June 15th, 2021

завтрак аристократа

Н.А.Громова из книги "Именной указатель" 2020 г. - 3

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2668080.html и далее в архиве


Cover image



Театральное



Есть люди, которые с детства любят театр, ходят на все главные премьеры, а потом потихоньку превращаются в актеров, режиссеров или драматургов. Я же зашла в театр не с того входа, не в ту дверь, оттого, наверное, мое пребывание в нем оказалось таким кратким. Чаще всего я любила не тот театр, который на сцене, а тот, который вычитывался прямо из жизни.

Новых молодых драматургов собрали на – тогда еще всесоюзный – фестиваль в огромном комплексе, построенном для комсомольских работников в Химках, в бывшем дачном месте под названием “Свистуха”. Еще никто не знал ни своего настоящего, ни будущего. Все было и шумно, и одновременно церемонно. Михаил Михайлович Рощин, приехавший недавно из Америки после операции на сердце, был бодр и, как мог, руководил этой огромной массой молодых людей, отличающихся как разнообразными талантами, так и непомерным честолюбием, которое никак не могло реализоваться в прежние застойные годы. Людмила Петрушевская устраивала нам сеансы психодрамы, от которых, честно говоря, стыла кровь. В них надо было включаться, участвовать, и были эти странные спектакли прообразами будущих телевизионных ток-шоу с исповедями, саморазоблачениями, с какой-то открывающейся неприятной наготой. Но ведь когда ты входишь в мир взрослых больших драматургов, то тебе кажется, что тут все устроено как надо.

Рядом со мной в комнате в нашей комсомольской гостинице жила и собиралась своя тусовка из Литинститута с Леной Греминой во главе и тогда еще застенчивым молодым драматургом из Кирова Мишей Угаровым, с Машей Арбатовой, к которым присоединились Ольга Михайлова и Александр Железцов. Я же общалась с людьми по большей части немосковскими, оригинальными, иногда странноватыми.

Например, я встретила там Сергея Говорухина, сына известного режиссера, который горько жаловался на отца. Он пробовал себя в драматургии, снимал квартиру в Москве. Отец давно расстался с его матерью, и Сергей рассказывал, как он приходил к отцу и просил у него талоны то на сахар, то на сигареты. Тогда талоны выдавались по месту прописки. В Москве он был на птичьих правах. И Сергей каждому встретившемуся мстительно пояснял, как ему неприятна громкая фамилия отца, которую он вынужден носить.

В этом огромном комплексе, где мы жили в комнатках-сотах, в последний раз собрались молодые люди со всего Союза, который скоро должен был стать бывшим. Во дворе был огромный сад с цветущим жасмином и другими невиданными кустами, сверкающими разными цветами и листьями. Вдоль них прогуливались утром и днем наши наставники и после прочтения пьесы делали свои замечания и давали советы молодым авторам. Так и я ходила по дорожкам с Виктором Славкиным, который как-то отстраненно и даже растерянно говорил мне, что не знает, хорошо мое сочинение или плохо, потому что теперь, наверное, новые веяния, в которых он не разбирается, а я пыталась понять, что же не так в моей пьесе, и была целиком была обращена в слух. Но наставник был весь как-то поверх и меня и моего слуха, и наконец я поняла, что мы не разговариваем с ним вовсе, а просто он сейчас со мной “работает”. Нельзя сказать, что я обижалась на него: я понимала, что тут такие правила.

В один прекрасный день на фестивале обнаружился необычный молодой человек, огромного роста, бритый, как молодой Маяковский, с низким рокочущим голосом. Собственно – он любил изображать Маяковского к месту и не к месту, зная о своем сходстве с ним.

Оказалось, что это одноклассник моего мужа – Олег Матвеев, часть своей жизни проработавший врачом, а теперь написавший пьесу с причудливым названием “Даешь Сальвадор!”, которую должны были разыгрывать на фестивале. Мы сразу же с ним подружились, тем более что его жена была мне немного знакома – она писала статьи для словаря “Русские писатели”. Олег был абсолютно детский. Он бросался на помощь, слушал, восхищался и негодовал, и делал это очень необычно. Он не умел взвешивать, вычислять результат. И его пьеса была ему под стать.

История была такая. Молодые люди собирались у кого-то дома и долго пили. Причем пьяные разговоры они записывали на магнитофон. Проходило время. Они собирались вновь, включали магнитофон и прослушивали все то, что наговорили в прошлый раз. Смеялись, кричали и комментировали свои прежние беседы. Среди прочего они обсуждали: как бы на балконе выращивать огурцы, а затем их продавать на рынке или как бы поехать искать “колчаковское золото” в Сибири и так далее. Но однажды в компанию пришел один из друзей с криком, что сейчас началась заваруха в южно-американском Сальвадоре и можно будет записаться в особом месте и поехать туда воевать. Вся компания горячо поддержала предложение и пошла записываться на войну в Сальвадор. Конец. Занавес.

Мне и тогда показалось, что Олег что-то нащупал в нашем времени и поколении, которому было уже все равно, куда бросаться, хоть в Сальвадор, хоть на Северный Кавказ. Лишь бы вырваться из тупого однообразия… Их жизнь крутится в пустом самоповторе, как на том магнитофоне, на котором были записаны их пьяные застолья. Но сегодня эта пьеса и вовсе стала зловещим предсказанием событий от Чечни до Донбасса, куда из депрессивных городов, из подобных компаний отправляются солдатами удачи всё новые поколения. Олег и сам участвовал в опасных операциях, перегонял машины из Армении в Карабах, уходил от преследования бандитов. После фестиваля он поступил на Высшие сценарные курсы и в Литинститут. Но учиться нигде не смог. Что-то в нем уже было надломлено. Он умер в начале 2000 года в сорок лет от рака легких. Он был добр и светел и ушел туда, где все остаются детьми.

В начале 1990-х фестиваль переместился из Химок в усадьбу Станиславского “Любимовка” и в дальнейшем получил такое же название. 1992 год стал годом моего первого и последнего торжества в театральной жизни. Я написала пьесу “Дьяконов, его родные и знакомые”. Про режиссера Александра Дьяконова, жившего в начале века. Он был верным сыном декаданса, создавал странные рассказы про повесившихся священников, про инцесты и кровавые преступления. Порвал со своей купеческой семьей из Ярославля. Радостно принял революцию, но, когда вокруг него начали исчезать и гибнуть его близкие, вдруг пришел к мысли, что революция началась с него самого. Собственно, эти слова я обнаружила в какой-то записке его архива. Для этого были определенные причины. Потому что этот человек перевернул все вокруг себя именно “до основания”. В этой пьесе почти все было документально.

Собственно, все началось с дневника Елизаветы Дьяконовой, его сестры, который я заказывала для редакторов, когда еще работала в “Энциклопедии”. Я взяла домой огромный синий том с золотым тиснением, который открывался словами, что в 1903 году в горах погибла двадцатишестилетняя Елизавета Дьяконова, причина ее смерти осталась неизвестной. Поиски девушки шли около месяца.

Конечно, я читала не отрываясь. Я была поражена не только откровенностью дневников, но и тем, что они как бы стали ответом купеческой дочки на нашумевшие записки утонченной художницы-полуфранцуженки Марии Башкирцевой. Елизавета даже пыталась перещеголять ее в откровенности. Смерть Дьяконовой была сначала описана в дневниках, а затем исполнена. Все это было очень в духе наступающего ХХ века. Издание этих дневников вызвало невероятный резонанс в России, очень многие откликнулись на них, и по-разному; среди прочих были Василий Розанов и Марина Цветаева.

Но мне не давала покоя одна мысль, я понимала, что такая публикация была тогда настоящей бомбой; ведь все члены семьи Дьяконовых еще были живы. Издателем оказался – Александр Дьяконов, родной брат Елизаветы, выступавший на сцене под говорящим псевдонимом Ставрогин. В то время он был не только режиссером, но и доверенным лицом поэта Юргиса Балтрушайтиса по вопросам его публикаций. Все эти сведения, соединяясь, приводили меня в изумление. И я решила писать пьесу. При том что не могла отказаться от его имени; оно словно приклеилось к нему. Так и появилась пьеса “Дьяконов”. После представления ее на фестивале в “Любимовке” М. М. Рощин, подмигнув мне, сказал, что он знал моего героя уже стариком. Я не особенно радовалась, понимая, что смешала вымысел и правду.

В Ленинграде ее ставил известный режиссер-шестидесятник Владимир Малыщицкий. Он приехал летом 1992 года на любимовский фестиваль из голодного Питера, и я встречала его на вокзале возле бюста Ленина в центре зала. Вокруг режиссера, настороженно глядя на меня, стояли человек десять актеров. Малыщицкий как-то жестко и совсем неулыбчиво посмотрел мне в глаза и сказал, что мне нечего запоминать их имена; они просто скажут мне, кто из них кто по роли. И каждый, здороваясь, стал произносить имя своего героя. И это был своеобразный пролог к пьесе. Сам же спектакль прошел в начале июня в “Любимовке” с триумфом.

Примерно через месяц была премьера в Ленинграде. Те же самые актеры играли пьесу прямо у ног зрителей. А я смотрела все время в пол. Мне было страшно. Реплики, которые произносили актеры, вышли не из истории и литературы, а непосредственно из моей жизни. Иногда я что-то выдумывала, опираясь на дневники и письма этой семьи, но чаще писала что-то сокровенное, из собственного опыта и размышлений. И теперь слова эти звучали во всеуслышание.

Потом, когда осенью на фестивале в БДТ спектакль с треском провалился, знающие люди мне объяснили, что его – придуманный и сыгранный по-особому и интимно – грубо перенесли на огромную сцену. Он там потерялся и не получился. Была едкая рецензия в “Петербургском театральном журнале”, и со мной уже никто в театре не хотел говорить. Неудача стала целиком моей. Но втайне я вздохнула с облегчением.

А тогда, на фестивале в Любимовке, в начале лета 1992-го, когда спектакль завершился, я подумала, что сейчас мы с труппой наконец поговорим, обсудим, как все получилось. И вот все сели, выпили и уже минут через десять лежали, кто под столом, а кто просто уснул, где сидел. Напряжение было огромным, и оно сказалось мгновенно. Я в недоумении смотрела то туда, то сюда, пытаясь обнаружить хотя бы одного участника спектакля; стол был длинный, и многих из присутствующих я не знала, и вдруг с торца услышала голос:

– Что, не нравится? В театре надо принимать все как есть.



Володин Александр Моисеевич[2]



Его позвал Малыщицкий, потому что поставил несколько его пьес. Володин подсел ко мне и сказал, что боялся идти на спектакль. Он говорил, что его постоянно приглашают, он смотрит столько всякой дряни, а ведь надо что-то говорить, натужно улыбаться. Нельзя же обижать людей. А тут оказалось: хорошо. Даже очень. Я смотрела, как он разухабисто опрокидывал одну рюмку за другой, и почему-то ответила, что не верю ни одному слову нетрезвого человека. Так и сказала. Его книги с таким названием я еще не видела.

Он посмотрел на меня и сказал очень серьезно:

– Я все это повторю и трезвый.




Александр Володин.

1990-е


– Не верю, – отвечала я.

– А я повторю, – настаивал Володин.

Все так и было. Позвонил и повторил. Написал в газете. Я оказалась не готова к театральной жизни. И театр покинул меня. Наверное, для того чтобы я делала совсем другое. Прошло восемь лет, и я приехала к Володину в гости. Это были две странные встречи. Одна веселая, а вторая прощальная.

Он говорил мне почему-то, что к нему все время приезжают и читают свои рассказы, при этом плачут, и он тоже пытается пустить слезу, чтобы не обижать людей. Не знаю, может, он и меня подозревал в чем-то похожем? Но я рассказывала ему про книжки, которые делала, о Татьяне Луговской и Сергее Ермолинском. Он вдруг сказал: “Интеллигент – это человек, который занимает мало места”. Стал рассказывать горькую историю семьи. Мать умерла, когда он был еще маленький, а отец женился на богатой тетке. Бросил его, отдал дяде Соломону. У него не было одежды и денег, хотя у детей дяди все это было.

Еще была история про то, как невероятно он любил Пастернака. И почему-то считал, что тот обязательно должен был прогуливаться по Гоголевскому бульвару. И поэтому Володин, когда бывал в Москве, часто ходил и оглядывался, не идет ли Пастернак. И однажды он его действительно увидел. Тот шел именно по Гоголевскому бульвару. И Володин не только побоялся к нему подойти, но кинулся со всех ног наутек.

Как-то в Комарове он сидел за столом у Ахматовой. Все громко разговаривали, так как Ахматова была глуховата. Бросали остроумные реплики. Когда дошла очередь до Володина, он стал делать вид, что говорит что-то на ухо соседу. И тут мать Баталова, Ольшевская, обратилась к нему: “Может быть, вы скажете вслух, нам всем интересно”. Он ответил что-то невнятное. Ольшевская сказала: “Какой молчаливый гость нам сегодня достался”. А Ахматова ответила: “Нет, он просто все время говорит в себе”. “Так оно и было”, – сказал мне Володин.

Потом стал рассказывать, как последние годы страшно пил. В рюмочной, где обычно напивался, просил теток, отпускавших ему алкоголь, что если придет снова, то ему надо строго-настрого сказать: “Мужчина, вы уже пили, вам продавать водку не велено”. Говорил: “Я проживу еще два года, столько я себе отпустил”.

Во второй раз мы пришли к нему с Колей Крыщуком, делали интервью для журнала “Искусство кино”. Мы сидели за накрытым столом. Пили. Но он был уже слабенький и совсем не такой живой и веселый, каким я его видела в нашу первую встречу. Все уже было понятно. Он прощался.

Я поняла, что разминулась на годы и с Володиным, и с театром.



Ермолинский Сергей Александрович



Самого Сергея Александровича я знала очень мало, мы виделись всего несколько раз. Но гул имени Булгакова из книги, написанной Ермолинским в начале 1980-х[3], доходил до меня. Моя свекровь считалась его племянницей, так как Татьяна Луговская – жена Ермолинского – была ее родной теткой. Я только недавно вошла в этот дом и наблюдала за ним издалека. Он был известный советский кинодраматург, один из авторов “Неуловимых мстителей”.

На его похоронах зимой 1984 года были близкие, друзья и поклонники: Берестов, Эйдельман, Юрский, Чудакова, Данин, Крымова, Эфрос и другие. Все плохо помещались в небольшой комнате, поэтому часть народа столпилась на кухне, где я помогала по хозяйству. Нервно причитала Петрушевская: “Нас, как пожарных, выставили на кухню”. Она повторяла и повторяла эту фразу. “Вы что-нибудь слышите? Слышите?” – спрашивала она у тех, кто стоял ближе к дверям.

Меня же в тот момент больше всего занимал небольшой красноносый человечек, который с удовольствием сел у краешка кухонного стола и, опрокидывая одну рюмку за другой, говорил:

– А вот еще один анекдот. Как-то мы с Сережей выпивали…

Его рассказ заглушали голоса. Люди входили и выходили. Звенел звонок. Гудели в прихожей. Красноносого человечка никто не слушал. Его это не смущало, он все говорил, говорил. Цеплял огурец, опрокидывал стопку и продолжал свое шутливое бормотание. Я смотрела на него с изумлением. На лице его не было ни скорби, ни сожаления. Напротив, он вспоминал что-то залихватски веселое. Один раз, заметив мой взгляд, он как-то криво подмигнул мне и опять потянулся за огурцом. Его лицо явно выпадало из общего выражения гостей этого дома. Может быть, это сосед?

Но спросить было неловко. Да и не у кого. На кухню прибивало людей малознакомых, сосредоточенных на том, чтобы получше расслышать происходящее в большой комнате. Я носила туда-сюда посуду, краешком выхватывая обрывки фраз, звучащих за основным столом. Вернувшись в кухню, я заметила, что человечек исчез, а на его месте уже кто-то сидит.




Сергей Ермолинский, Наталья Крымова, Вениамин Каверин, Сергей Юрский.

Переделкино, 1983


И тут рядом оказалась племянница Ермолинского, называемая в доме Мухой. Ее я и спросила, кто был этот странный господин, который явно был ни с кем не знаком.

– А, да это Аникст, – ответила она. – Все называют его Фальстафом.

Это был настоящий удар. В то время для меня почти не существовало близкого прошлого и современности. И, конечно, главным был Шекспир и еще, наверное, Достоевский. Я читала книги Аникста о Шекспире, о теории драматургии. Конечно же, и на него падал отсвет личности Шекспира. Он всю жизнь занимался им. Во всяком случае, я так думала тогда. Урок, который я получила, был огромной силы. Мимо меня прошел живой Фальстаф, а я не почувствовала это.

Потом его имя вдруг всплыло в трагической книге Бориса Рунина “Записки случайно уцелевшего”, в воспоминаниях о том, как перед войной исчезали преподаватели Литинститута. Имя Аникста мелькнуло в книге в связи с тем, что у него были арестованы родители, ранее работавшие за границей, а он – преподаватель курса западноевропейской литературы – был уволен.

