June 14th, 2021

завтрак аристократа

Н.А.Громова из книги "Именной указатель" 2020 г. - 2

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2668080.html


Cover image


                                                   
                                                      Энциклопедическое (окончание)




Я вернулась в свою дорогую редакцию, в свой дом, и первое время это было счастьем. Однако очень скоро я почувствовала, что мой срок жизни в этих стенах почему-то исчерпан. Я чувствовала это, понимала, но откуда пришло это знание – не могла понять. Надо было отправляться в путь.

Новые перестроечные времена перевернули жизнь редакции литературы и изменили судьбу словаря. Из тайной ложи, резервации, объединяющей людей духа, она превратилась в открытую всем ветрам корпорацию, на которую очень скоро перестали давать деньги. Это была оборотная сторона медали. Редакторы забыли, что советская власть подкармливала интеллигенцию только затем, чтобы получать от нее идеологический продукт. Иногда позволялось немного заняться “культурой”, но не настолько, чтобы забыть, для чего все это делается. Неслучайно почти до конца 1980-х от Константина Черного требовали вступления в партию; его обрабатывали у начальства на каждом собрании, потому что иначе и быть не могло. Когда же советская власть рухнула, великий порыв интеллигенции по спасению прошлого признавался всеми, но только денег на это больше не было. Началось строительство капитализма. Место партии прочно заняла церковь. И на место главного редактора “Энциклопедии” пришел церковный мальчик из любимцев Патриарха, превративший издательство в “Православную энциклопедию”. “Русские писатели” вступили на путь долгой и страшной борьбы за существование, которая не заканчивается и по сей день. В процессе этой сокрушительной борьбы ушли из жизни почти все первые редакторы – хранители верескового меда…




Людмила Клименюк.

1980-е




Именно в то переломное время случилось уже совсем несусветное. Настоящая трагедия. Мир редакции разорвался. После 1993 года все громче стали звучать речи о заговорах, о продаже России. Раньше если в стенах редакции такое и говорилось, то шепотом и с оглядкой. Это было неприлично. Когда-то редакция была единым, оборонявшимся от внешних сил, монолитным телом. И вот теперь даже коварные большевики становились ближе, чем новая либеральная власть и – как уже говорили на каждом углу – продавший Россию Ельцин.

Черный к тому времени уже умер. Не было в редакции Юрия Буртина, он тяжело болел. Менялись заведующие, я ушла на вольные хлеба и приходила уже сюда только как автор статей.


В тот злосчастный день я принесла статью, заказанную мне Людой Клименюк, женщиной невероятно правдолюбивой и страстной. Она взяла на свои плечи весь период начала ХХ века и работала не покладая рук.

Так как меня в тот момент занимала история церковной реформации начала ХХ века и попытки религиозного возрождения, я решила посмотреть статью о Сергее Нилусе, который был известен тем, что распространял текст “Протоколов Сионских мудрецов” (оказавшийся фальшивкой), пришедший из Франции. В нем, как известно, говорилось, что евреи разрабатывали идею “захвата” и “порабощения” всего мира. Этот псевдодокумент Нилус передал Николаю Второму, и он оказал влияние на царя, к которому этот своебразный проповедник (собиравшийся получить сан священника) стремился попасть в духовники. Этот “документ” стал обоснованием погромов для черносотенцев и тем самым усиливал революционный накал в еврейских местечках. Нилус перехватил идею канонизации Серафима Саровского у Серафима Чичагова, который десятилетиями занимался собиранием документов и свидетельств о старце.

В девяностые годы ХХ века Нилус снова пригодился – его тексты с “протоколами” вновь стали продаваться в церковных лавках, и он вернулся в обиход определенного круга деятелей. Собственно, поэтому я и хотела посмотреть, как его трактуют теперь и что за статья готовится у нас в словаре. Редактором был Александров. Я пробежала глазами панегирический текст биографии, но это меня не так уж удивляло, я понимала, что Александров будет проводить именно такую линию, однако более всего меня поразила и даже обескуражила библиография в конце статьи. Часть ссылок на труды Нилуса отправляли читателя во Франкфурт 1939 года! То есть в то время, когда фашистское правительство использовало его труды для обоснования уничтожения евреев.


Конечно же, я показала статью Люде. Но я и представить себе не могла, что эта история перерубит ее жизнь пополам. Я-то ушла. Но с этого дня до меня стали доноситься отзвуки истории с Нилусом.

Люда огласила текст этой статьи и потребовала от своих товарищей – реакции. Но никто особенно не желал влезать в это дело. У всех была своя работа, жизнь была трудная. Александров же возмущался, что зашли на его территорию, и считал, что статья – его личное дело и что нужно опубликовать ее в словаре, немного только смягчив текст.

Было принято решение – доработать ее с автором и снять отдельные одиозные фрагменты. Люда же считала, что исправить подобный двусмысленный текст просто невозможно, и поэтому обратилась в Редколлегию словаря, чем вызвала раздражение редакции, так как “вынесла сор из избы”. Редколлегия категорически потребовала: или статья о Нилусе будет серьезно переработана, или часть ее членов покинет Словарь. В результате статья была снята вовсе.

И тут внезапно и резко началась Людина болезнь, которая сначала выглядела как панкреатит, а затем оказалась скоротечным раком. События развивались так стремительно, что, когда я оказалась на Людиных похоронах, я не верила, что все это могло произойти так внезапно и необратимо. Мне казалось, что это я сдвинула какой-то маленький камушек, и теперь он вызвал этот чудовищный обвал.

На поминках в редакции Александрова не было. Его попросили не приходить. Он, правда, звонил больной Люде незадолго до ее ухода и говорил, как хорошо было бы ей теперь креститься. Она послала его куда подальше.

А теперь все говорили про ее трудовые подвиги, про то, что она была честная и правдивая. На меня же с фотографии смотрела Люда со своей обычной немного ироничной улыбкой, как бы спрашивая: “Ну что, промолчишь?” Я не работала в “Энциклопедии” уже десять лет. Но это была моя семья, где меня научили лучшему, что определило мою жизнь. Поэтому я встала и сказала, что мы все должны просить у Люды прощения, потому что она погибла, борясь за правду и справедливость. Она, не имея ни капли еврейской крови, сражалась против лжи, антисемитизма, потому что была человеком чести.

И тут на меня закричал Розин. Перескакивая с одного на другое, он говорил, что я не знаю всего, что она неправильно поступила, вынеся дела редакции на всеобщее обозрение, что все надо было делать не так.

Я ответила, что Люда, в отличие от всех нас, за свои взгляды заплатила жизнью.


У меня остался свой маленький памятник нашему прошлому – пьеса-капустник “Пантеон”, где в центре был сон героини про то, как редакция воскрешает Русских писателей и получает в свое ведение гостиницу “Пантеон” для размещения там оживших больших и маленьких литераторов. Писатели не дают покоя ни редакции, ни друг другу, так как сосуществовать под одной крышей – не могут. Я читала ее на наших веселых собраниях и, благодаря этой пьесе, ушла из “Энциклопедии”, открыв дверь в абсолютно другую жизнь.




https://www.flibusta.site/b/573186/read#t1
завтрак аристократа

Владимир Малышев «Дело страшное: мы одни, а они-то все!..» 09/06/2021

Больше 150 лет назад Достоевский писал Майкову о болезни, обуявшей цивилизованных русских


«Дело страшное: мы одни, а они-то все!..»


В 1821 году на свет появились два выдающихся литератора России – Фёдор Достоевский (в ноябре) и Аполлон Майков (в мае). Один сегодня общепризнанный гений мировой литературы, а другой, хотя и слывёт замечательным лирическим поэтом, практически забыт. Между тем в жизни эти двое были очень близки. Достоевский вообще считал Майкова своим лучшим другом.

15 мая 1869-го Достоевский писал Майкову из Флоренции: «Вас и одного только Вас считаю я человеком по сердцу своему из всех тех, с которыми случалось встречаться и жизнь изживать вот уже почти в продолжение сорока восьми лет. Из всех встретившихся, во все 48 лет, вряд ли у меня был (не говорю уж есть) хоть один такой, как Вы (я о брате покойном не говорю). Мы с Вами хоть и розной общественной жизни, но по сердцу и по сердечным встречам, по душе и дорогим убеждениям – почти однокашники. Даже выводы ума и всей прожитой жизни нашей до странности, в последнее время, стали схожи у нас обоих, и, думаю, что и сердечный жар один и тот же».

Они и в самом деле были «розной общественной жизни». Достоевский – бывший политкаторжанин, вечно в долгах, а Майков – высокопоставленный государственный чиновник в Комитете иностранной цензуры, тайный советник, что в те времена в соответствии с Табелью о рангах соответствовало чину генерала. Что их могло связывать? А то, что обычно связывает близких друзей, – единство мыслей, близость «по сердцу» и по «дорогим убеждениям».

Достоевский был в восторге от стихотворения Майкова «Дорог мне, перед иконой...».

Дорог мне, перед иконой,
В светлой ризе золотой,
Этот ярый воск, возжённый
Чьей неведомо рукой.
Знаю я: свеча пылает,
Клир торжественно поёт:
Чьё-то горе утихает,
Кто-то слёзы тихо льёт,
Светлый ангел упованья
Пролетает над толпой...
Этих свеч знаменованье
Чую трепетной душой.

Об этих строках Достоевский так писал в письме его автору: «.бесподобно. И откуда Вы слов таких достали! Это одно из лучших стихотворений Ваших.»

Друг другу они доверяли самое сокровенное, что отразилось в их переписке, когда Достоевский был за границей и оттуда отправлял Майкову длинные послания. Эти письма не предназначались для опубликования, а потому в них Фёдор Михайлович часто высказывал то, что не всегда говорил публично. Например, что он на самом деле думал о Европе и европейцах в то время, когда у нас была повальная мода на подражание Западу как недостижимому образцу для «отсталой и варварской» России.

«Как дико это племя!»



Вот что Достоевский писал Майкову из Женевы 31 декабря 1867 года, выражая своё мнение о чуть ли не самой благополучной стране Старого Света: «О, если б Вы знали, как глупо, тупо, ничтожно и дико это племя! Мало проехать, путешествуя. Нет, поживите-ка! Но не могу Вам теперь описать даже и вкратце моих впечатлений; слишком много накопилось. Буржуазная жизнь в этой подлой республике развита до nec-plus-ultra. В управлении и во всей Швейцарии – партии и грызня беспрерывная, пауперизм, страшная посредственность во всём; работник здешний не стоит мизинца нашего: смешно смотреть и слушать. Нравы дикие; о, если б Вы знали, что они считают хорошим и что дурным. Низость развития: какое пьянство, какое воровство, какое мелкое мошенничество, вошедшее в закон в торговле...»

Сравнивая европейцев с русскими, Достоевский замечает: «А мы в это время великую нацию составляли, Азию навеки остановили, перенесли бесконечность страданий, сумели перенести, не потеряли русской мысли, которая мир обновит, а укрепили её, наконец, немцев перенесли, и всё-таки наш народ безмерно выше, благороднее, честнее, наивнее, способнее и полон другой, высочайшей христианской мысли, которую и не понимает Европа с её дохлым католицизмом и глупо противуречащим себе самому лютеранством.» – пишет Достоевский и в другом месте добавляет: «Знаете ли, какие здесь плуты и мошенники встречаются. Право, чёрный народ здесь гораздо хуже и бесчестнее нашего, а что глупее, то в этом сомнения нет. Ну вот Вы говорите про цивилизацию; ну что сделала им цивилизация и чем они так очень-то могут перед нами похвастаться!»

А в конце письма заявляет: «Но нечего об этом! А то, что так тяжело по России, такая тоска по родине, что решительно чувствую себя несчастным!»

Иностранцы никогда не поймут



А вот что он пишет Майкову о слепом подражательстве Западу и о том, как Россия постоянно находится под угрозой с его стороны и необходимостью этому противостоять: «.дело страшное: мы одни, а они-то все. Дают теперь нам обстоятельства года два или три наверного мира – поймём ли наше положение? Приготовимся ли? Настроим ли дорог и крепостей? Заведём ли ещё хоть миллион штук оружия? Станем ли твёрдо на окраинах... – спрашивает своего адресата Достоевский и делает вывод: – Вот чего надо, а прочее, то есть русский дух, единение – всё это есть и будет и в такой силе, в такой целости и святости, что даже мы не в силах проникнуть во всю глубину этой силы, не только иностранцы, и – моя мысль – девять десятых нашей силы именно в том состоит, что иностранцы не понимают и никогда не поймут всей глубины и силы нашего единения».

Достоевский был уверен, что в трудные минуты жизни русские всегда сплачиваются. «Мы уже теперь с Вами не ребята, многоуважаемый Аполлон Николаевич, – писал он Майкову, – мы знаем, например, вот какой факт: то, что в случае – не то что русской беды, а просто больших русских хлопот, – самая нерусская часть России, то есть какой-нибудь либерал петербургский чиновник или студент, и те русскими становятся, русскими себя начинают чувствовать, хотя и стыдятся признаться в том».

Кто теряет народ, тот теряет и веру



«Правда, – продолжает он, – факт показал нам тоже, что болезнь, обуявшая цивилизованных русских, была гораздо сильнее, чем мы сами воображали... Произошло то, о чём свидетельствует евангелист Лука: бесы сидели в человеке, и имя им было легион, и просили Его: повели нам войти в свиней, и Он позволил им. Бесы вошли в стадо свиней, и бросилось всё стадо с крутизны в море и всё потонуло. Когда же окрестные жители сбежались смотреть совершившееся, то увидели бывшего бесноватого – уже одетого и смыслящего и сидящего у ног Иисусовых, и видевшие рассказали им, как исцелился бесновавшийся. Точь-в-точь случилось так и у нас. Бесы вышли из русского человека и вошли в стадо свиней, то есть в Нечаевых, в Серно-Соловьевичей и проч. Те потонули или потонут, наверно, а исцелившийся человек, из которого вышли бесы, сидит у ног Иисусовых. Так и должно было быть. Россия выблевала вон эту пакость, которою её окормили, и, уж конечно, в этих выблеванных мерзавцах не осталось ничего русского».

