринопластику Монро сделала на деньги любовника.

Первый брак и военный завод

Мэрилин Монро ее назвали на киностудии «ХХ век Фокс». До этого она успела стать замужней женщиной: попечители и школа так ее достали, что она бросила учебу и выскочила замуж в 16 лет. Этот брак оказался катастрофой, и завидовать ее мужу Джиму Догерти, здоровенному туповатому парню из пригорода, не приходилось. Их интимная жизнь не задалась (женщина в ней еще не проснулась). Остальные радости совместной жизни оказались едва ли не хуже этой: запах горелой моркови преследовал Джима и после развода. Вывалив на тарелку содержимое консервной банки, Норма Джин могла, как завороженная, уставиться на блюдо, любуясь «цветным пятном». Муж ее совсем не понимал, после Перл-Харбора он поступил на торговый флот, и их браку пришел конец. Она устроилась на авиазавод и через несколько лет приглянулась искавшему натуру фотографу: пин-ап с девушками у станков был трендом военных лет.

Контракт на киностудии и секрет успеха

Норма Джин Бейкер стала дешевой фотомоделью. Таких, как она, были тысячи, но ей повезло. Много позже, став знаменитой, Мэрилин рассказывала, что тогда не было большой разницы между певицами, проститутками и актрисами, все они добивались своего одним и тем же путем.

Ее первый контракт был попросту жалким. «ХХ век Фокс» платил сто двадцать долларов в неделю. За это Мэрилин пришлось стать любовницей основателя студии, старого Джо Шенка, а позже лечь в постель с Гарри Коэном из «Коламбии Пикчерз».

В 2021-м такие вещи, став известными, разрушают карьеры кинобоссов, но тогда они были рутиной. Коэн не просил, а приказывал, отказать ему было нельзя. Это давало работу, но не помогало прославиться, — однако в Мэрилин было то, о чем другие девушки не могли и мечтать.

Чудо стало явным во время вьетнамской войны. Стосковавшиеся по светлокожим девушкам «джи-ай» оклеивали стены фотографиями актрис и моделей, и Мэрилин была вне конкуренции. Многие были красивы, у многих были фигуры «90–60–90», но в ней была тайна, невероятное сочетание невинности и доступности. Ощущение детской чистоты и флюиды шлюхи — к тому же она была первоклассной актрисой. Слава и успех пришли очень быстро, но для нее они оказались разрушительны.

Девушка, которую хотели все мужчины Америки

Мэрилин Монро нравились основательные, умные и надежные мужчины. Таким был заведующий музыкальной частью «Коламбии Пикчерз» — и она так сильно в него влюбилась, что тот сбежал. Она не хотела прожить свою жизнь так, как ее мать. Мечтой Мэрилин была хорошая, крепкая семья, но эта мечта постоянно от нее ускользала.

Что же могло помешать виртуальной возлюбленной всей страны?

Судя по всему, это и помешало. И сломало ее жизнь.

Знаменитый бейсболист Джо Ди Маджио, по уши влюбившись, сделал ей предложение, и она его приняла. Ди Маджио был надежен и очень ее любил, но все же их брак вскоре распался. Бейсболист был заботлив и добр, но глуп, и она этого не выдержала. За всю свою жизнь он не прочел и трех книг, тогда как Мэрилин, еще начинающей, нищей актрисой, таскала с квартиры на квартиру связки книг. Там были и Чехов, и Достоевский, и сборники американской поэзии.

Сейчас мало кто помнит драматурга Артура Миллера, но в то время он был знаменит: поставленная в 1949 году пьеса «Смерть коммивояжера» была переведена на 29 языков и сделала его миллионером. Мэрилин была за ним замужем 4 года, и это был очень необычный союз.

Миллер был абсолютным интеллектуалом, сухим и рациональным человеком, а она жила эмоциями. К тому же ее хотели абсолютно все — в своем экранном воплощении она принадлежала всем мужчинам Америки. Однажды они зашли в дорогой магазин, и Миллер заметил, что продавец покраснел, как свекла, и трет себя между ног. Сцена вышла очень неловкой, но самое неприятное заключалось в том, что это постоянно повторялось — так или иначе, в той или иной более или менее неприличной форме. Смешного тут было мало, — в результате у Мэрилин не было личных границ и она жила под постоянным психологическим прессом. Отсюда и ее проблемы с алкоголем, наркотиками, а затем и с психикой.

Отношения с третьим мужем развалились после ее внематочной беременности. Узнав, что у нее никогда не будет детей, Мэрилин подсела на антидепрессанты, которые пила горстями. А из любопытства принявший две ее таблетки Миллер был неадекватен весь день.

После развода с Артуром Миллером ее жизнь пошла вразнос. Мэрилин глушила депрессию препаратами, которые ей выписывал психиатр, устраивала предельно откровенные фотосессии и настаивала, чтобы ее снимали обнаженной. Она спала с Фрэнком Синатрой, спала с президентом Кеннеди, его братом Робертом, министром юстиции, и многими другими. Ей стоило бы лечь в психиатрическую лечебницу, но до этого так и не дошло.

Вопросы без ответов и хоровод убийств

5 августа 1962 года Мэрилин Монро нашли мертвой. Она лежала ничком, абсолютно голая, на подзеркальнике стоял пузырек из под нембутала. Было пять часов утра, ее тело уже успело окоченеть. Расследование быстро закрыли, оно ни к чему не привело. Но подозрения остались.

Считается, что Монро умерла от передозировки успокаивающих средств, однако барбитураты были обнаружены в ее крови, а не в желудке. В доме нашли «жучки», ни ФБР, ни полиция не имели к этому отношения. На теле Мэрилин были синяки.

Журналисты-расследователи писали, что Мэрилин убила мафия, чтобы подставить Роберта Кеннеди — тот вел борьбу с карманными профсоюзами мафиози. Один из них доказывал, что ее оглушили, а потом сделали ей смертельную инъекцию: поэтому-де ее желудок и был чист. Накануне смерти Мэрилин у нее был Роберт Кеннеди. Смерть кинозвезды якобы должна была вызвать политический скандал, но президент ловко его потушил. О Мэрилин и Роберте стало известно лишь много позже.

Прошел год, и в Далласе был застрелен президент Кеннеди. Затем убили Роберта. «Босса боссов» мафии Сэма Джанкану нашли мертвым за городом, а его помощника Розелли — в плавающей в море запечатанной бочке. Главу криминального профсоюза водителей грузовиков, с которым воевал Роберт, прикончили тремя выстрелами в голову. Смерть Мэрилин положила начало этому хороводу убийств, каждое из которых осталось нераскрытым.



https://portal-kultura.ru/articles/cinema/333242-merilin-monro-shkola-vyzhivaniya-tsena-uspekha-istoriya-krakha/

завтрак аристократа

Инна Кабыш Достоевский forever 09.06.2021

Достоевский forever



Вот и прошёл очередной конгресс «Русская словесность в мировом культурном контексте», как всегда, инициированный Фондом Достоевского и в этом году посвящённый двухсотлетию писателя. А ведь я стояла у его истоков! В 1999 году, будучи учёным секретарём фонда, помогла И. Волгину в организации самого первого конгресса.

И вот уже IX конгресс. Во всех смыслах выдающийся. Во-первых, юбилейный (один из предыдущих был сдвоенный, так что нынешний, по сути, десятый). Во-вторых, посткарантинный. И проходил он не как обычно – в декабре, а в мае. Что даже символичнее: Пасха, цветение, теплынь как нельзя лучше совпали с человеческими эмоциями. То и дело кто-нибудь цитировал Экзюпери. Метафора про «роскошь человеческого общения», казалось, была растворена в самой атмосфере не скажу мероприятия – праздника.

Впрочем, праздника очень «рабочего». Структура его осталась прежней, однажды найденной и доказавшей свою жизнеспособность: пленарные заседания, секции, которых в этот раз было три («Достоевский: текст и контекст», «Метаморфозы в пространстве культуры» и «Язык как средство коммуникации»), и круглые столы.

Отмечу выступления, которые заинтересовали и оставили послевкусие.

Это доклад Игоря Волгина, президента фонда, «Достоевский как интурист: открытие Европы» по очерку Достоевского «Зимние заметки о летних впечатлениях» – тексту не очень известному и тем не менее концептуальному и удивительно современному. Волгин, преподаватель и поэт, умеет говорить содержательно и образно, то есть нескучно, что в академической среде удаётся далеко не всем.

Как учителю литературы мне было интересно выступление Я.В. Таньковой (Москва) с длинным названием «Как великие русские писатели попали в круг интересов юного русского читателя, из которого их ранее выбила тоскливая школьная подача, через мангу и аниме». Не соглашусь, что школьная подача классики тотально «тоскливая» – всё зависит от учителя! – но то, что нужны новые способы вкладывания её в головы и души современных школьников, очевидно. И выступление Е.Ю. Серова, главного редактора радио «Книга» (Москва), «Авига – конвергентная книга будущего».

В обоих выступлениях прозвучала очень важная, на мой взгляд, мысль: великие тексты вечны, но их подача может и должна меняться.

Ведь современный подросток другой, нежели подросток девятнадцатого и даже двадцатого века: не лучше, не хуже, а «таков, каков он есть, и больше никаков».

Как человеку, любящему театр и обожающему кино, мне был интересен доклад Е.М. Чепиной (Пермь) «Классические сюжеты: современные сценические и кинематографические интерпретации». А ещё – В.В. Борисовой (Уфа) «Дело о каманинском наследстве» (вот сериал получился бы!).

Как поэту – выступление М. Кудимовой (Москва) «Достоевский и поэзия Серебряного века» (тем более что у меня был доклад «Поэты Серебряного века как герои Достоевского»).

Трогательно выступал Д. Лоуэнфельд (США) на тему «Пушкин – духовное противоядие». Он доказывал нам, русским, что Пушкин – «весёлое имя» и лучший антидепрессант, читая при этом стихи поэта, которые у нас знает каждый школьник. Но кто был действительно неподражаем и единственен, так это Дмитрий Андреевич Достоевский, правнук писателя. И я подумала: «Гения определяют не только предки, но и потомки.» Дмитрий Андреевич – в свои 76 лет – ясномыслящ, умён, прост, общителен и доброжелателен: одинаково интересно было и слушать его доклад («Аресты НКВД племянника и внука писателя»), и просто разговаривать, и. танцевать.

А вот с чем я не могла согласиться, так это с докладом С.А. Кибальника (Санкт-Петербург) «Мифологизация классики как основная форма существования современной культуры (на примере лекций Дмитрия Быкова)». Кибальник говорил о том, что Быков знает всё поверхностно, что его лекции слишком легковесны. А я подумала: вам бы, господа профессора и академики, его «лёгкости» (по мне, так моцартовской), умения заинтересовать, заставить читать и думать. Я благодарна Диме за то, что он понимает: главное в нашем, учительском, деле – организовать встречу юного человека с великим текстом. Не у всех выступавших на конгрессе получилось заинтересовать даже коллег-филологов, что уж говорить о современных подростках. А у Быкова – получается!

И ещё один, вроде бы неожиданный сюжет.

На последнем кругом столе И. Волгин, извиняясь за то, что «ворует время у Достоевского», поделился с участниками конгресса своей бедой, хорошо известной его близким и друзьям. Дело в том, что некий человек написал статью в «МК», в которой среди прочего обвинил Волгина в том, что он на литфондовском участке вырубил деревья и построил детскую площадку для своего ребёнка. Причём на грант, полученный на проведение конгресса. Скучно опровергать очевидное: и деревья целы, и государственные деньги не тратились, и площадка построена не только для своего, но и для других переделкинских детей.

Вот ведь Волгин извинялся, а сюжет-то вполне «достоевский», переходящий в «булгаковский».

На конгрессе была принята резолюция, в которой, в частности, заявлялось: «Мы прекрасно сознаём, что дело это носит прецедентный характер. Уверены, что публичное разоблачение инициаторов этой отвратительной интриги не только восстановит справедливость, но и даст надежду на искупление в нашем обществе злонамеренной лжи, а также на торжество Закона и Справедливости».

Но этот сюжет не омрачил праздника: у меня, как, думаю, и у других участников, есть твёрдая уверенность, что правда победит ложь, потому что – по законам жизни и искусства – добро всегда побеждает зло.



https://lgz.ru/article/23-6788-09-06-2021/dostoevskiy-forever/

завтрак аристократа

Екатерина Шумилина 5 книг о древних греках

Несколько проверенных способов провести время с удовольствием и получить знания о культуре греческой античности — например, о снах древних греков, страхах Пифагора и секретах Парфенона



Эрик Робертсон Доддс. Греки и иррациональное





Книга Эрика Доддса «Греки и иррациональное», вышедшая в свет в 1951 году, — одна из самых знаменитых книг о древнегреческой культуре, написанных в XX веке. Она основана на курсе лекций, прочитанных автором в Беркли в 1949 году.

Доддс пишет, как однажды, прохаживаясь по Британскому музею и разглядывая скульптуры с афинского Парфенона, он столкнулся с молодым человеком, который неожиданно сообщил ему: «Я знаю, что ужасно признаваться в таком, но все эти греческие штуки совершенно меня не волнуют… все это так ужасно рационально». Тогда Доддс задумался о том, что поколению людей, воспитанных на искусстве ацтеков и картинах Гогена, греческие статуи и дорический ордер кажутся лишенными тайны, слишком рациональными, — и решил написать курс лекций, а затем и книгу, где рассматривались бы иррациональные стороны греческой культуры, на первый взгляд, отсутствующие в классическом наследии древних греков.

Применив антропологические и психологические подходы, Доддс получает результаты, интересные не только исследователям античности, но и антропо­логам, и социальным психологам, да и вообще всем, кто хочет понять, какие силы движут человеком — как и в случае с любыми другими людьми, на рели­гию и искусство древних греков, а также на их повседневную и общественную жизнь влияли не только рациональные, но и иррациональные, первобытные элементы.

Из книги Доддса можно узнать, насколько греки были подвержены безумию, гневу, страсти, зависти, страху перед богами и духами, а также выяснить, была ли вообще в их представлении у человека душа, в которой размещались эти ощущения. Например, если судить по гомеровским поэмам, в эпоху архаики вообще не существовало целостного представления о «душе» или «личности» — по крайней мере, в том смысле, в котором понимаем их сегодня мы. Тому, что в нашей культуре называется одним словом «душа», в культуре греческой архаики примерно соответствовали сразу несколько разных понятий. В частности, слово «псюхэ» (ψυχὴ), которое часто переводят как «душа», точнее было бы переводить как «орган чувствования», перестаю­щий работать, когда псюхе покидает человека — то есть когда человек умирает или падает в обморок.

Отдельно Доддс говорит об отношении греков к сновидениям: по его мнению, вполне возможно, что в древнегреческих снах присутствовали образы и сюжеты, которых не бывает в снах современных людей.

Карл Кереньи. Дионис: прообраз неиссякаемой жизни





Книга венгерского ученого Карла Кереньи «Дионис», вышедшая в 1976 году, может быть рекомендована всем взрослым, которые в детстве зачитывались «Легендами и мифами» Николая Куна, играли в двенадцать подвигов Геракла и строили из подушек лабиринт Минотавра. Знакомые герои и истории обретают здесь новое измерение: автор рассматривает миф не просто как рассказ о богах и героях, но как сложный культурный механизм, связанный с ритуаль­ными практиками и повседневной жизнью греков. Кереньи также привлекает внушительное количество археологического материала и изо­бражений — на вазах, саркофагах, украшениях (книга снабжена множеством иллюстраций).

Кереньи делает греческую мифологию объемной и осязаемой — например, когда он пишет о том, что знаменитый геометрический орнамент меандр изначально изображал лабиринт Минотавра, или что Дионис был не только богом вина, но и покровителем пчеловодства, или что качание на качелях в древней Греции было не только девичьей забавой, но и ритуалом, связанным с плодородием.