Но что можно узнать о человеке в мимолетную встречу? Только запечатлеть образ, если, конечно же, сумеешь[4].




Сергей Ермолинский и Натан Эйдельман. Внизу подпись: “Февраль 1983 год, гнилая зима. Натан, Боба, Татьяна Александровна. Через год, 18 февраля 1984 года, дяди Сережи не стало”.

Литография Бориса Жутовского


Спустя год был вечер памяти Сергея Александровича. Февраль 1985 года. Я опять помогала на кухне. За столом возле Татьяны Александровны Луговской сидела натянутая, как струна, Алла Демидова. Напротив нее – понурый и мрачный режиссер Анатолий Эфрос. Я не знала, что происходит, но по виду Демидовой было понятно, что присутствие Эфроса ей настолько неприятно, что она еле сдерживается, чтобы не сказать ему какую-то резкость. Татьяна Александровна шутками пыталась разрядить атмосферу.

Только потом я связала эту сцену с назначением Эфроса главным режиссером Театра на Таганке. Тогда я просто почувствовала разлитое в воздухе негодование. Я носила туда-сюда чашки, и вдруг Эфрос меня увидел. Обычно гости этого дома мало обращали внимания на неизвестных людей. Потому что здесь все были известные или неизвестные. Эфрос вдруг стал спрашивать меня, не тяжело мне носить посуду? Что я делаю в жизни? Как меня зовут? Но, как ни странно, это были не светские вопросы. Спрашивая меня, он смотрел с такой болью, словно говорил не о чашках и моем имени, а пытался просить о помощи или найти ответ, как спастись. Я же, отвечая про стол и посуду, понимала, что он почти не слышит ответов. И мне так хотелось сказать ему что-то исцеляющее. Он очень скоро умер. Это случилось в начале 1987 года. Не знаю, надо ли было ему занимать место изгнанного Любимова. Но то, что Эфрос был живой и ранимый человек, – я это увидела.

У него не было “рыбьего глаза”, который бывал у людей с именем.

С уходом Сергея Александровича началось неожиданное движение, своеобразная война за “булгаковское наследство”. Волею судеб я оказалась на самом переднем крае этой схватки, хотя все окружение Ермолинского было живо и находилось в полном здравии. Разбираясь в хитросплетениях жизни вокруг Булгакова, я поняла, что и сам Ермолинский плохо себе представлял ту историю, в которую он попал. А проще говоря, он ее не знал вовсе. И тут, дорогой читатель, я ставлю многоточие, потому что история эта заслуживает отдельной документальной повести, которую я собираюсь рассказать дальше[5].



Эйдельман Натан Яковлевич[6]



Впервые Эйдельмана я увидела у Сергея Александровича. Любя декабристов, я любила и Эйдельмана. Однажды в сопровождении Александра Свободина – театрального критика, который работал у моей свекрови на сценарной студии, – и прекрасной итальянки из Венеции Мариолиной, – о которой теперь весь интернет пишет, что она была возлюбленной Бродского, а тогда это была известная в Москве славистка, – он пришел в наш дом на Смоленском бульваре.

Мариолина хотела где-то встретиться с Эйдельманом, и был выбран наш дом. Он очень пылко отвечал на ее вопросы и вдруг стал рассказывать о каком-то неизвестном поэте ХХ века, который писал, служил, а потом исчез. Я не помню ни имени, ни обстоятельств, но помню, как он печально сказал, что хотел бы в будущем заняться литературной историей ХХ века и искать ушедших людей, раскапывать в архивах их утраченные биографии. Тогда эти слова проскользнули мимо моего сознания, но спустя годы, когда умерший Натан Яковлевич становился все дальше, его мечты о поиске людей ХХ века возвращались ко мне с удивительной настойчивостью. Возникало странное ощущение, будто он именно для меня, хотя он вряд ли обратил на меня внимание тогда, сказал эти слова. Потом стало приходить ощущение общей связанности, которое не покидает до сих пор.




Натан Эйдельман.

1980-е


Второй эпизод был исторический. И тоже не обошелся без последствий. Это было в марте 1987 года в Малом зале Дома литераторов. Предполагалось обсудить тридцатые годы небольшой группой историков. Я еле втиснулась в зал. Пришлось стоять, мест не хватало. За столом сидело несколько человек, в том числе и Эйдельман. Выступающие говорили осторожно, не переходя за флажки. Говорили о том, что все и так знали. Непонятно, когда сорвало резьбу.

Это получилось как-то неожиданно, само собой. Кажется, кто-то из выступавших решил спросить о репрессиях. И тогда встала дама и сказала, что ее фамилия Мостовенко (потом я узнала, что это была вторая жена Данина), ее отца расстреляли, у нее есть свидетельство о смерти, но там одна дата расстрела, а в бумагах по реабилитации – другая. И кто ей скажет, какой дате верить? Потом встал очень пожилой человек с седой бородой и представился секретарем А. М. Горького. Звали его Илья Шкапа. Почему-то он стал говорить о деле, по которому его арестовали, и о том, что он так и не понял, что это было за дело.

И вдруг за спинами президиума поднялся юноша с дипломатом в руках и невозмутимо сказал, обращаясь к старику:

– Ваше дело за номером таким-то, вас обвиняли в том-то и в том-то. Но согласно вашему делу было то-то и то-то.

По залу пробежал даже не ропот, а какая-то волна недоумения и восторга. Я помню, что Эйдельман сделался пунцово-красным, тяжело задышал и как-то восторженно выкрикнул:

– Кто вы? Пройдите сюда, молодой человек!

Тот вышел.

– Я Дмитрий Юрасов, – ответил юноша, – историк-архивист.

Шкапа хотел что-то еще спросить, но началось невероятное. Люди вскакивали и кричали. Моя фамилия такая-то, что стало моим отцом, моей сестрой, матерью? Тогда этот юноша открыл портфель, вынул какие-то карточки и начал отвечать всем по очереди. Он переспрашивал, просил назвать дату расстрела, номер дела, дату реабилитации. Поразительно, что многие носили сведения про близких и родственников с собой. Потом он сказал, что у него есть восемьдесят тысяч карточек. Что он работает в архиве и тайно добывает там сведения. Кто-то крикнул из зала:

– Не надо, не говори!

Все это время у Эйдельмана было абсолютно счастливое и торжествующее лицо.

Где-то в воздухе зала, в шелесте голосов вдруг почувствовалось едва заметное изменение воздуха истории.




https://www.flibusta.site/b/573186/read#t3
завтрак аристократа

«Видно, знаком с Достоевским отлично»: царь-миротворец и писатель-провидец

Юлия КУДРИНА

07.06.2021

03-DOSTOEVSKY-2.jpg




Тема «Достоевский и Александр III» в России никогда не была популярной — возможно, потому, что гениальный писатель совсем немного не дожил до восшествия великого князя Александра Александровича на русский престол, а стало быть, с ним как с императором общаться Федору Михайловичу не довелось. И тем не менее духовная связь и близкое знакомство этих выдающихся личностей сыграли в нашей истории важную роль.



Всеобщее признание пришло к Достоевскому в 1870-е. Сам он в письме к Константину Победоносцеву 24 августа 1879 года назвал свое положение «почти феноменальным» и тут же задался риторическим вопросом: «Как человек, пишущий против европейских начал, компрометировавший себя навеки «Бесами», то есть ретроградством и обскурантизмом, — как этот человек, помимо всех европействующих, их журналов, газет и критиков, — все-таки признан молодежью нашей, вот этою самою расшатанной молодежью, ни гилятиной и проч.? Они объявили уже, что от меня одного ждут искреннего и симпатичного слова и что меня одного считают своим руководящим писателем».

Высоко ценили его талант и власти предержащие.

Сыновья императора Сергей и Павел зачитывались произведениями будущего классика и желали личного знакомства с ним. Александру II особенно импонировали его преданность самодержавию, высказанные идеи о необходимости воспитания молодежи в православном духе. В начале 1878-го по просьбе государя Достоевского посетил воспитатель царских детей Дмитрий Арсеньев. От имени монарха он просил, «чтобы Федор Михайлович своими беседами повлиял благотворно на юных великих князей».

До 1870 года цесаревич придерживался довольно либеральных взглядов, подле него тогда образовался кружок, в который входили Николай Лейхтенбергский, Илларион Воронцов-Дашков, Сергей Шереметев, Владимир Мещерский и другие. Вместе они размышляли и спорили о судьбах России, признавали необходимость реформ — кардинальных и в то же время созвучных знаменитой уваровской триаде: «православие — самодержавие — народность», ратовали за «подъем народного самосознания», искали в прошлом страны идеалы для ее обустройства.

Как полагал Иван Тургенев, будущего русского государя «на путь либерализма вела его природная склонность»: «Он, казалось, был связан сердечными узами с французскими республиканцами. Сюда входило, главным образом, нескрываемое отвращение к императору Наполеону, двойственность которого, привычка к хитростям и интригам оскорбляли все его честные инстинкты. Но когда наступила коммуна, на него нашел яростный гнев против всех делателей кровавых революций, и он не раз повторял с некоторой досадой — по поводу своих минувших убеждений: «Так вот до чего все это доводит».

Арсеньев отмечал, что Александр III в душе «был скорее так называемого либерального направления», хотел продолжить начатые отцом преобразования, но помешала смута.

Во второй половине XIX столетия философы, литераторы, общественные и политические деятели все чаще говорили о национальной самобытности. Достоевский, по мнению многих историков, первым из наших мыслителей ввел в литературу термин «русская идея». Она должна была опираться на этнографические, исторические и религиозно-культурные основы.

«Преступление и наказание» Александр Александрович прочел в конце 1860-го с огромным интересом, после чего познакомил с романом супругу Марию Федоровну.

Весной 1868-го Достоевский, горячо приветствуя деятельность цесаревича в качестве председателя Комитета по сбору пожертвований в пользу голодающих Самарской губернии, писал Аполлону Майкову из Женевы: «Как я рад, что наследник в таком добром и величественном виде появился перед Россией и что Россия так свидетельствует о своих надеждах на него и о своей любви к нему».

В конце 1871-го — начале 1872-го Федор Михайлович по совету князя Мещерского (с ним писатель познакомился осенью 1871-го, а затем начал посещать его «среды») отправил свое первое письмо наследнику. Испытывавшему материальные затруднения литератору цесаревич оказал тогда денежную поддержку, после чего Достоевский обратился к нему с благодарственным посланием: «Осмеливаюсь еще раз писать к Вашему высочеству, а вместе с тем почти боюсь выразить мои чувства: одолжающему, с сердцем великодушным почти всегда несколько тяжела слишком прямо высказываемая благодарность им одолженного, хотя бы и самая искренняя. Чувства мои смутны: мне и стыдно за большую смелость мою, и в то же время я исполнен теперь восхищения от драгоценного внимания Вашего высочества, оказанного просьбе моей. Оно дороже мне всего, дороже самой помощи, мне оказанной Вами и спасшей меня от большого бедствия... С чувством беспредельной преданности осмеливаюсь пребыть Вашего императорского высочества покорнейшим слугою. Федор Достоевский».

В начале 1873-го отдельным изданием вышли «Бесы», и автор через Победоносцева передал напечатанный роман цесаревичу.

В феврале того же года Федор Михайлович вновь обратился к нему письменно. В послании были такие строки: «Мне льстит и меня возвышает духом надежда, что Вы, государь, наследник одного из высочайших и тягчайших жребиев в мире, будущий вожатый и властелин земли русской, может быть, обратив Ваше малое внимание на мою попытку, слабую, я знаю это, но добросовестную, изобразить в художественном образе одну из самых опасных язв нашей настоящей цивилизации, цивилизации странной, неестественной и несамобытной, но до сих пор еще остающейся во главе русской жизни».

Зная о том, что наследнику близки идеи русской самобытности, Достоевский в письме объяснил ему причины, побудившие сочинить «Братьев Карамазовых»:

«Это — почти исторический этюд, которым я желал объяснить возможность в нашем странном обществе таких чудовищных явлений, как Нечаевское преступление. Взгляд мой состоит в том, что эти явления не случайность, не единичны, а потому и в романе моем нет ни списанных событий, ни списанных лиц. Эти явления — прямое последствие вековой оторванности всего просвещения русского от родных и самобытных начал русской жизни. Даже самые талантливые представители нашего псевдоевропейского развития давным-давно уже пришли к убеждению о совершенной преступности для нас, русских, мечтать о своей самобытности. Всего ужаснее то, что они совершенно правы; ибо раз с гордостью назвав себя европейцами, мы тем самым отреклись быть русскими. В смущении и страхе перед тем, что мы так далеко отстали от Европы в умственном и научном развитии, мы забыли, что сами, в глубине и задачах русского духа, заключаем в себе, как русские, способность, может быть, принести новый свет миру, при условии самобытности нашего развития. Мы забыли, в восторге от собственного унижения нашего, непреложнейший закон исторический, состоящий в том, что без подобного высокомерия о собственном мировом значении никогда мы не сможем быть великой нацией и оставить по себе хоть что-нибудь самобытное для пользы всего человечества. Мы забыли, что все великие нации тем и проявили свои великие силы, что были так «высокомерны» в своем самомнении и тем-то именно и пригодились миру, тем-то и внесла в него, каждая, хоть один луч света, что оставались сами, гордо и неуклонно, всегда и высокомерно самостоятельными». Заканчивалось письмо так: «Простите мне, Всемилостивейший Государь, смелость мою, не осудите беспредельно любящего Вас и дозвольте высылать Вам и впредь ежемесячно каждый дальнейший выпуск «Дневника писателя».

Вышеупомянутые публикации Константин Победоносцев передал адресату в ноябре 1876-го с сопроводительным письмом, в котором говорилось: «Ф.М. Достоевский просит меня представить Вам... вышедшие до сих пор номера издания «Дневника писателя»; исполняю это с охотой и притом позволяю себе обратить внимание Ваше на это издание Достоевского. В нем немало статей, написанных с талантом и с чувством».

Обращаясь к цесаревичу лично, Федор Михайлович подчеркивал: «Нынешние великие силы... подняли дух и сердце русских людей с непостижимою силой на высоту понимания многого, чего не понимали прежде, и осветили в сознании нашем святыни «русской идеи» ярче, чем когда бы то ни было до сих пор... Не мог и я не отозваться всем сердцем моим на все, что началось и явилось в земле нашей, в справедливом и прекрасном народе нашем. В «Дневнике» моем есть несколько слов, горячо и искренне вырвавшихся из души моей, я помню это».

Почитательницей его таланта была и супруга наследника Мария Федоровна. Писателю довелось с ней встретиться трижды. В мае 1880-го (вторая встреча) в Мраморном дворце великого князя Константина Константиновича состоялся творческий вечер. «Ф[едор] М[ихайлович] читал из «Карамазовых», — писал на следующий день хозяин дворца в своем дневнике. — Цесаревна всем разливала чай, слушала крайне внимательно и осталась в восхищении. Я упросил Ф[едора] М[ихайловича] прочесть исповедь старца Зосимы, одно из величайших произведений (по-моему). Потом он прочел «Мальчик у Христа на елке». Елена (Шереметева, внучка Николая I. — «Свой») плакала, крупные слезы катились по ее щекам. У цесаревны глаза тоже подернулись влагой». На следующий день Константин Константинович оставил в дневнике еще одну запись: «Был у цесаревны — благодарит за вчерашний вечер».

О впечатлении, которое произвела на Достоевского Мария Федоровна, он сообщил жене в конце мая 1880 года: «Я рассказал Каткову о знакомстве моем с высокой особой у графини Менгден и потом у К[онстантина] К[онстантиновича]. Был приятно поражен, совсем лицо изменилось». Впоследствии в своих воспоминаниях супруга писателя отмечала: «Теперь пришел его черед восхищаться цесаревной. Будущая русская императрица была изумительной личностью, простой и доброй, с присущим ей даром нравиться людям».

О встрече с Достоевским Мария Федоровна подробно рассказывала мужу, который уже давно намеревался очно познакомиться с Федором Михайловичем. Их встреча в присутствии цесаревны состоялась в декабре 1880 года в Аничковом дворце.

Дочь классика Любовь Федоровна на сей счет вспоминала:

«Будущий Александр III очень интересовался всеми русофилами и славянофилами, ожидавшими от него крупных реформ. Достоевский также хотел с ним познакомиться, чтобы поделиться своими идеями по русскому и славянскому вопросам, и отправился в Аничков дворец, который был обычно резиденцией наших наследных Великих князей. Их высочества приняли его вместе и были восхитительно любезны по отношению к моему отцу. Очень характерно, что Достоевский, пылкий монархист в тот период жизни, не хотел подчиняться этикету двора и вел себя во дворце, как привык вести себя в салонах своих друзей. Он говорил первым, вставал, когда находил, что разговор длился достаточно долго, и, простившись с цесаревной и ее супругом, покидал комнату так, как он это делал всегда, повернувшись спиной... Наверное, это был единственный раз в жизни Александра III, когда с ним обращались как с простым смертным. Он не обиделся на это и впоследствии говорил о моем отце с уважением и симпатией. Этот император видел в своей жизни так много холопских спин! Возможно, ему не доставило неудовольствия то, что в своем обширном государстве он нашел менее податливый, чем у других, хребет».