Из всего сказанного Достоевский делал такой вывод: «И заметьте себе, дорогой друг: кто теряет свой народ и народность, тот теряет и веру отеческую, и Бога. Ну, если хотите знать, – вот эта-то и есть тема моего романа. Он называется «Бесы», и это описание того, как эти бесы вошли в стадо свиней».

Из Дрездена Достоевский пророчески пишет Майкову, что сила России в том, что Европа её не понимает и понять не в состоянии. «О, как они умны! – восклицает он. – Вот уже три года читаю усидчиво все политические газеты, то есть главное большинство. До какой степени хорошо они знают свои дела! Как предсказывают вперёд! Какое умение иногда ударить в самую настоящую точку!.. И что же? Чуть лишь дело коснётся до России, – точно горячешный человек в темноте забормочет чёрт знает что такое! Я думаю, звезду Сириус основательнее знают в Европе, чем Россию. Это-то вот до времени и есть наша сила. А другая сила была бы наша собственная вера в свою личность, в святость своего назначения. Всё назначение России заключается в православии, в свете с Востока, который потечёт к ослепшему на Западе человечеству, потерявшему Христа. Всё несчастие Европы, всё, всё безо всяких исключений произошло оттого, что с Римскою церковью потеряли Христа, а потом решили, что и без Христа обойдутся».

Брезгливые шпицы



«В Германии, – пишет Достоевский Майкову 16 августа 1867 года, отмечая, что из-за границы Россия «выпуклее кажется нашему брату», – столкнулся с одним русским, который живёт за границей постоянно, в Россию ездит каждый год недели на три получить доход и возвращается опять в Германию, где у него жена и дети, все онемечились.

Между прочим, спросил его: «Для чего, собственно, он экспатри<и>ровался?» Он буквально (и с раздражённою наглостию) отвечал: «Здесь цивилизация, а у нас варварство. Кроме того, здесь нет народностей; я ехал в вагоне вчера и разобрать не мог француза от англичанина и от немца.

– Так, стало быть, это прогресс, по-вашему?

– Как же, разумеется.

– Да знаете ли вы, что это совершенно неверно. Француз прежде всего француз, а англичанин – англичанин, и быть самими собою – их высшая цель. Мало того: это-то и их сила.

– Совершенно неправда. Цивилизация должна сравнять всё, и мы тогда только будем счастливы, когда забудем, что мы русские, и всякий будет походить на всех.

«Разговор этот я передаю буквально, – пишет Достоевский и делает вывод: – Человек этот принадлежит к молодым прогрессистам, впрочем, кажется, держит себя от всех в стороне. В каких-то шпицев, ворчливых и брезгливых, они за границей обращаются».

Ну, разве не те же разговоры двести лет спустя идут у нас и сегодня? Разве не то же самое говорят и сегодня наши ловкачи, перебравшиеся за границу? И разве они уже не превратились тоже в таких же «брезгливых шпицев»?



https://lgz.ru/article/23-6788-09-06-2021/delo-strashnoe-my-odni-a-oni-to-vse-/

завтрак аристократа

Петр ВЛАСОВ За нашу и вашу свободу 07/06/2021

Честно признаюсь — я не люблю рэп. Просто на дух его не выношу. Если слышу в каком-нибудь спортивном магазине, куда забрел в поисках новых кроссовок, тут же спешу ретироваться, забыв обо всех покупках.

Зачем я здесь это написал, спросите вы? Затем, чтобы показать степень свободы, существующей сегодня в России. На Западе подобное публичное высказывание, сделанное журналистом, тем более главным редактором, в наши дни вполне может стоить вам карьеры. Не любишь рэп? Значит, не уважаешь культурные традиции чернокожего населения. Значит, ты расист. А расистам здесь не место!

Выглядит как фрагмент какого-то не очень тонкого фельетона, не так ли? Тем не менее, это не гротеск. После того, как в конце мая США (а позже и другие страны Запада) охватили массовые беспорядки, спровоцированные убийством чернокожего жителя Миннеаполиса Джорджа Флойда, мир стал свидетелем удивительной трансформации западного общества. В местной культурной прослойке, условной интеллигенции, стартовала, с одной стороны, публичная кампания покаяния в том, что «у нас, да, наблюдались регулярные проявления расизма, и мы ничего с тем не делали», а с другой — поиск и наказание этих самых «расистов». Причем речь не о каких-то единичных случаях или эксцессах. Каются, бьют себя в грудь, ищут «расистов» (или в более знакомой нам терминологии — «врагов народа») десятки тысяч людей, представляющих культурный и интеллектуальный «цвет нации».

Вот, к примеру, как это выглядит в среде американских музейщиков. Сотрудники нью-йоркского Метрополитен, одного из самых известных музеев мира, в коллективном письме потребовали признать наличие в музее «признаков превосходства белых и системного расизма». Заодно был изобличен внедрившийся в коллектив «расист», руководитель отдела европейской живописи Кит Кристиансен, эксперт с мировым именем. Он, подразумевая сокрушающую памятники толпу, имел неосторожность высказать в соцсетях совершенно безобидную мысль о том, что многие произведения искусства в человеческой истории погибли из-за того, что определенные силы «желали избавиться от прошлого». Кристиансена немедленно обвинили в приравнивании благородных активистов движения «Черные жизни имеют значение» к фанатикам и вандалам. Теперь его карьера в Метрополитен, скорее всего, завершится, а кто-то из подписантов обличительного письма займет освободившееся место.

Возможно, для полноты впечатления лучше всего привести отрывок из одного такого «покаянного» письма. Конкретно это было опубликовано во влиятельном американском журнале Cell, посвященном проблемам генетики и биохимии*. «Мы — редакторы научного журнала, посвященного публикации и распространению существующих трудов, охватывающих биологические науки. Мы — 13 ученых. Ни один из нас не является чернокожим. Недостаточная представленность чернокожих ученых характерна не только для нашей команды, но и для авторов, рецензентов и консультативного совета». Согласитесь, так и чешутся руки заменить «чернокожий» на «рабоче-крестьянское происхождение».

Стиль, энергетика подобных писем не только сразу же мысленно отсылают нас к 30-м гг. советской эпохи, но и внушают определенные предчувствия относительно того, как события могут разворачиваться дальше. Не буду заниматься спекуляциями по поводу того, можно ли скоро будет угодить в Штатах за инакомыслие в тюрьму, но на обочину жизни, потеряв всякие карьерные перспективы, вполне возможно попасть уже сегодня. Причем не какому-нибудь тайному куклуксклановцу с портретом фюрера под подушкой, а просто человеку, выражающему сомнения в верности «генеральной линии». Толпы властвуют сегодня не только на улицах, но и в соцсетях. Имея несколько тысяч активных сторонников, можно уничтожить любую репутацию и организовать кампанию, по итогам которой человек будет навсегда скомпрометирован и потеряет все, что до того имел. К слову, репрессии в СССР тоже начинались не с массовых расстрелов, а с регулярных «чисток» внутри коллективов, когда на общем собрании нужно было доказать свое «правильное» происхождение и знание догм «новой жизни». Забавно, что западный обыватель, которого десятилетиями потчуют книгами и фильмами об ужасах сталинизма, не чует запах жареного.

«Борьба с расизмом» является на самом деле новой тоталитарной идеологией, считает руководитель департамента международных отношений ВШЭ Александр Лукин. В ее основе лежит «расовая теория» мировой истории — по аналогии с теорией классовой борьбы в марксизме. В различных областях научного знания на Западе, и в точных, и в общественных науках, уже началась срочная подгонка под требующийся «формат». Спешно публикуются новые, «правильные» работы. Разоблачаются старые, «неправильные».

О том, что мы имеем дело именно с идеологическим катком, трамбующим всех под единый формат, демонстрирует открытое письмо в защиту свободы дискуссий, подписанное 150 известнейшими западными интеллектуалами и опубликованное в июле в журнале Harpers. Вернее, демонстрирует не само письмо, а реакция на него. Интеллектуалов во главе с Джоан Роулинг, автором знаменитого книжного сериала о Гарри Поттере, немедленно объявили ренегатами, последователями «устаревших взглядов». И ни слова про свободу дискуссий. Похоже, их больше не предвидится. В лучших советских традициях несколько подписантов письма тут же заявили, что снимают свои подписи. Опасаюсь, что остальных скоро посадят на пароход, как это сделали большевики в 1922 году, и сплавят куда подальше (характерно, что тогда из Советской России было выслано 160 представителей интеллигенции).

Но куда же им, бедным, податься? В какое царство-государство? Конечно же, в Россию! Озвучу наверняка спорное или парадоксальное для многих мнение, но в ближайшие годы именно Россия в интеллектуальном и культурном смысле может оказаться гораздо более свободной страной, чем США или, скажем, Великобритания. Да, мы тяготеем к консерватизму, но нам при том всегда интересно выслушать другую точку зрения, обсудить, подискутировать. Традиционный наш интерес к западному опыту (если только он не переходит в иррациональное обожание) — еще один аргумент в пользу того, что зарубежным интеллектуалам здесь никто не будет наступать на горло. Буквально напрашивается проект «расширенного Сколкова», куда западных научных и культурных деятелей можно будет заманивать уже не запредельными деньгами, а возможностью свободно творить и работать. Идея «территории интеллектуальной свободы», при правильной подаче, вообще вполне способна стать важной составляющей международного имиджа России. Как оказалось, сохранять в периоды коллективного безумия спокойствие и способность к рациональному мышлению — это важный геополитический ресурс.



* Цитируется по статье А. Лукина «Теория всеобщего расизма — новая версия американского культурного доминирования» в издании «Россия в глобальной политике» от 14.07.2020

Статья опубликована в №7 газеты "Культура" за 2020 год




https://portal-kultura.ru/articles/opinions/333281-za-nashu-i-vashu-svobodu/
завтрак аристократа

Елена Семенова Он бросался на противника барсом 09.06.2021

К 210-летию неистового идеалиста Виссариона Белинского


21-9-1480.jpg
Ненавидел «квасной патриотизм» и жил
мыслями о стране и народе. Иллюстрация
из второго тома собрания сочинений
Виссариона Белинского. Санкт-Петербург,
типография М.М. Стасюлевича, 1900




«Неистовый Виссарион». Да, не зря так прозвали величайшего критика, публициста XIX века Виссариона Белинского (1811–1848), 210-летний юбилей которого будем отмечать 11 июня. Эпитет «неистовый» как нельзя лучше подходит к нему, ведь, прожив короткую по нынешним меркам жизнь, всего 37 лет, он написал бесчисленное множество неравнодушных, порой яростных литературных обзоров, заметок, рецензий, как бы мы сказали сейчас. Сначала пробовал себя также в прозе и драматургии, но все же в конце концов признал, что его призвание – критика.

Белинский был изощренным горячим полемистом, дружил, общался, дискутировал с виднейшими поэтами, критиками и писателями своего времени, в числе которых Николай Гоголь (чьи «Выбранные места из переписки с друзьями» критик изничтожил в знаменитом письме, которое было запрещено и ходило, как тогда говорили, «в списках»), Николай Некрасов, Александр Герцен, Аполлон Майков, Михаил Кольцов и многие-многие другие. Сотрудничал с ведущими журналами позапрошлого столетия – «Телескоп», «Отечественные записки», «Современник», а в журнале «Московский наблюдатель» был негласным редактором. В разное время активно участвовал и разделял философские убеждения кружка писателя, поэта, публициста Николая Станкевича и демократического кружка Герцена-Огарева. Тогда среди молодых литераторов была популярна немецкая философия, в частности сочинения Гегеля. Что все активно и обсуждали.

Споры «неистового Виссариона», по воспоминаниям Герцена, часто выглядели так: «…когда он чувствовал себя уязвленным, когда касались до его дорогих убеждений, когда у него начинали дрожать мышцы щек и голос прерываться, тут надобно было его видеть: он бросался на противника барсом, он рвал его на части, делал его смешным, делал его жалким и по дороге с необычайной силой, с необычайной поэзией развивал свою мысль. Спор оканчивался очень часто кровью, которая у больного лилась из горла…»

Что сказать, могучая энергетика этого человека, энергия его мысли живут в веках. Вдохновляют и поражают. Не счесть, сколько улиц, библиотек названо его именем. Город Чембар в Пензенской области, где прошло детство критика, был переименован в город Белинский. А в 2019 году, отметим, по инициативе Свердловской областной универсальной научной библиотеки имени В.Г. Белинского (Екатеринбург) была создана премия «Неистовый Виссарион». Награда присуждается ежегодно живущим в России авторам за достижения и творческую активность в области критики, обращенной к современной русскоязычной литературе XXI века. В числе ее лауреатов уже такие замечательные современные критики, как, например, Ольга Балла, Илья Кукулин, Юлия Подлубнова.

«Неистовость», которую также можно приравнять к почти фанатичному отстаиванию своих воззрений, была связана с такими идеями как, например, воспитание в себе «абсолютного человека», то есть личным саморазвитием безотносительно к окружающей действительности, позже – с печалью об этой самой действительности и отчаянной борьбой с ее злом и защитой попираемого ею достоинства человеческой личности. Надо отметить, что Белинский, несмотря на то что происходил из духовного сословия (его дед Никифор Трифонов служил священником в Белыни), был атеистом. Впрочем, при чтении статей возникает ощущение, что атеизм все же был некоей маской или щитом; просто критик, выступая с позиций эпохи Просвещения, в целом ненавидел сам институт Церкви как данность, считая его прогнившим и лживым. А приоритет отдавал уже упомянутому самосовершенствованию личности. На эту тему он и схватился жестоко с Гоголем.

21-9-2480.jpg
Издатели журнала «Современник» навещали
безнадежно больного Белинского. Алексей
Наумов. Белинский перед смертью
(Н.А. Некрасов и И.И. Панаев у больного
В.Г. Белинского. 1881. Музей-квартира
Н.А. Некрасова, Санкт-Петербург


Конечно, его сердце болело за несчастных, за униженных крепостных, которые тогда еще по определению не могли «выдавить из себя по капле раба» или, выражаясь метафорой XX века, словами драматурга Евгения Шварца, «убить дракона в себе». И это, несомненно, было приметой передового мышления, стремящегося и стремящего других к освобождению и, так сказать, лучшей доле для всех. Однако ныне, с дистанции более чем двух веков, какими же все-таки наивно идеалистическими кажутся эти мысли. «Мы будем и юристами, и римлянами в юриспруденции, но мы будем и поэтами, и философами, народом аристократическим, народом ученым и народом воинственным, народом промышленным, торговым, общественным... В России видно начало этих элементов», – так писал критик в рецензии к «Речи, произнесенной в торжественном собрании Императорского Московского университета» (1842).