Но важнейшее достижение «Диониса» в том, что книга показывает жизнь и текучесть мифа: одна история о богах или героях могла быть связана одновременно с несколькими ритуалами и иметь десятки версий, а сосуществование множества вариантов мифа не выглядело для греков противоречивым. Так, в одной версии мифа на Крите в пещере рождается бог Зевс, а в другой — Дионис. В одном случае Дионис считается сыном Семелы, а в другом — Персефоны. Кереньи показывает, что для восприятия мифа не так важно, кто именно родился на Крите и как именно его звали (греческие боги всегда имели много имен), — важно само событие рождения божества.

Пьер Видаль-Накэ. Черный охотник. Формы мышления и формы общества в греческом мире





Книга известнейшего французского историка Пьера Видаль-Накэ с интригующим названием «Черный охотник» вышла в 1981 году и сразу стала одной из самых важных работ по истории Древней Греции. Своей популярностью она обязана тому, что Видаль-Накэ удалось связать «формы мышления» и «формы общества», то есть ментальное и социальное в греческой культуре.

Видаль-Накэ исследует Грецию через марги­нальные, пограничные явления культуры и намечает продуманную систему оппозиций, которыми было насыщено греческое общество: культурное и дикое, гражданин и чужестранец, реальное и воображаемое, бог и человек. Три основные темы, которые обсуждаются в «Черном охотнике»: юноши и воины; женщины, рабы и ремесленники; утопия и реальный полис. Книга состоит из нескольких очерков, написанных в разное время и на разные темы, но центральной является глава о юношах и воинах, в которой автор объясняет социальную подоплеку мифа о Черном охотнике.

В Аттике существовала легенда о юноше Мелании (в переводе с греческого — «Черный»), который сбежал в горы, чтобы никогда не жениться, вел там дикий образ жизни и по ночам расставлял силки на зверей. Видаль-Накэ пишет, что Черный охотник из легенды — это молодой человек, застрявший на промежуточной стадии взросления, не достигший статуса воина и отца семейства, но и не являющийся более ребенком. Он охотится один, ночью, используя сети — в противоположность взрослым мужчинам, которые охотятся в компании, днем и не используют силки, чтобы не захватывать животное обманом. Черный охотник чужд сексуального взросления, так как навсегда отрекся от женитьбы. В конечном счете легенда о Черном охотнике — это воплощение социального страха афинских юношей-эфебов, что они не превратятся во взрослых мужчин-гоплитов.

В каком-то смысле может показаться, что задача Видаль-Накэ в «Черном охотнике» противоположна задаче Эрика Доддса в «Греках и иррациональном»: в то время как Доддс доказывает, что греческая культура пропитана полупервобытными необъяснимыми суевериями, Видаль-Накэ, наоборот, структурирует и рационализирует мифы греков, считая, что они обусловлены социальными институтами семьи и полиса. Но на самом деле задачей Видаль‑Накэ не является рационализация и разрушение «волшебства» греческого мифа. Напротив, французский историк показывает, насколько реальными и значимыми были для древних греков их воображаемые миры.

Михаил Гаспаров. Занимательная Греция





«Занимательная Греция» Гаспарова — книга, которая есть практически в каждой семье, читающей на русском языке, и с которой многие начинают знакомство с древнегреческой культурой. Хотя подразумевается, что аудитория «Занимательной Греции» — это, в первую очередь, дети и подростки, достаточно часто можно увидеть сосредоточенного взрослого, читающего ее в аэропорту или в самолете, который направляется в Афины или на Крит. «Занимательная Греция» вышла только в 1995 году, но в нашем сознании это название уже устойчиво ассоциируется с базовым знанием о греческой античности.

Эта книга — замечательно реализованный просветительский проект: в ней, с одной стороны, присутствуют все ожидаемые «ингредиенты» Древней Греции (мифы, боги, Спарта, Олимпийские игры, афинская демократия, коринфский ордер), а с другой стороны, через эти стереотипные образы подается много дополнительной и неожиданной информации. Например, мы знаем, что древние греки были рабовладельцами — они продавали и покупали рабов и наказывали их за проступки. Гаспаров же приводит текст надписи, в которой содержится акт отпущения раба на волю: хозяин мог отпустить рабов и их детей, а также назначать штраф тому, кто снова посмеет обратить вольных людей в рабство. А, например, о Пифагоре Гаспаров рассказывает не только как о математике и авторе той самой теоремы, но и как о чудаковатом философе, который запрещал своим ученикам есть бобы, потому что они похожи на людей (было поверье, что если закопать боб в землю, через 90 дней можно будет выкопать вместо него человеческую голову), и погиб, убегая от врагов и не решившись перебежать через поле, заросшее бобами, — он побоялся их топтать.

Гаспаров показывает, что греческую культуру составляли не особенные вещи, а особенные люди, будь то мудрец Солон, поэтесса Сафо, тираноборцы Гармодий и Аристогитон или философ Фалес, историями о которых наполнена «Занимательная Греция».

Mary Beard. The Parthenon



«Репортер: Вы посещали Парфенон в течение вашей поездки в Грецию?
Шакил О’Нил (американская звезда баскетбола): На самом деле я не могу припомнить названия всех клубов, в которые мы ходили».

С такого эпиграфа-анекдота начинается книга кембриджского профессора Мэри Бирд об афинском храме, впервые вышедшая в 2002 году. С одной стороны, она рассчитана на тех, кто не знает о Парфеноне ничего, — но Бирд писала ее и для того, чтобы ответить на вопрос, что такое Парфенон, самой себе. Это практически детективное чтение: в книге автор расследует, как храм на афинском Акрополе стал не просто достопримеча­тельностью, но самым ярким символом греческого искусства и культуры.

Мы до сих пор не знаем, был ли Парфенон храмом в полном смысле слова (строго говоря, никаких алтарей для совершения жертвоприношений археологи рядом с ним не нашли). От античности до нас дошло лишь одно описание Парфенона, оставленное географом Павсанием во II веке нашей эры (когда храму было уже около 600 лет), но оно полностью сконцентрировано на статуе Афины Парфенос, находившейся в центре здания. Именно вслед за Павсанием мы называем этот храм Парфеноном, хотя сами греки чаще говорили Гекатомпедон (в переводе с греческого — «стофутовый», «большой»). Каким могло быть назначение Парфенона, если он не был местом культа, мы тоже точно не представляем.

Мэри Бирд ведет читателя к мысли о том, что Парфенон обязан своей ныне­шней славой не только скульпторам и архитекторам, которые построили его в V веке до нашей эры, но и многочисленным знаменитым путешественникам (Байрону, Голдингу, Вирджинии Вулф и другим), которые на протяжении столетий ездили на Акрополь. Парфенон представляет собой наслоение разных времен и культур: этот древнегреческий храм успел побывать и христианской церковью, и мечетью, и пороховым складом. Кроме того, автор рассказывает, как в XIX веке британский посол Томас Элгин вывез часть статуй и фризов Парфенона в Лондон — лорд Байрон тогда обвинял Элгина в том, что он незаконно забрал бесценные памятники и повел себя как вор. По словам Бирд, Парфенон и вполовину не был бы сейчас столь знаменит, если бы двести лет назад не оказался скандально «расчленен», вывезен и продан Британскому музею. 





https://arzamas.academy/materials/1028

завтрак аристократа

Роман Сенчин Литературный клирик 11 июня 2021

— о необычном таланте Виссариона Белинского



Александр Пушкин в 30 лет записал на клочке бумаги: «Литература y нас существует, но критики еще нет». Через пять лет недоучившийся студент со страниц газеты «Молва» объявил: «У нас нет литературы, я повторяю это с восторгом, с наслаждением, ибо в сей истине вижу залог наших будущих успехов…» И стал при помощи критики литературу создавать. Молодого человека звали Виссарион Белинский, 210-летие со дня рождения которого мы отмечаем 11 июня.


Очень немного в нашей литературе, да и вообще культуре фигур, которые бы на протяжении почти двух веков вызывали такие горячие споры, имели бы столько сторонников и противников. Одни убеждены, что именно с Белинского начался золотой век русской литературы, другие видят в нем источник всех бед, обрушившихся на Россию, включая революции, Гражданскую войну, репрессии и даже перестройку. Всё это, дескать, натворили начитавшиеся Белинского.

По-моему, очень точно и емко обе точки зрения выразил в заметке о Белинском Василий Розанов за месяц до начала Первой мировой войны: «Белинский основал русскую мечту; но он же основал и русский нигилизм. Он совершенно столько же заслужил благословения, сколько заслужил и проклятия: увы, судьба и венец вообще множества замечательных личностей».

Да, это сложная и противоречивая фигура. Конечно, любой литератор не только может, но и должен быть таким. И если беллетрист, поэт, драматург имеют возможность укрыться за лирического героя (или антигероя), сказать: «Это не мои мысли», — то критику и публицисту укрываться не за кого, они говорят от своего имени.

Белинский не раз менял точку зрения и на литературные, общественные, политические процессы, но высказывался всегда страстно, еще в молодости к его имени добавили эпитет: неистовый Виссарион.

Его дебютом (не считая мелких рецензий и переводных статей) стали «Литературные мечтания», имеющие важный подзаголовок — «Элегия в прозе». От элегии, правда, в этой большой работе почти ничего нет: «Литературные мечтания» — настоящий манифест, а манифест и лиричность, по-моему, несовместимы, хотя размышления над сложными проблемами (важная составляющая элегии) там очевидны. Значимее слово «проза». Белинский едва ли не первый, кто стал писать статьи и рецензии языком прозы, причем местами по-настоящему художественной.

Вот, например, из статьи «Русская литература в 1845 году»: «Старый год, в своем последнем месяце, бывает похож на начальника, который подал в отставку, но, за сдачею дел, еще не оставил своего места. Разница только в том, что о старом начальнике всегда жалеют, если не по сознанию, что он был хорош, то по боязни, что новый будет еще хуже; нового же года люди никогда не боятся: напротив, ждут его с нетерпением, как будто в условной цифре заключается талисман их счастия».

Но вернусь к дебюту. Белинский начал оглушительно, смело, по-юношески свободно, может быть, даже безрассудно. Заживо (в 1834-м) похоронил Пушкина: «Теперь мы не узнаём Пушкина: он умер или, может быть, только обмер на время. Может быть, его уже нет, а может быть, он и воскреснет; этот вопрос, это гамлетовское «быть или не быть» скрывается во мгле будущего. По крайней мере, судя по его сказкам, по его поэме «Анжело» и по другим произведениям, обретающимся в «Новоселье» и «Библиотеке для чтения», мы должны оплакивать горькую, невозвратную потерю». После чего Пушкин стал искать возможность переманить столь «независимого» и «остроумного» автора в свой «Современник». Белинский ниспроверг всех остальных писателей, пощадив разве что Гоголя. И заявил, что у нас нет литературы.

Это заявление он подкрепил объяснением: «...литературою называется собрание такого рода художественно-словесных произведений, которые суть плод свободного вдохновения и дружных (хотя и неусловленных) усилий людей, созданных для искусства, дышащих для одного его и уничтожающихся вне его, вполне выражающих и воспроизводящих в своих изящных созданиях дух того народа, среди которого они рождены и воспитаны, жизнию которого они живут и духом которого дышат, выражающих в своих творческих произведениях его внутреннюю жизнь до сокровеннейших глубин и биений».

Мысль вроде бы утопическая, но она стала реальностью по крайней мере однажды: в 1850–1890-х годах. Тогда соединились «дружные (хотя и неусловленные) усилия» Тургенева, Некрасова, Гончарова, Достоевского, Салтыкова-Щедрина, Писемского, Льва Толстого, Алексея Константиновича Толстого, Лескова, народников, Гаршина, Чехова. Конечно, литературоведы могут вспомнить «Взбаламученное море» Писемского и «На ножах» Лескова и посмеяться над этим «дружное», но я имею в виду не заединство, а общую работу.

Белинский участвовал лишь в начале этого периода, но вполне, проживи он нормальный для человека век, мог застать и появление Горького: в 1895 году ему было бы 84 года. Но век критика, как правило, короток.

Белинского почти два века нещадно ругают и пытаются вытравить из русской литературы. В 1990-е это почти удалось — вспоминать его, а тем более цитировать считалось признаком мракобесия, «совком». «Вы еще Ленина поцитируйте», — возмущались редакторы. Это было понятно: Белинским нас в советское время перекормили. Теперь он, к счастью, возвращается. О нем пишут, учреждены две премии его имени, его читают и главное — есть молодые критики, которые пытаются писать в его ключе.

Что такое литературный (театральный, художественный) критик? По моему мнению, это не тот, кто просто оценивает произведение и выносит приговор: читать (смотреть) или нет. Критик — это исследователь, аналитик, мыслитель. Книга, спектакль, картина, кинофильм для него лишь повод поговорить вообще об искусстве, о жизни, устройстве общества, о мироздании наконец.

«Разбираемая книга, — писал Герцен, — служила ему по большей части материальной точкой отправления, на полдороге он бросал ее и впивался в какой-нибудь вопрос. Ему достаточен стих «Родные люди вот какие» в «Онегине», чтоб вызвать к суду семейную жизнь и разобрать до нитки отношения родства».

Статьи о конкретных произведениях интересны, как правило, конкретным людям — авторам произведений. Остальные в лучшем случае такие статьи пробегают глазами. Белинский не любил слова «проповедь», «проповедовать». Но занимался именно этим. Он проповедовал «полезный талант»: «В наше время стихотворный талант нипочем — вещь слишком обыкновенная, чтобы он чего-нибудь стоил, ему нужно быть не просто талантом, но еще большим талантом, вооруженным самобытною мыслию, горячим сочувствием к жизни, способностию глубоко понимать ее».

Конечно, эти слова Белинского обращены не только к стихотворцам. Он не успел увидеть расцвет таких талантов, но создал условия для этого расцвета. И русская литература XIX века стала не только нашим, но и мировым достоянием.



https://iz.ru/1176434/roman-senchin/literaturnyi-klirik

завтрак аристократа

А.Г.Волос Кто оплачет ворона?

1




В начале мая 1997 года я провел несколько дней в штабе мотострелковой бригады Министерства обороны Республики Таджикистан.

Штаб располагался на окраине города Ходжента — так издревле озвучивает его русский язык. Если написать «Худжанд», это будет чуть ближе к истинному звучанию, но все же не так, как на самом деле, поскольку у нас нет буквы, означающей слитное звонкое произнесение «дж».

Штаб занимал территорию примерно с футбольное поле. По периметру его огораживал крепкий забор. Внутри — плац и несколько небольших зданий, выжелченных крепким азиатским солнцем: казарма, столовая, кое-какие службы. И собственно штаб, одна из пыльных комнат которого являлась кабинетом комбрига.

Сам он был щеголеватым полковником лет тридцати пяти — русский, родом из Воронежа. Еще год назад нес службу в чине майора 201-й дивизии МО РФ, дислоцированной в Душанбе. Перейдя из российской армии в таджикскую, вспрыгнул сразу на две ступени карьерной лестницы.

Дел у комбрига хватало. Помимо тех, что являлись его служебными обязанностями, было еще почти столько же совсем иных: его должность, позволявшая в принципе поднять «в ружье» целую бригаду, делала полковника одним из самых авторитетных людей Худжанда.

Поэтому мы то и дело срывались с места и мчались на очередную «стрелку». Речь всегда шла о вещах существенных — как правило, о деньгах. Иногда нас ждала одна сторона бизнес-конфликта — с жалобой на вторую, иногда сразу обе. Стороны желали восстановления справедливости. Меня в дела не посвящали, я ловил обрывки разговоров краем уха. Было понятно, что у комбрига просили суда и защиты, обращаться же за таковыми в какое-либо иное место считали делом бессмысленным. Если не опасным. Перед встречей комбриг никогда не забывал переодеться в спортивный костюм.