О том, что цесаревич и цесаревна являлись его почитателями, Федору Михайловичу было известно еще в начале 1870-х (в одном из тогдашних писем жене он прямо указывал на это). Александр III действительно очень хорошо знал и любил его произведения.

После похорон писателя Победоносцев обратился к Александру Александрович с такими словами: «Вы знали и ценили покойного Достоевского по его сочинениям, которые останутся навсегда памятником великого русского таланта. Смерть его — большая потеря и для России. В среде литераторов он — едва ли не один был горячим проповедником основных начал веры, народности, любви к Отечеству. Несчастное наше юношество, блуждающие как овцы без пастыря, к нему питало доверие, и действие его было весьма велико и благодетельно. Многие несчастные молодые люди обращались к нему как к духовнику, словесно и письменно. Теперь некому заменить его».

Цесаревич и цесаревна выразили глубокое соболезнование семье покойного: «Очень и очень сожалею о смерти бедного Достоевского. Это большая потеря, и положительно никто его не заменит». На погребение писателя была выделена большая сумма, вдове и детям назначили пенсию в две тысячи рублей, у церковных властей получили разрешение похоронить его в Александро-Невской лавре.

Во время открытия в Москве Исторического музея (1883) российский император и Мария Федоровна посетили зал с мемориальной экспозицией, посвященной великому писателю, как вспоминал историк Иван Забелин, «пошли в комнату Достоевского. Здесь Государь и великий князь много говорили о сочинениях Достоевского... Видно, знаком с Достоевским отлично».

По словам Дмитрия Менделеева, Александр III «провидел суть русских и мировых судеб более и далее многих своих современников». В этом, надо полагать, была заслуга и нашего величайшего писателя, оказавшего существенное влияние на мировоззрение царя-миротворца, на его выбор исторического пути развития России.



https://portal-kultura.ru/articles/history/333286-vidno-znakom-s-dostoevskim-otlichno-tsar-mirotvorets-i-pisatel-providets/
завтрак аристократа

Арсений Замостьянов Ломоносов железных дорог 09.06.2021

Выдающийся русский изобретатель выбрал судьбу невозвращенца


Ломоносов железных дорог
Юрий Ломоносов у тепловоза серии Э

















Он был вторым великим Ломоносовым в русской истории и первым великим уроженцем Гжатска – будущей родины Юрия Гагарина. Юрий Владимирович Ломоносов (1876-1952) – человек, ставший в железнодорожной отрасли олицетворением изобретательного русского ума. Судьба его оказалась извилиста и противоречива.

Он родился в семье мирового судьи. Не слишком зажиточные провинциальные дворяне Ломоносовы, скорее всего, не имели прямого отношения к великому холмогорскому однофамильцу. Юношей поступил в знаменитый 1-й Московский кадетский корпус. Родственники видели в нём будущего блестящего офицера, однако Юрия ещё в корпусе больше привлекала техника, и прежде всего – железные дороги, к которым он относился как к чуду света. И Ломоносов совершил первый серьёзный самостоятельный шаг в жизни – поступил в Петербургский институт инженеров путей сообщения. Блестяще окончив вуз, свежеиспечённый специалист начал свой трудовой путь на Харьковском паровозостроительном заводе. Там он увидел, как функционирует крупное предприятие, как внедряются технические новинки. Министерство путей сообщения вскоре утвердило Ломоносова в должности инспектора Российских государственных и частных железных дорог. Почти всё время он проводил в командировках. Молодой инженер ездил по всей стране, внимательно изучал работу КВЖД, наблюдал за тем, как поставлено железнодорожное дело в Италии, Германии, других странах Европы. При этом не забывал о науке, преподавал и работал над теоретическими трудами. Докторскую диссертацию Ломоносов посвятил динамике локомотивов. Он разработал уникальную методику испытания паровозов, которую частично удалось внедрить как в Российской империи, так и в Советском Союзе.

Поразительно, что при такой занятости наш герой ещё и находил время на деятельность политическую: являлся членом тогда подпольной РСДРП, дружил с Леонидом Красиным, планировал участвовать в вооружённом восстании... Ещё более удивительно, что этого не замечали власти, доверявшие Ломоносову, который занимал генеральскую должность – был помощником начальника управления всех железных дорог России. Ломоносов участвовал в нелегальных сходках, выступал за идеалы социалистического будущего. Коллеги что-то подозревали, но и близко не представляли степень его вовлечённости в революционную борьбу.

teplovoz450.jpg

Во время Февральской революции 1917-го комиссар Александр Бубликов захватил Министерство путей сообщения и отстранил прежнее руководство от управления отраслью. Бубликов не был дилетантом, он тоже работал инженером путей сообщения. Ломоносов оказался единственным, кто при захвате сопротивлялся и даже угрожал Бубликову револьвером. Однако специалисты быстро примирились и позже вполне сработались, вместе управляя железнодорожной сферой. Ломоносов принял определённое участие даже в процессе отстранения от власти Николая II и в истории с отречением его брата Михаила Александровича. Не только обеспечил остановку царского поезда на станции Дно, но и, как говорится в книге его воспоминаний, приказал разобрать железнодорожный путь, по которому из Петрограда в ставку в Могилёве должны были прибыть эшелоны с войсками на помощь императору Николаю II. Тем не менее к середине 1917 года он разочаровался в большевиках, хотя после их прихода к власти поддержал партию Ленина как «меньшее из зол». Красин представил его руководству Совета народных комиссаров, и Ломоносов начал служить в Наркомате путей сообщения, возглавив его Высший технический комитет. Ему удалось возвратить в профессию многих железнодорожников-профессионалов, которых по разным причинам отправили в отставку в том революционном году.

Ломоносов нравился Ленину, тот даже собирался ему – беспартийному – вверить Наркомат путей сообщения. Однако сам Юрий Владимирович к столь ответственной должности не стремился. Он мечтал о «тихой» службе, которая давала бы ему возможность заниматься наукой и конструировать тепловозы, ещё не виданные в индустрии. После назначения уполномоченным Совета народных комиссаров по железнодорожным заказам за границей Ломоносов нехотя поехал в Швецию для закупки паровозов. Но задержался в скандинавской стране надолго – до такой степени, что Ленин в специальном письме настоятельно просил Ломоносова немедленно вернуться в Москву.

Железнодорожник ответил пространно и категорично: «Не только мою службу в НКПС, но и вообще мою административную работу надлежит считать законченной. Не пришёлся я Вам ко двору. Я это сам осознал и смирился. Есть только один путь использования силы и знания. Это – путь научного творчества. Заприте меня с 2–3 красотками в совхоз или в немецкий университетский городишко на 5–7 лет, и я обязуюсь закончить обработку моих опытов над паровозами, из коих некоторые, смею думать, имеют всемирное значение. Стоить это будет Республике гроши, а одна разработка тепловозов и электровозов даст миллионы сбережений».

Его идея создания тепловоза с электрической передачей была признана лучшей на конкурсе, который провёл Совнарком. В 1925 году этот технический проект удалось реализовать, и Ломоносов стал создателем первого в мире действующего магистрального тепловоза. Правда, увидеть его в деле он не мог: железнодорожнику всё меньше нравилось в Советском Союзе, и весной 1923 года инженер остался в Европе, в Германии, а через десять лет переехал в Великобританию. Тот тепловоз так и остался самым блестящим его изобретением.

teplovoz450x300.jpg
Тепловоз Ломоносова с электрической передачей / ИЗ АРХИВА РЖД

Сам Ломоносов уже смотрел в будущее и критически оценивал свою работу: «Те тепловозы, которые построены нами, ещё не являются настоящими тепловозами. Это такие же предтечи тепловоза, как «Пыхтящий Билли» был предтечей современного паровоза», – говорил он, понимая, что необходимо увеличивать оборотность дизельного двигателя, искать новые технические решения. Но продолжать разработки в России не стал: как будто надорвался в те переломные годы…

Есть такое слово – «невозвращенец». В Англии Ломоносов сдружился с советским подданным, молодым гением физики Петром Капицей. Вместе они работали над электромеханической системой тормозов локомотива. Только потом Капица вернулся в СССР, а Ломоносов остался в Британии. Большого успеха он на Западе не снискал. Знатокам литературы известно имя жены инженера – Раисы Николаевны Ломоносовой, которая дружила с Мариной Цветаевой и бескорыстно ей помогала в трудные годы. А Юрий Владимирович посвятил остаток жизни преподавательской работе, науке и мемуарам. Его крупнейшие открытия и новации были высоко оценены и внедрены на родине. В преклонном уже возрасте Ломоносов переехал в Канаду, где обосновался его сын – тоже Юрий. Там выдающийся русский изобретатель и скончался в 1952 году.



https://lgz.ru/article/23-6788-09-06-2021/lomonosov-zheleznykh-dorog/

завтрак аристократа

Е.В.Скородумова Блокадный библиотекарь 09.06.2021

Запас прочности Татьяны Кондратьевой



20-12-1480.jpg
В дни блокады Ленинграда она заведовала
библиотекой имени Надежды Крупской и,
как считала сама, просто честно делала
свою работу.  Фото из домашнего архива
Елены Саламатовой


Сказать по правде, никогда не приходилось слышать о том, чтобы в наше непростое время коллега установил сослуживцу памятник на могиле – за собственные деньги. Петербурженка Елена Александровна Саламатова сделала это. Так она выразила безмерное уважение своей бывшей коллеге Татьяне Петровне Кондратьевой.

Татьяна Петровна – личность необыкновенная. В дни блокады Ленинграда заведовала старейшей в городе библиотекой имени Надежды Крупской и, как считала сама, просто честно делала свою работу. Как все тогда. Но совсем неслучайно она стала единственным библиотекарем в городе, которого наградили орденом Трудового Красного Знамени.

…Татьяна обожала музыку. В 1926 году, в шестнадцать лет, после тяжелой болезни услышала оперу Антона Рубинштейна «Демон», в которой главную партию исполнял известный в то время оперный певец Сергей Иванович Мигай (1888–1959), и этот талантливый человек покорил ее. Она всегда считала, что именно удивительный лирический баритон народного артиста РСФСР, солиста Ленинградского театра оперы и балета имени Сергея Кирова возродил ее к жизни. Татьяна и знаменитый исполнитель однажды познакомились, восхищение талантом переросло в многолетнюю дружбу, они переписывались долгие годы. Любовь к Сергею Ивановичу Татьяна пронесла через всю свою жизнь…

А книги Татьяна полюбила в самом раннем детстве. В их доме почитали литературу, существовала традиция читать вслух в семейном кругу. Она рассказывала коллегам, как семья собиралась за большим обеденным столом и все с интересом слушали книгу Чарльза Диккенса «Жизнь и приключения Николаса Никльби». Татьяна очень любила поэзию, знала много стихотворений наизусть. Школьные друзья шутили: «Когда куда-нибудь едешь, то не бери с собой томиков стихов, а возьми Татьяну». Сама писала хорошие стихи. Однажды учитель литературы принес ей тетрадку и сказал: «Почитай. Это стихи Ляли Берггольц». А будущей поэтессе Ольге Берггольц преподаватель дал почитать стихотворения Татьяны. Так они заочно познакомились. А позже и встретились в единственном в те времена интеллектуальном очаге Невской заставы, где жили в те годы, – Доме культуры имени Ивана Бабушкина. В ту первую встречу Ольга спросила, почему Татьяна не записалась в литературный кружок при газете «Ленинские искры». Татьяна начала посещать занятия, они вместе занимались, постигая таинства творчества. Печатались в «Ленинских искрах», стихи Ольги печатались еще в журнале «Резец». Обе редакции размещались тогда рядом, на углу Невского и Адмиралтейского проспектов, и Татьяна часто встречала там Ольгу в компании молодых поэтов. Это было в 1925 году.

Через год девушки окончили школу. Им было по шестнадцать. В высшее учебное заведение можно было поступить тогда только с семнадцати лет. И вот Ольга рассказала, что нашла место, где нет возрастного ценза. Это были Высшие государственные курсы искусствоведения при Государственном институте истории искусств. Лекции там читали известные академики и профессора. Ольга и Татьяна поступили учиться на эти курсы. Иногда Татьяна с Ольгой вместе добирались из-за Невской заставы до Исаакиевской площади, где находился институт. Путь на трамвае был длинным, и Ольга любила в дороге читать свои новые стихи. Как писала Татьяна Кондратьева в своих воспоминаниях, опубликованных в годы перестройки в журнале «Нева» (1987 год, № 5, стр. 205–207), позже Ольга Берггольц перевелась в университет и пути их разошлись. Но за ее творчеством Татьяна внимательно следила все годы…

…В библиотеку имени Надежды Крупской Татьяна пришла работать в августе 1930 года. Ей тогда исполнилось двадцать лет. Она только окончила учебу на высших курсах, получила диплом преподавателя русского языка и литературы. Но хотела работать с книгами. И очень гордилась тем, что попала на работу в место, история которого началась еще в XIX веке. Эта библиотека открылась в 1893 году как первая бесплатная читальня для рабочих Невской заставы. Организовало появление такого важного культурного заведения добровольное Общество по устройству народных развлечений, председательствовал в котором представитель семьи «бумажных королей» столицы Российской империи и владельцев писчебумажной фабрики, известный в городе человек Николай Александрович Варгунин. Среди организаторов библиотеки числилась и учительница Смоленской воскресной школы Надежда Крупская.

Библиотеку жители района почитали с первого же дня ее работы. Менялись эпохи, поколения, только любовь читателей оставалась неизменной. В то время, когда сюда пришла Татьяна Петровна, жизнь в библиотеке также кипела. Через восемь лет Кондратьеву назначили заведующей, и она была одним из самых молодых руководителей библиотек в городе. Казалось, что так будет всегда: любимая работа, замечательные люди рядом и впереди – радостная жизнь, наполненная интересными событиями…

Но… наступило 22 июня 1941 года. Уже через месяц в городе провели реорганизацию культурных учреждений, и в Невском районе Ленинграда осталась работать одна библиотека имени Надежды Крупской, остальные четыре были закрыты. В штате было пять человек: Татьяна Кондратьева, Александра Бурмистрова, Мария Минаева, Наталья Халимуся, бухгалтер Елизавета Тютькова, и маленький коллектив продержался в этом составе всю войну!

– Татьяна Петровна была очень хрупкой по своему сложению, мягкой по характеру, но у нее оказалась необыкновенная воля, великий запас прочности, – рассказывает Елена Святославовна Волкова, возглавляющая библиотеку имени Надежды Крупской сегодня. – Она фактически переселилась на работу, чтобы не тратить силы на дорогу. Никогда не пропускала походов на почту – сама ходила за свежими газетами, журналами, в книжный коллектор за новыми книгами. В лютые морозы находила дрова, сама пилила, колола их, обогревала рабочее помещение. Потому что знала: придут люди, им обязательно нужно тепло! Она часто читала вслух книги, газеты, стихи. И умела подбодрить, вдохновить каждого. Поэтому сюда шли не только узнать, обсудить фронтовые новости, взять книгу, а прежде всего – согреть душу. Бесконечные артобстрелы, холод, темнота, страх, а читатели приходили.

Постоянные посетители – жители соседних домов, рабочие и служащие заводов и фабрик, девушки из войск ПВО, офицеры и солдаты из ближайших воинских частей – помогали библиотекарям чем могли. За дровами организовывались целые совместные экспедиции. Неподалеку стояли разрушенные деревянные дома, которые разрешалось разбирать. И вот на санках привозили доски, балки, поднимали все это богатство на второй этаж – и было чем топить печку. А за водой ходили на Неву, кипятили воду в огромном бидоне, угощали кипятком всех.

Только на два месяца – январь и февраль 1942 года – библиотека прекратила прием посетителей. Потому что ее сотрудники оказались настолько истощены, что не смогли работать. Ситуация была сложнейшей, Исполком города тогда выделил путевки в стационар, в котором обессилевших библиотекарей поддержали.

– После войны в библиотеку пришла работать Ольга Князева, и вот она вспоминала рассказы тех, кто пережил то немыслимое время, – продолжает Елена Волкова. – Возле здания библиотеки находился известный пивоваренный завод «Вена». Как-то в этом районе нашли отходы производства – барду. Когда-то ее вылили, да забыли, в морозы она замерзла. Эти отходы откапывали и ели. Кто-то из читателей однажды принес замерзший кусок барды в библиотеку. Это был крайне ценный подарок!

21-12-2480.jpg
Война ли, мир ли, в любой непонятной
ситуации – читайте. Тео ван Риссельберг.
Чтение. 1903.
Музей изобразительных искусств, Гент


Весной 1942 года, когда было принято решение возделывать свободные земли и создавать огороды в черте города, Исполком Ленгорсовета выделил библиотеке участок и спасительные семена брюквы. Выращивание овощей в городе считалось большим государственным делом. Библиотечные грядки создали в саду имени Ивана Бабушкина, который был неподалеку, а потом по очереди ночами караулили всходы. Как все ждали урожая! Брюква выросла, но уродилась крохотная, размером с куриное яйцо. И все же это было счастье – витамины, такое подспорье к скудному ежедневному рациону!