«Мечты, мечты, где ваша сладость?» – хочется ответить на эту возвышенную речь словами великого же нашего Пушкина. Кажется, если бы Белинский вдруг возродился в наше время и почитал про некоторые нынешние законопроекты или судебные дела, то помахал бы ручкой и уложился обратно в гроб. Или вот еще его трезвые, но при этом очень оптимистические слова про русских: «Русская личность пока – эмбрион, но сколько широты и силы в натуре этого эмбриона, как душна и страшна ей всякая ограниченность и узкость!» (Тут, кстати, идет полемичная перекличка с Достоевским: «Нет, широк человек, слишком даже широк, я бы сузил»). Но, глядя на нынешнюю общественно-политическую ситуацию, дорогой Виссарион Григорьевич, несмотря на двухвековой кровавый опыт, несмотря на труды духовных философов XX века, не уступающих по силе гвардии века XIX, думается, что эмбрион развился пока еще максимум в младенца.

Между прочим, если посмотреть этимологию слова «неистовый», то оказывается, что слово изначально означает «безумный», «обманный», «фальшивый». Но это, конечно, не так в отношении Белинского. Уж кого, как не его, считать ярым борцом за правду, за истину, за высокие убеждения (в чем-то он, безусловно, ошибался, но это отнюдь не отменяет благородства натуры и помыслов). Просто само слово, вращаясь в обиходе, претерпело изменения, и «неистовый» для нас сегодня скорее означает «активный», «бушующий», «настойчивый».

Особенно впечатляюще смотрится «неистовость» в контексте судьбы критика, его бытовых драм. Примерно лет 17 активной литературной деятельности проходили на фоне почти вечной нищеты, отсутствия постоянного места дохода и вдобавок постоянных изматывающих болезней. Белинский вообще от роду был слаб здоровьем, а это еще усугублялось нервными стрессами, полученными в детстве: «Мать моя была охотница рыскать по кумушкам; я, грудной ребенок, оставался с нянькою, нанятою девкою; чтоб я не беспокоил ее своим криком, она меня душила и била. Впрочем, я не был грудным: родился я больным при смерти, груди не брал и не знал ее… сосал я рожок, и то, если молоко было прокислое и гнилое – свежего не мог брать… Отец меня терпеть не мог, ругал, унижал, придирался, бил нещадно и ругал площадно – вечная ему память. Я в семействе был чужой».

Белинский болел сифилисом и чахоткой, от которой в итоге и умер. С врачами тоже тотально не везло – в основном попадались какие-то шарлатаны, вытягивающие из него и так небольшой доход. Личная жизнь тоже не стала большой отрадой. В письме своей жене, классной даме московского Екатерининского института Марии Орловой, он писал: «Странные мы с тобою, братец ты мой, люди: живем вместе – не уживаемся, а врозь – скучаем». Напрочь больного Белинского жена обвиняла, что он с ней плохо обращается, что покинул их, уехав лечиться, а значит – не любит семью и детей (это, между прочим, было за два года до смерти критика). Младшие дети Белинских умерли в младенчестве: сын Владимир в возрасте четырех месяцев, дочь Вера в годовалом возрасте. Выжила лишь дочь Ольга (прожив 59 лет, она умерла в1904 году).

В общем и целом поражает то, что, несмотря на все эти тотальные жизненные невзгоды, литератор постоянно кипел энергией и сохранял силу духа. Он, противник «квасного патриотизма» (фраза, или, как бы сейчас сказали, мем Петра Вяземского, которую Белинский называл «счастливым выражением»), как бы это пафосно ни звучало, жил мыслями и чаяниями о судьбах страны и своего народа. В этом и была его «неистовость» и несгибаемый стержень.



завтрак аристократа

Николай Гринцер: «Если латынь — это игра в шахматы, то греческий — игра в карты»

Филолог-классик — о высшем пилотаже в антиковедении, о политике в жизни древних греков и современных ученых, о пользе латыни для работы в разведке, а также о войнах ученых-классиков и любви к футболу



Записала Ирина Калитеевская

— Как вы считаете, можно ли сегодня по-прежнему называть изучение античной культуры и античных языков образцовым, самым лучшим образованием? Другими словами, действительно ли учить латынь и древнегреческий и читать античных авторов полезнее, чем учить любые другие языки и читать любых других авторов?

— И да и нет. С одной стороны, если дисциплины, с которых начиналось вообще все европейское образование, продолжают преподаваться на протяжении многих веков, — значит, они остаются актуальными. И дело не только в том, что именно здесь находятся истоки нашей культуры (хотя и это важно): значит, такое образование дает навыки, которые так или иначе оказываются востребованными.

С другой стороны, я совершенно не принадлежу к тем, кто считает, что класси­ческое образование — какое-то особо возвышенное, а античная культура на порядок лучше любых других культур. Всякую культуру изучать интересно. Другое дело, что изучение именно этой культуры есть основа для изучения многих других культур.

Что касается специфики — это в первую очередь древние языки. Языки всегда интересны, но изучение древних языков дает почти универсальный ключ к изучению языка вообще. И если ты преодолел греческий и латынь, то дальше ты преодолеешь любой язык — это подсказано опытом и их спецификой. Я часто на разных днях открытых дверей говорю, что изучение языка всегда состоит из двух частей: с одной стороны, это изучение правил, грамматики, а с другой — приобретение чувства языка. И в этом смысле древнегреческий и латынь замечательно дополняют друг друга. Латинский язык чрезвычайно формализован, строго выстроен, логичен, я его обычно сравниваю с игрой в шахматы: если ты знаешь правила и хорошо ими овладел, ты достигнешь определенного уровня. А древнегреческий в гораздо большей степени устроен на интуитивных принципах: там меньше правил и больше исключений. Если латынь — игра в шахматы, то греческий — игра в карты: надо, помимо всего прочего, еще и угадать, что там у партнера. Поэтому человеку, выучившему и латынь, и древнегреческий, будет легко выучить любой другой язык.

Наконец, классическое образование учит думать, писать; нужно много читать, получая таким образом большой объем базовых знаний. Поэтому, например, в журналистике много наших выпускников. Классическое образование учит проверять свою точку зрения, подтверждать ее фактами.

— Разве это не касается любого гуманитарного — и не только гуманитарного — образования?

— Да, но тем не менее, когда классик высказывает некоторый тезис, пусть даже не публично, а про себя, в своей голове, он всегда должен сослаться на источ­ник: Цицерон, такое-то сочинение, такое-то место. Это входит в правила игры — и мы льстим себя надеждой, что люди, получившие классическое образование, привыкают отвечать за свои слова. В частности, это связано с тем, что у нас хоть и огромное, но все-таки ограниченное количество текстов. Один человек не может знать их все, от корки до корки, но тем не менее может постараться многие из них учитывать.

Побочная сторона этого факта заключается в том, что античность гораздо раньше, чем другие гуманитарные области, компьютеризовалась: все корпуса античных текстов давно оцифрованы, и разработка разных компьютерных систем в классике началась гораздо раньше и ушла гораздо дальше, чем в дру­гих гуманитарных областях. В этом смысле современный классик даже на уров­не начального образования не может обойтись без баз данных, без понимания того, что такое гиперссылка, и многого другого. И это оказывается достаточно востребованным. В этом смысле антиковедение идет в ногу со временем.

Это, кстати, произвело огромную революцию в самой классической науке: если во времена великой германской филологии XIX века особым шиком было сказать, что это оттуда, оттуда и оттуда (и действительно, тогдашние ученые знали наизусть огромное количество текстов, нам до них далеко), то сейчас для этого надо нажать три кнопки. Знание текстов наизусть перестало быть высшим пилотажем. Высший пилотаж заключается теперь в другом.

— В чем?

— Когда набрать большое количество данных не составляет большой проблемы, важным становится, как ты задаешь вопросы, как интерпретируешь текст в целом. Тем более что практически для всех текстов уже сделаны чрезвычайно глубокие и конкретные фактологические комментарии. Поэтому, чтобы предложить нечто свое, надо научиться по-новому задавать вопросы.

В преподавании классических языков самое трудное — научить студента не определять формы — глагола, существительного, причастия и так далее, а видеть смысл фразы в целом, понимать, как она устроена. И если раньше классическая наука в гораздо большей степени была ориентирована, так сказать, на определение форм, решение частных проблем, то чем дальше, тем больше человеку приходится думать о тексте и феномене в целом — при этом ни в коем случае не забывая о том, что за этим должно стоять конкретное знание. Именно в этом сегодня и есть высший пилотаж — сохранить традиционную опору на конкретный материал, но уметь вписывать его в более широкий контекст, и иногда не только классический. Этого классикам часто не хватает.

— Можно ли как-то определить границу, после которой человек слишком далеко уходит от конкретных материалов и начинает излишне доверять своей интуиции? Например, сравнивая очень далеко отстоящие друг от друга явления, приходит к каким-то не вполне проверяемым выводам? Есть ли способ поймать себя за руку?

— Хороший вопрос. Не знаю. Постструктурализм сказался на классической науке с некоторым запозданием, но сказался, и в связи с этим сейчас такого добра стало действительно очень много. Есть много общих суждений, много сравнивания чего угодно с чем угодно… Грань определить всегда трудно, но, наверное, важно, что ты всегда должен выстроить такую систему аргументации, которая будет понятна не только тебе, но и читателям — тогда они смогут с ней соглашаться или не соглашаться. Эта логика должна выстраиваться не по ассоциативным принципам, надо уметь приводить основания для любого сравнения — исторические, генетические, какие угодно, но они должны быть ясны другим.

— А среди современных классиков бывают настоящие войны?

— В России, например, сохраняется соревнование между московской и санкт-петербургской школами. Оно касается методологических установок. Позиция санкт-петербургской более позитивистская и конкретно-историческая — считается, что они не склонны строить теории (хотя на самом деле они их, конечно, строят), а занимаются позитивным накапливанием исторического и филологического знания. Московская школа традиционно считается более теоретичной. Мне это кажется очень условным. Я, например, принадлежу к московской школе, но и в Москве, и в Петербурге есть много ученых, которые вызывают у меня искреннее уважение, хотя и там и там есть те, к которым я отношусь с большей долей критики.

Но, понимаете, нас так мало, что воевать тут довольно смешно. Всех, кто у нас в стране занимается греческой трагедией, можно пересчитать по пальцам двух рук, если повезет. Гомером тоже занимается считанное количество людей. У нас у всех бывают разные точки зрения, мы можем друг друга критиковать, спорить, но это не тот масштаб.

В западной науке ученых гораздо больше, и там вопрос о том, что такое Гомер, как относиться к гомеровскому тексту, был Гомер или не был, когда эти тексты были записаны, — очень живая и, мягко говоря, горячая дискуссия.

Есть такой электронный журнал — Bryn Mawr Classical Review. Тем, кто на него подписан, приходят рецензии на книжки, которые выходят на эту тему во всем мире, иногда даже на русском (правда, редко) — в общей сложности по 10–15 рецен­зий в день. И там бывает, что один человек пишет рецензию на другого, второй отвечает, потом снова первый, и разворачивается очень жесткая полемика. Я, когда читаю студентам курс по Гомеру, всегда рекомендую почитать полемику двух очень известных ученых: один из Англии — Мартин Уэст  (он, к сожалению, недавно умер), другой из Америки — Грегори Надь  , оба главы школ, огромные личности. Их рецензии друг на друга — это такая драка, просто захватывает дух. Можно, с одной стороны, порадоваться живости классической науки — все-таки три тысячи лет прошло, а с другой — углубить свои знания английского языка, особенно с точки зрения того, как вежливо уничтожить оппонента последними словами. Это очень увлекательно.

В этом, кстати, одна из бед российской науки, и не только классической: нет системы серьезного рецензирования книг, нет изданий, в которых люди могли бы писать друг на друга рецензии, в том числе критические. Я вообще против этого противопоставления российской науки мировой, особенно в нашей области, потому что критерии в известной мере едины, и они скорее зависят от школы, от взглядов, чем от географии. Но я вхожу в редколлегии разных научных журналов и должен заметить, что в нашем отечестве, если в рецензии высказываются какие-то критические соображения, это чаще всего воспринимается как личное оскорбление. Просто потому, что у нас нет этой культуры.

— Возможно, мы вообще не умеем полемизировать — публично выступать, внятно аргументировать свою точку зрения, воспринимать критику? Надо ли этому учиться?

— В известной мере классическое образование способствует и этому. Риторика является значительной частью классического наследия, и это очень способствует умению говорить и полемизировать. В том числе не оскорбляя оппонента. Один из способов риторического образования в античности заключался в том, что человек должен был с одинаковой степенью убеди­тельности произносить речи за и против определенной позиции. Когда я преподавал риторику журналистам в Высшей школе экономики, я давал такого рода упражнения. Им это было крайне интересно и неожиданно. Сначала это воспринималось в штыки: ведь надо говорить, что думаешь. Это, конечно, правильно. Но попытки аргументировать чужую точку зрения учат понимать противоположную позицию и оценивать ее не по тому, насколько она соответствует тому, что ты думаешь, а по тому, насколько она убедительна. Как известно, греческая культура (да и римская тоже) имела соревновательный характер. Чтобы показать, чем ты лучше другого, нужно было хорошо изучить противника, и это воспитывало в том числе умение становиться на чужую позицию. Нам этого не хватает.

— Люди, которые занимаются античностью, иногда производят впечатление очень закрытого круга, попасть в который можно только ценой очень больших усилий, многое преодолев. Так ли это — и если да, то есть ли тут какие-то объективные причины?

— Я крайне против идеи элитарности классического образования. Одна из бед традиционного классического образования — и немецкого, и российского, которое во многом ориентировалось на немецкое, — это культивация идеи избранности, а значит, закрытости. С моей точки зрения, элитарное самосо­знание вредно и для воспроизведения классической науки, и для понимания классики, и для интереса к ней. Если кого-то из детей привлечет, что, выучив латынь, они будут понимать, как произносят заклинания в «Гарри Поттере» (а автор Гарри Поттера имеет классическое образование, и заклинания там произносятся на эдакой макаронической латыни), ничего плохого в этом не будет.