Вероятно, все это он делал не совсем бесплатно. Денег в бригаде не было. Жалованье не платили. Чтобы залить в бак уазика десять литров бензина (из тех трехлитровых банок, которыми торговали на перекрестках веселые подростки с папиросками), комбриг вызывал к себе начфина. Того долго искали и в конце концов вынимали откуда-то пьяным. Честно глядя на командира, начфин выворачивал карманы своей капитанской формы, потом долго гремел ключами, чтобы продемонстрировать угрюмую пустоту сейфа…


Между тем время было неспокойное: совсем рядом, буквально за парой горных хребтов, моджахеды Ахмад-шаха Масуда сдерживали вооруженные отряды талибов, рвущихся к границам Таджикистана. Талибы хотели перенести афганскую войну на территорию бывшего Советского Союза, который в свое время — и совсем недавно — капитально в ней проучаствовал на их собственной территории. В самом Таджикистане война (жестокая, беспощадная, кровопролитная, но оставшаяся почти неведомой миру)[1]только-только утихла. Воспоминания о ней были куда как свежи: и мирные люди, и бывшие боевики говорили о том будущем, которое могло наступить, если Ахмад-шах даст слабину, с опаской и отвращением.

— А если все-таки? — спрашивал я. В одном кармане лежал диктофон, в другом блокнот, однако я давно усвоил, что комбриги не любят письменных и звуковых свидетельств, а потому полагался на память. — Если все-таки прорвутся, сколько продержится бригада?

Комбриг щурился на солнце, валившееся в не обремененное занавесками окно.

— Двадцать минут, — отвечал он, пожав плечами. — Двадцать пять — от силы.

Его ответ меня озадачивал.

— Что, правда? А сколько в бригаде всего? — Я крутил ладонью, имея в виду как матчасть, так и людские ресурсы, которые должны победно хлынуть навстречу противнику. — Сколько всего выйдет?

Комбриг снова щурился — теперь уже на меня.

— Я знаю, сколько точно не выйдет, — отвечал он по-военному четко. — Двадцать шесть бэтээров и вся танковая рота. Потому что для них — ни солярки, ни аккумуляторов. А по факту, может, и больше.

Мы помолчали.

— Ладно, поехали, — вздохнул комбриг, беря со стола фуражку с неправдоподобно красиво загнутой тульей. — Надо там поговорить кое с кем…

Я был готов.

Оставалось только шагнуть за порог, и в принципе мы могли бы сделать это молча. Однако, вероятно, мои вопросы и его ответы бросили на действительность некий новый свет, не столько проясняющий дело, сколько показывающий, насколько оно запутанно.

Поэтому комбриг расстроенно вздохнул и пробормотал, как будто недоумевая:

— Вот занесло-то, ядрена копоть! И куда, спрашивается, лезли?!

И посмотрел на меня так, как будто именно я должен был ответить на его вопрос.

Но в ту пору я, кажется, над этим еще не задумывался.


2




Через три года Россия может отметить трехсотлетие начала экспедиций князя Александра Бековича-Черкасского.

До этих событий русские люди тоже отваживались пускаться в азиатские странствования. Но они делали это на свой страх и риск. А экспедиции Бековича знаменовали собой первые государственные намерения России овладеть землями и богатствами Средней Азии.

В ту пору Петр I, чьи преобразования, как известно, касались буквально всех областей российской жизни, вел активную политику на Западе. Открыть морской торговый путь в страны Запада было невозможно без победы в войне со Швецией. В 1709 году Полтавское сражение переломило ход войны. Россия окончательно закрепилась на Балтике, в северных портах.

Можно было повернуться к Востоку — он тоже представлял собой немалый интерес для державы. Потенциально это был огромный рынок для русских товаров. Из Хивы и Бухарии приходили в Астрахань караваны, азиаты везли на продажу свое и закупались тем, что пользовалось спросом на родине. В России их не обижали: они платили положенные сборы и торговали более или менее свободно. Однако русским купцам было бы гораздо выгоднее самим продвигать свои товары на Восток. Но для этого требовались знания чужеземных условий, дорог, рынков, обычаев и, самое главное, такая же, как у пришлых бухарцев и хивинцев, уверенность в собственной безопасности.

Петр думал о перспективах торговли в Средней Азии. Однако Хива и Бухария были всего лишь воротами к тем пространствам, за которыми лежала баснословная Индия.

В числе прочих наказов Бековичу предписывалось попытаться склонить как хивинского, так и бухарского ханов в русское подданство, построить несколько крепостей, а также предпринять кое-какие мелочи, касавшиеся посылок лазутчиков в Индостан.

Особо при этом подчеркивалось: «Вышеописанному командиру накрепко смотреть, чтоб с обывателями земли ласково и без тягости обходился»[2]. Лично у меня есть определенные сомнения в том, что эта фраза в жизни значила именно то, что на бумаге.


Бекович совершил три экспедиции (в 1715, 1716 и 1717 годах). Все они подробно рассмотрены в литературе, в том числе и в самое последнее время[3]. Первая позволила Бековичу составить достоверную карту восточного берега Каспия. Во время второго похода на его берегах было построено несколько крепостей.

Третий, сухопутный, оказался самым тяжелым и полным лишений. Отряд Бековича выступил из Гурьева-городка. За 65 дней совершил переход и, потеряв на пустынно-безжизненном плато Устюрт четверть своего состава, оказался у порога Хивы.

Первоначально отряд Бековича состоял из казаков (500 гребенских, 1500 яицких), астраханских российских дворян, мурз и нагайских татар (500 человек), эскадрона охотников из шведских пленных и двух пехотных рот. Кроме того, в него входили артиллерийские офицеры, несколько пушек с обслугой и до двухсот купцов с товарами. Немалая сила — больше трех тысяч.

Некий калмык Кашка покинул Бековича на полпути, опередил его и, прибежав в Хиву, настроил хана против русских.

Хан собрал тридцать четыре тысячи войска, слух же пустил о ста[4].

Бекович расположил основные силы отряда, оказавшегося в урочище Карагач, тылом к реке, по всем правилам военного искусства огородив стоянку собственным обозом.

Выпустив тучу стрел, конные уступали место пешим, рассчитывавшим прорваться в лагерь. Но следовал залп картечи, и поле очищалось, если не считать тел убитых. Все новые штурмовые отряды беспорядочными толпами притекали к лагерю Бековича. Неустанный бой продолжался до вечера.

Так было и на другой день. И днем позже. Хивинцы прежде не встречали такого сопротивления. И не верили, что горстка «урусов» устоит против всей их рати.

Однако «урусы» устояли, проявив неслыханную доблесть и мужество.

Тогда в лагерь явились парламентарии. Они объявили, что хан желает мириться: как выяснилось, он вообще категорически против войны, нападение произошло без его ведома. И намерен строго наказать виновных.

В знак искренности хивинцы целовали Коран, Бекович присягнул на кресте. Мир был согласован и подтвержден. Хан принимал русского посла очень ласково и уверял в дружбе. Прием закончился общим пиром. Русские музыканты играли полковую музыку.

Затем все вместе двинулись в столицу.


Когда до Хивы оставалось полдня пути, хан предложил русскому начальнику разделить свой отряд, чтобы развести подразделения по разным частям пригорода. Звучало разумно: в противном случае хивинцы не смогли бы обеспечить всех продовольствием и фуражом.

Бекович, в распоряжении которого было пятьсот человек конвоя, послал соответствующее приказание майору Франкенбергу, руководившему остальной, большей частью отряда. Предчувствуя подвох, швед (немец) Франкенберг воспротивился. Бекович приказал снова — с тем же успехом. Однако на третий раз Франкенберг был вынужден подчиниться: разделил отряд на пять частей и позволил развести их по разным селениям.

Бекович отпустил с ханскими чиновниками и большую часть собственного конвоя. Не успел он после этого сойти с коня, как началось повальное избиение…

Князя зарубили на глазах хана. Большую часть его сподвижников постигла та же участь. В Россию вернулись только те, кто оставался в построенных на берегу Каспийского моря укреплениях. Все в целом для тогдашней России представляло собой очень значительное и горестное событие — иначе не сохранилась бы поговорка: «Погиб, как Бекович».

В российской историографии стало общим местом рассуждение о доблести русских первопроходцев и о коварстве, вероломстве и жестокости хивинцев…


Однако можно посмотреть на эти события и под несколько иным углом зрения.

Дело в том, что одна из главных задач, которую ставил Петр перед экспедицией Бековича, была воистину стратегической. Следовало выяснить: на самом ли деле злонамеренные хивинцы, вырыв новое русло, заставили Амударью впадать не в Каспийское, а в Аральское море? (Надо сказать, что даже на составленных значительно позже картах XVIII века Амударья упрямо впадает именно в Каспий. На самом деле ничего такого и в помине не было — точнее, было именно в помине, мерцающем во тьме веков.)

Если дело обстояло именно так (а оно именно так и обстояло), Бекович должен был вернуть реку на положенное ей место: дабы русские получили возможность следовать в Среднюю Азию и Индию морским путем прямо из Астрахани, через Каспийское море и по Амударье, избегая тем самым всех тягот и опасностей пути сухопутного.

Встав на пороге Хивы, князь оказался именно там, где его требования — зарыть все каналы, орошавшие многочисленные оазисы, и отвести Амударью в прежнее русло — имели уже вполне реальный смысл: вот она Амударья, вот он Арал, куда река течет по воле злоумышленников, вот Каспий, куда она должна впасть, сделавшись удобным путем для купцов. Или, как минимум, для новых экспедиций.

Очень вероятно, что калмыку Кашке было легко настроить хана против русских — достаточно было рассказать ему об этих планах.

И очень легко представить себя на месте сатрапа Ширгазы.

Хорошенькое дело! Ты сидишь себе во дворце и мирно правишь волею Аллаха врученной тебе страной. Как вдруг выясняется, что к тебе идет войско русских! Одной из целей которых является разрушение твоих каналов! То есть, если смотреть в суть вещей, превращение всей твоей цветущей, орошаемой страны в пустыню — именно в такую жгучую, безжизненную пустыню, в которой Бекович потерял четверть своего отряда.


В Азии есть поговорка: не земля родит, а вода. Если сказать даже не хану, а простому дехканину, что некие пришлецы желают засыпать его арыки, чтобы вода — основа тамошнего существования — утекла в другое место, он бросит кетмень и возьмется за топор…

Что же касается жестокости, то, конечно, хан Ширгазы в ней преуспевал: руки рубил направо-налево, скидывал непокорных с крепостной стены, бросал в вонючие ямы, морил голодом, сажал на кол.

Однако не следует забывать, что и для Петра все вышеупомянутое являлось если не любимыми развлечениями, то обыденным делом. Искавший пути в Европу император рубил не только окна. Чуть поскрести, царь оказывался сущим азиатом: колы, на которых погибали русские люди, и выставленные на всеобщее обозрение столбы, увенчанные тележными колесами с привязанными к ним руками, ногами и головами казненных, с очевидностью доказывали важность правосудия и были таким же символом эпохи, как европейские костюмы и бритые лица.


3




После трагического завершения экспедиции Бековича в Петербурге не забыли о Средней Азии. Однако, серьезно обжегшись, уже не предпринимали такого рода «наскоков» — с мыслью перепрыгнуть через степь и сразу прорваться в некие сказочные области.

Одно из сообщений, описывающих обстоятельства походов Бековича, заканчивается словами: «И хотя начатая экспедиция не имела желаемого окончания, но послужила, однако ж, предметом к заведению Оренбургской губернии»[5].

Действительно, в этом крае, вплотную граничащем с чужой степью, началось развитие торговли и производств. Были построены гостиный и меновой дворы с лавками для купцов, учреждена Оренбургская ярмарка. Чтобы получить соответствующие привилегии, азиатские купцы записывались в оренбургское купечество.

В скором времени Оренбург стал своеобразным плацдармом для продвижения России на восток и юг. Именно отсюда отправлялись туда послы, экспедиции и купеческие караваны. Мало-помалу город становился не только торговой, но и военной столицей края.

Императрица Анна Иоанновна приняла в подданство сначала Малую киргиз-кайсацкую орду, а затем и Среднюю (так в ту пору назывались казахские роды, кочевавшие по большей части той территории, что ныне именуется Казахстаном, сам же народ — казахами). Позже, в 1818 году, в состав Российской империи вошел и Старший жуз.

Просившиеся в русское подданство киргиз-кайсацкие ханы преследовали сугубо личные интересы. Что же касается самих киргиз-кайсаков, то они зачастую даже не были осведомлены о том, что с некоторых пор стали подданными России, и продолжали совершать набеги и разорять пограничное население. Поэтому для защиты от своих новых подданных российским властям приходилось возводить все новые опорные пункты, усиливая так называемые «линии» — линии укреплений. В 1840-е годы крепости строятся по всей Средней Азии — от Каспия до владений Китая. В 1854 году начал строиться город Верный (ныне Алма-Ата) — уже очень далеко от прежних российских границ. То есть Россия продвигалась в Среднюю Азию, но продвигалась медленно. Примерно так распространяется торфяной пожар: он не стремительно охватывает новые области, а почти незаметно тлеет, при этом неуклонно пробираясь все дальше.


Одним из важных побудительных мотивов этого движения была, в частности, та опасность, которую представляла военная, политическая и торговая экспансия Великобритании. Англичане заканчивали колонизацию Индии и уже искали новые области приложения сил. Им удалось вытеснить русские товары с афганского рынка, а к концу 20-х годов XIX века добиться резкого ослабления российского влияния в Персии. Теперь Средняя Азия становилась тем полем, на котором разворачивалась борьба между двумя колониальными державами.

Российские предприниматели требовали от правительства содействия: создания опорных пунктов на восточном берегу Каспия, открытия судоходства по Амударье, обеспечения безопасности русской торговли в ханствах, обеспечения для русских купцов равных прав с местными торговцами на рынках Бухары, Коканда и Хивы. В Оренбурге и Омске формировались торговые караваны, направлявшиеся в ханства. С караванами правительство посылало образованных офицеров и горных инженеров, в задачи которых входил сбор всесторонней информации о путях передвижения, судоходных реках, полезных ископаемых, особенно драгоценных металлах и камнях, об экономике и внутриполитическом состоянии того или иного ханства и тому подобное.

Ради поддержки российской промышленности и торговли правительство империи пыталось установить с ханствами дипломатические отношения и обменяться полномочными представителями. Понятно, что итогом во всех случаях должно было явиться признание вассальной зависимости от России. Эпоха колониальных завоеваний наполняла слова «хорошо» и «плохо» своим смыслом, и было бы неверным полагать, что для России эти смыслы были иными, чем для Британской короны.

К концу 50-х годов XIX века все было готово для того, чтобы Россия окончательно наложила руку на государства Средней Азии. Завершился период разведывательных экспедиций, дипломатических переговоров, более или менее случайных военных походов против того или иного города, той или иной среднеазиатской крепости.

Механизм завоевания запустило поражение в Крымской войне (1853–1856) между Россией и коалицией в составе Британской, Французской, Османской империй и Сардинского королевства.

По условиям унизительного Парижского мирного договора Россия вернула Османской империи все захваченные земли в южной Бессарабии и на Кавказе. России запрещалось иметь военный флот в Черном море. Россия прекратила военное строительство на Балтийском море и многое другое.

Поражение понизило статус страны на международной арене и в каком-то смысле закрыло дальнейший путь в Европу. Именно после этого Россия чрезвычайно активизировала свои действия в Средней Азии.

В 1864 году началось стремительное проникновение российских войск и порядков в сердце Средней Азии.


4




Современный российский историк Е. А. Глущенко[6] справедливо отмечает, что колониальные империи создавались вовсе не по заранее продуманным планам. Напротив, имперские границы раздвигались так же, как и в прежние времена, — отвагой и решительностью первопроходцев, которые, как правило, делали это без соизволения центральных властей. Более того, власти, хорошо знавшие и международное положение, и собственное финансовое состояние, категорически не желали расширения имперской территории. Однако в итоге оказывались вынужденными принимать территориальные приращения.

Самым своевольным российским конкистадором эпохи среднеазиатских завоеваний был Михаил Григорьевич Черняев. Известный военный публицист и ученый А. Е. Снесарев писал: «Разницы между Ермаком и Черняевым нет никакой»[7].

На долю М. Г. Черняева выпало начать «героический» период завоевания и освоения русского Туркестана. Самым значительным делом его жизни стал штурм и взятие в 1865 году самого крупного города Средней Азии — Ташкента, ставшего столицей русского Туркестана.