Те, кто пережил блокаду, говорили, что человек должен трудиться даже в самое трудное время: тогда уцелеть в голодном и холодном городе могли только те, кто имел работу и держался семейным коллективом. Как команда Татьяны Кондратьевой, прошедшая все испытания.

«Помню, как 19 января 1943 года с листочком «Ленинградской правды» я шла по темным улицам Невской заставы в одно домохозяйство, чтобы прочитать немногочисленным слушателям: «О, дорогая, дальняя! Ты слышишь! Разорвано проклятое кольцо!» Читая, я плакала. Плакали и слушатели…» Так Татьяна Петровна писала в своих воспоминаниях, посвященных Ольге Берггольц.

Сегодня кажется феноменальным то, что в осажденном городе очень много читали. Писатель Николай Чуковский писал: «…читали классиков и поэтов, читали в землянках и дотах, читали на батареях и на вмерзших в лед кораблях: охапками брали книги у умирающих библиотекарей и в бесчисленных промерзших квартирах, лежа при свете коптилок, читали, читали…»

Военный журналист, первооткрыватель и писатель Павел Лукницкий отмечал в июле 1942 года: «Всюду вижу читающих людей».

Известно, что Ленинград всегда считался крупнейшим книжным центром. До войны в городе было открыто чуть более 50 массовых районных библиотек, книжный фонд их составлял 1 315 000 экземпляров. В своих работах исследователи истории блокады воздали должное тем, кто в те дни помогал горожанам пережить лишения. Опубликованы документы, рассказывающие о том, сколько всего важного и нужного делали библиотечные труженики. Член-корреспондент Академии военно-исторических наук, заведующая Музеем-библиотекой «Книги блокадного города» София Колосова в одной из своих работ пишет: «…если до войны читатель приходил в библиотеку, то теперь библиотека пришла к читателю. На оборонительных рубежах во время краткого перерыва проводилось чтение газет и книг». В казармах народных ополченцев появились передвижки с учебной литературой по военному делу. И главное, библиотеки в блокаду не просто были местом получения нужной информации, но стали духовными центрами.

Неслучайно писатель Даниил Гранин в одном из своих интервью очень точно заметил, что «духовность была для ленинградцев пищей, которая заменяла им еду».

…В своей краткой автобиографии, написанной в середине 70-х, Татьяна Петровна Кондратьева написала, что основными событиями в работе она считает награждение медалями «За оборону Ленинграда», «За трудовую доблесть», отчет о работе, подготовленный в 1949 году для Министерства культуры, за что библиотека была награждена грамотой, избрание депутатом райсовета, награждение орденом Трудового Красного Знамени. И буквально несколько слов сказала о труде в дни блокады Ленинграда – о том, что все библиотеки Володарского (ныне Невского) района стали филиалами библиотеки имени Надежды Крупской и были законсервированы, приходилось еще сохранять фонды этих закрытых учреждений.

– В дни блокады в Ленинграде работало много библиотекарей, все они трудились самоотверженно, но орденом наградили только одного человека – Татьяну Петровну Кондратьеву, что не случайно, – говорит директор Научной библиотеки Российской академии художеств Наталия Васильевна Аладина. – Она отдала себя людям! Это не громкие слова, так оно и было. От нее исходил особый свет, и он притягивал к себе всех, кто соприкасался с Татьяной Петровной.

– Каждый из нас на своем жизненном пути встречает множество людей, – рассказывает Елена Саламатова. – Но есть личности, которые оставляют в твоей судьбе след на всю жизнь. Таким человеком для меня стала Татьяна Петровна. Мы познакомились с ней в 1985 году в Научной библиотеке Академии художеств СССР, куда я пришла работать в отдел комплектования. Ей в то время было семьдесят пять лет, и она могла бы спокойно находиться на заслуженном отдыхе, но Татьяна Петровна продолжала трудиться на абонементе. Думаю, любимая работа – это была вся ее жизнь. Татьяна Петровна покорила меня удивительной добротой, врожденным благородством, у нее было истинно христианское отношение к людям и окружающему миру (тогда, правда, об этом не говорили и не думали).

Елена Александровна вспоминает, что Татьяна Петровна в основном не говорила сама, а больше слушала других, и люди шли к ней, рассказывая о своих бедах, горестях или радостях. Очень радовалась, когда ей удавалось найти редкое издание для читателя. Елена Александровна старалась помогать Татьяне Петровне: с блокадных времен у нее были больные ноги, а в абонентском отделе библиотеки (к слову, в этом помещении когда-то находилась кухня жившего в квартире при академии художника Карла Брюллова) – высоченные потолки. Нужно было искать книги на очень высоких стеллажах, и вот молодая коллега старалась сама доставать нужные книги. Татьяна Петровна никогда не жаловалась на то, что ей тяжело, стеснялась принимать помощь, и Елена Александровна всякий раз придумывала, что ей самой там что-то нужно взять или найти.

– На работу Татьяна Петровна ездила на электричке из Старого Петергофа, где она жила с родными по линии старшей сестры, – продолжает свой рассказ Елена Саламатова. – Однажды я пошла проводить ее на вокзал. Шел 1990 год, люди были ожесточенные. Когда увидела эту недобрую толпу, то настойчиво призвала освободить место моей хрупкой, седовласой спутнице. Как она была смущена моим напором! И совсем не рассчитывала на отзывчивость этой публики…

В сентябре 1990 года Татьяна Петровна ушла в отпуск. Привела в порядок все бумаги в своем отделе, составила нужные отчеты. Как будто чувствовала, что не вернется. Так и случилось. Елена Александровна в это время была на отдыхе в Варне, и в тот осенний день она поехала смотреть античные развалины. Был ясный солнечный день, Елена взобралась на стену – и вдруг голубое небо исчезло, резко потемнело, пошел сильный ливень. Елену пронзил внезапный страх, она никак не могла слезть со стены, и неожиданно возникла мысль: дома что-то случилось. Потом узнала, что именно в этот день и час Татьяна Петровна ушла из жизни… Ей было восемьдесят.

…Елена Александровна Саламатова однажды обещала Татьяне Петровне, что обязательно посетит могилу ее любимого певца Сергея Ивановича Мигая на Новодевичьем кладбище в Петербурге и возложит цветы. Она сделала это. Пусть не сразу.

А памятник на могиле Татьяны Петровны Кондратьевой на кладбище в Старом Петергофе Елена Александровна поставить решила уже сама. Коллеги из Научной библиотеки Российской академии художеств собрали 6100 руб., что стало большим подспорьем. Все остальное – сбережения семьи Саламатовых.

…В мае 2013 года на фасаде здания библиотеки «Музей книги блокадного Ленинграда» была установлена мемориальная доска. Первый в городе знак памяти о библиотекарях военных лет, которым пришлось испытать все ужасы блокадного времени. Постичь то, что пережили эти люди, наверное, невозможно. Будем помнить о них.



https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-06-09/12_1081_librarian.html

завтрак аристократа

Николай Гринцер: «Если латынь — это игра в шахматы, то греческий — игра в карты» - II

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2671979.html


— А что вы больше любите делать — преподавать или заниматься кабинетными исследованиями?

— Это зависит от времени жизни и конкретных обстоятельств. Я окончил МГУ и после этого лет пять работал в Академии наук, где надо было заниматься исследованиями. После этого я ушел, потому что возникла возможность создать классическую кафедру. И мой папа  , который всю жизнь сидел и писал и практически не преподавал (это очень печально, потому что он прекрасно читал лекции и, я не сомневаюсь, был бы замечательным учителем), и многие мои старшие коллеги говорили: зачем, ведь это сиюминутное, преходящее. Но мне и тогда, и сейчас было недостаточно заниматься чисто кабинетной работой, хотя и чрезвычайно интересно. Мне нужно некоторое ощущение своей востребованности.

Кроме того, мне и моим коллегам преподавание важно, потому что многие идеи возникают в тот момент, когда ты работаешь со студентами. Нельзя прочесть курс истории античной литературы, если ты не придумал для себя ее концепцию. Поэтому преподавание меня очень увлекло.

Хотя, честно скажу, с течением лет я должен был — и мог бы — написать гораздо больше, и это огорчает. Тем более что кроме преподавания есть масса административных обязанностей, а это уже совсем не радует. У меня есть идеи, и мне хочется их реализовать, что-то переводить и комментировать, и когда мне это удается, то доставляет большое удовольствие.

— А если говорить о чисто научных занятиях, от чего вы получаете большее удовольствие — когда складывается какая-то красивая общая теория или когда проясняется что-то на небольшом, текстологическом или фактологическом уровне?

— Маленькие вещи доставляют большое удовольствие, но они особенно ценны, если они вкладываются в некоторое общее видение — например, текста. Когда ты понимаешь, почему так в конкретном месте, и параллельно понимаешь что-то в целом произведении.

Например, в «Царе Эдипе» Софокла в одном месте — там, где Эдип ослепляет сам себя, — употреблено очень странное выражение, буквально оно перево­дится «суставы глаз». У глаз нет суставов, и по-гречески это выражение больше нигде не встречается. Но в трагедии есть похожий оборот: говоря о том, как Эдипу прокололи ноги (это произошло еще до начала действия трагедии), Софокл употребляет словосочетание «суставы ног» — нормальное греческое выражение. И мне показалось, что Софокл сказал «суставы глаз», потому что до этого он сказал «суставы ног», и из этого рождается общее представление о том, как устроен «Царь Эдип» Софокла: ослепление и то, что с ним сделали до начала трагедии, — это параллельные, связанные друг с другом действия. Находить такие вещи — это, пожалуй, самое увлекательное.

— Давайте поговорим совсем о другом. Насколько я знаю, в вашей семье есть долгая традиция политической борьбы и участия в общественной жизни.

— Да, мой прадед был активным членом партии меньшевиков, работал в ЦК. Он был знаком с Плехановым  , дружен с Мартовым  , знал Ленина. После революции политическая жизнь у него закончилась, дальше он работал в ВСНХ  , в экономической области.

Деда я не знал: он погиб в 1941 году под Москвой. Как школьный учитель был призван вместе со своим десятым классом в ополчение, и они все погибли. Но прежде, в начале 1930-х годов, они вместе с бабушкой проходили по про­цессам меньшевиков. Я читал материалы этого дела: якобы в их коммунальной квартире был гектограф (это печатный станок), на котором изготовлялись меньшевистские листовки. Это были еще вегетарианские времена, и деда сослали, а бабушка посидела немножко в Бутырской тюрьме, а потом ее выпустили. И они вместе с моим папой поехали в ссылку к деду.

Вообще-то, сажать надо было не деда, который к меньшевикам не имел никакого отношения, а прадеда. Но папа рассказывал, что в одном из собраний сочинений Ленина была опубликована записка, в которой Ленин выражал благодарность моему прадеду за то, что тот организовал в эмиграции его переписку с Мартовым. А Мартов был одним из немногих людей, с которым Ленин был на «ты» и которого он отпустил из страны  , несмотря на то, что Мартов Ленина очень критично воспринимал. И вот за эту записку прадеду дали персональную пенсию, вместо того, чтобы поступить с ним «как поло­жено». Это красивая история, но полумифологическая, я пока не проверял и, честно говоря, не знаю как — да и стоит ли.

А бабушка мне рассказывала, что, когда ее посадили в Бутырку, в камеру вдруг вошла дама и спросила, кто здесь Гринцер. Это оказалась сестра Мартова, которую таки посадили. Потом вся семья Мартовых сгинула.

Собственно, этим наша семейная политическая деятельность исчерпывается. Хотя, не скрою, и для папы, и для меня, и вообще для нашей семьи политическая реальность всегда играла очень существенную роль.

— Вы считаете, что интеллигентный или образованный человек обязан интересоваться политикой?

— Вы знаете, я не склонен высказывать какие-то общие суждения относи­тельно того, что должна делать интеллигенция или кто угодно еще. Но мне кажется, что для образованного человека полностью абстрагироваться от происходящего вокруг и на это не реагировать — странно. Я понимаю, что опыт нашей страны убеждает в том, что это может быть способом самосохранения. Окей, но для этого нужно ощущение собственной внутренней силы и значимости или по крайней мере самодостаточности. Я никогда таким самодостаточным не был. И я знаю, что и для папы, и для тех великих ученых, которые были ему особенно близки, это было очень важной частью жизни. 1990-е годы были для них настоящим событием — они все-таки до этого дожили, дожили до того, что страна начала меняться. И поскольку родители не считали нужным ничего от меня скрывать, я помню, что в советское время они всегда слушали «Голос Америки» и Би-би-си и все это обсуждали. А если для родителей это важно — естественно, это передается детям.

— Но ведь, кажется, в научной среде, в первую очередь среди людей, которые занимаются древностями, распространена и обратная точка зрения: что наука выше этого всего, а ученый — это такой ушедший от мира аскет…

— Вы знаете, да. Но, если мы говорим о советском времени, надо понимать, что для многих это был способ уйти в ту область, где от тебя не требовалось слишком много реверансов. То есть какие-то жесты все равно нужно было делать, но не так, как занимаясь XX веком или даже любым периодом русской истории. В 1990-е годы одна моя коллега сетовала, что на наши конференции приходит мало народу. Вот раньше, говорила она, в советское время, если вдруг была конференция про Платона, сколько народу приходило! Я говорю: да, приходило, в частности, чтобы показать фигу в кармане. Если я иду на конференцию по Платону, то я плюю на эту советскую власть. А сейчас приходит тот, кому интересно про Платона.

Но даже те, кто выбирал такой путь, дальше вели себя по-разному. Кто-то действительно старался не обращать внимания на внешний мир, а для кого-то это скорее была поза: не приставайте ко мне, я занимаюсь наукой. Скажем, Михаил Леонович Гаспаров  создал такой образ — но в действи­тельности, я думаю, политика его очень волновала. Но его я как раз близко никогда не знал, так что не могу быть уверенным. А вот Владимир Николаевич Топоров  , у которого тоже был образ человека не от мира сего, был близким другом моего отца, и я знаю, что политическая и вообще окружающая жизнь была для него очень важна. Так что, скорее всего, это действительно зависит от человека, от семьи.

Кроме того, возможно, в какой-то степени тут тоже сказывается классическое образование. В античном обществе политическая деятельность была почти обязательной частью жизни гражданина. Более того, вот сейчас у нас с коллегами есть долгосрочный научный проект, посвященный литературе и политике в античности. Наша основная идея заключается в том, что литература в известной мере была частью политики, особенно в Греции. Дело не только в том, что мы толкуем литературное произведение, исходя из политического контекста. Это тоже бывает интересно, особенно когда политический контекст помогает объяснить произведение. Но оказывается, что литературное произведение в известной мере этот политический контекст формирует — и вот это очень интересная тема. На Западе этим активно занимаются, а у нас после 1990-х годов как отрезало — видимо, потому, что в тот момент большинство ученых испытывали отторжение от марксизма с его вульгарным, лобовым истолкованием всего через политику и борьбу классов.

— Вам не кажется, что сегодня тексты греческих трагедий — о своих и чужих, о судьбе, о выборе — приобретают какую-то новую актуальность?

— Если мы говорим об этой великой проблематике греческой трагедии, то не следует забывать, что это мы воспринимаем их как великие тексты на все времена, но изначально греческая трагедия была предназначена для однократного исполнения: каждую пьесу должны были ставить (по крайней мере теоретически) только в определенный год в определенном месте — и всё. И праздник, на котором она ставилась, имел не только религиозный, но и политический характер. Это было очень важное для Афин политическое действо. Соответственно, трагедия должна была нести некоторый полити­ческий месседж и была не столько литературным, сколько социально-политическим событием. Потом она была вырвана из контекста, и теперь мы многого не понимаем. Но, при всей разнице эпох и цивилизаций, эти политические проблемы периодически актуализируются — и вместе с ними актуализируется трагедия. Возможно, в кризисные эпохи такого рода вещи оказываются более значимыми и востребованными для общества.

— Нам есть чему там научиться?

— Мне кажется, что один из главных смыслов греческой трагедии, греческого театра в целом, да и вообще античной словесности, — в том, что она не дает однозначного рецепта, но ставит проблему. Важно поставить перед зрителем и читателем выбор, научить его думать и выбирать, высказывать свое суждение на основании того, что ему предъявлено. Процесс анализа неких обстоятельств, публичного обсуждения этических, политических, социальных проблем и публичного выбора того или иного решения (не важно, дается оно в тексте или нет и является ли это решение правильным и окончательным) — это чрезвычайно важная идея. Для меня античность ценна именно этим.

— Я вас еще хотела спросить: это правда, что вы болеете за «Спартак»?

— Правда.

— Вы можете в двух словах объяснить, за что вы любите футбол и почему именно «Спартак»?

— «Спартак» — прежде всего потому, что это семейная традиция: мой папа болел за «Спартак» и ходил на него со своими друзьями, включая Топорова, Бочарова  и многих других великих людей.