Поэтому и в РГГУ, где мы уже больше двадцати лет ведем классическую специализацию, и в РАНХиГС, где мы начали классическую программу бакалавриата, я говорю, что дело вовсе не в том, что это что-то невероятно высокое, невероятно закрытое и невероятно секретное. Это просто интересно, этим увлекательно заниматься, и это даже может оказаться полезным в жизни. Да, это требует больших усилий: изучение классических языков — тяжелая работа. Но, с другой стороны, много чего на свете требует тяжелой работы.

Конечно, в современном мире классическое образование должно меняться. Неслучайно в западной культуре, в американской прежде всего, существуют два направления: есть то, что называется classical studies, — это классическая классическая наука, и есть то, что во многих университетах называется ancient civilization, — это, условно говоря, классика лайт. И надо сказать, что на ancient civilization многие идут. Конечно, «классические классики» относятся к этой специализации с большим предубеждением, но я в этом ничего плохого не вижу. Как я понимаю, проект Arzamas работает в том же направлении: это способ заинтересовать людей античностью, а дальше часть из них на этом остановится, а часть пойдет дальше. И мне кажется, что в университете мы так или иначе должны будем к этому тоже прийти.

Самим классикам, кстати, постоянно приходится всячески демонстрировать свою актуальность. Несколько лет назад руководитель английской разведки давал интервью, и оказалось, что он сам классик по образованию, вербовал в разведку классиков по образованию и его помощником был классик по образованию; выясняется, что многие люди с классическим образованием работали в разведывательных органах разных стран, потому что у них хорошо работают мозги и они знают много языков. Как возрадовались этому интервью классики по всему миру! У нас появился дополнительный аргумент для вербовки студентов! Да, говоря по чести, это не более чем жалкая попытка продемонстрировать, что мы нужны для чего-то в высшей степени практического и даже «престижного», но, с другой стороны, немалая доля правды в этом на самом деле есть.

В общем, я не считаю, что классическая наука должна быть закрыта, наоборот, я очень рад, когда люди получают классическое образование и дальше занимаются разными вещами.

— Последние годы очень много говорят о том, как страшно упал уровень студентов — из-за ЕГЭ и прочих реформ. Вы это видите?

— Изменения, конечно, произошли, но не в смысле «были умные — стали глупые» или «были образованные — стали необразованные». Количество хороших и плохих студентов более-менее постоянно, бывают удачные наборы, бывают неудачные. Мы считаем проблемой, что дети стали меньше читать и больше смотреть в компьютер. А в диалогах Платона мы увидим жалобы, что люди стали много читать — и это плохо: раньше разговаривали друг с другом, вот это было хорошо. Мы просто переживаем еще одну глобальную революцию. Была революция, когда изобрели письменность, была революция, когда появилось книгопечатание, а теперь революция, когда информация поступает именно таким образом. Это надо осознавать, но в этом нет ничего плохого или хорошего.

Проблема с ЕГЭ, впрочем, есть. Я не являюсь его страшным противником: этот экзамен в какой-то степени справился с коррупцией при поступлении — правда, часть коррупционных потоков просто оказались перенесены в другое место, но какие-то более или менее понятные правила игры новая система ввела. Проблема в том, что теперь школа натаскивает людей на сдачу конкретных экзаменов и в старших классах никто не занимается собственно предметами. Во-первых, я, в отличие от многих, считаю, что гуманитарию неплохо разбираться в естественно-научных предметах. Во-вторых, скажем, натаскивание к ЕГЭ по литературе не имеет ничего общего с литературой. В результате человек, который сейчас приходит из школы в университет, готов к этому еще меньше, чем раньше. Притом что раньше он тоже был не готов, потому что в России поступают очень маленькими: в семнадцать лет ты не можешь решить, что хочешь. При этом считается, что если ты выбрал специализацию, а потом ее поменял, то это ужас, кризис жизни. И то и другое неправильно.

С теми, кто приходил на классическое отделение, всегда была — и есть — еще одна проблема: многие шли на классическую филологию, считая, что это классическая русская литература.

— Правда есть люди, которые приходят и с удивлением обнаруживают, что это не про Пушкина?

— Да, бывают. Больше скажу: я знаю нескольких классиков более старшего возраста, которые приходили на классическое отделение в советское время, считая, что там про Пушкина и Толстого. В принципе, в некоторых случаях можно сказать, что все даже удачно сложилось.

Так или иначе, из-за того, что теперь люди не очень понимают, как спокойно что-то изучать, а не готовиться к ЕГЭ, они совсем не знают, что им ждать от университета. Поэтому в РАНХиГС, где сейчас мое основное место работы, запущена программа Liberal Arts, сделанная по американской модели — хотя это не совсем то, что называется Liberal Arts на Западе. Смысл в том, что в течение первого года все студенты, поступившие на разные гуманитарные специальности, учатся вместе. Настоящая специализация начинается со второго года. У нас есть небольшое классическое отделение, и в результате получается, что на нем языки учат не четыре года, а три. Большинство классиков сказали бы, что это ужас, кошмар, катастрофа. Мы не знаем, чем кончится дело и получится ли у нас что-нибудь, но, при всех минусах, человек, который сначала год разбирается, что это такое, слушает разные курсы, имеет возможность выбирать, приходит более подготовленным.

https://arzamas.academy/materials/1022

завтрак аристократа

А.Г.Волос Кто оплачет ворона? - 2

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2669571.html


6


Завоевывая все новые и новые пространства, российские власти были вынуждены заниматься их реорганизацией — и делали это сразу, по мере присоединения территорий.

Тема царской, дореволюционной реорганизации Средней Азии совершенно неохватна, а потому лучше всего отослать читателя к фундаментальным источникам, которые разбирают ее более или менее подробно[11].

Скажем только, что реорганизация коснулась всех сфер жизни.

Постепенное проведение земельно-водной и налоговой реформ, перепись населения, строительство городов и железных дорог, проникновение в Среднюю Азию (по крайней мере, в ее сравнительно легко доступные регионы) европейской цивилизации, заведение школ и училищ европейского типа, строительство новых предприятий, развитие производств — все это положительно сказывалось на местной жизни.

Принципиально важно, что с самого начала населению давали понять: русская администрация не собирается ломать сложившийся уклад. Устранив ханскую тиранию военной силой, она дает возможность организовать самоуправление — в рамках, очерченных для всего государства в целом.

Сопротивление этому оказывалось главным образом со стороны мусульманских священнослужителей (в силу консервативности церкви как таковой) и ханских чиновников, терявших реальную власть и связанные с ней привилегии.

Столицей Туркестанского генерал-губернаторства (или Туркестана, как, собственно говоря, и называлась в ту пору вся входящая в российские границы Средняя Азия) был определен Ташкент. Тогда его население составляло около 80 тысяч жителей.

Город стремительно развивался и уже к 1872–1873 годам располагал необходимым набором признаков цивилизованности. Ташкентцы посылали детей в школы и училища; читали книги в библиотеках; ходили на концерты и спектакли; при необходимости лечились (имелся госпиталь на 415 коек и аптека); ели и пили в кафе, ресторанах, трактирах, винных погребках и кабаках; шили одежду у местных портных (три портняжные мастерские и одна золотошвейная); чинили и покупали часы и ювелирные изделия (два часовщика и один ювелир); приобретали предметы мужского и дамского туалета в модных магазинах; в любой момент могли взять извозчика или сфотографироваться у профессиональных фотографов и, воспользовавшись услугами регулярной почты, послать отлично выполненные фотографии родным и знакомым. Они читали две газеты, печатавшиеся здесь же, строили дома из обожженного кирпича, который поступал со вновь выстроенного завода, ели хлеб из муки с новой водяной мельницы европейского типа. Заработали новый кожевенный завод, шелкомотальная и две ткацкие фабрики… и так далее, и так далее.

В 1901 году в Ташкенте появилась конка, а с постройкой электростанции в 1911-м — пошел настоящий трамвай. Телефонизация началась в 1892 году. Вдобавок к уже имевшейся Закаспийской железной дороге в 1906 году была пущена вторая: Оренбург — Ташкент. Город притягивал население — в 1910 году в нем проживало уже более 200 тысяч жителей.

Другие города края развивались примерно так же: сначала изолированный военный лагерь, затем небольшой, но построенный по плану русский городок. Такие городки возникли рядом с древними среднеазиатскими городами. Самарканд стал вторым после Ташкента по количеству русских: в 1908 году в нем жило около 11 тысяч человек (при общем населении около 80 тысяч). Более 7 тысяч русских проживало в 1911 году в Новом Маргилане (Скобелеве) — городе, основанном специально для русских, построенном на довольно большом удалении (16 километров) от азиатского Маргилана. Однако и там очень скоро появилось несколько тысяч новых жителей из числа коренного населения. Практически русским был главный город Семиреченской области Верный (Алма-Ата) — в нем при общем населении 35 тысяч человек в 1911 году русских жителей насчитывалось 26 тысяч. В других среднеазиатских городах русских поселенцев было немного, однако окончание строительства Закаспийской железной дороги, развитие Среднеазиатской железной дороги (Самарканд — Андижанская, Оренбург — Ташкентская линии) повлекло за собой заметный приток русских в города Туркестана.

Появление в крае нескольких десятков тысяч русских войск, чиновников и торговцев оказало значительное влияние на жизнь всего населения. Стена, отделявшая полусонный, замкнутый мирок Средней Азии от шумного мира европейской цивилизации, проломилась. Были упразднены поборы, самоуправство и бесчинство чиновников, жуткие казни — от отрубания рук до побивания камнями.

Не пытаясь ввести какие-либо запреты и какие-либо новации в сферу религиозно-духовной жизни местного населения, завоеватели ненавязчиво демонстрировали иной, свой собственный образ жизни, разительно отличавшийся от мусульманского, при котором человек самым серьезным образом связан установлениями ислама и шариата. К русским людям, к тем новым ценностям, что они несли с собой, естественным, ненасильственным образом тяготело значительное число молодежи, представители разных слоев общества, вообще все те, кому претили требования местного мусульманского домостроя. В их материальном быту происходили крупные перемены, прямо или косвенно увеличивавшие число тех, кому русское присутствие в Средней Азии приносило очевидные выгоды.

7


Вообще говоря, многие народы Средней Азии считали свое новое положение не только терпимым, но и значительно более крепким и спокойным, чем прежнее. Так, например, прежде никто в Средней Азии, двинувшись в дорогу, не был гарантирован не только от грабежа, но и от потери личной свободы: туркменские племена жили преимущественно разбоем и набегами — аламаном, а невольничьи рынки исправно действовали в Хиве, Бухаре и Коканде. После разгрома туркменских племен и организации Закаспийской области вековечная угроза была упразднена. Памирские таджики были вынуждены терпеть гнет и средневековые притеснения со стороны афганцев: присоединение Памира к России, дислокация там русских войск и установление границы по реке Пяндж радикально изменили их жизнь в лучшую сторону.

Тем не менее масштабные преобразования, предпринимаемые в Средней Азии, не могли проходить совсем гладко. Но все же первые серьезные возмущения случились только в 1892 году — более чем через четверть века после начала военной русской экспансии.

В Ташкенте началась эпидемия холеры, возникшая в старой, перенаселенной и неблагоустроенной части города.

Администрация, как ей и было положено, попыталась установить санитарные правила, которые бы препятствовали распространению болезни. В частности, они предусматривали медицинский осмотр тел умерших. Кроме того, из гигиенических соображений были закрыты 12 старых кладбищ в черте города.

Своевременно принятые меры, разумные на взгляд русского человека, были по сути шаблонными карантинными мероприятиями, какие предпринимались повсюду в России при возникновении чумной или холерной эпидемии. Однако в Ташкенте они решительно воспрепятствовали насущному, неукоснительному, коренящемуся в глубинах мусульманского сознания требованию — похоронить умершего в день смерти. Большое число трупов, требующих осмотра, недостаток медперсонала, отдаленность доступных кладбищ — все это задерживало похороны, шло вперекор обычаю, выглядело нарочито кощунственно, исходило от инородцев и в конце концов вызвало крайнее недовольство мусульман.

В результате скоротечного бунта погибло около ста человек. Шестьдесят участников мятежа предстали перед военным судом. Двадцать пять человек были оправданы, восемь приговорены к повешению, остальных приговорили к тюрьме и ссылке. Позже генерал-губернатор барон А. Б. Вревский помиловал осужденных, заменив виселицу тюремным заключением.

На примере ташкентского бунта легко убедиться, как важно было администрации понимать традиции местного населения и не затрагивать основы его привычного существования.


До того времени, когда Средняя Азия, уже как часть России, начала переживать все беды и радости неуклонно приближающейся революции, возмущения здесь происходили считаные разы и вовлекали очень ограниченный круг населения — прежних ханских чиновников и тех, кто был подвержен идеям исламского освобождения.

Первые серьезные события протестного характера были связаны уже с революционной ситуацией 1905 года. Осенью в Ташкенте состоялся многолюдный митинг, в результате разгона которого погибло несколько человек. Беспорядки продолжались около года: рабочие бастовали, солдаты саперных и железнодорожных батальонов отказывались повиноваться командованию. В бунтующих солдат стреляли, были убитые и раненые. Расстрелы не останавливали солдат. Была предпринята попытка захватить Ташкентскую крепость, в которой находились воинские казармы.

Значительным был мятеж в июне 1906 года в Закаспийской области, где из повиновения вышли солдаты стрелкового батальона. Они предъявили своему командованию ультиматум, требуя вернуть из штрафной роты трех товарищей, а также улучшить условия содержания. Мятеж был подавлен, более 500 рядовых были преданы военному суду.

Важно отметить, что коренные жители Средней Азии почти не участвовали в этой «войне кафиров» («войне неверных»). Но эти события не могли оставить их равнодушными. Авторитет русской администрации совсем недавно казался непоколебимым. Однако то, что Россия потерпела поражение в войне с Японией, а Белый царь, чьи войска когда-то легко разгромили армии всех среднеазиатских ханов, с трудом наводит порядок в собственной стране, не могло прибавить ему веса.