Последовавшая за этим более чем двадцатилетняя эпоха завоевания Средней Азии представляла собой цепь драматических событий. Наверняка она включала волнующие примеры доблести, отваги, мужества, стойкости — как с одной, так и с другой стороны. И разумеется, примеры предательства, трусости, жадности — без каких не обходится ни одна война. Можно только пожалеть, что завоевание Азии, найдя некоторое отражение в живописи, обошло стороной русскую литературу. Кавказу в этом смысле повезло больше…


Возможно, одним из самых ярких и страшных событий этой эпохи стало одно из последних — а именно взятие в 1881 году русскими войсками под командованием другого конкистадора, генерала М. Д. Скобелева, туркменской крепости Геок-Тепе. Первая попытка штурма, состоявшаяся за два года до этого, окончилась неудачей и поражением. Туркмены отчаянно защищались и во второй раз. Однако все же не прошло и двух недель, как крепость была взята. Операция оказалась самой кровавой в истории завоевания Средней Азии — из тридцати тысяч, находившихся в крепости к началу штурма, погибло около восьми. Среди них было немало женщин и детей. Русские потеряли убитыми 4 офицеров и 55 солдат. Желая при этом как можно чувствительнее наказать непокорный народ, Скобелев дал войскам три дня на разграбление крепости.

Теке ядрами была покрыта;
Все захвачены были места,
Генерал Скобелев дал свободу
Трое суток в Геок-Тепе погулять.
Мы гуляли три денечка,
Про то знают небеса;
Заплакали мусульманские жены,
Зарыдала вся неверная орда[8].


5




Итогом эпохи стал полный передел политической карты края.

Земли, отторгнутые от Бухарского эмирата, были выделены в отдельный округ. После взятия Хивы и заключения мирного договора значительная ее часть была аннексирована и тоже вошла в соответствующий административный округ. Кокандское ханство сохраняло формальную независимость, подобно Бухаре и Хиве, до 1875 года. Однако вопиюще беззаконное правление хана Худояра, возмущение местных жителей, непрекращающийся хаос и нападения восставших на районы, уже включенные в состав Российской империи, вынудили российские власти вмешаться. В итоге Кокандское ханство было вообще ликвидировано как государство, а его земли образовали Ферганскую область.

Взятие штурмом Геок-Тепе и присоединение Ашхабада позволило создать Закаспийскую область, в состав которой вскоре был включен Мерв, а затем и Кушка. В 1895 году в состав империи вошел Памир.

Относительную независимость и статус отдельных государств сохранили только Бухарский эмират и Хивинское ханство. Насчет них в России шла нескончаемая дискуссия: верно ли принятое решение, не следует ли и эти территории сделать полноценно российскими, как поступили с Кокандом. Этого не произошло, оба государства остались такими же, какими были до российского завоевания Туркестана, — то есть осколками азиатского средневековья, для которого течение времени не имеет существенного значения. Чтобы убедиться в этом, достаточно сначала прочесть книгу Арминия Вамбери о его путешествии[9] (он побывал в обоих ханствах в 1863 году), а потом Садриддина Айни — «Рабы» или «Бухара»[10], где речь идет уже о начале XX века: сходство поразительное.

Русско-английская разграничительная комиссия окончательно установила, что государственная граница России проходит по реке Пяндж.

На этом российские приобретения в Средней Азии закончились. Достигнув Амударьи и Пянджа, азиатские границы России оставались неизменными вплоть до 1917 года и были затем унаследованы СССР.


завтрак аристократа

Анатолий Андреевич Иванов из книги "История петербургских особняков Дома и люди" - 47

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2547468.html и далее в архиве


Литейная часть





У Симеоновского моста
(Дом № 32/1 по набережной Фонтанки)







     Дома, как и люди, могут переживать на протяжении своего существования взлеты и падения. Периоды благополучия и процветания сменяются упадком и разрушением. Проходят годы, одна за другой следуют невосполнимые утраты, и вот уже вместо прежнего красавца на нас глядит потрепанный и обезображенный житейскими бурями старик. А со старостью приходят и болезни. Те самые, которыми страдает большинство петербургских домов; причина же заключается в отсутствии ухода и внимания, что придает им такой унылый, заброшенный вид.






Дом № 32/1 по набережной Фонтанки. Современное фото




Куда девались прежние резные двери парадных с ручками художественной работы, ажурные чугунные ворота и козырьки над подъездами? Сломаны, оторваны, выброшены на свалку или заменены жалкими, убогими поделками. И это не проходит безнаказанно. Не надо забывать, что как люди влияют на судьбу домов, так и дома в той же степени влияют на судьбы людей. Разрушения и опустошения в окружающей жизненной среде, в нашей с вами среде обитания, несут такие же разрушения в наше сознание. Обшарпанные фасады, изуродованные парадные с выбитыми стеклами, опрокинутые мусорные баки в подворотнях калечат души, огрубляют и отупляют их ежедневно и ежечасно. Такова расплата за содеянное.

Дом № 32/1 по набережной Фонтанки и бывшей Симеоновской (ныне Белинского) улице тоже претерпел на своем веку немало превратностей. Четырежды он менял свое обличье, прежде чем стал таким, каким мы его видим на старой открытке, но ни в одном из прежних обличий дом не выглядел так плохо, как сейчас. Исчезла круглая угловая башня-бельведер, придававшая ему своеобразие, безвозвратно утрачена красивая пристройка, возведенная А. И. Штакеншнейдером и примыкавшая к основному зданию со стороны Фонтанки. Это наиболее ощутимые потери, сразу же бросающиеся в глаза; об остальных я не говорю, о них сказано выше.

И башня-бельведер, и пристройка на Фонтанке появились не сразу, в разное время, да и весь дом лишь постепенно разрастался в ширину и в высоту. Первоначально же на большом угловом участке у Симеоновского моста, доставшемся в приданое жене архитектора Ивана Старова, Наталье Григорьевне Демидовой, стоял лишь каменный двухэтажный дом – позднее его надстроили тремя этажами (ныне № 3 по улице Белинского).

Прожив несколько лет после женитьбы в другом своем доме, на Васильевском острове, зодчий с семьей переезжает в Литейную часть, поместив в 1776 году такое объявление в газете «Санкт-Петербургские ведомости»: «Каменной дом архитектора Ивана Старова, стоящий на Васильевском острову в 6-ой линии, третий от церкви святого Апостола Андрея Первозванного желающие купить, могут о цене спросить в доме его, что на Фонтанке, подле Симеоновского мосту, у него самого».






И. Е. Старов




Очевидно, переезд объяснялся началом строительства одного из самых капитальных творений Старова – Троицкого собора Александро-Невской лавры – и желанием быть поближе к месту работ. Прошло около десяти лет; дети подрастали, и Старов задумал выстроить на свободной части участка, ближе к мосту, другое, более просторное жилище. К 1790 году это было осуществлено, и семья архитектора перебралась в новый трехэтажный дом, украшенный в угловой, скругленной части колоннадой ионического ордера. Он сразу занял видное место в панораме только что законченной каменной набережной Фонтанки. О том, как выглядело здание в ту пору, можно судить по картине Б. Патерсена и по старинным гравюрам конца XVIII века.

Удачное местоположение сразу же привлекло к нему внимание торговцев. Один из них поспешил открыть здесь трактир, о чем и сообщил печатно: «Санкт-Петербургский купец Иван Нирвин почтеннейше публику уведомляет, что в Литейной части, у Симеоновского мосту по Фонтанке, в доме г. Надворного Советника и Кавалера Ивана Егоровича Старова открыт 1-го номера Таврический трактир, где как приезжающие в здешнюю столицу, так и проезжающие оную, могут иметь ночлег и стол». Интересно, что хозяин трактира присвоил своему заведению название «Таврический», – вероятно, не без связи с одноименным дворцом, построенным владельцем дома.

В 1804 году Старов продал участок купцу Гусеву и переехал жить в приобретенный у него небольшой домик, расположенный в бывшем Гусевом переулке (название повелось от фамилии того же купца). Сам Гусев в доме на Фонтанке не жил, а сдавал его под различные съестные и питейные заведения. В нижнем этаже помещался ренсковый погреб, в среднем – трактир. Когда истекал срок аренды помещения, в «Санкт-Петербургских ведомостях» появлялось объявление вроде нижеследующего: «Литейной части, во 2-м квартале, возле Симеоновского мосту, в угольном доме купца Гусева под № 145, отдается в наймы весь средний этаж из обширных комнат состоящий и весьма способный для заведения магазина и других торгов».






Б. Патерсен. Набережная Фонтанки у Симеоновского моста. Фрагмент. Около 1797 г. В центре хорошо виден незадолго до того построенный дом И. Е. Старова




В 1816 году участок Гусева купила статская советница Масальская, разделившая его надвое (ныне участки домов № 1 и 3 по улице Белинского) и перестроившая бывший дом Старова. Она значительно удлинила часть здания, выходившую в Симеоновский переулок, застроив свободное пространство между домами, и, кроме того, возвела трехэтажный дворовый флигель. Претерпела изменения в духе времени и архитектурная обработка фасадов. К 1821 году все работы завершились, и Масальская продала часть участка, прилегавшую к Симеоновскому мосту, уже знакомому нам генерал-адъютанту графу Е. Ф. Комаровскому.

Как известно, Комаровский, повинуясь желанию Александра I, приобрел суконную фабрику на Охте, принадлежавшую разорившемуся барону Ралю. Покупка состоялась в 1822 году. Поначалу дела шли весьма успешно: из Англии выписали лучших мастеров, и, как пишет сам Комаровский, «сукна на Охтенской моей фабрике выделанные… приобрели уже совершенную доверенность публики и становятся почти наряду с лучшими иностранных фабрик».

На выставке российских мануфактурных изделий, состоявшейся в Петербурге в 1829 году, сукна Охтинской фабрики были признаны лучшими и удостоены большой золотой медали. Вся столичная гвардия одевалась в них. Однако постепенно обнаружилась неспособность графа к коммерческой деятельности, и его имущественные дела пришли в упадок. Дом у Симеоновского моста в 1836 году пришлось продать для уплаты лишь части долгов, сделанных за время существования фабрики.

Новый владелец, граф Г. Г. Кушелев (1802–1855), обладал крупным состоянием, унаследовав свою долю несметных богатств двоюродного деда, канцлера А. А. Безбородко. Григорий Григорьевич был человеком военным, участвовал в Персидском и Турецком походах 1827-го и 1828 годов и за отличие при взятии Шумлы получил капитанский чин. К моменту приобретения им дома он занимал должность вице-директора Артиллерийского департамента, а годом позже получил чин генерал-майора, с назначением в свиту императора. Кушелев был женат на Екатерине Дмитриевне Васильчиковой (1811–1874) (о ней нам еще придется говорить).

Обосновавшись в доме на Фонтанке, супруги перестроили его по проекту в то время еще молодого, но уже завоевавшего известность А. И. Штакеншнейдера, работавшего при дворе великого князя Михаила Павловича. Очевидно, выбор зодчего не случаен и объяснялся тем, что Кушелев служил в Артиллерийском ведомстве, находившемся под началом великого князя, и тот мог порекомендовать графу своего архитектора. Так или иначе, перестроенный и отделанный в новом вкусе дом поражал гостей роскошью. Зимой 1836/37 года Кушелевы начали давать в нем балы.






Л. Премацци. Дом графа Г. Г. Кушелева. 1840-е гг.




На одном из них побывала юная Машенька Толстая – дочь вице-президента Академии художеств, известного медальера и скульптора графа Ф. П. Толстого. Поскольку это был первый бал в ее жизни, он прочно запечатлелся в памяти, и многие годы спустя М. Ф. Каменская вспоминала: «В этом доме я в первый раз в жизни увидела роскошь и богатство русских бар. Особенно кушелевская столовая поразила меня, потому что у себя дома за столом я, кроме серебряных столовых ложек, никогда никакого серебра не видывала; у нас даже серебряных ножей и вилок в заводе не было, а подавались с деревянными ручками, а тут, вообразите, белая мраморная столовая по голубым бархатным полкам, этажеркам, буфету и столам положительно была заставлена старинною русскою серебряной и золотой посудою и саксонскими и севрскими сервизами. Мало того, не знаю зачем, тут же в столовой стояла семейная кушелевская редкость: литая из чистого серебра большая лошадь на таком же массивном серебряном пьедестале; …в этом коне верно было что-нибудь особенно замечательное, потому что в продолжение всего бала около него стояли генералы в орденах, какие-то сановники в лентах и звездах и не переставали судить и рядить, сколько в этой лошади может быть весу и сколько она может стоить». Это не лишенное язвительности описание дает наглядное представление о тогдашней обстановке дома и о богатстве его хозяев.

А. И. Штакеншнейдер и в будущем выполнял заказы Кушелевых. В 1846 году он возвел на свободном участке набережной Фонтанки, между основным зданием и флигелем, новый дом-пристройку, блеснув присущими ему талантом и изобретательностью. К тому времени Штакеншнейдер считался уже одним из лучших зодчих, и обозреватель журнала «Иллюстрация» за 1848 год, упоминая в числе примечательных зданий в столице и пристройку к дому Кушелева, писал, что «Штакеншнейдер и Боссе занимают самое высокое место в многочисленном ряду отличнейших архитекторов».






Л. Премацци. Танцевальный зал в доме Г. Г. Кушелева. Архитектор А. И. Штакеншнейдер. 1840-е гг.




Фасад пристройки был оформлен в стиле раннего флорентийского Возрождения, с пилястрами между окон и сплошным рустом. Отличительной особенностью здания являлись два эркера интересного рисунка, нависавшие над въездными воротами. Но если дом привлекал внимание снаружи, то внутри он производил еще более сильное впечатление. Сохранились акварельные изображения интерьеров дома Кушелева, выполненные, скорее всего, в 1840-х годах художником Л. О. Премацци. Два из них опубликовал в 1915 году журнал «Столица и усадьба».

На первой акварели изображен танцевальный зал с двойным светом, находившийся в основном корпусе; на стенах висит множество картин – часть знаменитого собрания А. А. Безбородко, унаследованная графом по разделу с братом и теткой – княгиней К. И. Лобановой-Ростовской. Старый граф Кушелев остался очень недоволен тем, что его сыновья согласились взять картинную галерею и предметы искусства, собранные их дедом, предоставив вместо этого тетке богатые и доходные поместья. «Вы взяли игрушки, а ей отдали настоящее имение», – пенял он старшему сыну. Некоторые из тех «игрушек» ныне украшают эрмитажную коллекцию. Кроме картин бросается в глаза великолепная отделка зала, осуществленная по проекту А. И. Штакеншнейдера.






Л. Премацци. Кабинет в доме Г. Г. Кушелева. Архитектор А. И. Штакеншнейдер. 1840-е гг.




Вторая акварель изображает кабинет графа в пристройке, выходившей на Фонтанку. Обращают на себя внимание кессонированный потолок и прекрасный мраморный камин, изготовленный на манер ренессансного надгробия. Присмотревшись, можно также разглядеть в правом углу серебряную лошадь, упоминаемую М. Ф. Каменской.

Графу Кушелеву, так же как его брату и племянникам, не суждено было долголетие: он умер пятидесяти трех лет от роду, в один год с Александром Григорьевичем Кушелевым-Безбородко, не оставив потомства. Екатерина Дмитриевна пережила мужа почти на двадцать лет, и ее вдовство скрасило обстоятельство, начало которому положило одно неожиданное событие, случившееся задолго до смерти мужа.

В одну из июньских ночей 1841 года к подъезду кушелевского дома подбросили корзинку с младенцем женского пола. Интересно, что в ту же ночь такую же корзинку, и тоже с девочкой, подкинули к особняку известного богача барона Штиглица. По слухам, это была внебрачная дочь великого князя Михаила Павловича, получившая при крещении имя Надежда. Кушелевы, как и барон Штиглиц, приняли найденыша и назвали ее Марией.






Е. Д. Кушелева




Обе девочки выросли в домах своих приемных родителей, окруженные роскошью и заботой, обе получили прекрасное воспитание. Впоследствии Мария Григорьевна Кушелева, унаследовавшая фамилию и отчество графа (но без его титула), вышла замуж за князя Бориса Николаевича Голицына, ставшего, как полагали многие, причиной последующего разорения всей семьи. Вряд ли, однако, причина лишь в мотовстве князя, просто наступили другие времена, жить и хозяйничать по-старому после отмены крепостного права стало уже невозможно.