— И вас он тоже брал с собой?

— Да, конечно. Последние годы папа перестал ходить, и я тоже давно регулярно не хожу, а вот Владимир Николаевич [Топоров] ходил долго. «Спартак» в советское время считался как бы интеллигентской командой, потому что он никому не принадлежал. «Динамо» — это было МВД, ЦСКА — армия, «Локомотив» — железные дороги, «Торпедо» — ЗИЛ, а «Спартак» считался профсоюзным, то есть ничьим. И у него всегда была немножко оппозиционная аура: его самых знаменитых футболистов в свое время посадили  , там было много всего такого. Но, честно говоря, для меня это было не особенно значимо.

Многие папины коллеги совершенно не понимали, что он в этом находит. Я помню, в 1982 году на чемпионате мира был матч, знаменитый полуфинал ФРГ — Франция, и после него Елеазар Моисеевич Мелетинский  позвонил папе и сказал: «Я все понял, Павлик, это — античная трагедия!» Папа после разговора сказал мне: «Все равно ничего не понял, при чем тут трагедия». И для него, и для меня любовь к футболу не требует интеллектуального обоснования.

В действительности я в принципе очень азартный человек. А это — зрелище, честное зрелище, которое происходит на твоих глазах, вживе. Честно сказать, я вообще люблю спорт и сам немного им занимался. Причем я не могу бегать или плавать: мне это скучно, там нет соревнования, в отличие от футбола или тенниса. Для меня идея соревновательности, азарта — кто сильнее, кто лучше — играет свою роль.

— А на стадионе вам важно ощущение массовости, совместности переживания?

— Пожалуй, это играет некоторую роль. Я помню, на меня это в детстве производило впечатление: идешь к стадиону, а там огромная масса людей. Я помню один действительно яркий момент, когда в Москве «Спартак» стал чемпионом ударом на последней минуте и меня обнимал совершенно незнакомый человек; с нами были некоторые из названных мной великих людей — и на них тоже кидались люди. Дело не в единении с широкими массами — важно скорее, что это честное коллективное переживание, очень живое и эмоциональное, спровоцированное тем, что ты видишь. Поэтому, кстати, я перестал ходить на футбол в те годы, когда появилось фанатское движение, на стадионах начались перформансы и на трибунах стала ощущаться такая негативная аура. Просто появилось ощущение, что опасно, особенно с детьми. А кроме того, стало казаться, что большинству этих людей не очень интересно, что происходит на поле, они показывают себя. А это не про то.

— А в бары вы ходите болеть?

— Нет. Бывали случаи, допустим, в чужом городе, но вообще я уже давно смотрю футбол исключительно дома у телевизора. А в последнее время мы несколько раз ходили на стадион с кем-то из моих коллег и даже с их детьми. На новом стадионе «Спартака» вполне приятно. Могу сказать, что ощущения, когда смотришь на стадионе и по телевизору, совершенно разные. Почему это так — интересный вопрос для психологического анализа.



https://arzamas.academy/materials/1022

завтрак аристократа

З.Игумнова «Я бы с удовольствием сыграла Бабу-ягу или чучундру» 12 июня 2021

ЗАСЛУЖЕННАЯ АРТИСТКА РОССИИ ЕВГЕНИЯ КРЮКОВА  -  ОБ ИЗДЕРЖКАХ КРАСОТЫ, ДУХАХ КУМИРОВ, МЕЧТЕ ИЗ НОВОЙ ЗЕЛАНДИИ И БЕДНОМ ВАНШТЕЙНЕ


Красота — это не недостаток, а достоинство, усвоила урок мастера Евгения Крюкова. Актриса ждет характерных ролей, не боится возраста и готова к внукам. Об этом заслуженная артистка России рассказала в интервью «Известиям», которое мы публикуем на следующий день после ее юбилея.

Осторожное внедрение

— Вы уже почти 30 лет служите в Театре Моссовета. Что удерживает вас здесь столько лет?

— Я пришла в труппу по приглашению Павла Осиповича Хомского. Он был моим мастером в ГИТИСе. Так как он еще руководил Театром Моссовета, мы с курсом очень много времени проводили в этих стенах. На третьем курсе я уже играла в спектаклях, и переход в труппу состоялся органично.

Мне всегда в нашем театре было комфортно. Я сложилась как творческая единица именно здесь. Театр Моссовета — мой дом. Он абсолютно родной. И даже мысли нет о том, чтобы куда-то уйти. Я очень его люблю.

— Здесь служили Борис Бабочкин, Фаина Раневская, Любовь Орлова, Вера Марецкая. Эти имена для молодого артиста, приходящего в труппу, обязывают, тяготят или на них хочется равняться?

— Мы пришли сюда совершенными шалопаями, раздолбаями, которые не готовы были чтить традиции. Но невольно смотрели на тех, кто их хранит, и начинали чему-то учиться и ценить то, что было до нас. Чудо происходило независимо от тебя.

Я наблюдаю несколько поколений молодежи, приходящей в театр. И с ними происходило то же самое. Теперь они, точно так же, как мы, становятся хранителями этой уникальной атмосферы. А кто ее создал — [главный режиссер Театра Моссовета в 1940–1977 годах Юрий] Завадский ли или все они вместе, — не знаю. Но она точно существует.

— Гримерки этих известных людей консервируются?

— Они остаются рабочими. А о том, что некогда здесь готовились к спектаклям легенды, расскажут мемориальные таблички.

На моей гримерке такой таблички нет. Но сижу я за столом народной артистки РСФСР Ирины Павловны Карташевой. На память о ней у меня есть заячья лапка. Раньше с ее помощью гримировались. Но я ее храню как память.

Евгения Крюкова в спектакле «Baden-Баден»

Евгения Крюкова в спектакле «Baden-Баден»

Фото: Театр Моссовета/mossoveta.ru/Елена Лапина



— Говорят, что по Театру Моссовета ходит дух Раневской. Правда?

— Не встречала. Но, вероятно, он иногда дает пинок молодым артистам: «Нельзя так себя вести!» Поэтому традиции и существуют. Думаю, духи всё равно остаются там, где им было хорошо. Очень многие отдали свою жизнь этому театру.

— С нового сезона у Театра Моссовета новый худрук — Евгений Марчелли. Как театр встретил его?

— Мы очень соскучились без худрука. Все мы привыкли к художественному руководителю, который долгие годы руководил театром. Павла Хомского все любили и уважали. После его кончины мы несколько лет находились в свободном плавании. Сейчас театр задышал, зажил, все как-то заволновались. Много работ в производстве. Евгений Марчелли выпустил очень интересный спектакль «Фрекен Жюли». Готовит «Жестокие игры». Начали репетировать «Восемь женщин», премьера намечена на октябрь. Надеюсь, всё сложится. Есть ощущение, что это наш человек.

— Как театр пережил пандемию? Зрители стали иначе воспринимать спектакли?

— Без театра нам было очень сложно. Хотя поначалу наслаждались домашними делами. Я снова начала писать картины. Два месяца пережили, а потом заскучали. Когда разрешили играть спектакли на четверть зала, первыми пошли самые преданные, кому без театра тоже уже было невыносимо. Зрители в масках, но при этом были несколько осторожные. Они даже боялись реагировать на происходящее на сцене. Мы не понимали, что происходит. Взаимодействия нет. Потом вроде все привыкли и научились понимать друг друга. Это был процесс осторожного внедрения.

— Сейчас обмен энергией налажен?

— Налажен. 50% зала дают столько же энергии, как и 100%, за себя и за того парня. Надеюсь, что всё скоро будет по-прежнему.

Евгения Крюкова в спектакле «Странник»

Евгения Крюкова в спектакле «Странник»

Фото: Театр Моссовета/mossoveta.ru/Сергей Петров



— В премьерном спектакле «Странник» вы играете с Виктором Сухоруковым. Человек неуемной энергии, артист, любимый публикой. Какой он партнер?

— Мы не первый раз работаем вместе с Виктором Ивановичем. Когда люди делом занимаются, то им интересно вместе, поэтому у нас никогда ни одного конфликта не возникало.

Так получилось, что в спектакле «Странник» еще играет моя дочь. Это первый спектакль Дуни в театре. Она студентка 3-го курса, учится в ГИТИСе у Сергея Яшина. Так вот, она сделала очень интересные выводы о совместной работе с Виктором Сухоруковым. Дуня была поражена его постоянной включенностью в процесс создания спектакля. Виктор Иванович — бесконечно творческий человек.

Работа на сопротивление

— Вы репетируете «Восемь женщин», а где еще вас увидят поклонники?

Планируется детский спектакль «Карлсон» молодого режиссера Влада Боковина. Я играю маму Малыша. Эта история не только для детей, она для всей семьи.

На канале «Россия» скоро выйдет сериал «Подражатель». Хотя это скорее многосерийный фильм. Серьезная, непростая история о женщине, осужденной на очень большой срок за серию тяжких преступлений. В какой-то момент она выходит на свободу. Но всего лишь для совершения следственных действий.

— Красивым актрисам редко предлагают роли на сопротивление. А вам режиссеры осмеливались дать сыграть простушку-замарашку?

Я была бы счастлива, если бы мне кто-нибудь это предложил, но почему-то никто не решается.

Когда мне в институте говорили: «Ты красивая девушка. Тебе ничего и делать не надо — ходи по сцене, и всё», меня это просто разрывало на куски. Как это ничего не делать? И в самостоятельном отрывке во время учебы я взяла не Джульетту или Офелию, а старуху в «Повести о Сонечке» по [Марине] Цветаевой. Ей достался не тот гроб. Она хотела розовый, а продали голубой. Я сделала себе седые волосы, надела платок, валенки, телогрейку. Бабка получилась характерная.

— Зачем вам это надо было?

— Тогда мне нужно было что-то доказать. А с годами я перестала этим заниматься. Поняла, что недостаточно просто ходить, можно сделать это интересно. И я это могу. В свое время мне объяснил режиссер Марк Вайль, с которым я сделала три спектакля: «Женя, красота — это не недостаток, а достоинство. У героини больше ответственности. Надо это понимать».

Хоть героинь у меня было достаточно, но я бы с удовольствием сыграла Бабу-ягу или чучундру с синяком под глазом. Есть в этом азарт.

Кадр из сериала «Подражатель»

Кадр из сериала «Подражатель»

Фото: Star Media



— А еще говорят, что красота — это наказание. Завистники, шпильки. Вам это знакомо?

— Был у меня спектакль в другом театре, о котором вспоминать не хочется, где зависть и шпильки я получила по полной. Там мне постоянно прокалывали колеса у машины. Где бы я ни прятала, они находили ее. Мне стирали платье перед спектаклем так, чтобы оно село на несколько размеров. Костюмеры не приходили за кулисы на переодевание, на которое было всего 20 секунд и одна я бы не успела. Сейчас это кажется такой ерундой. Теперь эти вещи меня не цепляют.

— Мало кто знает, что кроме театра и кино в вашей жизни есть еще и иное творчество. Вы рукодельница, художник, дизайнер, архитектор. Теперь вы увлеклись фарфором?

— Но это уже не увлечение, а профессия. Кроме посуды делаю еще фарфоровые украшения.

— Если бы сейчас открыли границы, то кто-то поехал бы в Париж, Рим или Лондон на шопинг за нарядами. Вы же отправились бы туда за глиной. Почему ее надо привозить из-за границы?

— Карьеры есть в разных странах. Но самая лучшая глина для фарфоровой массы — из Новой Зеландии. Поэтому стараешься выискивать то, из чего получится хорошее изделие. Сейчас наша продукция продается в больших магазинах, потому что она очень качественная.

— Ваш фарфор можно сравнить с ломоносовским?

— Нет, он абсолютно другой. Мы используем старинные методы производства фарфора. Делаем изделия только руками. Такая нишевая история «как было раньше». Мастера отливают, затирают всё вручную. У нас штучное создание изделий. А ЛФЗ — большое предприятие, и процесс на нем механизирован.

Фарфор — это не фаянс, который зачастую выдают за него. Сейчас мы хотим установить в мастерской газовые печи. В них совсем по-другому обжигается изделие, оно и на выходе иное. Но в России практически никто не использует газовую печь, потому что дорого и проблематично. Предпочтение отдают электрическим.

— А кто с вами работает?

— К сожалению, существует проблема с кадрами. Профессией никто не владеет.

Евгения Крюкова в спектакле «Морское путешествие 1933 года»

Евгения Крюкова в спектакле «Морское путешествие 1933 года»

Фото: Театр Моссовета/mossoveta.ru/Сергей Петров



— Ремесло утрачено?

— Абсолютно. Люди приходят к нам и практически с нуля осваивают ремесло. Многие могут лепить из шамотной глины, но с фарфором работать не могут, сложно.

— А как вы увлеклись созданием икон?

— Их создает наша фарфоровая мастерская. Сначала делается оттиск из пластилина или глины, снимается с него форма. Потом в эту форму отливается икона из фарфоровой массы. После она вручную дорабатывается, проходит не один обжиг, в том числе с глазурью. Создание иконы — долгий процесс.

— Разве иконы из глины бывают?

— Они назывались керамиды. Были известны с древних времен. Керамические образы находили после пожаров в храмах. Когда мы прочитали про это, увлеклись страшно. Прошли невероятно большой сложный путь, через заблуждения, обсуждения и осуждения. Было серьезное неприятие. Но мы шли, шли, шли.

— А кто вас осуждал?

— Мы хотели сделать икону в храм. Но нам сказали, что это невозможно. Мол, мы нарушаем каноны. Я объехала много храмов, детально изучила вопрос. Это был непростой путь. В результате получили благословение патриархии. Теперь наши иконы есть у очень серьезных священнослужителей.

Евгения Крюкова на съемках сериала «Мосгаз. Катран»

Евгения Крюкова на съемках сериала «Мосгаз. Катран»

Фото: Студия Русский проект



— Значит, одна из черт вашего характера — вы человек упертый?

— Я не упертая, просто очень интересно было сделать то, в чем абсолютно уверена. Многие мастера боялись делать иконы, отказывались. А я знала, у нас получится, на 100%.

Время на мечту

— Мне кажется, если вас забросить на необитаемый остров, вы там всё сделаете своими руками: дом построите, посуду слепите, уют создадите. Смогли бы?

— Нарисовать дом, обустроить его — безусловно. А построить — не знаю. Сложновато. Хотя я не пробовала, может быть, смогу. Сейчас мы как раз собираемся построить новый дом. Я делаю проект.

— Чему бы вы хотели научиться?

— Многому. У меня не очень хорошо с иностранными языками. Хочется освоить так, чтобы не краснеть. Хотела бы научиться петь профессионально. Я пою в спектакле. Говорят, делаю это неплохо. Но мне всё время неловко, потому что кажется, что это должен делать профессионал.

Хотелось бы научиться танцевать так, чтобы прямо вау. Где взять время? В сутках всего 24 часа, мне их не хватает.

Мне скучно пребывать в праздности. Поэтому стараюсь себя чем-то занимать.

— В кого вы такая деятельная?

(Улыбается.) Накануне был у меня спектакль, я просыпаюсь в 11 от звонка мамы. «Что ты делаешь?» — «Встала, завтракаю». — «А я с дачи уже еду». Мама живет на Новом Арбате, дача у нее в 70 км от Москвы. Ей 75, а за руль она села в 60. Вот и не знаю, в кого бы это я такая. (Смеется.)

— Наверное, вам неведома депрессия, потому что всегда есть на что переключиться. Или всё-таки бывает?

— Я не знаю, что такое депрессия. Бабушка говорила: «Когда у меня плохое настроение или депрессия, я беру чистое белье и начинаю перестирывать».

Для меня делать что-то руками — медитация. Иногда не могу объяснить, что должно быть, просто сажусь и леплю из глины, шью или рисую. Мне это очень нравится.

Евгения Крюкова в спектакле «Циники»

Евгения Крюкова в спектакле «Циники»

Фото: Театр Моссовета/mossoveta.ru/Сергей Петров



— Что бы вы посоветовали человеку, которого одолели проблемы?

Трудотерапия — классная штука. А если она еще и с творчеством, то просто прекрасно. Всё само по себе разрешается сразу.

— Голливуд поразил вирус под названием «харассмент». Низвергают кумиров. Досталось Джонни Деппу, не посчитались даже с Пласидо Доминго. Мир перевернулся. Как вы относитесь к тому, что, ухаживая за женщиной, можно прослыть насильником?

Ужасно. Не понимаю разговоров типа: «Знаете, я сейчас всем расскажу, что у меня было 20 лет назад. Тогда я это стерпела и воспользовалась. А сейчас про меня стали забывать. Пожалуй, напомню». Мне некомфортно от таких воспоминаний.

Ребят, занимайтесь делом. Мне всё равно, кто, как, что. Мне важно, что увижу на экране, на сцене. А что там было в жизни, не хочу знать.

— Сделали карьеру, а теперь [продюсер Харви] Вайнштейн виноват.

— А теперь бедный Вайнштейн, благодаря которому появилось столько шикарных фильмов и звезд, отбывает множество пожизненных сроков. У меня уровень возмущения зашкаливает. Честно говоря, мне очень жалко Вайнштейна.