Дальше — больше. Первая мировая война, ставшая одной из главных причин далеко идущих последствий, круто изменивших не только судьбу России, но и значительной части мира, вызвала в Средней Азии несколько кровавых восстаний.

Война несла с собой многочисленные тяготы экономического характера — рост цен, реквизиции предметов повседневного пользования для нужд воюющей армии, необходимость содержать военнопленных и беженцев из западных губерний.

Коренные жители Туркестана были освобождены от воинской службы. Вместо этого они облагались дополнительными налогами и должны были обрабатывать земельные наделы тех русских крестьян из числа переселенцев, что уходили в армию.

В июне 1916 года по царскому указу началась мобилизация коренных жителей инородческих окраин на тыловые работы.

Это стало последней каплей. Восстание началось в Ходженте и, набирая силу, покатилось по областям и уездам, охватив преимущественно мусульманские территории с населением примерно в 10 миллионов человек.

Правительство приняло соответствующие меры…

В течение полугода в Средней Азии и Казахстане происходила локальная гражданская война, ставшая фактически прелюдией Гражданской войны в России 1918–1921 годов. Она заложила основу развернувшегося здесь после революции басмачества. И успела, как тогда, наверное, казалось, продемонстрировать весь диапазон возможной жестокости: с одной стороны, дикие погромы, безжалостные и жестокие убийства, изнасилования, пленения, с другой — применение пулеметов, артиллерии, тотальное разрушение мятежных кишлаков.

Однако то, что происходило в Средней Азии до революции, не идет ни в какое сравнение с тем, что началось после.

8


Пятнадцатого ноября 1917 года в Ташкенте открыл работу III съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. Он принял декларацию, провозгласившую установление советской власти на всей территории Туркестанского края. Высшим исполнительным органом был объявлен Совет народных комиссаров. Представители коренного населения не вошли в состав краевого Совета. Зато большевики, многие месяцы стремившиеся завоевать инициативу, вместе с левыми эсерами составили на съезде абсолютное большинство и скоро узурпировали власть, поскольку избавиться от попутчиков — это уже было дело техники.

Органы Советов в Средней Азии формировались преимущественно из русского населения. Коренные жители принимали в них незначительное участие. Советы создавались в крупных городах, там, где исторически сложилась сильная царская администрация. Реально деятельность советской власти не распространялась далее крупных железнодорожных узлов.

Установление советской власти в среднеазиатском регионе не могло осуществиться на пустом месте без предшествовавшего ему длительного исторического процесса модернизации Туркестана. Советская власть продолжила эту модернизацию, но совершенно иными способами, с привлечением совсем иных средств. Следствием стало развитие басмаческого движения, несопоставимого по масштабности и охвату населения с тем, что было прежде.

До Октябрьской революции оно имело преимущественно бытовой, криминальный характер и не имело религиозно-политической окраски. После 1917 года это движение обрело совсем иное политическое звучание и другой масштаб.

Тем не менее большевики неоднократно вспоминали события 1915–1916 годов, обвиняя царский режим в зверствах по отношению к местному населению и пытаясь — на их фоне — идеализировать свою собственную роль в регионе.

9


Советские историки освещали установление советской власти в Средней Азии исключительно с положительных сторон. Идеологические догмы и жесткая цензура препятствовали обнародованию данных о крупномасштабном советском терроре, о различных бесчинствах по отношению к широким слоям местного населения.

Рассекреченные в постсоветский период архивные фонды позволяют восстановить истинную картину взаимоотношений местных жителей с новой властью[12].

В 1921 году полномочный представитель РСФСР в Бухарской Народной Советской Республике Юренев был вынужден признать, что злоупотребления и насилие, чинимые местными властями по отношению к населению, аналогичны насилию эмирских деспотических правителей.

Один из ответственных работников Среднеазиатского бюро ЦК РКП(б) писал, что местное население крайне озлоблено политикой Советов в регионе. В частности, волну недовольства вызывают массовые расстрелы мирных жителей, а также разрушения и грабежи кишлаков частями Красной армии. «Обыкновенно в поредевшие ряды басмачей вербовалось пострадавшее от военных действий население из разрушенных нами кишлаков, и мы сами являлись поставщиками этого басмачества».

Другой руководитель был уверен, что одна из причин басмаческого движения состоит в том, что политика террора не носит так называемого «адресного характера», то есть, говоря простым языком, направлена не только против крупных руководителей басмаческих отрядов, но и против мусульман Средней Азии в целом. Фактически этот член Революционного военного совета в 1921 году обвинил руководство Туркестанского фронта в геноциде по отношению к мирным жителям. В одном из докладов он писал: «За три года борьбы с басмачеством сводки доносят об уничтожении до 300 тысяч басмачей (большая цифра как раз падает на первые годы), в то же время басмаческие шайки никогда не превышали 15 тысяч. Следовательно, мы имеем систематическое уничтожение трудового дехканства, а не ликвидацию басмачества».

Расстрелы мирных жителей, грабежи и уничтожение кишлаков осуществлялись не без ведома высшего советского руководства. Так, в письме от 18 октября 1922 года полномочный представитель РСФСР в Бухарской республике Фонштейн писал командующему фронтом Шорину, что если басмаческие отряды в районе Восточной Бухары в ближайшее время не сдадут оружие, следует начать сжигать кишлаки дотла и угонять скот.

Председатель Чрезвычайной тройки ГПУ по Самаркандской области Сергазиев признавал, что части Красной армии при первых же боевых столкновениях с басмаческими отрядами не удержались от соблазна и стали грабить, оскорбляя религиозные и национальные чувства населения, чем способствовали развитию басмачества. С другой стороны, он предлагал создавать концентрационные лагеря и отправлять туда родственников руководителей басмаческих отрядов. Сергазиев также выступал за организацию карательных экспедиций с широкими властными полномочиями, которые, в случае надобности, использовали бы террористические акты для устрашения населения. «По всей Самаркандской области должен быть проведен с участием возможно большего количества красноармейских частей военный террор, не останавливавшийся перед сожжением целых кишлаков, кои будут признаны гнездами басмачей».

К лету 1922 года отношения между органами советской власти и широкими слоями жителей Самаркандской области достигли такой напряженности, что даже этот деятель ГПУ был вынужден выступить за ослабление террора. Он потребовал, чтобы все дела о самочинных расстрелах были немедленно переданы в Революционные военные трибуналы для срочного разбора, а также рекомендовал командованию Самаркандских войск издать указ о недопустимости таких расстрелов в будущем. По его мысли, расстрелы следует использовать в качестве крайней меры по отношению к наиболее опасным руководителям крупнейших басмаческих отрядов. Мелкие курбаши и рядовые джигиты должны были подпадать под амнистию.

Важным элементом политики красного террора в Средней Азии стал институт заложничества, широко использовавшийся во время Гражданской войны по всей России. Придерживаясь партизанской тактики, басмачи уходили от открытых столкновений. Заложничество позволяло советским властям либо вызывать их на открытый бой, либо заставить капитулировать из опасений за жизнь своих близких родственников.

Вот, например, как выглядел один из указов председателя Совета Бухары Ходжаева, захватившего в одном из рейдов 60 заложников из числа близких родственников басмачей: «Если главари в течение 15 дней явятся с повинной, сложат оружие, то будут помилованы, если нет — через 15 дней конфискуется их имущество, если и после этого они будут продолжать активные выступления, заложники будут расстреляны». (Характерно, что, когда в Восточную Бухару приехал известный турецкий политический деятель Энвер-паша, объединивший часть бухарского басмачества, Ходжаев во время секретных переговоров заявил ему о своей поддержке. В начале 20-х годов представители коренного населения, занимавшие даже самые ответственные посты, при первой возможности предавали советскую власть и вступали в сговор с басмачами.)

Показательна судьба некоего курбаши Бахрама. Он заявил о своем желании распустить свой отряд, добровольно сдаться и перейти на сторону советской власти. Командующий штабом Самаркандских войск Снитко не стал брать Бахрама под стражу, предоставив ему право свободного передвижения. Однако через несколько дней Бахрам пропал из расположения части. Чтобы вернуть курбаши Бахрама и реабилитироваться в глазах командования, Снитко захватил заложников из числа его близких родственников, а после того как Бахрам по истечении объявленного срока не вернулся, казнил сразу 12 человек. Каков же был эффект всего мероприятия, когда вскоре выяснилось, что на самом деле Бахрам не сбежал из штаба Самаркандских войск, а был похищен и насильно увезен собственным сотником!..

В силу особенной важности тесных, обширных кровнородственных связей в Средней Азии заложничество вызывало особую ненависть.

Не меньший вред советской власти принесло и ее отношение к традиционным религиозным верованиям.

Еще в 1920 году ЦК РКП(б) отправил в Среднеазиатское бюро РКП(б) циркулярное письмо, в котором подчеркивалось, что в борьбе с исламским вероучением необходимо учитывать сложившуюся веками специфику региона и избегать так называемых «перегибов», чтобы не настроить против себя широкие слои мусульманского населения. Циркуляр предписывал «бороться не прямым отрицанием религии, а ее подтачиванием посредством распространения грамоты, открытием школ, клубов, читален». Возможно, если бы эти указания возымели действие, политика советской власти хотя бы отчасти была похожа на царскую.

Но этого не случилось. Массовая ликвидация мечетей и медресе, уничтожение системы вакуфного землевладения[13], роспуск традиционных шариатских судов, осквернение исламского культа в целом, удар по традиционному общественному устройству рассматривались мусульманами как личное оскорбление. Все это привело к всплеску антисоветских выступлений. Вступавшие в басмаческие отряды для борьбы с советской властью именовались воинами Аллаха. Духовные лидеры подчеркивали, что газават есть священный долг каждого мусульманина, а в случае гибели на поле сражения обещали освобождение от всех грехов и услады рая.

В основу басмаческой идеологии ложились принципы защиты исламских ценностей и традиционного уклада жизни.


Советская историография обошла стороной вопрос, связанный с материально-техническим состоянием частей Красной армии. Между тем серьезнейшие административно-хозяйственные нарушения командующих областными штабами и недостаточность финансирования красноармейских частей тоже повлияли (хоть и косвенно) на развитие басмачества.

Например, в начале марта 1922 года командующий штабом Ферганских войск Врачев обратился к председателю Среднеазиатского бюро ЦК РКП(б) Гусеву с настоятельной просьбой оказать срочную финансовую помощь. В противном случае, заявлял он, придется грабить население. Гусев ответил, что денег нет, а грабежи и мародерство по отношению к местному населению следует считать недопустимыми.

Жизнь оказалась сильнее указаний Гусева. Но систематические грабежи кишлачного населения тоже не помогли улучшить положение подчиненных Врачеву отрядов, и вскоре оно дошло до катастрофического. Начальник Особого отдела Туркфронта, проводивший ревизию частей Врачева, писал: «Констатируется наличие определенного разложения, с каждым днем усугубляемого и грозящего тяжелыми последствиями. В 5-й стрелковой бригаде поголовное пьянство, грабежи, бандитский разгул достигли своего апогея. Высшее руководство потеряло всякий авторитет, распустилось окончательно. Штаб занят спекуляцией, на казенные суммы <…> ведет роскошный образ жизни. В то же время части голодуют, конский состав гибнет».

Похожая ситуация складывалась не только в Фергане. Недостаточность снабжения приводила к тому, что вопрос: грабить или не грабить местное население? — даже не обсуждался. Большинство красноармейцев было просто вынуждено заниматься мародерством и бандитизмом. Психологически надломленные, голодные, страдающие от эпидемий, умирающие из-за отсутствия медикаментов, лишенные элементарных бытовых условий, бойцы Красной армии совершали систематические набеги на кишлаки. Если же учесть, что многие отряды, задействованные в борьбе с басмачеством, формировались из амнистированных уголовных элементов, становится понятно, почему красноармейцы грабили местное население с особой жестокостью. Коренные жители, в свою очередь, отвечали тем, что пополняли басмаческие отряды…

Вот, например, какие сведения приводил ответственный политический работник Хидыралиев на секретном совещании со Сталиным и Троцким в Москве в июне 1923 года: «Характерен случай, когда к военным представителям советской власти явились представители населения района, где развито басмачество. Они заявили, что знают укромное место, где сейчас спят 20 пьяных басмачей: давайте их накроем. Однако комиссар потребовал, чтобы предварительно было уплачено 10 тыс. рублей красноармейцам. Изумленные жители ушли, перед тем единодушно подписав и оставив комиссару заявление насчет басмачей. Комиссар тут же передает это заявление брату главаря указанной ими басмаческой шайки». В результате все подписавшие заявление были поголовно вырезаны, а их дома сожжены басмачами.

Кроме всего прочего, в начале 20-х годов советская власть ввела непосильный продовольственный налог. Результатом стал массовый голод и недовольство не только коренного населения, но и проживавших в Средней Азии русских. На этом фоне продовольственное снабжение большинства басмаческих отрядов выглядело несравненно лучше, чем частей Красной армии, — не говоря уж о кишлачном населении. Поэтому вступление жителей в басмаческие отряды было связано в том числе и со стремлением решить продовольственные проблемы, защититься от голодной смерти.

Басмаческое движение являлось острой реакцией среднеазиатского населения на политику советской власти и затянулось на многие годы.

Последним событием басмаческой эпохи стало нашествие банды Ибрагим-бека. В марте 1931 года, когда он вторгся с территории Афганистана в пределы Советского Таджикистана, численность отряда составляла около 1200 человек[14]. Развернув массовую агитацию, ему удалось пополнить отряд. Наибольшая его численность составила почти три тысячи.

Однако регулярные части Красной армии вскоре разгромили банду, а сам Ибрагим-бек попал в плен. Это положило конец массовому басмаческому движению в Средней Азии.




завтрак аристократа

Анатолий Андреевич Иванов из книги "История петербургских особняков Дома и люди" - 48

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2547468.html и далее в архиве


Литейная часть





Историк, не написавший истории
(Дом № 16/6 по Захарьевской улице)







   Вряд ли многие горожане сумеют узнать на публикуемой фотографии 1880-х годов изображенную на ней улицу – слишком многое здесь изменилось: не осталось и в помине двух украшавших ее церквей, одни дома перестроены, а другие (их легко узнать) – построены заново, вместо булыжников – асфальт, посредине разбит бульвар… Впрочем, не буду загадывать загадок и сразу скажу, что перед нами – часть Захарьевской улицы между Воскресенским проспектом и Потемкинской, упирающаяся в Таврический сад.