Екатерина Дмитриевна Кушелева, по замечанию хорошо знавшего ее современника, была «дивным, уже вымирающим типом большой русской барыни доброго старого времени». Это видно хотя бы из того, что огромное состояние не помешало ей разориться. Последней в Петербурге старушка Кушелева выезжала на четверике цугом. Непосильные расходы вынуждали ее распродавать вещи из дедовской коллекции.

Секретарь английского посольства Румбольд, находившийся в Петербурге с 1868-го по 1871 год, пишет в своих воспоминаниях: «Красивый старинный особняк Кушелевых на углу Фонтанки был еще переполнен восхитительной мебелью и ценными предметами искусства, но из года в год на сцену появлялся Дэвис или иной крупный лондонский или парижский антикварий, а вслед за их посещением из дворца исчезала какая-нибудь единственная в своем роде севрская ваза или портрет кисти Грёза, и милая старая графиня с печальной улыбкой оправдывалась: «Вы знаете, мой милый, я должна была уступить эту вещь – мне ведь за нее предложили такую хорошую цену!»

В последние годы жизни вконец разорившаяся Е. Д. Кушелева сдавала большую часть дома под ресторан, оставив за собой лишь несколько комнат и домовую церковь, помещавшуюся в верхнем этаже, как раз над обеденным залом. По иронии судьбы старый трактир, хоть и в новом обличье, снова воцарился в прежних барских хоромах.

Вот впечатления очевидца, за тридцать лет до этого бывавшего здесь на великосветских балах: «Шел я как-то по Симеоновскому мосту и взглянул по старой памяти на барские дома. Когда дошла очередь до дома графа Кушелева, – смотрю и глазам не верю: вывеска, и на ней написано «Русский ресторан» или что-то подобное. Не ошибся ли я? Опять оглядываюсь: да, это так! Почти бегом влетел я в ресторан. Да, это та самая лестница. Но вместо лакеев в красных ливреях и поднимавшихся и опускавшихся между ними представителей большого света, по тем же ступеням навстречу мне спускались тарелки с объедками и сзади меня вверх летели половые с битками, пивом и прочим. Кухонный смрад просто душил пришельца с вольного воздуха; иду дальше, ищу той огромной танцевальной залы, где, по тогдашнему обычаю, граф Кушелев в мундире, в ленте, при сабле и с каскою в руках, встречал в дверях лиц царской фамилии. Вот и она, эта зала; остатки прежнего великолепия, позолота, орнаменты еще заметно выделялись из грязи и копоти. Там, где, бывало, танцевали, разглядывали друг друга разодетые по последней моде дамы, где увивался около них цвет гвардейских и прочих танцоров, где сверкали сверху и снизу огни и бриллианты, там сновали из угла в угол половые, раздавался звон вилки по стакану или полупьяный голос: «Эй, малый, шипучего!» Табачный дым застилал скудный свет петербургского утра, и мало кто из новых гостей знал и вспоминал о былых!»

Возвращаясь к приемной дочери графини Кушелевой, Марии Григорьевне, или, как звали ее близкие, Мане, следует сказать, что, не отличаясь красотой, она обладала большим обаянием и славилась острым языком. Разойдясь со своим первым мужем Б. Н. Голицыным, она вторично вышла замуж за итальянского маркиза Инконтри, сделавшись таким образом «маркизой Маней». Жила она на своей вилле близ Флоренции, а в Петербурге остался ее сын Борис Борисович Голицын (1862–1916), ставший выдающимся ученым.






Набережная Фонтанки у Симеоновского моста. Фото 1900-х гг. Справа – дом графа Г. Г. Кушелева




В детстве он рос в холе и неге, балуемый обожавшей его бабушкой и наряжаемый в бархатные курточки, но впоследствии поступил в Морское училище, где обнаружил блестящие способности. Сделавшись позднее профессором Морской академии, князь Б. Б. Голицын стяжал почетную известность в области физики и высшей математики. Особенно велики его заслуги в сейсмологии – он считается одним из ее основоположников; именно Голицын заведовал Петербургской сейсмической станцией. В 1908 году его избрали академиком.

Князь был женат на Марии Константиновне Хитрово, женщине с большим юмором и выдающимся комическим талантом, унаследовавшей от своей свекрови знаменитые кушелевские жемчуга. За год до революции она сделалась единственной обладательницей остатков некогда богатейшей коллекции предметов искусства. Публикуемые акварели Л. О. Премацци и портрет Е. Д. Кушелевой работы П. Ф. Соколова также ранее находились в этом собрании.

После смерти старой графини дом купил инженер В. А. Дембицкий, перестроивший его в 1879 году по проекту архитектора П. С. Купинского, с переделкой фасадов в эклектическом стиле и добавлением одного этажа. Тогда-то и появились круглая башня-бельведер, придавшая зданию неожиданное своеобразие, и два металлических балкона. Угловую, скругленную часть, как и прежде, украшал портик, на этот раз из каннелированных полуколонн коринфского ордера, правда, довольно неудачно заслоненных эркером. И башня, и эркер ныне утрачены, и если второе не вызывает сожаления, то о первом этого не скажешь.

В 1880-х годах дом обретает своего последнего хозяина в лице графа Алексея Павловича Игнатьева, а после его гибели в 1906 году им до самой революции владела вдова покойного Софья Сергеевна. Игнатьевы владели в столице пятью домами, но сами жили вначале на Надеждинской улице, а затем на Гагаринской набережной, в родительском особняке.

А дом у Симеоновского моста, изменив наружный облик, изменил и образ жизни, превратившись из аристократа поначалу в респектабельного буржуа, а затем – в нищего, растерявшего все барские атрибуты и уповающего отныне только на людское милосердие.




http://flibusta.is/b/615796/read#t63

завтрак аристократа

Саркис Арутюнов "Гении и злодеи России XVIII века"

Cover image


РОССИЯ: ВЕК ВОСЕМНАДЦАТЫЙ







В день кончины Петра I, 25 января 1725 года, молодая Российская империя вступала в новый исторический этап своего развития. Иными словами, начинался период переоценки грандиозных по своему масштабу реформ в нашей огромной стране.

Насыщенная выдающимися историческими событиями эпоха правления Петра Великого все же сильно отличалась от периода следующих десятилетий века восемнадцатого. Чтобы дать наиболее полную характеристику, историки называют их по-разному. Это и государственно-политический застой, и безвременье, и упадок...

Сменившие Петра на престоле женщины (иногда и дети) могут быть охарактеризованы даже как случайные гости на российском троне. Это очевидно еще и потому, что их право на власть десятки раз оспаривалось другими претендентами.

Вероятно, эпоха дворцовых переворотов — самое подходящее название затянувшемуся на несколько десятилетий периоду истории великой страны.

Признаемся, что выдающийся государственник Петр I сам фактически создал причину многих смут этого противоречивого столетия. «Указ о престолонаследии» был подписан императором Петром I в феврале 1722 года. Указом отменялся древний русский обычай передавать престол прямым потомкам по мужской линии и предусматривал назначение престолонаследника по воле монарха. Это было прямым следствием борьбы Петра с сыном — царевичем Алексеем. После гибели Алексея в 1718 году Петр не собирался передавать власть своему внуку Петру Алексеевичу, логично опасаясь прихода к власти противников реформ. Он собирался решать этот политический вопрос в духе абсолютизма. Петр ссылался на прецеденты прошлого (назначение Иваном III в наследники сначала внука Дмитрия, а затем Василия III) и собственный Указ о единонаследии 1714 года. С четким идеологическим обоснованием такого престолонаследия выступил первый вице-президент Святейшего Синода архиепископ Феофан Прокопович.

С данным указом Петра Великого была связана обстановка борьбы за престол и дворцовых переворотов, характеризующая русский век. При этом и после смерти реформатора его авторитет долгое время был велик, да и сами претенденты на власть не спешили отменять такой важный указ. Ведь с его помощью они сами пришли к власти и на данный документ рассчитывали в дальнейшем.

Сам Петр не успел озвучить имя, и после его смерти императрицей была провозглашена его вдова Екатерина I, опиравшаяся на одну из придворных олигархических группировок. Екатерина I своим завещанием назначила преемником великого князя Петра Алексеевича и достаточно подробно обозначила дальнейший порядок престолонаследия.

При Петре II, сыне Алексея, экземпляры указа 1722 года и «Правды воли монаршей» изымались. Петр II скончался, также не оставив завещания, после чего Верховный тайный совет избрал императрицей Анну Иоанновну. Та перед смертью определила преемником Иоанна Антоновича, также подробно описав дальнейшую линию наследования. Свергнувшая Иоанна Елизавета Петровна опиралась в обосновании своих прав на престол на завещание Екатерины I. Через несколько лет наследником Елизаветы был назначен ее племянник Петр Федорович (Петр III), после вступления на престол которого наследником стал его сын Павел Петрович. Однако уже вскоре после этого в результате переворота власть перешла к жене Петра III Екатерине II, ссылавшейся на «волю всех подданных», при этом наследником остался Павел, хотя Екатерина, по ряду данных, рассматривала вариант с лишением его права наследования.

Исторически парадоксальный Указ о престолонаследии был отменен лишь в 1797 году.

Вступив на престол, в 1797 году Павел I в день коронования обнародовал Манифест о престолонаследии, составленный ранее им и его женой Марией Федоровной. Согласно этому манифесту, отменявшему петровский указ, «наследник определялся самим законом» по салическому наследованию. Под салическим законом понимают норму престолонаследия, согласно которой престол наследуется членами династии по нисходящей непрерывной мужской линии: сыновья государей, внуки (сыновья сыновей), правнуки (сыновья этих внуков).

Противоречивый Павел пытался исключить в будущем ситуацию отстранения от престола законных наследников. Однако новые принципы еще долгое время не воспринимались дворянством и даже членами императорской фамилии. Полностью политически стабильным российское престолонаследие стало только после кризиса 1825 года и вступления на престол императора Николая I.



Возвращаясь к периоду 1730-х годов, напомним, что после кончины юного монарха Петра II Верховный тайный совет объявил, что «фамилия Петра Первого угасла», тем самым отказав Елизавете Петровне в правах на престол. Тогда приглашена на царствие была Анна Иоанновна (племянница Петра Великого, представительница старшей ветви дома Романовых). Отклонив позже любые ограничения своей монархической власти, Анна юридически восстановила самодержавие и «Устав о наследии» от 1722 года («верховники» в своих проектах предполагали запретить царице также назначать наследника престола). В этой книге больше внимания посвящено именно периоду правления этой царицы, бывшей герцогини Курляндской.

В октябре 1740 года малолетний Иоанн Антонович юридически унаследовал престол после смерти двоюродной бабки, назначившей регентом при нем Бирона. Но уже через три недели фельдмаршал Миних произвел классический военный переворот и передал правление Россией Анне Леопольдовне (дочь Карла Леопольда, герцога Мекленбург-Шверинского, и Екатерины Иоанновны—сестры правившей до того Анны). Такая смелая политическая акция стала примером для молодой Елизаветы Петровны, которая захватила власть в точном соответствии с действиями Миниха.

В 1762 году Екатерина II, уже в свою очередь, воспользовалась рецептом елизаветинского заговора и переворота, чтобы таким путем победить слабовольного супруга Петра III.

Вот что происходило с властью на самом высоком ее уровне в России за почти сорокалетний период истории. Самодержавие упрочилось. Причина проста: самодержавная система действовала на прочной бюрократической основе, заложенной в годы петровских реформ. Самые необходимые функции монархов приняли на себя высшие органы — Сенат, Верховный тайный совет, Кабинет министров, Конференция при высочайшем дворе. И конечно же олицетворением самодержавия и монархии российской в целом стали фавориты. Они долгое время играли важную роль в управлении страной.

Некоторые утверждают, что сущность и историческое значение российских реформ восемнадцатого века до сего дня не определены в полной мере. Петр Великий начал править страной еще в период ее варварства, а Екатерина Великая приняла цивилизованное и достаточно благополучное государство, нескромно поторопившись провозгласить начало «золотого века».

Именно император Петр Великий сблизил Россию с Западом и открыл в нашу страну дорогу тысячам иностранцев. Многие, честно служив России, нашли здесь вторую родину, некоторые разными (не всегда честными) способами оставили о себе соответствующую память в истории.

А кто-то запечатлел жизнь России на страницах ценных литературных произведений. О таких людях рассказывает наша книга.

Говоря о гениях и злодеях восемнадцатого века, мы не всегда точно обозначаем их фактическое лицо. Ведь на примере того же А.И. Ушакова становится ясным, что пример его жизни и служения Отечеству — далеко не икона, написанная с натуры.

Именно такими гениями и злодеями были многие представители противоречивого, но очень интересного восемнадцатого века.





ФЕЛЬДМАРШАЛ МИНИХ (1683—1767) В РОССИИ

Памяти моего отца посвящается


Среди имен иностранцев, которые начали служить России еще со времен Петра I и принесли нашему государству победы и славу, это имя упоминается редко. В списке русских полководцев и военачальников оно, к сожалению, в числе второстепенных по значимости. Отечественные военные историки иногда даже не упоминали о войнах и событиях, в которых активно участвовал человек, носивший это имя.

В энциклопедиях есть имя этого человека. Но немногие в наши дни читают энциклопедии.

Бурхард Христофор Миних (1683—1767), российский генерал-фельдмаршал, кавалер орденов Св. Андрея Первозванного и Св. Александра Невского, президент Военной коллегии, талантливый инженер-гидростроитель, известный фортификатор. К тому же победитель турок и крымских татар, поляков и не забудем отметить важную сторону, как он сам говорил, то есть его «верность заветам Петра Великого».

Миних, родившийся в датских владениях более трех столетий назад, долго и ревностно служивший России как своей второй Родине, но не оцененный современниками и почти забытый потомками, не может не вызвать уважения сейчас, в наше время.

В чем же причина такого уважения?

С деятельностью Миниха связаны многие важные события из истории России времен Петра I, Анны Иоанновны и Екатерины II. В первые годы пребывания на русской службе он устраивает судоходство на Неве, руководит прокладкой дорог, помогает ускорить строительство Балтийского порта, а умелое командование Ладожским каналом приносит ему не только уважение царя Петра, но и делает его известным в России. Племянница Петра Анна Иоанновна, воцарившаяся в Петербурге через несколько лет после смерти великого дяди, доверяет Миниху командование всей русской армией в 1735 году. Вскоре русские войска победоносно вошли в Крым, и эта победа над бывшей частью Золотой Орды принесла европейскую славу и Российской империи, и командующему Миниху.

Усилиями фельдмаршала будет низложен один из самых мрачных и ненавистных временщиков — Бирон, герцог Курляндский. В силу авторитета в гвардейских кругах Миних на короткий срок станет вторым лицом в империи. Но сам, не имея опыта политических интриг, явится жертвой другого временщика — Остермана. Дочь Петра Елизавета отправит Миниха в сибирскую ссылку. Долгие двадцать лет ссылки не пройдут даром, и стареющий, но не павший духом военачальник создаст новые проекты борьбы с Османской империей.

После возвращения из изгнания представленный Екатерине II, он, не склонивший голову, но полный уважения к мудрой императрице, продолжит незаконченные дела 20—30-х годов XVIII века. Получив под свое начальство порты Ревеля и Кронштадта и Ладожский канал, старик Миних запишет: «Сон почти не смыкает моих глаз. С разными планами я закрываю глаза и снова, проснувшись, обращаю к ним свои мысли». В своих письмах к императрице он советовал ей начать новую войну против турок. Очень хотелось старому фельдмаршалу закончить дело, начатое им почти 30 лет назад, — укрепить авторитет России на Балканах, на Кавказе и в Причерноморье...

Миних «скончался в трудах», прожив 84 года. Он был похоронен в своем имении Луния близ Дерпта (современный город Тарту в Эстонии).