— Вас не пугает цифра 50?

— Нет, абсолютно. 50 — даже здорово, значит, скоро будут внуки.

— Да?

— Нет, я так думаю. Наверное. Но они же будут в конце концов. Я вообще не зацикливаюсь на цифре. У меня есть работа — востребованная, любимая. Мне нравится, как я выгляжу со всеми моими морщинками. Я не хочу выглядеть, как в 20 лет, и обладать тем же багажом, как в 20 лет. У меня есть то, что есть сейчас. Мне не скучно жить.

Кадр из сериала «Подражатель»

Фото: Star Media



— Как планируете отметить юбилей?

— Дома, в кругу самых близких. В театре ничего не планирую. Я считаю, что раньше 70 лет юбилей на сцене отмечать нескромно.

СПРАВКА «ИЗВЕСТИЙ»

Заслуженная артистка России Евгения Крюкова родилась 11 июня 1971 года в Москве. В 1988 году поступила в Московский архитектурный институт (МАРХИ). В 1994 году окончила ГИТИС (руководитель курса — Павел Хомский). С 1993 года — актриса Театра имени Моссовета. Известность и успех актрисе принес сериал «Петербургские тайны», в котором она сыграла главную роль. Снималась в фильмах: «Цареубийца», «Досье детектива Дубровского», «Бандитский Петербург», «Упасть вверх», «Ключ от спальни», «Андерсен. Жизнь без любви», «Ведьма», «Анна Каренина», «Мосгаз» и других.



https://iz.ru/1177011/zoia-igumnova/ia-s-udovolstviem-sygrala-babu-iagu-ili-chuchundru

завтрак аристократа

А.Г.Волос Кто оплачет ворона? - 3

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2669571.html и далее в архиве



10


Так уж получилось, что моя семья, начиная с моих дедов и бабушек, приняла участие в тех процессах, которые можно называть последним этапом значительного влияния России на Среднюю Азию.

Мой дед со стороны матери, Воропаев Иван Константинович, приехал в Таджикистан в 1930-м.

Уроженец Орловской губернии (1898 г. р., село Нижняя Любовша Ливенского уезда), он еще мальчиком трудился в хозяйстве отца. В семье было двенадцать душ. Вот что сам он отмечает в автобиографии, написанной в конце 50-х годов и хранящейся в моем личном архиве: «Бедность семьи была настолько велика, что никогда не ели свой собственный хлеб вдоволь и не далее начала декабря месяца».

В восемнадцать лет уезжает работать на рудник. Участвует в забастовочном движении за сокращение рабочего дня, улучшение снабжения рабочих продовольствием.

С 1918-го три года отдает военной службе — сначала простым стрелком, потом санитаром. Его выбирают секретарем местного отделения профсоюза медработников. В 1921 году Иван Константинович избирается в члены Ливенского городского Совета депутатов трудящихся.

В 1923 году Ливенский уком партии проводит отбор трудящейся молодежи для учебы на рабочих факультетах, и с 1 сентября 1923 года он — учащийся Елецкого рабфака.

Учебу совмещает с профсоюзной и советской работой: член уездного правления профсоюза «Медсантруд», член Елецкого горсовета.

По окончании рабфака в 1926 году для продолжения образования он направлен в Кубанский сельскохозяйственный институт.

По окончании сельхозинститута (февраль 1930 года) оказывается в распоряжении Главного хлопкового комитета (Ташкент), откуда получает направление в Таджикскую ССР.

Работу начал 1 марта 1930 года с должности участкового агронома Сарай-Камарского района, разделенного на семь участков. С 1 августа он уже районный агроном — то есть отвечает не за один участок, а за все семь. А с 1 января 1931 года, когда эти семь участков вместе с принадлежащим им инвентарем, оборудованием и техникой сливаются с «трактороцентром», образовав в итоге Сарай-Камарскую МТС, становится ее главным агрономом.

Карьерный рост влечет за собой повышение общественного статуса: в начале 1931 года Воропаев избран членом президиума райисполкома.

«С первого момента работы в Таджикской ССР, — пишет он в автобиографии, — вся моя трудовая деятельность была направлена и сосредоточена на укреплении и создании авторитета молодой Советской власти в республике».


В те годы его трудовая деятельность проходила в пределах Вахшской долины — обширной межгорной долины по среднему и нижнему течению реки Вахш. Сливаясь с Пянджем, Вахш дает начало Амударье, одной из крупнейших рек Средней Азии.

В глубокой древности долина орошалась многочисленными каналами[15], но монгольское нашествие смело ирригационные сооружения[16]. В итоге цветущая Вахшская долина превратилась в дикую, заросшую непролазными тугаями пустошь.

В 1928 году начала действовать Комплексная советско-германская экспедиция под руководством Н. П. Горбунова[17]. Первоначально планировалось, что она проведет географические и топографо-геодезические изыскания, но затем круг задач был значительно расширен. Наряду со многими другими в него вошли социально-экономические и географические проблемы. Общее руководство экспедицией осуществлял поистине звездный совет — академики В. Л. Комаров, А. Е. Ферсман, С. Ф. Ольденбург и В. В. Бартольд.

По итогам ее работы было, в частности, сделано справедливое заключение о том, что Вахшская долина (в случае восстановления оросительной системы и благодаря именно что египетской жаре), как никакое иное место на территории СССР, подходит для выращивания египетского хлопчатника тонковолокнистых сортов.

Не так много времени прошло со времен Первой мировой войны, когда почти полное прекращение импорта хлопка вызвало кризис в военной промышленности царской России: СССР нужно было получить хлопковую независимость.

Несколькими годами позже, в апреле 1933 года, итоги экспедиции обсуждались на Первой конференции по изучению производительных сил Таджикистана[18].

К тому времени уже был создан схематический проект строительства ирригационной системы и освоения долины. В конце 1933 года был сдан в эксплуатацию магистральный Вахшский канал, а в 1936-м году строительство в целом было завершено. Понятно, что одновременно со строительством шло заселение и освоение подготовленных к орошению земель.

Надо сказать, Вахшская долина стала буквально топонимическим памятником большевистского и коммунистического руководства. Ничуть не обинуясь, оно не щадило своих имен, давая все новые и новые названия городам и поселкам. Об этом свидетельствуют старые географические карты. В числе районных центров: Куйбышевабад, Кагановичабад, Микоянабад, Молотовабад, Кировабад. Среди кишлаков и поселков — имени Ворошилова, Ворошиловабад, имени Кирова, имени Чапаева, имени Сталина (два), Тельмановский, имени Карла Маркса и т. д.

Не миновало это поветрие и Сарай-Камара: в 1931 году кишлак был переименован в честь деятеля революции 1905 года в Бауманабад, в 1936 году стал Кировабадом, а с 1953 года и по настоящее время называется городом Пянджем.


Вахшстрой был одним из гигантов первого пятилетнего плана. О социалистических преобразованиях в Вахшской долине написан знаменитый в свое время роман Бруно Ясенского «Человек меняет кожу» (1933). Чуть позже имя писателя пополнило списки врагов народа. Есть авторитетное мнение, что автор проник в психологию чекиста слишком глубоко, чтобы выжить[19].

План был принят в 1928 году на период с 1929-го по 1933-й и выполнен годом раньше.

В результате его реализации в СССР возник целый ряд гигантских транспортных и промышленных сооружений: Турксиб, ДнепроГЭС, металлургические заводы в Магнитогорске, Липецке, Челябинске, Новокузнецке, Норильске — и Уралмаш, и тракторные заводы в Волгограде, и еще, и еще.

Только в 1930-м — в год приезда Ивана Константиновича Воропаева в Таджикистан — в СССР было развернуто строительство около 1500 объектов.

Всюду требовались рабочие руки.

Рук хватало — почти одновременно со невиданным размахом строительства началась коллективизация, приведшая к разорению крестьянских хозяйств, голоду и бегству миллионов крестьян из мест их проживания. Идти им было некуда, кроме как на новые стройки.

В Вахшскую долину потянулись эшелоны спецпереселенцев. Первыми прибыли раскулаченные в конце тридцатых — дальневосточные корейцы. В начале Великой Отечественной войны — немцы Поволжья. В 1944-м — крымские татары, греки с юга Украины и даже небольшая группа голландцев — население двух голландских хуторов, существовавших на Украине с конца XVIII века. В 1945-м — болгары из Бессарабии. В начале пятидесятых переселили маленькое племя с гор Памира — язгулемцев — и горных таджиков из Куляба. Вряд ли стоит рассказывать, в каких условиях оказывались все эти пришлецы — не в лучших, чем на Колыме или в Коми: жара, малярия, пендинская язва и иные прелести азиатской жизни мало чем уступали морозам и гнусу.

Автобиография моего деда довольно подробно рассказывает о его работе в Вахшской долине. Но ни о переселенцах, ни о спецпереселенцах дед не упоминает. Стремление снискать славу писателя или хотя бы даже памятливого мемуариста было ему совершенно чуждо. Кроме того, должно быть, жизнь научила, что это просто-напросто опасно: писать «просто так» — о том, что не касается тебя напрямую и не имеет исключительно практического, лапидарного характера. Дед брался за перо только в случае конкретной надобности: означить адрес на почтовом конверте или составить автобиографию — чтобы обратиться в соответствующее учреждение с просьбой предоставить ему, честному работнику сельского хозяйства Таджикистана, немало сделавшему в республике на поприще развития хлопководства, персональную пенсию[20].

Рассказ о тех временах оставил Александр Трушнович. Судьба его складывалась самым причудливым образом. Солдат австрийской армии, перешедший на сторону России; один из немногих оставшихся в живых добровольцев Первой Сербской добровольческой дивизии русской армии, сформированной из военнопленных славян; офицер Корниловского ударного полка; сельский врач, переживший вместе с кубанскими станицами и «расказачивание», и НЭП, и коллективизацию, и «голодомор».

Ища способ покинуть Советский Союз, он оказался в Вахшской долине в надежде уйти дальше — в Афганистан. К счастью, он вскоре получил письмо из польского консульства с вызовом в Москву и уже в январе 1934 года вместе с семьей покинул СССР как югославский подданный в числе примерно двухсот семей других югославов — им позволили выехать в надежде, что в знак благодарности король Александр решит установить с Советским Союзом дипломатические отношения. Этого, впрочем, не случилось.

Что касается самого Трушновича, то 13 апреля 1954 года в Западном Берлине его, на тот момент председателя Комитета помощи русским беженцам, похитили советские агенты. Как выяснилось позже, он оказал активное сопротивление и на советскую сторону был доставлен уже «без признаков жизни». Факт похищения и убийства Трушновича был признан пресс-бюро Службы внешней разведки только после распада СССР. В 1992 году его сыну Ярославу были возвращены найденные у покойного бумаги, переданы копии медицинского освидетельствования и справки о захоронении.

Но книга воспоминаний осталась. И вот что он там пишет:

«В Баку, ожидая переправы через Каспий, стояли табором тысячи крестьян. <…> они пешком, на подводах, караванами перебирались в неизвестные русским места с непривычным климатом, где жили незнакомые им люди и царила малярия. <…> Весной, когда горные дороги стали проходимы, в Таджикистан снова хлынули потоки украинских и русских крестьян. Большинство шло пешком, голодные, больные, с детьми. Не все дошли до цели. Но дошедшие облегченно вздыхали; то, что творилось на Украине, оправдывало трудности пути. Целые деревни снимались там с насиженных мест, оставляя стариков и прощаясь с ними, как с покойниками. Здесь же почти для всех находилась работа: советская власть готовила подступы к Индии. Строились дороги стратегического значения, например от Куляба до Калай-Хума и дальше на Хорог. Создавались новые поселения и совхозы. <…> Больше всего бежало сюда с Украины, но немало и из Западной Сибири, где тоже был голод. Были даже из Олонецкой области, с Дальнего Востока, из Закавказья — со всех концов России. <…> Были немцы-колонисты, много татар. Были возницы-осетины, добравшиеся сюда с телегами и лошадьми»[21].

Из автобиографии Ивана Константиновича:

«Посевная кампания весны 1931 года протекала в наиболее тяжелом и напряженном состоянии потому, что на тракторах в основном сидели трактористы из молодежи местных колхозов, зимою подготовленные. В работе они допускали множество беспричинного простоя тракторов, с одной стороны, с другой — появление басмаческих банд и борьба с ними, как раз в период проведения посевной кампании, создавали у местного населения излишнее нервирование, беспокойство, боязнь и отвлечение от работ посевной…»

А вот снова из книги Трушновича:

«Новизна всего окружающего, своеобразие быта и нравов, языка и типов людей пленили и загипнотизировали нас. Но ненадолго. Спокойную песню Востока уже перебивало тарахтение социализма. В мечетях, превращенных в клубы и чайханы, уже висела борода Маркса. Колхозы добрались и сюда и расползлись вдоль границ Афганистана. Нас сразу захлестнула знакомая колхозная муть.

В этих субтропических краях зимой и весной идут почти беспрерывные дожди. Раньше тут сеяли рис, разводили хлопок, пшеницу на богарах — неполивных землях по склонам гор. Это отвечало местным требованиям, потому что горная Бухара была труднодоступна и не могла рассчитывать на подвоз сельскохозяйственных продуктов.

Советская власть запретила рис, зато невероятно расширила посевы хлопка. Рис, посеянный на клочке земли непослушным дехканином, уничтожали. Богарную пшеницу отбирали, и крестьяне получали хлеб в обмен на хлопок. Зависимость человека от куска хлеба проводили последовательно и здесь. Часть хлеба увозили верблюжьими караванами для снабжения рабочего Таджикистана.

Раньше часть хлопка крестьяне употребляли на собственные нужды, главным образом для халатов и одеял. Теперь это строго запрещалось. Милиция ходила по домам и под плач и крики женщин распарывала новые халаты и одеяла. <…>

Полуфеодальный и полудикий Афганистан по сравнению с Советским Союзом был для людей землей обетованной. Туда уходили не только местные жители, но и сотни русских. <…>

<…> С начала коллективизации из нашего района туда уже ушла половина жителей. <…> Были и совсем пустые кишлаки. Раскулачивали так, как повсюду. В тюрьме на шестьдесят человек постоянно находилось до трехсот заключенных.

Как-то пригнали жителей целого кишлака, пробиравшихся из отдаленного района к границе. Милиционеры гнали их шестьдесят километров без отдыха, местами бегом. В тюремном дворе все до одного попадали на землю. Мы оказали им посильную медицинскую помощь. Все они были избиты камчами, ноги были изранены, один потерял зрение от удара прикладом. Два старика умерли в пути, ночью их привезли в тюрьму и там же закопали. Расстреливали каждую неделю, иногда ежедневно. Местное ГПУ в Кулябе „обслуживало“ шесть районов и занималось „закордонной работой“. В течение года там сменилось три начальника.

Народ уходил в горы, собирался в отряды басмачей, совершал налеты. Русских рабочих и медиков они обычно не трогали, зато с коммунистами, особенно со своими, расправлялись свирепо. В апреле 1931 года под начальством Ибрагим-бека из Афганистана перешло около 7000 вооруженных, бежавших туда раньше дехкан. При поддержке местного населения они заняли чуть ли не всю горную Бухару. Подоспевшие воинские части подавили восстание: они были лучше вооружены и качественно превосходили басмачей. Среди восставших были и русские крестьяне, и интеллигенты. Начальником одного из отрядов был русский техник из Куляба, в том же отряде был русский бухгалтер. Оба ушли до этого в Афганистан и вернулись с Ибрагим-беком»[22].

В общем, Александр Трушнович и Иван Воропаев были в одно и то же время в одних и тех же местах.

Кто знает, может быть, и встречались.


Дед написал автобиографию, и уже много лет она хранится в семейном архиве. Я не раз читал ее. Она убедительна — от каждой страницы веет жарой, запахом хлопковой пыли, потом и пороховой гарью. Нет никаких сомнений в том, что дед — а тогда еще молодой сильный мужчина — сутками пропадал на хлопковых полях, без устали занимался посевной, уборочной, семенами, тракторами, трактористами… Он честно делил воду, заслужив почетное прозвище «катта мираб» — то есть «самый главный поливальщик». Много лет он работал примерно на одном месте, а в 1951 году его назначили начальником и главным агрономом Сталинабадского облуправления хлопководства.

Когда он вышел на пенсию, я никогда не видел его без дела. Обычно дед копался в палисаднике (во дворе городского дома) или в саду (в российском понимании — на даче). Если не там, то чинил обувь — имелся для этого соответствующий сапожный инструментарий, ныне трудно воображаемый. Если не обувь — тогда возился в сарае (так называлась подвальная ячейка, чрезвычайно захламленная на сторонний взгляд). Он умел все — и возвращал к жизни простые человеческие вещи. Единственная известная мне проблема возникла у него при ремонте электрического утюга. Дед разобрал его, скрутил воедино все имеющиеся провода, так же аккуратно и экономно замотал изолентой, затем собрал и включил в сеть…

Когда-то я попытался осветить его жизнь в рассказе «Веревочка». Теперь мне ясно, что в ту пору я мало знал. Плохо понимал, как она складывалась на самом деле.