Дом № 16/6 по Захарьевской улице. Современное фото


Угловое здание с левой стороны – старинный, не дошедший до нашего времени дом купца-старообрядца И. И. Милова, владевшего им с 1788 года. Ранее, в течение десяти лет, участок принадлежал выдающемуся русскому историку Ивану Никитичу Болтину (1735–1792). Происходил он из богатой дворянской семьи, в молодости служил в Конногвардейском полку, где познакомился и подружился с Г. А. Потемкиным, а в 1769-м вышел в отставку и в течение нескольких лет усердно пополнял свое образование. Потом Болтин служил в Васильковской таможне в Киевской губернии, а с 1778 года, благодаря протекции вошедшего в силу Потемкина, его перевели в Петербург, сначала в Главную таможенную канцелярию, а затем – прокурором в Военную коллегию.




Захарьевская улица. Фото 1880-х гг.


Иван Никитич поселился с женой и дочерью в купленном им доме в Литейной части и успешно сочетал служебные обязанности с изучением древней истории России по летописям, грамотам и напечатанным к тому времени сочинениям, в частности В. Н. Татищева, которого он чрезвычайно чтил. Примечательно то, что хотя Болтин не написал собственной «Истории России», как это сделали тот же Татищев или М. М. Щербатов, и его главные труды имеют форму критических замечаний на произведения других авторов, взгляды его как историка отличаются удивительной цельностью и продуманностью.




И. Н. Болтин


Суть их состоит в новой оценке национального своеобразия Руси; не отвергая западного просвещения, он в то же время ратует за сохранение собственных нравов и обычаев, видя в них залог самобытности, а в более широком смысле – самосохранения русских как нации. Важнейшей предпосылкой для этого Болтин считает уважение и любовь к родному языку, достаточно богатому и гибкому, чтобы выразить любую мысль, не прибегая к иностранным заимствованиям.

«В царствование Елизаветы, – пишет он в «Примечаниях на историю… России г. Леклерка», – введено было в язык русский множество слов французских, не по нужде, а по буйственному пристрастию ко всему, что называется французским… Не взирая на всеобщее осмеяние и укоризну, довольно еще осталось таких, кои, будучи воспитаны в руках французских и научась от них от юности все русское презирать, не хотя узнать природного своего языка и не умея на нем объясняться, мешают в разговоре своем половину слов французских. Знающие же природный свой язык, кроме необходимости, иностранных слов в разговорах не употребляют, а на письме и того меньше».

Очевидно, эти в высшей степени разумные воззрения Ивана Никитича и привели его в конце концов к разрыву с зятем – П. А. Соймоновым, воспитывавшим двух своих дочерей (внучек Болтина) как раз в духе полного пренебрежения ко всему русскому. В результате обе они впоследствии перешли в католичество, причем старшая – С. П. Свечина, ревностная поборница папской власти, – едва не была причислена церковью к лику святых.

Полагая, что главным фактором, формирующим государственный порядок, является национальный характер, а тот, в свою очередь, определяется климатом и физическим местоположением, Болтин приходит к выводу, что Россия ни в чем не похожа на другие европейские государства и у нее собственный путь. Полемизируя с западными историками, не понимавшими особенностей страны, о которой они брались судить, он насмешливо замечает: «О России судить, применяяся к другим государствам европейским, есть то же, что сшить на рослого человека платье по мерке, снятой с карлы».

Как тут не вспомнить бессмертные тютчевские строки:

Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать —
В Россию можно только верить.

И. Н. Болтин верил в Россию, как верили в нее его друзья – граф А. И. Мусин-Пушкин и И. П. Елагин; вместе с ними он готовил к печати «Русскую правду», свод древних законодательных актов, а также переводил и комментировал «Слово о полку Игореве». Князь Потемкин, с глубоким уважением относившийся к Ивану Никитичу, привлек его к работе по топографическому описанию новоприсоединенного Крыма.

Такие люди, как И. Н. Болтин, В. Н. Татищев, М. М. Щербатов, будили национальное самосознание, подготавливая почву для будущих историков и прокладывая дорогу Н. М. Карамзину, С. М. Соловьеву, В. О. Ключевскому. В этом их великая и непреходящая заслуга.

После Болтина дом перешел к купцу Милову, а потом к его дочери. Именно она пожертвовала смежный пустопорожний участок под единоверческую церковь в честь Святого Николая, построенную 1845–1851 годах по проекту архитектора Н. Е. Ефимова. Вместе с виднеющимся вдали полковым храмом Кавалергардского полка она определяла панораму этого отрезка Захарьевской.

Бывший дом Болтина перестал существовать в 1910 году, храмы снесены в советское время, а на их месте и на месте старинных конюшен и казарм по обеим сторонам улицы выросли малопривлекательные здания Инженерно-строительного училища и угнетающие своим унылым однообразием постройки брежневской эпохи. Вот так, без войн и бомбежек, постепенно, шаг за шагом уничтожались красота и та особая поэзия старины, которая – увы, эта фраза стала уже стереотипной – осталась только на фотографии…






«Где стол был яств…»
(Дом № 7 по улице Чайковского)







     Среди ранних построек Г. А. Боссе особого внимания заслуживает особняк на бывшей Сергиевской улице, 7. По своей архитектуре он схож с другим зданием, возведенным зодчим в это же время, то есть в начале 1840-х годов, на Литейном проспекте (дом № 37–39), со знаменитым парадным подъездом, украшенным кариатидами. Разумеется, между ними существуют и заметные различия: первый гораздо скромнее, старомоднее, наконец, просто меньше. Но их роднят общие стилевые особенности, знаменующие переход от позднего классицизма к неоренессансу.




Дом № 7 по улице Чайковского. Современное фото


Участок, где ныне стоит дом № 7, застроен довольно поздно; до середины 1830-х годов здесь находился пустырь, принадлежавший некой коллежской асессорше Ефремовой, продавшей его в 1835 году действительной статской советнице Донауровой. Новая владелица возвела на нем двухэтажный каменный дом на высоких подвалах, с простым фасадом в тринадцать окон.

Как это часто бывало, новый дом она тут же заложила в банк, где его приторговал известный государственный деятель М. М. Сперанский, решивший вновь обзавестись собственным жильем на очень памятной для него Сергиевской улице. (Четверть века назад он уже владел домом на углу Потемкинской и Сергиевской, откуда в мартовскую ночь 1812 года его увезли в долгую ссылку.)




М. М. Сперанский


Но очевидно, неприятные воспоминания не слишком мучили Михаила Михайловича, а может быть, просто потянуло в знакомые места. Так или иначе, в 1833 году он вступил в переговоры с хозяйкой новоотстроенного дома относительно его покупки. Однако объявленная Донауровой цена – 240 тысяч рублей – обескуражила Сперанского: таких денег он не имел. Пришлось обратиться за помощью к царю. В результате дом он приобрел в рассрочку, с обязательством выплачивать за него в течение тридцати семи лет по 15 тысяч рублей ежегодно. Если учесть, что за наемную квартиру ему приходилось платить по 14 тысяч в год, то выгода становилась очевидной.

В сентябре 1838 года новый владелец поселился в своем особняке на Сергиевской, а тремя месяцами позже император Николай I приказал списать весь долг, лежавший на доме, так что он достался Сперанскому совершенно бесплатно. В довершение милостей 1 января следующего года Михаил Михайлович возводится в графское достоинство. Однако прожил после этого новоиспеченный граф недолго: 11 февраля его не стало.

После смерти отца дочь покойного продала дом супруге поручика конной гвардии Эммануила Дмитриевича Нарышкина. С ним мы уже неоднократно встречались, поэтому здесь я скажу лишь несколько слов о его первой жене, ей, собственно, и принадлежал особняк.

Екатерина Николаевна Нарышкина, урожденная Новосильцева, по замечанию современника, «была очень некрасива собой; при всей изысканности туалета она казалась небрежно одетой, но, тем не менее, силилась корчить львицу», давая тем самым повод для насмешек своему злоязычному родственнику Льву Кирилловичу Нарышкину.

Купив особняк, новые хозяева приступают в 1841 году к его перестройке по проекту Г. А. Боссе, придавшего ему снаружи вид, сохраненный и по сей день, не считая навеса у подъезда, добавленного позднее. Два года спустя тот же Боссе пристраивает к лицевому зданию три дворовых флигеля, и дом становится доходным.

В связи с перестройкой бывшего дома Сперанского большой почитатель покойного, граф М. А. Корф, в своих «Записках» весьма справедливо заметил: «Когда Франция и Германия благоговейно сохраняют дома, в которых жили или окончили свое земное поприще их великие люди… о Сперанском, одном из самых ярких светил нашей народной славы, остаются напоминать потомству только надгробный камень на кладбище Александро-Невской лавры и – великие его дела! Мне пришло это на мысль, когда в Екатеринин день 1844 года я играл в карты у мужа одной из именинниц, Эммануила Нарышкина… и играл в том же доме на Сергиевской, близ Летнего сада, почти на том же месте, где в 1839 году испустил дух граф Михаил Михайлович (Сперанский. – А. И.), но в комнате, которой, после переделки всего дома, нельзя было узнать под новою ее формою».

В начале 1850-х годов особняк переходит к генерал-адъютанту Сергею Павловичу Сумарокову (1793–1875), внучатому племяннику известного драматурга XVIII века. Не чуждался литературы и его батюшка Павел Иванович, горячо отстаивавший, как читатель, вероятно, помнит, превосходство своего дяди А. П. Сумарокова над М. В. Ломоносовым в спорах с его внучкой.




С. П. Сумароков


Сам Сергей Павлович, однако, ни в малейшей степени не обладал литературными наклонностями и, как говорили в старину, «предпочитал Аполлону Марса». Проще сказать, его смолоду привлекали ратные подвиги, и впоследствии он показал себя храбрым и находчивым воином. Это не мешало ему любить музыку и быть неплохим пианистом.

Боевое крещение, еще юношей, Сумароков принял на Бородинском поле, где был ранен, а затем награжден золотой шпагой с надписью «За храбрость». После Отечественной войны 1812 года Сергей Павлович ревностно принялся за изучение артиллерийского дела и хорошо проявил себя также в последующих битвах и сражениях. К 1851 году он дослужился до высокого чина генерала от артиллерии и поселился с женой и тремя дочерьми в купленном у Нарышкиной доме, расположенном неподалеку от места его службы.

За время командования гвардейской артиллерией С. П. Сумароков ввел немало новшеств и усовершенствований, причем то, что он вводил в гвардии, как правило, распространялось затем во всей армии.

Один из современников, служивших под началом графа, так отзывался о нем: «Сумароков был чрезвычайно взыскателен по службе, особенно с офицерами. Он был небольшого роста, ходил несколько согнувшись и с тростью. Седоватый паричок или накладка придавали его лицу, очень схожему с существующими портретами Фридриха II, особый тип. Офицеры не любили Сумарокова и называли его «Куницею». Зато солдаты очень к нему благоволили за то, что он заглядывал на кухню и ограждал их от произвола ближайших начальников».

26 августа 1856 года его назначают членом Государственного совета, и в том же году он получает графский титул. К тому времени здоровье Сергея Павловича уже пошатнулось, – давали о себе знать старые раны, – поэтому в дальнейшем его служба носила скорее почетный характер. Скончался он в возрасте восьмидесяти двух лет.

В начале 1860-х годов первый этаж дома Сумарокова снимала графиня Мария Григорьевна Разумовская (1772–1865), вывозившая в свет свою внучку, княжну М. Г. Вяземскую, и задававшая ради нее великолепные балы. Судьба графини, которую, по словам П. А. Вяземского, «все любили, но не все знали», интересна и довольно романтична.




М. Г. Разумовская


Почти ребенком ее выдали замуж за князя А. Н. Голицына, быстро промотавшего свое и женино состояние. Делал он это совершенно по-купечески: поил кучеров шампанским, раскуривал трубки своих приятелей крупными ассигнациями, горстями швырял извозчикам золото в окно, чтобы те толпились у его подъезда, и т. д. Естественно, их брак не стал счастливым; на долю молодой княгини выпало скучать в одиночестве да подписывать мужнины векселя, ожидая скорого и неминуемого разорения.

Утешитель явился к ней в лице графа Л. К. Разумовского, младшего сына гетмана. Лев Кириллович считался одним из первых петербургских щеголей и пользовался громадным успехом у женщин. Красавицы дарили его своей благосклонностью, и нередко к нему переходили «по наследству» дамы, бывшие ранее любовницами его старшего брата Андрея. И этот-то донжуан и повеса не на шутку увлекся Марией Григорьевной, обладавшей, судя по сохранившимся портретам и воспоминаниям современников, своеобразной внешностью.

Воспользовавшись пристрастием князя к картежной игре, Разумовский в один прекрасный день обыграл его на круглую сумму – 60 тысяч рублей – и согласился простить этот долг лишь при условии, что Голицын уступит ему свою жену. Недолго думая, тот согласился, и сделка состоялась. В 1802 году Мария Григорьевна обвенчалась со Львом Кирилловичем, и они поселились в Москве, в особняке графа. Вначале светское общество встретило этот брак в штыки, но со временем, вслед за императором Александром I, вынуждено было примириться.

Рассказывают, что бывший муж графини, князь Голицын, тайком пробирался в сад графского особняка, залезал на липу, стоявшую под окном, и наблюдал за тем, что происходило в доме. Заметив это, Лев Кириллович предложил ему не утруждать себя влезанием на дерево, а для удобства наблюдения просто-напросто поселиться у него, на что совершенно разорившийся к тому времени князь охотно согласился, выступая в дальнейшем в роли приживала.

В шестьдесят лет М. Г. Разумовская еще превосходно ездила верхом, изумляя знакомых юношеской осанкой. У нее имелась одна слабость: непреодолимая страсть к нарядам, не совсем обычная даже в то время и в той среде. Она ездила за ними в Париж, привозя оттуда какую-нибудь «безделицу» вроде трехсот платьев, причем предпочитала яркие цвета. Перед коронацией Александра II, когда ей стукнуло уже восемьдесят четыре года, она специально поехала в Париж, чтобы запастись там новыми туалетами.