В 1862 году в Новгороде по проекту М.О. Микеши-на был установлен уникальный памятник Тысячелетию России. В ряду «Военные люди и герои» по соседству с фельдмаршалом П.С. Салтыковым и генерал-адмиралом А.Г. Орловым расположена фигура Б.Х. Миниха, российского фельдмаршала.

Так благодарный русский народ символично и скромно отметил заслуги военачальника-иностранца, большую часть жизни отдавшего служению России.



1. ПУТЕШЕСТВУЮЩИЙ ПЛЕННИК







11 сентября 1709 года. В Европе полыхает война! В Испанских Нидерландах англо-австро-голландские войска под командованием союзников герцога Мальборо и принца

Евгения Савойского встретились в кровопролитном сражении неподалеку от города Мальплак с силами французского маршала де Виллара. На левом фланге солдаты герцога Мальборо стояли насмерть. Евгений в бою был дважды ранен, но наотрез отказался покинуть поле боя — ему же поручено командовать правым флангом!

Противники были достойны друг друга. Возглавивший контратаку де Виллар, получив тяжелое ранение, покинул солдат и передал командование офицеру Буффлеру. Он, следуя советам своего предшественника, тут же ввел в бой последние резервы. Французы вновь поднялись в атаку, восстановили оборонительную линию. Но через полчаса прозвучал сигнал трубача: «общее отступление». После жестокой схватки французские позиции были взяты, а сами французы, сохранив боевые порядки, отступили. Потери их были огромны: 4,5 тысячи убитыми, 8 тысяч ранеными. Еще один этап Войны за испанское наследство завершен.

Зимой 1711 года герцог Мальборо, слава о котором гремела по всему Старому Свету, был отозван в Англию. Правительство Лондона положило конец военной карьере прославленного полководца.

После этих событий прошло почти три года, когда в Раштадте австрийский император Карл VI подписал мирный договор с Францией. В то же время как глава Священной Римской империи он заключил мир в Бадене. Война за испанское наследство заканчивалась. Она охватила почти всю Европу и продолжалась с перерывами более десяти лет.

Молодой офицер Бурхард Христофор Миних, определенный отцом на военную службу по инженерной части, начал свой боевой путь, встав под знамена принца Евгения и герцога Мальборо. Это было почетно для дворянина. И хотя его отец Антон-Гюнтер Миних, получивший дворянское звание от самого короля Дании, предлагал сыну должность главного инженера, молодого Миниха влекло в Дармштадт. Там его ждала невеста — 20-летняя фрейлина гессен-дармштадтского двора Христина-Лукреция Вицлебен. Дома, в Дании, ему была уготовлена блестящая карьера инженера-гидростроителя, однако Миних предпочел спокойной жизни гражданского чиновника жизнь военного инженера. Это решение было не случайным — Миних никогда не жалел о своем выборе.

Тогда, изучая «воинские приемы» выдающихся полководцев, он, получив первые уроки военных наук, пришел к выводу: стратегия войны в Европе постепенно изменится и станет более маневренной. Военные историки XIX—XX веков назовут эту стратегию по-своему: кордонно-маневренной. Но нельзя недооценивать роль войны, причиной которой были европейские противоречия. Нельзя забывать о том, что почти все европейские страны, занятые в этой войне, не могли помочь шведам в войне против России в 1700—1721 годах. А вот союзники у русских были — польский король, датчане, саксонцы.

Ландау, Кастильон, Турин, Уденар, Лилль, Брюгге, Гент. Названия городов напоминали Миниху о той войне за испанское наследство. Он был участником одной из самых кровопролитных битв XVIII века — в том сражении при

Мальплаке гессен-кассельский корпус, в составе которого служил Миних, понес немалые потери.

1712 год. Враждовавшие стороны уже приступили к переговорам... Корпусу гессенкассельцев было приказано охранять склады с продовольствием. Однако французские войска, нарушив перемирие, атаковали немецкие караулы и напали на штаб генерала Абермерля. После небольшой перестрелки вероломно напавшие на военный склад французы ликовали: были пленены сам генерал и офицеры его штаба, среди которых и подполковник Миних, раненный в живот.

* * *






Каким образом Миниху удалось познакомиться с европейской знаменитостью — католическим епископом Франсуа Фенелоном? Эти моменты из раннего периода жизни остались навсегда в его памяти. Позже вспоминал он об этом, в старости, когда беседовал с сыном.

Итак, после болезненного ранения, после оглушительного грохота салютования в честь победителей-французов подполковник Бурхард Миних вынужден был принять условия почетного плена и оказался в нерадостном положении лежачего больного. Французские офицеры, будучи человеколюбивыми, отнеслись с почтением и гуманностью к пленным «немцам». Традиции военной доблести и чести были благородны:

Не бей битого ранее тобой.

Не унижай униженного.

Не доставляй большего страдания страдающим.

Не гордись излишне силой своего оружия.

Однако крепкий телом и духом пленник быстро восстанавливал здоровье. Миних не терпел скуки и бездействия. Пробовал читать на французском. Он был полон новых мыслей и желаний: ему еще и 30 не исполнилось. Военнопленных отправляют в провинциальную часть французского королевства. Теперь он — в стране архитектуры, живописи и моды. Он там, где пошлый фаворитизм сочетается с передовой философией.

Париж. Камбре... Лионские предместья и ярмарки. Улицы Руана. Дороги, перевалочные пункты, феодальные границы, городские ярмарки. Снова Париж. И вдруг неожиданная встреча с философствующим Франсуа Фенелоном де Салиньяком.

«О светлый ум Фенелона, о приятнейшие минуты моей жизни!»

«Свет мудрости. Жизнь в сравнении со смертью»

«Война и мирное время»

«На что способен и чего хочет от жизни человек?»

Такие записи остались в походной тетради молодого Миниха, путешествующего пленника. Разве это не повод для пересмотра взглядов! Когда-то, еще с молодых лет, все было так ясно и просто. Если молодость бы знала! Это, кстати, из французских пословиц. Если старость бы могла.

Основа взглядов Фенелона — ограничение королевской власти при помощи органов, составленных из двух высших сословий. Парламент? Эту мысль он проводил уже в своем знаменитом произведении «Телемак», но там она была выражена весьма аллегорично. Его «Телемак» был написан в 1695—1696 годы, но появился в печати только в конце столетия. На страницах книги Фенелон отдал дань своему увлечению классицизмом. Критики, сопоставляя его с древними гомеровскими поэмами, нашли целый фрагмент, заимствованный оттуда: Фенелон взял у древних не только сюжет, который был прямым подражанием «Одиссее», но и целые эпизоды, картины, даже детали; вместе с тем, однако, он сумел заимствовать у древних и дух их произведений, добиться простоты, силы и ясности стиля.

Уважаемый сам и уважающий своих прихожан Фенелон по случаю богородничного праздника говорил такие слова под сводами церкви:

— Не следует воздавать божественные почести Богоматери, даже помня, что она — посредница между Богом и людьми. За похожие измышления — в соседнем крае — два приходских священника были обвинены в ереси и посрамлены в том. В этих австрийских Нидерландах ненамного отстали от Франции прогрессирующей. Инквизиция еще сохраняла свое влияние на людей. Ее страшные суды еще не канули в прошлое.

Это помнил Миних, но философ-священник продолжал:

— Видно, Бог не любит Францию, если отнимает у нее принца, могущего быть хорошим королем!

Известный нам по книгам Людовик XIV царствовал 72 года. И после смерти короля-солнца королевство останется под властью Людовика Возлюбленного. И он будет управлять французами с1715по1774 год. Историки позже отметят, что наличность французской казны не превышала 700 тысяч ливров. Сумма ожидаемого дохода за год приближалась к 5 миллионам ливров, а долг государства был тогда в несколько раз больше. Папская булла 1713 года приведет к раздорам в среде верующих и духовенства. Откупщиков выставят к позорным столбам, а правительство признает банкротство. 4/5 населения Франции (крестьяне) испытают спад цен на сельские продукты. Тогда общественная мысль Франции еще не славилась трудами Вольтера (он начал только в 1717 году с трагедии «Эдип»). «Не знаю, кто полезнее для государства—отлично напудренный сеньор, точно знающий, когда встает и когда ложится спать король, или негоциант, обогащающий свою страну и содействующий счастью государства» (напишет он позже, в письме).

Думал ли об этом молодой, мыслящий себя в новой жизни Миних?

Вынужденное пребывание во Франции продолжалось. Снова он в Париже!

— Господин офицер, не угодно ли осмотреть славную коллекцию нашего хранилища? (Перед Минихом стоял смотритель-распорядитель Парижского артиллерийского музея. Известный своими редчайшими образцами музей возник еще в 1684 году при содействии артиллериста герцога д'Юмьера.)

Миних позже сделал небольшую запись в своем блокноте:

«Первая коллекция древнего оружия и военных моделей была выставлена в Бастилии в залах запасного королевского магазина — для господ молодых артиллерийских офицеров. Любопытно и полезно...»

А в 1755 году (Миних еще пребывал в сибирской ссылке) европейские газеты сообщат:

«Генерал-лейтенант де Валлиер дополнил коллекцию Парижского артиллерийского музея образцами некоторых древнейших орудий, привезенными из провинциальных арсеналов, разместив их по инвентарным номерам».



2. ПОСЛЕ ВОЙНЫ И ПЛЕНА







Миних благополучно вернулся из плена, ведь наконец-то закончилась война в Европе. Он, получив чин полковника, решил остаться в гессенской службе. Ландграф гессен-кассельский поручает ему, опытному гидростроителю, заняться постройкой канала. Этот канал по плану должен был соединить две германские реки — Димель и Везер. «Местечко Сибург», позже называвшееся Карлсгавен, и было той точкой, где предусматривалось пересечение рек. А реку Везер сегодня можно легко обнаружить на карте Германии: это там, где Нижняя Саксония. Миних-младший в своих записках указывает на высокую оценку работы его отца: по своей специальности инженер-гидростроитель полковник Миних был одним из самых уважаемых в Гессен-Кассельской земле. И еще, сын-мемуарист уточняет:

«Сию работу (по строительству канала) привел он большею частью к окончанию, как после в уважение медлительного производства в службе незнатных владельцев принял он намерение вступить в службу какой-либо высокой державы для показания своих заслуг и способностей...»

Принял он намерение... Но ведь особого удовольствия он тогда не испытывал. Тут и «болото» немецкой провинции, и скука чиновническая. Вот что так тяготило способного служащего Миниха. А монархия (одна из сотен на немецкой земле) так и приманивает офицеров. Чем же можно привлечь к службе? Деньги, и еще раз деньги. А рыцарство, а честь офицера? А Бурхард Христофор Миних и не забывал об этом.

Миних-младший пишет: «А сие нахождение по службе надеялся он тогда обрести в Польше...» (это об отце).

Положение польского властителя было затруднительным для управления такой страной и таким народом. Сейм, армия и даже сельское хозяйство нуждались в реформировании. И если середина XVIII века была относительно спокойна (войн и социальных потрясений не было), то в начале века и позже, в разгар Северной войны, Польша, отклоняя проекты любых реформ, не шла на союзы с другими державами. Король Август, в войне России против Швеции 1700—1721 годы союзник Петра I, был подтвержден в своих правах на престол лишь после мирного трактата между воюющими державами.

Однако польские «внутренние дела» мало интересовали Миниха, а сущность проблем была проста — явное нежелание обывателей содержать на постое саксонские войска. Но при посредничестве русских войска Саксонии были выведены, а их решили заменить двенадцатитысячным корпусом русской пехоты и частично — драгунами.

Тот самый 1717 год в историческом календаре Европы был непримечательным. Однако в жизни Бурхарда Миниха он становится знаковым. Он наконец-то принят на службу! К тому же ему присвоено знание генерал-майора Польши и Саксонии; признание и почести в Варшаве и прием у «венценосного» Августа поистине королевский! Позже, а это было выдано за правду, возникает слух об авантюрном (и даже продажном) характере действий «офицера-наемника», будто Миних искал славы и почестей, был беспринципным и мнительным вельможей. Неотступным заспинным шепотом намеки и сплетни будут преследовать его на протяжении долгих лет службы. А пока король поручает свежеиспеченному генералу создать новый пехотный полк, четыре батальона которого в будущем получат статус польской коронной гвардии.

Перемены в службе влекли за собой изменения и в быту, да и в его семейной жизни. Долг мужа и заботливого отца обязывал его перевезти жену Христину Лукрецию Вицлебен (Миних) и сына Эрнста из Гессен-Касселя в Варшаву.

— Генерал, вы будете состоять на полковничьем жало-ваньи, в должности командира пехотного полка, причем король не позволит вам испытать в чем-либо недостаток. Но помните: по установленной инструкции в корпусе должен состоять фельдмаршал граф Флеминг, и это возлагает на вас особые обязанности.

— Конечно, я согласен на такие условия.

Генеральского сына, Миниха-младшего, определяют прапорщиком в гвардию короля. Так предопределится его судьба. В России Анны Иоанновны он позже примет должность обер-гофмаршала двора с чином генерал-лейтенанта. Эрнст Иоганн, дипломат и мемуарист, займет свое особое место в российской исторической энциклопедии конца XX века.

Минихи занимали дом, нанятый для временного проживания у епископа Плоцкого. Через несколько месяцев в доме случилась беда. По неосторожности слуги в очаге развели сильный огонь. Вспыхнул пожар, от которого выгорел весь флигель в доме Плоцкого. Взбешенный этим фактом поляк-католик потребовал у постояльцев возместить убыток. Миних вежливо отказал. Началась тяжба. Как потом вспоминали старожилы, «исковое дело переслали в Рим». Его святейшество папа римский письменно просил Миниха удовлетворить иск. Сам король польский участвовал в деле примирения и, говорят, пообещав уплатить деньги, унял гнев «правоверного католика». Неприятность, случившаяся у семьи Миниха, была скрашена новыми событиями:

В тот день «иноземный гость», шведский барон Герц, без приглашения приехал к генералу. Прибыл с тайной миссией.

— Старый знакомый! Каким ветром вы тут? — Миних был искренне удивлен, пожимая руку гостю. Последний молчал смущенно.

Но тихие речи Герца за кофейным столиком плавно от европейской политики вдруг перешли к предложению послужить шведам. Миних не ожидал такого авантюристического «хода». Гость удивлен: неужели командная должность генерала в армии Карла XII не прельщает его, молодого, но опытного уже офицера? Герц долго убеждал Миниха, обещал высокое положение и отличное жалованье в Стокгольме. Беседа затянулась, и теперь в основном говорил «вербовщик».

В ту комнату, где Миних беседовал с хитрым Герцем, никто из домашних не заходил — конфиденция, беспокоить не положено.

Правила хорошего тона вынуждена была нарушить супруга Миниха:

— Итак, господа стратеги, думаю, вам надо выпить еще по чашечке кофе!

И тут она перевела взгляд на мужа: он сидел неподвижно, глубоко задумавшись. Герц глупо улыбался, не находя подходящих слов.

— Дорогая, мы не хотим кофе, спасибо. Да и наш высокий гость покидает нас через четверть часа.

И тут он встал, подошел к окну и тихо произнес:

— Господин Герц, надеюсь, сия беседа наша останется в тайне. Мой ответ его величеству славному королю шведскому таков: отказываюсь.

* * *






1718 год был роковым для короля Карла XII — он погиб в Норвегии. Сестра Карла, занявшая трон после его гибели, пошла на союз с Англией. Планы шведов, как, впрочем, и идея привлечь Миниха на службу, не сбылись. А «нежданный барон Герц» вскоре был казнен в Стокгольме... По «политической статье».

«Странная судьба! А может быть, своих старых шпионов шведские власти решили просто убрать?» — так думал Миних о событиях в северной стране, которая вскоре капитулирует перед Петром I.

Генерал коронной гвардии Миних и далее продолжал службу в Варшаве.


завтрак аристократа

Михаил Кураев Окунь — не дятел - II

Из «Записок беглого кинематографиста»



Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2667763.html




Прошло месяца два-три. На студии ко мне в кабинет приходит Виктор Дятлов: «Михаил Николаевич, нам нужна ваша помощь, ну, так сказать, консультация». И рассказывает без утайки: в городе на видеомагнитофонах курсирует некий американский фильм, и без моей помощи товарищи с Литейного не могут оценить меру его враждебности.