Надо сказать, что, написав автобиографию, дед так и не получил персональной пенсии, ради которой он это делал.

Персональную пенсию получила бабушка.

Сама она даже несколько стеснялась этого. Потому что бабушка, конечно, тоже работала — и как работала! Приходилось и по ночам, потому что, как известно, Сталин имел привычку ложиться под утро, а пока горел свет в его кабинете, все партийные комитеты всей огромной страны должны были осмысленно бодрствовать, невзирая на все и всяческие часовые пояса.

И дело было не в сумме: благодаря тому, что дед всю жизнь получал хорошие оклады жалования, его простая пенсия и так составляла возможный максимум — 120 рублей. А бабушкина персональная — всего 80.

Дело было в значимости заслуг. В каком-то смысле — в значимости прошедшей жизни. «Персональная пенсия» — само название вызывало уважение. Кроме того, к персональной пенсии прикладывался пакет льгот. Персональные пенсионеры (и члены их семей, к которым, соответственно, был причислен дедушка) платили за жилье и коммунальные услуги вдвое меньше, а излишнюю площадь оплачивали, в отличие от прочих, в одинарном, а не тройном размере; персональные пенсионеры имели преимущественное право на специализированную медицинскую помощь, и лекарства для них стоили в 5 раз дешевле, чем для всех прочих категорий граждан[23].

Конечно, бабушка честно делила с мужем все тяготы тогдашней жизни — а их и в самом деле хватало. Но все-таки работа ее была не то что у деда: всегда бумажная, кабинетная; всю жизнь она провела то на профсоюзных, то на партийных постах, не поднимаясь, впрочем, выше должности инструктора — сначала в разных райкомах, а затем в Душанбинском горкоме.

Хотя, конечно, никакие «но» здесь не уместны. Ибо именно так была устроена советская жизнь. Мало ли кто там занимался тонковолокнистым «египтянином»! А вот бабушка работала в партийных органах и потому получила персональную пенсию по справедливости — по честной и полной справедливости той жизни.

Думаю, дед это понимал. А ничего другого не понимал. Или не хотел понимать. Я не знаю. У человека избирательное зрение, избирательный слух, избирательная память. Он не хочет видеть, слышать и знать ничего такого, что может выбить фундамент смысла из-под его жизни.

Поэтому события 1956 года — ХХ съезд КПСС (14–25 февраля) и прозвучавший на нем доклад Н. С. Хрущева «О культе личности и его последствиях» — произвели на Ивана Константиновича чрезвычайно тяжелое впечатление.

Доклад был закрытым. Его не печатали в газетах, однако он был распространен по всем партячейкам страны, так что дед, несомненно, был в курсе происходящего. Для широкой публики в конце июня этого же года опубликовали «смягченный» вариант доклада в качестве постановления Президиума ЦК, которое заодно определяло рамки допустимой критики сталинизма.

По словам моей мамы, дедушка несколько дней сидел за столом, обхватив голову руками, «весь черный». Он то читал, что было сказано в докладе, то возвращался к каким-то передовицам из недавних газет. Одно не сходилось с другим. Не вязалось. Коренным образом противоречило друг другу. Но и то и другое было правдой. Что из того, что одна «Правда» была напечатана вчера, а другая сегодня?! Сам-то он оставался прежним! И жизнь его уже сложилась так, как она сложилась!.. И что ему теперь было со всем этим делать?

Он очевидно и серьезно страдал — два пласта знаний должны были как-то уместиться в его голове, но они не желали этого делать. Он опять читал одно… потом другое… тряс головой… снова первое… за ним второе…

И так несколько дней.

Теперь это называется — когнитивный диссонанс.

Я не однажды слышал о подобном. Многие рассказывали, как переживали нечто подобное. Если не они сами, то их родители.

Но много было и тех, кто ничего похожего не переживал. У них не случалось когнитивного диссонанса, поскольку доклад Хрущева ни на что не раскрывал им глаза. Они и без доклада все знали. Даже гораздо больше знали. И правда — доклад Хрущева едва приподнял самый краешек тяжелой завесы.

Кого было больше — первых или вторых, — неведомо. Надо думать, хватало и тех и этих.

Теперь я думаю, что, наверное, дед искренне считал все написанное в газете «Правда» настоящей правдой. Наверное, он и на самом деле видел в обитателях Вахшской долины врагов народа. То есть, в итоге, своих личных врагов — ведь он, как ни крути, был из народа.



завтрак аристократа

Анатолий Андреевич Иванов из книги "История петербургских особняков Дома и люди" - 49

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2547468.html и далее в архиве


Литейная часть





Стоматологический особняк
(Дом № 27 по улице Чайковского)







     В прошлом Сергиевская (ныне улица Чайковского) считалась одной из самых аристократических в Петербурге и изобиловала барскими особняками. В советские времена многие из этих зданий отдавались под учреждения, причем если туда вселялся райком партии или исполком, то новые хозяева стремились поддерживать наружный и внутренний блеск, который как бы переходил на них самих, придавая им должную внушительность и рождая в посетителях священный трепет перед властью; если же бывший особняк занимало медицинское или, к примеру, учебное заведение, то в силу естественных причин он быстро терял прежний лоск и из «недорезанного буржуя» превращался во вполне лояльного пролетария, утрачивая малейшее сходство с жилищем для избранных.






Дом № 27 по улице Чайковского. Современное фото




Так случилось и с домом № 27, где издавна обосновалась стоматологическая поликлиника. Целые поколения горожан выросли в убеждении, что так было всегда, и, сидя с открытыми ртами в зубоврачебных креслах, вряд ли задумывались над тем, что здесь находилось прежде и какова история сей «обители скорби». Надо полагать, невероятной показалась бы будущая судьба особняка и первому владельцу, графу Владимиру Петровичу Орлову-Давыдову, построившему его в 1838–1839 годах предположительно по проекту архитектора Г. Фоссати.






Дом № 27 по улице Чайковского. Современное фото




Правда, в ту пору он еще не был графом и не носил двойной фамилии, а назывался просто Давыдовым, имел придворное звание камергера и считался одним из богатейших и образованнейших молодых людей своего круга. Уже несколько лет как он был женат на княжне О. И. Барятинской.




В. П. Орлов-Давыдов


Особняк Давыдовых (первоначально он имел лишь два этажа) очень характерен для петербургской архитектуры конца 1830-х годов, переживавшей в те годы переломный этап в своем развитии. Колонные портики и треугольные фронтоны уже не казались нетленными канонами красоты, напротив – утомляли однообразием. Классицизм себя изжил, и на его развалинах шел пока еще робкий поиск новых форм. Рассматриваемый нами дом появился как раз на стыке двух архитектурных эпох – позднего классицизма и нарождающейся эклектики. Что касается наружного вида, то здесь нового было мало, – пожалуй, лишь ренессансные эркеры, зато внутренняя отделка здания поражала исключительным богатством и разнообразием.

Теперь перейдем к личности владельца особняка на Сергиевской. Владимир Петрович Давыдов – внук графа В. Г. Орлова по материнской линии, чью фамилию и титул он унаследовал в 1856 году, питомец Эдинбургского университета и убежденный англоман, помешанный на педантичной точности и пунктуальности. Правда, у него хватило ума не пытаться насаждать свои принципы в мужицкой среде, а следовать заведенному порядку, что позволило ему со временем стать хорошим хозяином и удесятерить доходы с имений.

В молодости Владимир Петрович много путешествовал, прекрасно знал памятники классической древности, собрал немало ценных греческих рукописей и произведений искусства. В 1865 году он расширил свои владения, прикупив смежный участок на углу Фурштатской улицы и Кирочного (ныне Друскеникского) переулка. По проекту архитектора К. К. Кольмана на нем граф построил еще два дома: один примыкал к особняку на Сергиевской с левой стороны, а другой – сзади. Теперь хозяин дома имел полную возможность развернуть свои художественные коллекции, заодно изумляя посещавших его гостей богатством и роскошью обстановки.

В столь неприкрытом стремлении поразить воображение и пустить пыль в глаза имелось нечто нарочитое, присущее «новой аристократии». Это не без иронии подметил один из мемуаристов, К. Ф. Головин: «Одним из самых пышных петербургских домов тогда (то есть в 1860-е годы. – А. И.) был дом графа В. П. Орлова-Давыдова, пышность которого, кажется, еще усиливалась благодаря его новизне. Граф Владимир Петрович… получил и наследство, и графский титул не особенно давно. Помню, когда он открыл свои палаццо на Сергиевской… он спросил на другой день у моего отца: – Ну что, все хорошо было? – Слишком много всякого добра подавали, – ответил отец. – Куда ни глянешь – либо пирожное, либо конфеты. <… > И балы графа были, в самом деле, очень блестящие. Еще блестящее была коллекция старых картин в гостиной графини».

В эпоху наступивших реформ В. П. Орлов-Давыдов, избранный в 1862 году петербургским губернским предводителем дворянства, «бурлил» вместе со всеми, произносил забористые речи, до них он был большой охотник, и, рассуждая об исторической роли помещичьего сословия в создавшихся условиях, призывал к сочувствию «меньшой братии». Что касается последнего, то с его стороны это не были пустые слова: граф действительно улучшал быт своих крестьян, строил храмы, больницы, школы. Будучи любителем старины, делал крупные пожертвования библиотекам и музеям.

В. П. Орлов-Давыдов скончался в 1882 году, в возрасте семидесяти трех лет, оставив своим наследникам полуторамиллионный годовой доход, 250 тысяч десятин прекрасной земли и несколько домов в Петербурге, в том числе и особняк на Сергиевской, оставшийся в фамильном владении до Октябрьской революции, после чего, превратившись в «народное достояние», резко изменил свое предназначение…






Их тень Петра соединила
(Дом № 29/2 по улице Чайковского)







    Низенький двухэтажный особнячок на углу бывшей Сергиевской и Друскеникского переулка (дом № 29/2) невольно привлекает к себе внимание: несмотря на сравнительно поздний неоренессансный фасад, есть в нем что-то старинное, патриархальное, наводящее на мысль о почтенном возрасте, но когда именно он построен – точно неизвестно.

Первое упоминание о нем можно встретить в «Санкт-Петербургских ведомостях» в январе 1776 года, когда всем интересующимся некой покупкой рекомендовалось осведомиться о цене ее «по Литейной, в доме г. Генерал-Аншефа Абрама Петровича Ганнибала, у капитана морской артиллерии Осипа Ганнибала».






Дом № 29/2 по улице Чайковского. Современное фото




Судя по этому объявлению, владельцем уже тогда существовавшего дома был знаменитый «арап Петра Великого», но в указанное время там проживал один из его сыновей – родной дед А. С. Пушкина. В нижнем этаже помещалась лавка купца Тыранова, торговавшего «пчелиным молоком, которое выводит все веснухи и угри, растрескавшиеся губы излечает и от ежедневного употребления лицо сохраняет в своей свежести по глубокую старость».




И. А. Ганнибал


После смерти старика Ганнибала, умершего в 1781 году, те же «Ведомости» в 1782 году напечатали объявление о продаже дома: «На Литейной, в Сергиевской улице, продается каменный о двух етажах дом со службами морской артиллерии капитана Исака Ганнибала, а о цене спросить у дворника».

Желающих приобрести участок не нашлось, и он остался за наследниками – братьями Ганнибалами, которые в конце концов за 4 тысячи рублей уступили права на него старшему брату – генерал-поручику Ивану Абрамовичу. Прославленный герой Наваринского и Чесменского сражений провел здесь остаток жизни, скончавшись холостым 12 октября 1801 года.

Через несколько лет опустевшее жилище перешло в собственность знакомого нам сенатора Ивана Николаевича Неплюева, а в 1823 году, уже после смерти отца, в доме поселилась его дочь Мария, только что вышедшая замуж за поручика Е. П. Енгалычева. Елпидифор Парфеньевич (так звали ее мужа) принадлежал к княжескому роду, бравшему начало от татарского мурзы Ишмамета Енгалыча, чьи потомки в XVII веке приняли православие.

Отец поручика Енгалычева, князь Парфений Николаевич (1769–1829), проживший последние годы с уволенным в отставку сыном и невесткой, по роду занятий – чиновник особых поручений, а по призванию – целитель страждущего человечества. Начиная с 1799 года, он издал несколько книг, посвятив первую из них – «Простонародный лечебник» – императору Павлу. Книга учила обходиться без дорогих медикаментов и лечиться, преимущественно, травами и диетой.

В том же духе оказался и следующий труд П. Н. Енгалычева, с характерным для того времени пространным названием: «О продолжении человеческой жизни, или Средство, как достигнуть можно здоровой, веселой и глубокой старости». Хотя Парфений Николаевич не подтвердил эффективность чудодейственного средства собственным примером, прожив всего шестьдесят лет, книга его пользовалась большой популярностью и неоднократно переиздавалась.

Правда, находились скептики, предостерегавшие от самолечения и напоминавшие, что автор не получил никакого медицинского образования, а значит, вряд ли имел право на врачебные советы, но их никто не слушал. По всей вероятности, будь книги П. Н. Енгалычева вновь переизданы, они и в наше время нашли бы массу читателей и поклонников…

В 1855 году Г. А. Боссе перестроил бывший особняк Енглычевых для нового хозяина – князя П. Н. Трубецкого. Он значительно расширил фасад на Сергиевскую за счет сноса маленького трехоконного флигеля и стоявших рядом ворот. После этого дом в основном приобрел свой нынешний облик.

Петр Никитич Трубецкой (1826–1880) был человеком весьма заурядным, находившимся под сильным влиянием своего приятеля и соседа графа В. П. Орлова-Давыдова. Оба они в эпоху реформ 1860-х годов усиленно пытались играть политическую роль. Благодаря своему богатству тот и другой принадлежали к партии тогдашних «олигархов», отстаивавших «вековые привилегии» русского дворянства, которое, по насмешливому замечанию политического эмигранта князя П. В. Долгорукова, еще сто лет назад публично секли.

В 1862 году Орлов-Давыдов и Трубецкой (губернский и уездный предводители дворянства) дали деньги на издание газеты «Весть», выражавшей чаяния наиболее оголтелой и реакционной части помещичьего сословия, не желавшей никаких перемен. Спустя несколько лет этот орган, за неимением подписчиков, тихо и безболезненно окончил свои дни.






Кабинет в доме Нарышкиных. Фото 1894 г.




П. Н. Трубецкой – по иронии судьбы, племянник декабриста С. П. Трубецкого – был женат на княжне Елизавете Эсперовне Белосельской-Белозерской, являвшейся подлинной вдохновительницей его потуг на политическое влияние. Вот как отозвался о супругах тот же П. В. Долгоруков: «Князь Петр Никитич Трубецкой не имеет ни ума, ни дара слова, но «выйдя замуж» за богатую княжну, он состоит под ее опекой; она, крошечная ростом, но исполин честолюбием, непременно хочет играть роль, и цель ее – иметь в Петербурге влиятельный политический салон».

И надо признаться, что в определенной степени ей это удалось. В шестидесятые годы дом Трубецких на Сергиевской сделался одним из центров если не политического влияния, то, во всяком случае, политических сплетен. Здесь можно было встретить как иностранных дипломатов всех рангов, так и отечественных деятелей, в том числе и министров.

Секретарь английского посольства Румбольд пишет в своих воспоминаниях, что «умная, несколько жеманная и язвительная «Лизон», как ее называли, играла заметную роль в Петербурге. Политические сплетни для каждого дипломата главное кушанье, а в салоне Трубецкой сосредоточивались наисвежайшие слухи». Примечательно то, что о муже ее дипломат даже не счел нужным упомянуть.

В 1875–1876 годах архитектор Р. А. Гедике придал дому на Сергиевской окончательный вид, расширив флигель по переулку. Для этого пришлось пожертвовать садом, разведенным прежними хозяевами. Так пожелал очередной владелец участка В. Л. Нарышкин (1841–1906) – праправнук известного екатерининского остряка и балагура Льва Александровича, которому поэт Державин в нескольких словах дал исчерпывающую характеристику: «Всегда жил весело, приятно и не гонялся за мечтой…»

Тот же образ жизни вели и его потомки, по многолетней традиции и праву рождения (напомню, что мать Петра I была из рода Нарышкиных) всегда близкие к царскому двору. В своем «Дневнике» Л. В. Дубельт с язвительной насмешкой отмечает, что батюшка Василия Львовича, Лев Кириллович, при столкновениях с начальством любил напоминать о своей принадлежности к семейству государя Николая Павловича и о наличии в его, Нарышкина, жилах царской крови. В середине XIX века подобные претензии должны были казаться в высшей степени неуместными, тем более что в жилах самого императора не набралось бы и капли русской крови!