При всем этом М. Г. Разумовская привлекала к себе людей многими хорошими качествами. По отзыву П. А. Вяземского, она была личностью правдивой и чистосердечной. «Под радужными отблесками светской жизни, – добавляет он далее, – под пестрою оболочкою нарядов парижских, нередко таятся в русской женщине сокровища благодушия, добра и сердоболия». В последние два года жизни слух и память часто изменяли старушке: ей случалось говорить «прощайте» людям, только что вошедшим в ее гостиную. Но до самого конца ей не изменяло постоянное доброжелательное отношение ко всем и каждому.

После смерти Сумарокова дом переходит по наследству к его внучке Екатерине Алексеевне Мордвиновой, урожденной княжне Оболенской. Незадолго перед тем в семье старшей дочери Сумарокова разразилась тяжелая драма. Зоя Сергеевна, бывшая замужем за князем А. В. Оболенским, мать пятерых детей, отправилась вместе с ними за границу. В Риме она познакомилась с польским политэмигрантом Мрочковским, служившим в гостинице, где остановилась княгиня, чем-то вроде метрдотеля.

Красавец-поляк поразил воображение восторженной дамы рассказами о польским восстании, в котором он принимал участие, и она без памяти в него влюбилась. В Россию Оболенская больше не вернулась, поселившись в Швейцарии. Мрочковский ввел Зою Сергеевну в среду польских и русских революционеров, ставших завсегдатаями ее гостиной. В их число входили анархисты – Михаил Бакунин и Элизе Реклю, подчинившие княгиню своему влиянию.

Ее муж, А. В. Оболенский, обратился к швейцарскому правительству с требованием вернуть ему детей, что и было исполнено. С матерью осталась лишь одна из дочерей, но вскоре умерла. Другая же, Екатерина (ей в ту пору минуло уже пятнадцать лет), успела набраться революционных идей; живя у отца в Петербурге, она вела себя самостоятельно, завела свой круг знакомств и считалась «нигилисткой» – ходила со стрижеными волосами, в очках и носила платье мужского покроя.




С. П. Боткин


Вступив в брак с неким Мордвиновым, Екатерина Алексеевна довольно рано овдовела и в конце 1876 года вышла замуж за выдающего медика Сергея Петровича Боткина (1832–1889). «Молодые» были уже не первой молодости, оба успели овдоветь, у Сергея Петровича к тому же от первого брака осталось шестеро детей, но это не помешало их счастью. Екатерина Алексеевна родила мужу еще шесть дочерей и одного сына, умершего, к большому горю родителей, в пятилетнем возрасте.

Научная и практическая деятельность С. П. Боткина широко известна, менее известны подробности его личной жизни.

Время, свободное от занятий медициной, охотнее всего он посвящал музыке, с увлечением отдаваясь игре на виолончели. Долгое время Сергей Петрович брал уроки у известного виолончелиста. По словам самого Боткина, именно музыка заряжала его необходимой энергией для основной работы. Даже уезжая на лечение куда-нибудь на воды, он не расставался с виолончелью. Однажды случилось так, что встречавшие его с почетом на вокзале во Франценсбаде врачи, не зная знаменитого коллегу в лицо и увидев среди багажа прибывшего Боткина два футляра с виолончелями, решили, что это странствующий музыкант, приехавший с концертами.

Непременным составным элементом городской жизни веселого и общительного Боткина в течение нескольких десятков лет были субботние собрания, начинавшиеся не ранее девяти часов вечера и нередко затягивавшиеся до четырех утра. «На этих субботах, – вспоминал один из друзей Сергея Петровича, – в течение тридцатилетнего их существования успел перебывать чуть ли не весь Петербург, ученый, литературный и артистический…»

Во время таких собраний гости рассаживались за длинным столом и начинались бесконечные рассказы, прерываемые то и дело взрывами смеха. Когда же по воскресным дням все семейство оказывалось в сборе, то Сергей Петрович, «окруженный своими двенадцатью детьми, в возрасте от тридцати лет до годовалого… представлялся истинным патриархом». Дети его обожали, хотя он поддерживал строгую дисциплину и требовал безоговорочного повиновения. Несомненно, в этом сказывалась купеческая закваска Боткина, выходца из старинной династии московских чаеторговцев. Как все сильные люди, он отличался мягким и уживчивым нравом, избегал ссор и не любил праздных споров.

В 1889 году, вынужденный по состоянию здоровья уехать на лечение за границу, С. П. Боткин умирает в Ментоне.

Вдова покойного продает дом на Сергиевской графине Марии Эдуардовне Клейнмихель (1846–1931), богатой петербургской домовладелице, в течение нескольких десятилетий поддерживавшей великосветский салон, где бывали видные государственные деятели и крупные чиновники. Она всегда находилась в курсе всех политических новостей и слухов, перемещений в правительстве и т. д. В. Н. Ламздорф, хорошо знавший графиню, называет ее в своем «Дневнике» особой «весьма предприимчивой во всех отношениях», а также «весьма подвижной и чрезвычайно склонной вращаться в свете».

Эти похвальные качества, а главное – необыкновенная осведомленность во всем, что касалось политики, навлекли на Марию Эдуардовну во время Первой мировой войны подозрения в сотрудничестве с германской разведкой. Было ли так в действительности, сказать трудно, однако мемуары, написанные ею в эмиграции, заставляют усомниться в этом. Как бы там ни было, она не пожалела отдать в 1915 году свою роскошную виллу на Каменном острове под лазарет для раненых солдат.




М. Э. Клейнмихель


М. Э. Клейнмихель недолго владела домом, и в 1894 году он переходит к князю Михаилу Сергеевичу Волконскому, купившему его по выходе в отставку взамен особняка на Гагаринской набережной. К тому времени Михаил Сергеевич, записанный при рождении заводским крестьянином, сын каторжника, лишенного всех прав состояния, стал уже обер-гофмейстером и членом Государственного совета, а до этого в течение двенадцати лет занимал пост товарища министра народного просвещения.




В. М. Волконский


Вместе со старым князем поселились его сыновья – Владимир, унаследовавший дом после смерти отца в 1909 году, и Сергей. Оба брата в разное время занимали высокие государственные должности, но в совершенно различных областях. Владимир Михайлович в последние годы царствования Николая II исполнял обязанности товарища министра, а вернее – министров внутренних дел, их сменилось четверо или пятеро, а Сергей Михайлович в 1899–1901 годах находился на посту директора Императорских театров.

Несмотря на непродолжительность своего директорства, С. М. Волконский успел сделать кое-что полезное: во-первых, привлек к оформлению декораций художников-«мирискусников», в первую очередь Л. Бакста, а во-вторых, осуществил кое-какие новшества в репертуаре, введя на русскую оперную сцену произведения Вагнера.

К сожалению, система фаворитизма, господствовавшая в Императорских театрах, вскоре прервала его деятельность. Из-за пустячного столкновения с Матильдой Кшесинской ему пришлось уйти в отставку, что он и сделал с большим достоинством. Так закончилась театральная карьера Сергея Волконского.




С. М. Волконский


Что же касается политической карьеры его брата, то о ней пишет в своих воспоминаниях тот же Сергей Михайлович: «Николай II хорошо его знал, они в детстве вместе играли; государь звал его «Володя». Но положение становилось все невыносимее. Честность должна была задохнуться или уйти… Брат ушел. Все хорошее в нем оказалось не нужно. Лучшие люди целого поколения оказались не нужны».

Очевидно, эти горькие строки автор относил и к самому себе. Все лучшее в нем тоже оказалось невостребованным, и он вынужден был в 1921 году покинуть родину среди всеобщего хаоса и озверения…

Ныне в бывшем особняке на Сергиевской находится онкологическая больница, и ничто не напоминает больше о людях, живших здесь.




http://flibusta.is/b/615796/read#t64


завтрак аристократа

Саркис Арутюнов "Гении и злодеи России XVIII века" - 2

Начало см. https://zotych7.livejournal.com


Cover image




ФЕЛЬДМАРШАЛ МИНИХ (1683—1767) В РОССИИ (продолжение)



3. СКОРЕЕ В РОССИЮ



В 1719 году саксонский принц женился на красавице Марии-Йозефе. Бракосочетание запланировали в славных своей роскошью королевских дворцах. По этому случаю весь польский королевский двор «с превеликими увеселениями» был сначала направлен в Саксонию. Там же оказались и Ми-нихи — муж и жена. Итак, праздники начались в саксонской столице, Дрездене, в августе. По некоторым воспоминаниям, саксонский генералитет составлял по задуманному плану свой, специальный конный корпус. Пожалуй, впервые в европейской истории «служить конвоем» будут высшие офицеры?

— Миних, наш генерал, поведет этот корпус, — так повелел король польский. — И привилегии коронной гвардии соблюдать непременно!

* * *


Король польский Август III очень любил праздники. Аристократы, избалованные бездельем, участники альковных интриг, гуляки, игроки, просто авантюристы «радовались своему знаменитому королю и его наследнику». Праздник длился пять дней. Принц, которого со своей молодой супругой чуть ли не на руках носили гвардейцы, был очень доволен увеселениями и отбыл на отдых.

На смену праздникам пришли будни. Генерал Миних, не замеченный в кутежах, был отмечен доброжелателями. Они-то и «выяснили», что фельдмаршалу Флемингу не было оказано должного почета, то есть в праздничные дни. С подсказки того самого Флеминга был составлен донос на Бур-харда Христофора Миниха, «родившегося в Ольденбурге в 1683 г., в семье инженера, служащего, подданного датского короля Кристиана Пятого»: «Недовольство генералом, а именно командиром полка Минихом в среде офицеров беспредельно, к тому же начальник коронной гвардии нетерпим к подчиненным и груб с офицерами».

Из среды офицеров выдвинулся искатель дешевой славы скандалист Бонафу. Этот человек нарочно вел оскорбительные речи, а однажды назвал прилюдно генерала Миниха выскочкой и бездарностью. Наглец Бонафу был вызван Минихом на дуэль. Поединок прошел по всем правилам того времени, неожиданно для некоторых (думали, что Миних простит обидчика), а сам негодяй был слегка ранен в грудь. Чрезвычайное происшествие!

Миних был рад — восстановлена справедливость, но запреты на дуэли не отменялись. Бонафу на этом не успокоился! Выздоравливающий, он подал письменную жалобу королю Августу. Миних выехал из Варшавы, временно находясь в отдалении от столицы. Королю почти сразу же стало известно все: и о дуэли, и о метком пистолетном выстреле, и даже о жалобе дуэлянта Бонафу на дуэлянта Миниха.

Хитрый, но при этом добродушный Август велел адъютанту собраться в дорогу:

— Я знаю, где сейчас мой любезный друг Миних. Проверим, как там идет работа на каналах, вверенных Миниху. Едем сначала в замок Уяздов!

Через шесть часов генерал, как положено, по форме рапортуя, предстал перед королем. Однако и тени робости не было тогда на его лице. Свидетелей беседы не было, только Миних и Август.

— Мой славный Миних, кто у вас отвечает за строение и переделку каналов на этих участках? — Король широко улыбался, допивая бокал старого французского вина.

— Ваше Величество, вы знаете, я ваш покорнейший слута, готовый рапортовать письменно.

— Хитрец, каков же ваш геройский характер, ваши способности мыслить и действовать! Как там наш раненый гвардеец, не знаете?

Миних, конечно, не ожидавший этого вопроса, промолчал. Но король в упор смотрел на него, не отводя взгляда. Улыбка исчезла с его холеного лица, и тут генерал вдруг резко ответил:

— Думаю и надеюсь на волю божью, он поднимется, потому что такие ничтожные господа живут очень долго.

Королю это очень не понравилось, ведь гвардеец Бонафу был его, королевским, гвардейцем! Вот беда, но и Миних-то очень нужный королю человек.

И аудиенция на том прекратилась.

В этом же году в Варшаве стало известно, что летом 1719 года население шведской столицы Стокгольма было перепугано фактом появления грозного русского галерного флота в шхерах. Некоторые шведские обыватели даже ожидали высадки русского десанта и последующего штурма города. Но русское командование не спешило добивать противника, и выстрелы звучали лишь на побережье к северу и югу от Стокгольма. Шведские отряды в панике разбегались при виде «русских медведей». Миних с интересом прислушивался к новостям из Швеции: как там воюют петровские солдаты, русские храбрецы?

— Вот увидишь, моя дорогая жена, эти храбрые русские заставят шведов наконец, после двадцати военных лет, признать свое поражение.

Его супруге Христине Лукреции это было не очень интересно. А он все продолжал размышлять вслух:

— Все это окончится гибелью «северного льва», и «русский орел» отвоюет себе свои балтийские владения!

Миних, еще плохо знавший Россию, но преклоняясь перед именем Петра I, оказался прав в своих ожиданиях. Устрашенное русской военной силой шведское правительство заключило мирный договор с Ганновером и затем вступило в союз с Англией, причем по этому договору британцы обещали защитить Швецию от будущих вторжений... Многолетняя война России со Швецией уже заканчивалась.

Сегодня нам неизвестно точно, когда же генерал решил оставить службу у польского короля. Известно лишь, что Миниха интересовала не только история войн, но и будущее. А свое будущее он решил связать с Россией, становившейся сильной империей Петра.



4. ЧТО ПРОИСХОДИТ В РОССИИ



— Россия всегда была, есть и будет страной для нас загадочной, холодной и враждебной. Никто, ни один бытописатель, ни один военный, ни один коммивояжер, ни один дипломат — никто до последней точки не изучил еще Россию и русских. Итак, Россия хочет победить Швецию. А потом она, видимо, замахнется и на остальную Европу. А Европа никогда не захочет быть «под русским медведем». Впрочем, на гербе у них орел. А мы не позволим русскому орлу распластать крылья над Европой. Итак...

— Британцы и галлы пусть встанут на пути русских хищников. Нерешенность восточных проблем, немалые долги царя Петра и поголовная бедность... Вы не можете не знать об этом. Они очень бедны. У них нет хороших дорог. Нет военных школ для своих дворян. Они малограмотны. Вот увидите, и военные успехи их кратковременны и малоубедительны. Они не захватили Стокгольм, оставив его сестре короля Карла, Ульрике Элеоноре.

— Да, мой друг, Петр великим и знаменитым стал после Полтавы. Но еще не вся Европа встала против России своей военной мощью.