Лестное предложение, ничего не скажешь!

Отказаться? Сказать, что нога болит? Не скажешь. Ничего в голову не идет, кроме того, что за какими-то людьми следят, какие-то домашние просмотры им известны, и участвовать в подобного рода операции, обеспечивающей государственную безопасность, не велика честь, если не того хуже.

«Мы за вами машину пришлем…» — поторопил меня с ответом наш рабочий консультант.

«Легковую… или?» Вопрос напрашивался, но смелости произнести вслух не хватило.

Через несколько дней назначили час после работы, действительно прислали машину, легковую.

Просмотровый зал в Управлении был вроде тех, что у нас на студии в монтажном цехе для рабочих просмотров, человек на десять-пятнадцать. Кинозрители в штатском. Седовласых и грузных, у кого и под пиджаком большие звезды просвечивают, не видно. Соображаю, дело мелкое. Кто-то сверху кинул: «Отработайте…»

К великому моему счастью фильм оказался «Волосы». Мюзикл. Жанр для нас непривычный. Оттого и не знали, как на него реагировать. А фильм-то — антивоенный! А фильм-то против войны во Вьетнаме! Боже милосердный, Милош Форман — отдельный поклон, пронесло…

Кончилась картина, зажегся свет, смотрят на меня. И я, понимая свою защищенность, произнес, якобы я генерал, а они пока всё еще полковники: «А какие у товарищей претензии к картине?»

Если бы дело происходило в кино, я должен был бы услышать: «Здесь вопросы задаем мы!», но дело было не в кино, вопрос стоял о безопасности нашей страны, о возможности ее оградить и защитить, мы же понимаем, от чуждых влияний.

«Вот мы и хотели вас услышать», — сказал Дмитрий Иванович так, словно я выкрал у доверчивых друзей и принес к ним кассету и не они у меня, а я у них прошу помощи в пресечении идеологической диверсии.

Ничего не оставалось, как сказать то, что за время просмотра частично придумал. А придумал я так: если дело будет швах и неведомым мне людям могут устроить неприятности, сошлюсь на сложность жанра. Судить о музыке не смею, не специалист, жанр специфический, в общем, таким манером думал завести рака за камень. Едва ли они вспомнят, что я был редактором на фильме-опере «Князь Игорь». Впрочем, эта заготовка не понадобилась. Да в фильме «Волосы» ребята жгут повестки, призывающие их на войну во Вьетнаме. Чего же боле! Танцуют и поют, прославляя свободную любовь и, увы, наркотики. Разумеется, такое поведение не может служить примером для советской молодежи, но осуждать американских молодых людей за отказ идти на «грязную войну» тоже нельзя. Там в конце вьетнамские инвалиды швыряют полученные на войне медали и не где-нибудь, а прямо перед Белым домом в городе Вашингтоне, столице Соединенных Штатов, ведущих бесчеловечную (словно они бывают человечными) войну против свободолюбивого вьетнамского народа.

Думаю, почти надиктовал ответ, каковой сегодняшним кинозрителям нужно будет предоставить наверх старшим товарищам.

«Ну а свободная любовь — тема вечная, так и „Кармен“ можно заподозрить в пропаганде безответственных отношений… Наркотики? Что-то я эту тему проглядел или не расслышал… Главное-то — антивоенная тема…»

Впрочем, теперь думаю, им, всезнающим, всевидящим, имеющим консультантов-добровольцев на все случаи жизни да еще и свою голову на плечах, дураков на такую службу не берут, мое мнение едва ли так уж было нужно. Ну, никак не обойтись нашим всё ведающим без мнения редактора с «Ленфильма»! Скорее просто нужно было проверить на каком-то среднестатистическом человеке из творческой среды, каков будет резонанс, если вытащить эти «Волосы», так сказать, из подпольных просмотров и… И что? А ничего. Хотели идеологическую диверсию пресечь, но сам фильм, получается, диверсия против американской военщины. Да хоть за уши тяни, статью не натянешь. Понаписали законов, вот они и вяжут руки и ноги. Придется ждать.

Отпустили. Но машину, чтобы поехать домой, не дали. Может быть, ожидали от меня большего, может быть, машина была занята на неотложной оперативной работе.

С легким сердцем сел на трамвай и поехал к себе на Новороссийскую улицу, что идет вдоль ограды парка Лесотехнической академии.

Фильм «Рейс 222» был закончен, пошла новая работа, звонок на студию: звонит старый знакомый Виктор Дятлов, хочет со мной встретиться. А почему нет? Но, когда он сказал, что встретиться со мной хочет в гостинице «Ленинград», мне стало не по себе.

Так, наверное, должна себя чувствовать студентка-первокурсница, получившая приглашение преподавателя с известной репутацией к себе домой на консультацию.

Если человек, приставленный по службе к «Ленфильму», стало быть, бывающий у нас когда захочет, имеющий беспрепятственную возможность прийти к нам в редакторский кабинет и говорить со мной на любые темы… Да не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять интимный, что значит задушевный, сокровенный характер предложенной встречи без посторонних глаз.

Вон оно что! Тут и «лекция» моя, и приглашение для «консультации» насчет «Волос» окрасились новым цветом…

Не имея привычки откладывать неприятности на завтра, я сказал, что готов встретиться хоть сегодня. Оказывается, к такой моей «готовности» офицер незримого фронта был не готов. Договорились встретиться на следующий день.

Бывает, в лесу вместе с ягодой прихватишь в рот лесного клопа, не смертельно, но долго будешь отплевываться.

Надо думать, думать, думать… Плевками не отделаешься. Но и само думанье уже унизительно. Нет чтобы сказать: дорогой воин, у вас своя работа, у меня своя… Не скажешь. Может быть, кто-то именно так и говорит. А я не смог, боязно.

Естественно, на студии у меня были друзья, которым доверял я, и они мне доверяли. Вместе занимались самиздатом, распечатывали на машинке на папиросной бумаге «Хронику текущих событий», сообщавшую о разного рода противостоянии официальной власти, материалы по процессам, к примеру Синявского и Даниэля, нобелевскую речь Камю, цветаевский «Лебединый стан» и даже выкинутые строгой советской цензурой соблазнительные страницы из «Сатирикона» Петрония, слишком откровенно повествующие о вольности нравов времен Нерона… Но не пойдешь же к своим друзьям и не скажешь: «Братцы, кажется, завтра получу лестное предложение, скорее всего, дадут оперативную кличку, так что впредь зовите меня „товарищ Окунь“. А деньги на самиздатовские распечатки буду передавать только в туалете…»

От «Ленфильма» до гостиницы «Ленинград» три остановки на трамвае.

К встрече я был немного подготовлен более опытным воином незримого фронта, тоже поработавшим консультантом в нашем объединении на картине «Мертвый сезон». Речь идет о Рудольфе Ивановиче Абеле, именно под этой фамилией он и пришел к нам познакомиться, поговорить в сопровождении атлетически сложенного молодого человека. Рудольф Иванович курил студенческие сигареты «Памир» и охотно отвечал на наши вопросы. Не на все. Иногда молодой человек, по преимуществу молчавший, говорил: «Этого Рудольф Иванович не помнит». Гостю оставалось только развести руками: действительно, всего не упомнишь!

Мне было интересно узнать, как говорится, из первых рук то, что не узнаешь не из книг, не из кино. Я спросил, как происходит встреча с агентами, если они не знают друг друга в лицо.

«Здесь важно, — все-таки вспомнил Рудольф Иванович, — опытный человек идет на встречу или новичок. Напряжение такое высокое, что ни за что нельзя поручиться. Есть, как положено, „петушиное слово“, пароль, какой-то сигнальный знак — книга под мышкой, галстук, еще какая-нибудь ерунда… Встречи назначаются в самых людных местах: универмаги, вокзалы, людные площади… Мы приходим, естественно, в назначенное время и, вот что интересно, в любом многолюдстве сразу видим друг друга. Такое напряжение. И если к новичку, человеку неопытному подойти и произнести пароль, он еще чего доброго закричит и убежит. Поэтому прежде всего его надо успокоить. Подходишь и спрашиваешь: не знает ли он, где здесь ближайший обувной, винный магазин или бар с хорошим пивом. У человека — камень с души. „Я-то думал… а это просто… Слава богу, чего я перепугался, это же вовсе не тот, с кем встречаться так опасно“. — „Может быть, вы меня немножко проводите, покажете?..“ Да с превеликим удовольствием, только это ему и надо, чтобы скорей от греха подальше… Он ведь уверен, что за ним со всех сторон уже следят. Уходим. Слово за слово, и, когда я вижу, что человек успокоился, пришел в себя, произношу как бы между прочим слова пароля…»

Так что я знал заранее: если начнется разговор про кино, про мюзиклы, болею ли я за «Зенит» — стало быть, по уже известной мне методе успокаивают, чтобы потом, сказав о глубоком ко мне доверии, предложить незримо влиться в незримые ряды…

Было противно от своей трусости. Голова, душа, сердце говорили одно, а ноги шли, как ходят во сне.

Ни охраны, ни пропусков по тем временам в городских гостиницах не было. Пришел, поднялся не помню на какой этаж на лифте, нашел нужный номер, постучал.

Виктор Дятлов по внешности был, что называется из простых, но манерам обучен.

Прямо с порога стал извиняться, дескать, могли бы и на студии поговорить, но там и мы бы мешали, нам бы мешали… Здесь как-то спокойней.

Еще бы! Не тащить же с собой на студию ко мне в кабинет магнитофон, чтобы сохранить для истории и отчета нашу встречу и беседу.

А здесь прямо за окном на той стороне Невы высилась над остальными зданиями громада Большого дома с порослью тощих антенн на плоской крыше. С послевоенных времен, с детства помню каверзный вопрос: «Какое здание в Ленинграде самое высокое?» Естественно, простодушные люди говорили: «Исаакиевский собор». Тут-то их и поправляли: «Самый высокий у нас — Большой дом. Оттуда Колыму видно».

Разговор капитан Виктор Дятлов начал толково.

— Вы же давно на студии работаете, с самого начала, как творческие объединения возникли, можете рассказать, как складываются отношения между «Первым» и «Вторым» объединениями… Что-то мне непонятно, ревность, соперничество…

— Правильно заметили: и ревность и соперничество… Наверное, конкурс — неотъемлемая сторона нашего дела… Так уж повелось, вспомните античные времена, соревнование драматургов, Софокл, Еврипид… Все авторы представляли на конкурс цикл из трех трагедий и одну сатировскую драму…

— Ну вы видите, товарищ капитан, я же дурак, ничего не понимаю и в уме ничего такого не держу. Могу о сатировской драме поподробней. Жанр к нашему разговору близкий. Нет, лучше о награде.

— И что интересно. Вы помните, что получал победитель за три трагедии? К примеру, Софокл за «Эдипов цикл»?

Не дожидаясь, пока офицер вспомнит, договариваю без паузы:

— Корзину яблок! Так что и наше, естественно, творческое соперничество, оно тоже не имеет материальной какой-то там подоплеки…

О том, что Софокл получил за непревзойденные свои творения еще и звание «стратега», на всякий случай утаил.

Стало быть, просят рассказать о наших отношениях с дружественным объединением. О некотором высокомерии, с которым к нашему объединению относились не лишенные снобизма молодые режиссеры из соседнего объединения, скорее всего, капитан Дятлов знал. Ну и знай себе! А я даже не догадываюсь (тупой!), знаю только, что о`рдена Ленина киностудия «Ленфильм» — дружный творческий коллектив и одна из лучших киностудий в стране. О том, какие у нас отношения на самом деле, вы, товарищ капитан в штатском, вы, надо думать, очень даже информированы, иначе не задавали бы таких вопросов. Хорошо. Как говорил вождь: пойдем другим путем.

— Вообще-то, если взглянуть на историю искусства по-хорошему, что увидим? Увидим очень непростые отношения между большими художниками. Очень большими. Далеко ходить не надо. Архитектор Браманте, собор святого Петра в Риме, Апостольский дворец, признанный гений. И Микеланджело — гениальный скульптор и художник, конечно, только он себя художником не считал. Браманте такую интригу заварил, что Микеланджело в письмах писал, что за свою жизнь опасается. Зная, что Микеланджело художником себя не считает, Браманте подговорил Юлия II, папу римского, поручить именно Микеланджело роспись Сикстинской капеллы. Был уверен, что его соперник провалится. И что в итоге? Шедевр. Микеланджело создал величайшее творение эпохи Возрождения. — Спасибо, Ромен Роллан, ваши книги о великих мастерах поинтересней учебников по «изо». — А возьмите Бетховена, не мог простить Моцарту «Дон Жуана», унизившего его гений.

— Говорят, Бетховен глухой был, может, не расслышал? — к полной моей неожиданности пошутил капитан.

Смотри-ка ты! Чему их там только не учат!

— А то, что Бетховен был восхищен музыкой Керубини, написал ему восторженное письмо, так тот ему даже не ответил. Притом что цену-то он себе знал. Помните: «Князей было и будет существовать тысячи, Бетховен же только один». Творцы — народ самолюбивый. Может, им без этого и нельзя? У нас один режиссер снимал фильм про современный завод, бегал по съемочной площадке, кричал: «Снимаем на Ленинскую премию!» И что? А ничего. Очень много в нашей работе, скажу по секрету, непредсказуемого…

Шехерезада! Конечно. Та рассказывала и рассказывала, чтобы избежать, прямо скажем, очень большой неприятности. Вот и ты готов и о Браманте, и о Вите Соколове, и о папе римском, лишь бы оттянуть неминуемое. Эх ты! Хорошо, что никто не видел меня в этот время со стороны, плохо, что видел себя сам и сам себя стыдился. Нет чтобы сказать: дорогой товарищ, предложение ваше для большинства людей, как вы понимаете сами, и унизительно и неприемлемо… Разрешите откланяться? Честь имею. Да потому он со мной разговоры говорит, что уверен, чести-то как раз у его собеседников не должно быть. Так что давай про Браманте и Микеланджело!..

Терпелив, однако, товарищ капитан, терпелив. Дождался и полюбопытствовал.

— Но вот вы уже вторую картину работали с режиссером Микаэляном. Почему он ушел из «Первого творческого объединения»? И сделал две великолепные картины в вашем объединении.

— Я бы вопрос поставил иначе. Как хорошо, что было куда идти. Как хорошо, когда у человека есть выбор. Вот мы с вами Микеланджело вспоминали. А ведь он хотел в Турцию бежать. Его же этот папа Юлий II палкой по хребтине бил. Конюшим велел его из своего дворца выкинуть. Ничего, да? Такое вот обращение с гением. А султан звал его в Стамбул мост строить. И не один Микеланджело. Леонардо да Винчи тоже хотел бежать — и почему-то тоже в Турцию… Как хорошо, что на «Ленфильме» есть для режиссеров выбор. Вот после Высших режиссерских курсов на студию приехал со своей короткометражкой Глеб Панфилов. Пришел в «Первое объединение», там посмотрели и дали от ворот поворот. Пришел к нам, нам он показался человеком серьезным, толковым… И снял две великолепные картины. «В огне брода нет» — это же чудо! Ничего себе дебют! А «Начало», а открытие гениальной Чуриковой?! Это же очень хорошо, что мы, я имею в виду творческие объединения, разные…



Журнал "Звезда" 2021 г. № 5

завтрак аристократа

Кирилл Ситников из книги "Керины сказки" - 5

АКТЁР



– …Сатанюк не режиссёр. Просто никто. – Постановил актёр Данилов, отхлебнув вина из залапанного бокала. – Ты видел первую серию его «Нелюбимых Богом»? Это… это рвотный рефлекс с первого кадра! Просто торжество безвкусицы! Пир рукожопства! Абсолютное непонимание профессии!

– Я там снимался… – Отозвался актёр Берко.

– Да. Да. Ты там очень хорош. Просто потрясающ. Один только и тянешь это уныло говно.

– Благодарю покоррррно…

С барной стойки сорвалась заснувшая было официантка и спикировала к их столику.