* * *


Григорий Федорович Долгорукий, при польском королевском дворе российский уполномоченный, мог бы, и не подслушав этот приведенный выше разговор двух вельмож, знать, что думают о русских делах в Варшаве. А последние известия с родины были весьма благоприятны ему:

«В мае 1719 года произошло морское сражение, где русский военный флот имел викторию благодаря только искусному маневру и умелому использованию артиллерийского огня. 24 мая русский отряд в составе четырех 52-пушечных линейных кораблей “Портсмут”, “Девоншир”, “Уриил” и “Ягудиил” крейсировал в Балтийском море у острова Эзель. Отрядом командовал русский капитан 2-го ранга Наум Акимович Сенявин. Эскадра, заметив три неизвестных крупных военных корабля, пошла на сближение. На мачтах враждебных кораблей взвились шведские флаги. Шведский капитан-командор, потомок Рейнгольда фон Врангеля, вел свои суда “Вахмейстер”, “Карлскрон-Вапен” и бригантину “Вернардус” на разведку: тот бой шел около трех часов и закончился блестящей победой русских моряков». Позже по особому именному указу Петра на монетном дворе будут отчеканены наградные золотые медали всем офицерам — разного достоинства. Надпись «Прилежание и верность превосходят сильно» была памятна всем участникам боя и поучительна их потомкам.

Посланнику русскому многие документы тогда пришлось прочитать.

«Еще одна-две наши победы, и Швеция лишится своих главных морских и сухопутных сил. А Россия будет строить новые крепости и прокладывать дороги, рыть каналы и возводить оборонительные линии. Хватит ли у нас способных, грамотных офицеров? Сможем ли, вытянем?» — мысли эти не давали ему покоя.

Долго не мог заснуть в ту ночь Григорий Федорович, читая многочисленные бумаги.

У русских дипломатов была отличительная черта: дела российские всегда были важны для них не менее, чем дела иностранные. Дипломаты петровского времени были, пожалуй, первыми русскими патриотами на внешнеполитической службе. Не столько о себе заботились и не столько о престиже своей страны, а о благе России в целом.

«Итак, Россия заканчивает войну, наступит долгожданный мир, а царь Петр Алексеевич напоминал вот недавно о должном развитии инженерного дела. Развить и укрепить, заботиться о русских, но и не забывать об иностранном пополнении. Мало у нас еще грамотеев». Вспомнил Григорий Федорович о недавней встрече. Генерала Миниха представили ему как вельможу, в Варшаве вокруг было много придворной братии. И он, гордый Долгорукий, не захотел говорить с Минихом о чем-то важном... Они раскланялись и разошлись.

Прошел 1720 год. Наступил 1721-й год, многое изменивший как в жизни генерала Миниха, так и в истории России.

* * *


Год 1721-й. В этот памятный год Петр I стал императором, а Россия — империей. Церковь получила свой высший орган, названный царем Святейшим Синодом. С той поры он стал самым главным органом церковного управления. Здесь, в Синоде, объединились высшие церковные иерархи, а во главе новой системы стоял назначавшийся самим императором обер-прокурор, бывший тогда лицом светским, а никак недуховным. Этим «гражданским чиновником» был Стефан Яворский, или Симеон Иванович, который еще в начале века стал местоблюстителем патриаршего престола и президентом славяно-греко-латинской академии. Долгие годы, до 1917 года, Святейший правительствующий

Синод ведал всеми делами Русской православной церкви. Толкование религиозных догматов, надзор за правильным соблюдением обрядов, духовная цензура и просвещение, борьба с «еретиками» и «раскольниками» — все это входило в круг обязанностей служителей Синода. Тогда Петр подчинил этим решением церковь государству. Это решение царя-реформатора становится серьезнейшим вкладом в дело укрепления Российского государства.

Альманах «Русская старина» за 1871 год приводит на своих страницах следующий анекдотический случай: один монах, подавая водку Петру I, споткнулся и его облил, но, не потеряв самообладания, рассудительно сказал:

— На кого капля, а на тебя, государь, излияся все благодать.

Как царю Петру удалось подчинить церковь государству?

Своеобразным ответом может служить один из эпизодов царствования Петра Алексеевича. Царь, находившийся на собрании высших церковных деятелей, обнаружил, что многие из них хотели бы иметь своего, русского, патриарха. Когда это стало совершенно ясно, Петр вынул из кармана «Духовный регламент» и громовым голосом произнес:

— Вы просите патриарха — вот вам духовный патриарх.

Почти одновременно он вытащил из ножен кортик, ударил острием по столу и обратился к недовольным, говоря так:

— А противомыслящим вот булатный патриарх!

Петр I вставал, как и раньше, в молодые годы, в пятом часу утра, полчаса прохаживался по комнате, затем принимал с докладом кабинет-секретаря Макарова, после чего он завтракал. В шесть утра по улицам Петербурга мчалась двуколка: это Петр отправлялся на осмотр строительных работ. После этого царь посещал Сенат и Адмиралтейство. За обед он принимался в час дня. Рацион был прост и скромен: на стол подавали щи, кашу, жареное мясо с солеными огурцами или лимоном, студень, солонину или ветчину. По отзывам современников, Петр не любил рыбу и сладости.

Однажды государь Петр Алексеевич, заседая в Сенате и слушая дела о различных воровствах, за несколько дней до того случившихся, будучи в гневе, поклялся пресечь безобразия и, обратившись лично к генерал-прокурору Павлу Ивановичу Ягужинскому, изрек приказ:

— Сейчас напиши от моего имени, что, если кто и на столько украдет, что можно купить веревку, тот без дальнейшего следствия повешен будет.

Мудрый генерал-прокурор, которого сам Петр называл •«оком государевым», выслушав строгое повеление, но немного смутившись, отвечал:

— Подумайте, Ваше Величество, какие следствия будет иметь такой указ?

— Пиши, что я тебе приказал!

Ягужинский, все еще не написав, с улыбкой сказал Петру:

— Всемилостивейший государь! Неужели ты хочешь остаться императором один, без служителей и подданных? Все мы воруем, с тем только различием, что один более и приметнее, чем другой.

Петр, якобы погруженный в свои мысли, услышав такой ответ, рассмеялся и отменил приказ. Все дни недели у Петра I были расписаны по плану еще задолго до 1721 года, когда Россия вступала в новый период своей истории. По расписанию — с понедельника по четверг — царь занимался редактированием текста Адмиралтейского регламента. В пятницу он должен был присутствовать в Сенате. Общение с высшими чиновниками государства не всегда радовало, зато он знал, каковы настроения в высшем слое власти — в среде сенаторов. Утро субботы отводилось редактированию «Истории Свейской (Шведской) войны». А в следующее утро — в воскресное — государь занимался только проблемами дипломатии.

Последние годы своей жизни Петр Алексеевич львиную долю времени посвящал решению государственных дел, где мелочей для него быть не могло. Царь, как и некоторые его просвещенные современники из Европы, исходил из идеи о том, что все беды в обществе происходят от несовершенной структуры государственного аппарата. «Государственное тягло» — так это потом назовут историки! И хотя после смерти Петра ему приписывалось создание российской бюрократии, надо признать: он пытался всеми силами систематизировать и упорядочить все дела в управлении Россией, как никто другой, благо Отечества и подданных он ставил превыше всего.

1721 год нес с собой много новых и прогрессивных перемен. Жители русской столицы стали свидетелями новинки, невиданной тогда для нашей страны: улицы Петербурга освещались фонарями. Их было изготовлено сначала 595 штук. Фонарщики наливали в фонари конопляное масло, зажигали фитили и только через пять часов гасили их.

В этом же году была учреждена специальная школа, где изучали арифметику, делопроизводство, умение составлять деловые бумаги и письма. Так появлялась в России, по сути, новая профессия — специалист по делопроизводству, или секретарь.

Тогда же последовал указ, разрешавший промышленникам покупать к своим предприятиям крепостных крестьян. А ведь фактически этим решением царь приравнивал мануфактуристов к дворянскому сословию. Разница между дворянами и владельцами предприятий была только в ограниченном праве распоряжаться крестьянами: промышленник мог их передавать по наследству или продавать их вместе с предприятием.

В 1721 году власти публикуют «последний указ» — «дабы впадшие тою утайкой в погрешение могли все исправиться и донести “об утайке” до 1 сентября». Ревизия — с этого времени за переписями утвердилось это название — выявила «утайку» одного миллиона мужских (крепостных) душ. Петр имел тогда полное право говорить своим приближенным: «Гоняйтесь за дикими зверями, сколько вам угодно; эта забава не для мекй; я должен вне государства гоняться за отважным неприятелем, а в государстве моем укрощать диких и упорных подданных».

Эта цитата-аллегория из сборника Якова Штелина еще раз наводит на мысль о том, как была сложна задача царя-преобразователя — защищать «фортецию правды» и укрепить тем самым государство.

Мирный договор со шведами был подписан 30 августа. Царь получил это известие утром 3 сентября, когда направлялся в Выборг для осмотра пограничных линий. Курьер из Ништадта вручил ему пакет с подлинным текстом трактата, причем оригинал был без перевода. А позже Брюс и Остерман напишут в оправдание: «Мы оной перевесть не успели, понеже (так как) на то время потребно б было, и мы опасались, дабы между тем ведомость о заключении мира не пронеслась».

По отдельным воспоминаниям, Петр I выдержал искушение — скрыл от окружающих радостную весть. Он в тот вечер лег спать, но заснуть не смог: постоянно вспоминал о долгом и нелегком пути к победе, о победе, которую добыли русские люди трудами, потом и кровью. Слова Петра Алексеевича стали символическими:

— Все ученики науки изучают за 7 лет, но наше обучение было троекратным. Однако, слава богу, так все хорошо завершилось, что лучше и быть не могло. 21 год воевали.

Россия впервые в истории, по мысли царя, такой полезный мир заключила. Русскими землями стали Эстляндия, Лифляндия, Выборг и Кексгольм. Приморские балтийские приобретения делали Россию морской (балтийской) державой. Выход в Европу через Балтику обеспечивал нормальные условия для экономического и культурного развития. Почти месяц, в течение сентября, столица — Санкт-Петербург — праздновала победу. Маскарады, фейерверки, танцы, главное, всеобщая неподдельная радость. Сам царь Петр I облачился в костюм голландского матроса и временно выполнял обязанности барабанщика.

Троицкий собор. 22 октября 1721 года. Здесь происходила торжественная церемония. Ни до, ни после этого царь Петр I не испытывал такой радостной минуты. Его близкие, помощники, все те, кто был с ним, пройдя огонь, воду, с благоговением ждали поднесения царю нового титула—Петра Великого. Медные трубы, испытание которыми выдержали победители, возвестили о появлении в истории России первого отца Отечества и императора. Залпы сотен пушек Адмиралтейства, Петропавловки и 125 галер, вошедших в Неву, возвещали о рождении великой империи. Российской!

Великая и не повторенная никем после него роль царя в одержанных победах проявилась в мудрости государственника, в выдающемся даровании полководца и флотоводца, в искусстве дипломата. Но многие сложные вопросы были не решены, а откладывать их решение Петр не мог. На южных границах царь планировал активизировать торговые связи с Ираном. Иран (Персия) мог бы стать транзитной страной в контактах с Индией. Но посольская миссия Артемия Петровича Волынского делает вывод о хаосе и беззаконии в персидских владениях (грузины и армяне тогда преследовались еще и по религиозным соображениям). Возможный политический развал в Иране давал шанс Османской империи для нападения на Закавказье, что угрожало русским интересам на юге в целом.

В Шемахе были ограблены русские купцы, понесшие убыток почти в полмиллиона рублей. А в начале 1722 года царю сообщили: против персидского шаха зреет заговор и начинается междоусобная война. Петр I из Москвы выступил в поход 13 мая 1722 года, а в Коломне к нему присоединились адмирал Апраксин, дипломат Петр Толстой и супруга Екатерина...

Решение восточного вопроса нельзя было надолго откладывать. Враждебно настроенные турки могли вовсе исключить Россию из состава великих азиатских (восточных) держав. Стоило только начать войну, и кавказский «вопрос», нерешенный, но поставленный Петром, надолго отвлекал бы русское правительство от насущных проблем внутри и «извне». После более чем десятилетнего перерыва Россия, не вступая в конфликт с Турцией, утвердилась на закавказских рубежах. Каспийский поход Петра был крайне важным в истории России.

* * *


Григорий Федорович Долгорукий, посланник царя, еще в 1719 году переслал Петру сочинение одного иностранного военного инженера. Тогда, в дни, когда монарх был занят административными делами, разделял губернии на провинции, составлял устав гражданской службы, а не так давно потерял своего сына царевича Алексея, он не смог уделить внимания сочинению, присланному из Варшавы. Но, начав читать, заинтересовался.

— Прошу Долгорукого разыскать данного фортификатора. Мюнних его зовут? Как его найти? Секретарь отвечал, что возможно предложить Миниху ехать в Россию и служить ему в должности «по чину генерал-поручика»...

Петр, не откладывая надолго это дело, согласился, и распоряжение было дано: через Долгорукого объявить ему условия.

В феврале 1721 года Миних прибыл в Санкт-Петербург. Выехав из Варшавы, оповестив короля Августа о поездке к старому отцу, на родину, он через Кенигсберг и Ригу направился в Россию.

Долгорукий докладывал: «Господин генерал польской коронной гвардии Миних согласился служить царю Петру Алексеевичу, притом не делая предварительных письменных условий никаких. Причиной тому, возможно, есть его честность и доверчивость». И далее перечислил достоинства Миниха: «Он весьма грамотен, образован по-европейски, любит праздники, застолья, он еще и высок ростом, красив лицом, глаза его проницательны и показывают волю к жизни великую». 37-летний Миних сразу же был замечен при русском дворе. Но у него найдутся позже и другие достоинства.

* * *


«Весьма примечательно, что Петр Великий, чья проницательность и политические принципы не имели себе равных, никогда не упускал из виду пустоту, которая существовала между неограниченной верховной властью российского монарха и властью Сената, и по этой причине он всегда выбирал лицо, способное руководить Сенатом, а в отсутствие государя и всей империей».

Это цитата из его книги о России. Миних позже сам берется за написание мемуаров!




https://www.flibusta.site/b/355247/read