– Извините, мы закрываемся… – что в переводе с официантского на русский означало «Убирайтесь прочь, сраные ублюдки, не забыв оставить намёк на чаевые. Хотя бы раз, сука!!!».

– Я расплачусь. – Сказал Берко, и Данилову тут же расхотелось в туалет.

Оба выползли из ночного кафе в потрескавшейся подбрюшине здания театра. Такси поглотило тело Берко и понесло в новую квартиру. Оставшийся «ждать свою машину» Данилов закурил тонкую сигарету и глянул на часы – до закрытия метро оставалось еще полчаса.

– Алё, Сатанюк?… Ты в городе? А, дома… А что ж так – пятница же! Завтра рано кастинг? Я помню, да. Конечно выучил, чего там учить. – Данилов вяло помахал свёртком листов с распечатанной сценой. – А? Да не, я просто нарвался тут на эту бездарь Берко, еле отделался. Буэнос ночас, мон шер!

Данилов неспешно направил свои зауженные брюки в сторону «Пушкинской». Вино (бокал купленного и два литра принесенного за пазухой и распитого втайне от официантов) разогрело в груди собственное величие, отчего последнее увеличилось в размерах и перевело Данилова из просто актёров в великолепные. Ещё бы! Он пересмотрел всего Бергмана и фон Триера! За свои неполные 27 он уже примерил на себя образы трёх курьеров, девятерых жертв трудно распутываемых убийств и даже одного Станислава – фельдшера нелегального абортария с двумя страницами текста! А что Берко? Саранский ТЮЗ – вот его уровень. Ему просто повезло с пронырой-агентом. И с фамилией на «Б», отчего и находится в самом начале каталога «Кинопоиска». И соглашается на всякие высеры Сатанюка. Будут, будут еще роли! Просто пока не везёт. То химии с актрисой нет (хотя какая Хохлачевская актриса, я вас умоляю!), то продюсер «его не увидел» (Господи, да ты закончил цирковое училище, какой ты профессионал?!), то…

– Братан, а где тут метро? – Окликнул Данилова кто-то.

– Под землёй. – Огрызнулся актёрище Данилов, которому помешали купаться в Океане Несправедливости. Кто-то, кто приехал в столицу на выходные по путёвке Челябинского Тракторного Завода, даниловский статус не оценил. И чётким ударом рабоче-крестьянского кулака благословил артиста на принудительный отдых меж двумя мусорными баками. Тяжёлый занавес нокаута бархатно опустился между Даниловым и реальностью…


… – Эй… Ты жив?

Данилин открыл глаза. В лунном свете между баками он разглядел маленькое мохнатое нечто, сидящее на его впалой груди. Данилин проморгался, разогнав серебристых посленокаутовых фей, и тут же захотел вернуть их обратно: нечто оказалось худой облезлой крысой. И что самое отвратительное – вполне себе живой.

– Жив. – Констатировала крыса и спрыгнула на разбросанные по асфальту листы сценария. – Этот текст… Ты что, актёр?

– Именно! – Надменно ответил Данилов.

– Какая-то детективная история, судя по всему… – Крыса в прямом смысле пробежалась по тексту, поводила по строчкам розовым носом. – Господи, ну и дерьмище! И это сейчас снимают?

– Да что ты в этом понимаешь? – Возмутился Данилов.

– Я живу под театром!


– А-а-а-а-а. Ну тогда конечно, извини, беру свои слова обратно. Не хочешь открыть продюсерские курсы? – Съязвил Данилов. Но крыса его уже не слушала.

– Сцена вообще не дышит… Никакой разницы в состояниях между интро и финалом. Бог мой, а реплики! Реплики! Будто роботы беседуют с попугаями! И на кого ты пробуешься?

– На опера Живалюка.

– Поняяяятно. Хочешь, помогу тебе вжиться в роль?

– Это каким образом?

– На вот волшебную… – Крыса стала рыться в своём меху. – Волшебную… Да где ж она, мать… Ай, пофигу.

Зверёк подобрал с земли кем-то выброшенный конфетный фантик:

– …Волшебный фант. Держи. Бери-бери. А теперь сожми, так, нормально его пожмякай.

Данилов, закатив очи, повиновался…


… – Короче, звонил участковый. – Опер Синявин спрятал телефон в карман потертой куртки. – Там хата вся в мозгах. Этот бухой гондон жену не просто завалил. Он её утюгом ****анул раз тридцать, у неё башки почти не осталось. Живалюк, слышь меня?

Данилов осмотрелся – он сидел в полицейском УАЗике, несущемся по ночному городу, жёстко подпрыгивая на ухабах. «Какая-то фантасмагория…» – подумал он.

– Эй! Уснул что ль? – сидящий рядом опер Синявин явно обращался к нему.

– Какой кошмар! – воскликнул Данилов-Живалюк, приняв правила этой странной абсурдной игры. «Если камера снимает в лоб, надо довернуть немного голову и чуть наклонить – я так выгляжу брутальней». – Чёрт, вот гад!

– С тобой всё норм? – осторожно уточнил Синявин. – Если там такое месилово, может литр возьмём? Сань, тормознёшь у «Магнолии»?

Водитель молча кивнул. В зеркале заднего вида Данилов разглядел его лицо. Это было лицо Берко. «И здесь поспел! Да как он это делает?!» – подумал Данилов и вслух добавил:

– Литр красного?

– Чего? – Не понял Синявин.

– Ну, вина. Чилийского.

Синявин вцепился глазами в «Живалюка»:

– Ты кто, мужик? – сквозь никотиновые зубы процедил опер и потянулся к кобуре. Данилов сжал фантик…


– Ты что вообще заканчивал?! – спросила Крыса. Данилов огляделся – он снова возлежал в межбаковом пространстве.

– «Щуку»…

– «Щу…» Просто немыслимо! Тебя раскусили за полминуты!

– Потому что этот твой фантиковый метод – полнейшая чепуха! Пробы делаются не так! Я должен получить чёткую режиссёрскую задачу…

– Ты не должен ничего получать! Ты должен дать! Дать режиссёру долбаного Живалюка! – Разглагольствовала крыса, ходя по Данилову взад-вперёд с закинутыми за облезлую спину лапками. – А лучше двух или трёх Живалюков! Я дала тебе шанс побыть одним из них! Думать, говорить, как опер!

– И о чём, по-твоему, думает опер?!

– Не знаю! Может, о том, что его оторвал от дивана какой-то запойный ублюдок, не дав хотя бы несколько сраных часов побыть обычным человеком! Но точно не о Берко, чилийском вине и фотогеничности правой половины своей рожи! Тренируйся! Расти! И запомни – давай, а не проси!

Крыса спрыгнула с Данилова и, по ходу пнув спящего кота, нырнула под колонну театра.

– Учить она ещё будет… – Буркнул Данилов, собрал в охапку сценарий и пошёл домой. Пешком, так как метро уже не работало…


… – Спасибо, очень даже! – Сказал Сатанюк, развалившись в кресле.

– Может, ещё дубль, Алекс? Мне не сложно!

– Да нет… Проба… хорошая, крепкая. Я тебя наберу, ок? – Сатанюк пожал Даниловскую руку и занялся перекладыванием бумаг, давая понять, что пробы окончены. «Не позвонишь же, скотина» – подумал Данилов, ушел домой и три дня пролежал на кровати, гипнотизируя телефон. Первым ему позвонил Берко с «обалденной» новостью: Иуда-Сатанюк утвердил Берко на Живалюка. Данилов поздравил его, разбил телефон о стену и долго смотрел на дверную ручку, прикидывая свой вес и цвет ремня. Но жизнь, как и бесконечные кастинги, продолжилась.


– Спасибо, было хорошо.

– Давайте дубль?

– Нет-нет, этот крепкий. Мы вам позвоним.


…Иногда накануне очередных проб Данилов баловался волшебным фантиком, но неизбежно терпел фиаско. Будучи в родильном отделении, он поднял на руки младенца с лицом Берко и выбросил его в окно. Будучи внебрачным сыном Хрущёва, он размечтался о гонораре в долларах и был немедленно расстрелян. А попав в сборную СССР по водному поло, прямо накануне олимпийского финала с венграми, в пылу игровой тренировки он забыл, какая его сторона наиболее фотогенична, заистерил и утонул прямо в бассейне.


– Дубль?

– Всё было отлично. Мы позвоним.


…Очередной кастинг был в сериал про войну. Данилова желали пробовать на роль фашиста, которого убивают на шестой минуте первой серии. Творческое задание было несложным – выкрикнуть «Нихт!!!» и замертво шлёпнуться оземь. Это был, конечно, главный минус роли. Плюсом же являлось то, что Данилов будет падать замертво каждый год на майские праздники перед многомиллионной аудиторией. А это пусть и грош, но в копилку фильмографии. Волшебным фантиком будущий экранный захватчик решил даже не пользоваться – падать замертво на шестой минуте он неплохо умел ещё с сериала про иго.

Насвистывая саундтрек к «Касабланке», Данилов уже подходил к студии, когда ему позвонил взволнованный агент:

– Данилов! У них всё поменялось! Короче, на съёмки заходит новый продакшн! С бюджетом, ресурсом и прочими прелестями! На главные роли берут весь цвет – Трепыханова, Ляльскую, Близнюка-Первородного! Весь Парнас купили! Хотят продукт в Европу везти! И самый цимус – режа поменяли! Знаешь, кто будет?… ГРЫМУК!

Актёрское сердце Данилова выпрыгнуло из горла и уже через минуту было в Смоленске. Грымук. Гений. Мастер. Обладатель полного серванта международных премий. Унижающий. Оскорбляющий. Превращающий тебя в ничто. Ма-ма…

– Вы у нас… на роль Пауля. Как вас… Данилин? – Змеиный режиссёрский взгляд заполз в душу и занял место сбежавшего сердца.

– Данилов…

– Похуй. Тянуть кота не будем. Начинайте. Текст крестьянина я подам. Включите камеру.

Данилов забыл слово «нихт» и вспотел. Полез в карман за платком и нащупал что-то шелестящее. Фантик. Данилов не хотел его сжимать, но пальцы предательски свела судорога…


…За шиворот серого мундира попало что-то ледяное – это капля сорвалась с потревоженной еловой лапы. Пауль поморщился и осмотрелся. Никого. Странные эти леса. Вроде идёшь цепью, чуть зазевался – и рядом нет никого. Только тёмный ельник, шелестящий каплями мелкого косого дождя. В такую погоду не надо быть здесь. Лучше сидеть в кафе «Чёрный Виноград», что в его родном Кёльне, на углу Хильдебольдплац и Норбертштрассе. Где солнечные лучи меняют цвет, прорываясь сквозь витражные окна, и рассыпаются разноцветными пятнами по старой зелёной плитке. Сидя на скрипучем стуле, там можно бесконечно долго наслаждаться чашечкой кофе – лучшего в городе, сваренного крепким стариком Хоффером. Но Хоффера больше нет. За его семьёй пришли и куда-то увели. Куда – Пауль не знал.

Солдат отодвинул в сторону очередную тяжёлую лапу, стараясь не попасть под сорвавшиеся вниз капли. Перед ним стоял человек. Он был с бородой, в жилетке из овчины и сбитых дырявых сапогах. Человек испуганно смотрел на Пауля, прижимая к груди самодельный нож. Пауль остановился, и его лицо обдал град капель с отпущенной ветки. Но он даже этого не заметил.

Пауль тысячу раз представлял, как он убивает врага. Это всегда выходило легко и лихо, прямо как в этих фильмах, на которые он ходил с сестрой в «Лихтбург». Вообще, война представлялась ему неким спортивным состязанием, чем-то вроде его любимого плавания. Ты тратишь какое-то количество сил, побеждая врага с незапоминающимся лицом, и тебя любят свои и уважают чужие. И ты получаешь от всего этого кайф, поёшь и не спишь всю следующую ночь, переживая победу снова и снова. Но месяц на Восточном фронте показал, что это не так. Обгаженные трусы после бомбёжки не очень-то годятся для чувства кайфа. И черные головешки на месте сгоревших изб – это не белизна бассейнового кафеля. И лихость куда-то ушла, оставив в ногах и руках лишь размокшую вату. Потому что враг всё же имел лицо. Испуганное лицо человека с ножом. Человек прыгнул.

Он сбил Пауля с ног и завизжал. Пауль разом отяжелевшей рукой попытался схватить его за руку, но человек с размаху всадил нож в его тело. И еще раз. И еще. И еще. Паулю стало очень страшно, он захрипел. Человек продолжал наносить удары, сопровождая их надрывным возгласом. Он рыдал, но остановиться уже не мог. Всё это время Пауль, не отрываясь, смотрел в глаза человека. Постепенно искаженное бородатое лицо расплывалось, превращаясь во что-то другое, отвратительное и потустороннее. Пауль понял, во что. В Правду. Правду, которую он знал. Он знал, куда увели старика Хоффера. И все эти вереницы испуганных людей с желтыми звёздами на груди. Он знал, что сгоревшие дотла избы не были пусты. И что он – часть всего этого. Просто он всё это вырезал из своего фильма о войне.

И тут Паулю стало очень противно. Он больше не хотел спастись. Он хотел, чтобы всё это просто закончилось.

– Ещё. – Шептали его губы, окутанные розовой пеной. – Ещё. Ещё.

Человек выбился из сил и в изнеможении бухнулся на игольчатый настил. Наконец всё закончилось. Пауль разжал руку с фантом.


… – С тобой всё в порядке, Даникактамтебя? Принесите воды и вырубите эту ****ую камеру кто-нибудь! – заскрежетал Грымук, сдув администратора взглядом.

Данилов, всё ещё лёжа на стёртом паркете студии, медленно высунул руку из кармана:

– Дда. Да.

Грымук рывком поднял кисельного Данилова и усадил на стул:

– Может, чего-то хочешь?

– Кофе. Того, который варил Хоффер в «Чёрном Винограде». Это кафе такое, в Кёльне, на углу Хильдебольдплац и Норбертштра…

– Там еще такие скрипучие стулья и витражные окна. – Подхватил режиссер, одарив актёра винировой улыбкой.

– Ага, и ещё на полу такая зелёная пли… – С жаром затараторил Данилов и осёкся – Грымук явно над ним издевался. – Извините.

Данилов тяжело поднялся и побрёл к выходу.

– Мы вам позвоним. – Бросил ему вслед Грымук. Когда дверь за актёром закрылась, он повернулся к продюсеру:

– Мне в сериал нужна новая линия с немцем. На все серии. Вот с этим вот. Как его. Дани… ну ты понял.

– Ты чё, хронометраж не резиновый!

– Мне пох. Уберём сцены со Сталиным и пару танковых боёв.

– Да как без танковых?! – Лицемерно возмутился продюсер, в душе радостно убрав из бюджета пару внушительных чисел. – Серик же про войну, Грымук!

– Именно. Про войну. – Задумчиво ответил тот.

– Как скажешь, ты режиссер. – Притворно вздохнул продюсер и обратился к сценаристу. – Ты, как там тебя. Впишешь линию немчуры, понял нет? Две недели тебе.

Сценарист молча кивнул и в своих бурных сценаристских фантазиях тут же красиво взорвал продюсера с Грымуком в тонированной «Ладе».


В это время ничего не знающий Данилов тащился по холлу студии. Он увидел Берко, прохаживающегося вдоль стендов с фото народных и заслуженных. Шевеля губами и жестикулируя, Берко повторял роль – он пробовался на гвардии лейтенанта артиллерии, влюбившегося в связистку-предательницу.

– Удачи. – Промолвил Данилов и пожал ему руку. Берко недоверчиво посмотрел на него, первый раз в жизни почувствовав от Данилова что-то, смахивающее на искренность. Данилов же поплёлся дальше, размышляя, не вернуться ли ему в родной Нижневартовск. Всё это чушь, думал он. Актёрство, мечты о славе, творческие муки… И этот идиотский крысиный фантик. Данилов вытащил его из кармана и разжал кулак. Это был не фант. А старый чек из «Чайхоны». Фантик он забыл в других зауженных брюках.


Грымук позвонил в четверг.




http://flibusta.is/b/563185/read#t5