Василий Львович, как человек другого поколения, не разделял родительских предрассудков, не искал в своих жилах царской крови и не особенно ею дорожил. Находясь в свите героя Кавказской войны фельдмаршала А. И. Барятинского, в его имении Скерневицы под Варшавой, Нарышкин, бывший в ту пору, по словам С. Ю. Витте, «страшным богачом», женился на приемной дочери князя Орбелиани, отца княгини Е. Д. Барятинской (жены фельдмаршала). Судя по количеству произведенных им на свет детей, в семейной жизни он был счастлив, оставив своим отпрыскам расстроенное состояние и отчий дом – один на шестерых.

Сын Василия Львовича, Кирилл, последовал примеру отца и тоже женился на приемной дочери известного государственного деятеля графа С. Ю. Витте, поселившись в особняке тестя на Каменноостровском проспекте. В отцовском же доме на Сергиевской остался его старший брат Александр – чиновник Государственной канцелярии.

Удивительным образом старинный особняк сблизил первых и последних своих владельцев. Тень Петра I соединила два семейства – Нарышкиных и Ганнибалов, но если первых связывали с великим преобразователем лишь родственные узы, то вторых – духовные, и еще неизвестно, какие крепче.




http://flibusta.is/b/615796/read#t66
завтрак аристократа

Саркис Арутюнов "Гении и злодеи России XVIII века" - 3

Начало см. https://zotych7.livejournal.com и далее в архиве


Cover image




ФЕЛЬДМАРШАЛ МИНИХ (1683—1767) В РОССИИ (продолжение)




5. ВОСТОРГ ВНЕЗАПНЫЙ УМ ПЛЕНИЛ...
(МИНИХ И МИХАИЛ ВАСИЛЬЕВИЧ ЛОМОНОСОВ)



...8 сентября 1736 года Ломоносов и его товарищи покинули Петербург. Но из-за сильного шторма корабль вынужден был возвратиться обратно. Наконец, 23 сентября они отплыли из Кронштадта в Германию. Морское путешествие продолжалось больше трех недель и закончилось в немецком порту Травемюнде. Проехав по германским городам Любеку, Гамбургу, Ниенбургу, Миндену, Ринтельну, Касселю, русские студенты 3 ноября прибыли в Марбург...

Речь в нашем рассказе пойдет прежде всего о молодом Михаиле Ломоносове! Как известно из его популярной биографии, еще в 1730 году против воли отца он пешком добирается до Москвы и поступает здесь в Славяно-греколатинскую академию. При этом Ломоносов выдает себя за дворянского сына. Находясь в стенах одного из самых известных учебных заведений того времени, он изучает здесь древние языки, труды античных авторов, ораторское искусство, виршевое стихосложение. А в 1735 году его направляют в числе лучших учеников в Петербург для обучения в университете при Академии наук. Итак, научное руководство определяет: «Послать Ломоносова в Германию». Сохранился интереснейший документ того времени — инструкция за подписью тогдашнего президента Академии наук И.А. Корфа, вручавшаяся под расписку каждому аттестату.

Так, Ломоносов как русский студент должен был «во всех местах во время своего пребывания показывать пристойные нравы и поступки, также и о продолжении своих наук наилучше стараться», особенно усердно изучать все, что относится к химическим наукам и горному делу, а также «учиться и естественной истории, физике, геометрии, тригонометрии, механике, гидравлике и гидротехнике».

Всем этим наукам предписывалось учиться «у тамошнего советника правительства господина Вольфа и требовать от него при всех случаях совета». Овладев теорией, студент должен был уметь различать свойства горных пород и руд, знать устройства машин, работать в лабораториях, «в практике ничего не пренебрегать»; заниматься иностранными языками, чтобы «свободно говорить и писать могли» на русском, немецком, латинском и французском языках, а притом «учиться прилежно» рисованию. Инструкция обязывала каждые полгода представлять в Петербургскую академию сведения о своих занятиях, а также «и нечто и из своих трудов в свидетельство прилежания», прилагать отчет о финансовых расходах. Получив такую инструкцию, Ломоносов расписался: «Такову инструкцию студент Михайло Ломоносов получил, по которой точно исполнять будет». Кроме того, студентам было передано для вручения Христиану Вольфу рекомендательное письмо президента академии Корфа.

С большими надеждами на будущее отправлялся Ломоносов за границу. Ему было известно, что руководство Российской академии обещало, что если ученики «в означенных науках совершенны будут пробы, своего искусства покажут и о том надлежащее свидетельство получат, то по возвращении в России смогут занять высокие научные должности».

... В начале ноября 1736 года три русских студента — Ломоносов, Виноградов и Райзер — поселились в небольшом немецком городе Марбурге, где им предстояло провести несколько лет, наполненных напряженным и упорным трудом во благо науки.

Нет необходимости досконально описывать успехи русских студентов на европейской почве, однако стоит выделить мнение Вольфа по этому вопросу: в середине 1738 года он, довольный успехами талантливого помора, писал в Петербург «У господина Ломоносова, по-видимому, самая светлая голова между ними, при хорошем прилежании он мог бы и научиться многому, выказывая большую охоту и желание учиться». К началу 1739 года Ломоносов и его товарищи закончили свое обучение в Марбурге, и им пришло предписание готовиться к отъезду в город Фрейберг, к Генкелю с целью изучения металлургии и горного дела. В июле 1739 года они прибыли в этот старейший горнозаводский центр Саксонии, чтобы изучать горное дело и металлургию, практическую и теоретическую химию.

Фрейберг — небольшой немецкий город, возникновение которого в двенадцатом веке связывается с открытием залежей серебряных руд. До конца XVI века Фрейберг — в числе наиболее крупных городов Саксонии, поставлявших серебро. Вся жизнь города заключалась в горном промысле. Глубокие штольни с отводом воды и с другими техническими усовершенствованиями, построенные еще в шестнадцатом веке, привлекали и в восемнадцатом веке внимание многих, кто интересовался горным промыслом. В сентябре 1711 года Фрейберг посетил будущий русский император Петр I. Здесь он познакомился с разработкой серебряных руд, осмотрел горные выработки и заводы, спускался в штольни и, что удивительно, сам пробовал работать в шахте!..

Однако наш рассказ посвящен не металлургии и не химии, он о литературном труде М.В. Ломоносова. Шел уже четвертый год его жизни в Германии, вдали от родины. Но и там, за границей, он внимательно следил за событиями, происходящими в России. Откуда шла информация? Главные сведения приходили со страниц иностранных газет. Осенью 1739 года Михайло Васильевич с радостью узнал о победе русских войск над турецкими под Ставучанами и о взятии русскими неприступной твердыни — турецкой крепости Хотин на подступах к Балканам. Вдохновленный этим событием, гениальный Ломоносов создает большое поэтическое произведение — «Оду на победу над турками и татарами и на взятие Хотина 1739 года». Признаемся, читателю в начале XXI века будет трудно и даже немного утомительно читать данную поэму. Поэтому мы попробуем выделить лишь некоторые строки, объединив их тематически и по смыслу с событиями года 1739-го. Начинается это хвалебное произведение с лиро-эпического обращения к природе. В дальнейшем у автора природа явится действующей силой его поэмы:

Восторг внезапный ум пленил,

Ведет на верьх горы высокой,

Где ветр в лесах шуметь забыл,

В долине, тишина глубокой.

Внимая нечто, ключ молчит,

Который завсегда журчит

И с шумом вниз с холмов стремится.

Лавровы вьются там венцы,

Там слух спешит во все концы;

Далече дым в полях курится.

(Ломоносов)

Для более полного восприятия картины сражения используем комментарии, оценки и почасовое описание специалиста Баиова А. К. Алексей Константинович Баиов (1871—1935) — русский военный историк, генерал-лейтенант, участник Первой мировой войны, с 1918 г. служил в Красной армии.

«ПОЗИЦИЯ была избрана командующим Вели-пашой. При этом целью было — не допустить русские силы к Хотину» (Баиов).

К российской силе так стремятся,

Кругом объехав тьмы татар;

Скрывает небо конский пар!

Что ж в том? Стремглав без душ валятся.

(Ломоносов)

«Позиция была достаточно сильной и удобной для врага. Между деревнями Надобоевцы и Ставучаны (в 10 верстах юго-западнее Хотина) расположились турецко-татарские силы; здесь же протекает речка Шуланец, местность возвышенная, покрытая лесом» (Баиов). Крымские татары и турки, руководимые опытными военачальниками, были готовы во всеоружии принять бой с русскими. Оба их фланга можно было считать важными: левый прикрывал путь на Бендеры, правый — на Хотин. К утру 17 августа Вели-паша, сконцентрировав силы, ожидал подхода русской армии Миниха. Войска численностью примерно от семидесяти до девяноста тысяч человек были расположены на позициях до пяти километров. Семьдесят орудий были готовы стрелять по наступающим русским войскам.

Презрительно отзываясь о врагах, великий стихотворец любовно, патетически пишет о наших воинах, готовых изгнать и уничтожить противника:

Крепит отечества любовь

Сынов российских дух и руку;

Желает всяк пролить всю кровь,

От грозного бодрится звуку.

По-былинному сильный русский солдат вступает на поле боя...

... Где в труд избранный наш народ

Среди врагов...

Чрез быстрый ток на огнь бросает.

(Ломоносов)

Аллегории предоставим литературоведам, а смысл противостояния прост: христиане (русские) ведут непримиримую борьбу с иноверцами, стремятся одним ударом, разгромив врага, обезопасить южнорусские земли.

16 августа, накануне решающего сражения, фельдмаршал Миних провел разведку боем. После этого был приказ: «взять резолюцию на неприятеля, дойти с боем до его лагеря, напасть на лагерь и атаковать его левый фланг» (Баиов). Важность победы в этом сражении была ясна обеим сторонам. Русские собирались уничтожить турок и татар...

За холмы, где паляща хлябь,

Дым, пепел, камень, смерть рыгает,

За Тигр, Стамбул своих заграбь,

Что камни с берегов сдирает:

Сила великая у врага, но,

Чтоб орлов сдержать полет,

Таких препон на свете нет...

(Ломоносов)

Итак, Миних приказывает на рассвете 17 августа начать наступление. Силы русских также были немалыми: сорок тысяч войск регулярной армии и восемь тысяч нерегулярных при двухстах пятидесяти орудиях. Предполагалось организовать «демонстрацию» атаки на левом фланге русской армии с последующим ложным отступлением. А Вели-паша, опытный военачальник, был самоуверен и горделив:

О россы, вас сам рок покрыть

Желает для счастливой Анны.

Уже ваш к ней усердный жар

Быстро проходит сквозь татар,

И путь отворен вам пространный.

(Ломоносов)

«Ложная» атака началась. Русский генерал Густав Бирон силами восьми тысяч человек и пятидесяти орудий направил весь огонь на врага. В перестрелке пошло движение сил русских. Хитрость давала свои результаты: Вели-паша начал перебрасывать часть своих войск против отряда Г. Бирона. А в это время Г. Бирон со своими пехотинцами и артиллеристами занял небольшую высоту и оттуда обстреливал вражеские позиции. Баиов напишет: «Турецкий командующий (паша), приняв маневр Г. Бирона за отступление, поторопился отправить в Хотинский лагерь известия о победе над русскими». Но как паша ошибался! Над всей русской армией «витал» тогда дух императора Петра Великого. Ломоносов упомянет его так:

Блеснул горящим вдруг лицем,

Умытый кровию мечем,

Гоня врагов, герой открылся.

Перед сражением турки со злорадством вспоминали неудачный для царя Петра Прутский поход 1711 года. Вели-паша и его генералы были уверены, что они «российскую армию в своих руках имеют и что из оной никто не спасется» (Баиов).

Русская армия, построившись в три каре (форма боевого порядка пехоты — квадрат, что позволяет отбиваться от противника со всех сторон), начала наступление с «дирекцией направо» (Баиов). Турки, силы которых были распределены теперь неравномерно, начали беспорядочно обстреливать атакующих. К четырем часам дня армия Миниха, переправившись через болотистую речку Шуланец, представляла собой уже единое большое каре. Русские пошли «в гору», стремясь обойти вражеские окопы. Бесприцельный огонь турок то усиливался, то затихал. К пяти часам турки и татары пытались атаковать: «в дело» бросились конница Колчак-паши, хана Ислам-Гирея и Генж Али-паши. Пехотинцы из каре отвечали дружными залпами. Кое-где в ход пошли штыки. Последней отчаянной попыткой сорвать русскую атаку было нападение яростных пехотинцев-янычар (это были отборные турецкие силы). За полтора часа боя враг потерял убитыми около тысячи человек.

К семи часам вечера исход боя был практически ясен. Янычары обратились в беспорядочное бегство, остатки турецких сил отходили к Хотину, а татары, кто конный, а кто в пешем строю, сбившись в кучу, пытались остановить русских. Прицельный огонь русской артиллерии, действия специально отделенного отряда Карла Бирона обеспечили вместе с наступавшим каре общий успех: русская армия дошла до турецких позиций на высотах и заняла лагерь паши. Османские войска бросили в панике сорок восемь орудий, более тысячи шатров и палаток, запасы продовольствия, военное имущество и позорно бежали с поля боя.

Шумит ручьями бор и дол:

Победа, росская победа!

Но враг, что от меча ушел,

Боится собственного следа...

(Ломоносов)

А. К. Баиов, по-своему продолжая поэтические мысли Ломоносова, отмечает: «Большая часть турок бежала к Бендерам, фактически увлекая за собой весь Хотинский гарнизон, остальные ретировались к реке Прут и далее за Дунай, а татарские силы двинулись в Буджак». Обратимся вновь к М.В. Ломоносову. Он с сарказмом «спрашивает» у врага:

Где нынче похвальбы твоя?

Где дерзость? Где в бою упорство?

Где злость на северны края?

Стамбул, где наших войск презорство?..

Если, по самым скромным подсчетам, враг оставил на поле сражения более тысячи убитых, то потери русской армии оказались слишком малы: всего тринадцать убитых и более пятидесяти раненых называет Баиов. В одном из своих приказов по армии Миних укажет: «Неприятелю не дать время ободриться». Полки шли ускоренным маршем, главнокомандующий опасался возможности султанской армии собраться за крепостными стенами.

В Хотин уже вернулся начальник гарнизона Колчак-паша. Но из списочного состава в десять тысяч в крепости оказалось всего около девятисот человек, способных сопротивляться. Благородный паша, надеясь на великодушие русского фельдмаршала, попросил разрешение на «свободный выход» султанского гарнизона из крепости. Однако Миних был непреклонен: «Разрешаю отправить в Турцию семьи военных людей». А Колчак-паша, «гуманный и заботливый», организует отправку в Стамбул своего гарема. Семьи янычар последовали в плен с женщинами и детьми!

Хотин сдался без боя 19 августа 1739 года. Остатки «славной» султанской армии сложили оружие, в числе трофеев оказались сто семьдесят девять различных орудий.

Позже военный историк А. К. Баиов отметит в своих выводах «упорное, настойчивое и неуклонное движение к цели», проявленные русскими, «строгую дисциплину в войсках», постоянно поддерживаемую командующими, эффективно примененный огонь артиллерии. Заметим, что Ломоносов ни разу не упоминает Миниха, главного русского военачальника, в своей оде. Этому есть объяснение. А генерал Баиов скажет о заслугах этого начальника:

Миних «действовал в соответствии с правильно понятой им обстановкой». «Результаты... получены (командующим) если и не с легким трудом, зато с малой кровью». Еще цитата: «Правильно оценены (Минихом) силы противника, составлен надлежащий план сражения». Миних под Ставу-чанами удачно использовал маневр с перестроением боевого порядка. Так, линейное построение превратится в три каре, а «пассивная» оборона сменится активной наступательной тактикой, что и решит исход сражения и всей войны 1735—1739 годов.

Почему же Михайло Ломоносов не назвал Миниха среди главных героев сражения? Прежде всего уточним: из живших в то время он назвал лишь одного героя (героиню) — императрицу Анну Иоанновну. Она царствует над русскими людьми, значит, победа есть ее заслуга. Это явно в традициях русской эпической поэмы, в данном случае оды «На взятие Хотина». Миних, выполняя приказ Анны, уничтожает врага.

Россия! коль счастлива ты

Под сильным Анниным покровом!

Какие видишь красоты

При сем торжествованьи новом!

(Ломоносов)

Русский ученый и поэт не испытал на себе всех прелестей режима бироновщины, не знал да и не мог знать о характерных особенностях личности Анны Иоанновны. Он учился за границей, отмеченный научным руководством как способнейший студент. Этот студент был великим патриотом своей Родины, написав такие строки:

Любовь России, страх врагов,

Страны полночной Героиня,

Седми пространных морь брегов

Надежда, радость и богиня,

Велика Анна, ты доброт

Сияешь светом и щедрот, —

Прости, что раб твой к громкой славе,

Звучит что крепость сил твоих,

Придать дерзнул некрасной стих

В подданстве знак твоей державе.

Русская держава в том далеком 1739 году могла гордиться такими успехами. Предоставим критически настроенным историкам право оценивать роль Миниха в Русско-турецкой войне 1735—1739 годов. Однако напомним читателю следующее.

Впервые были разрушены мифы о непобедимости турок, тогда еще очень боеспособных воинов. Русские войска своим успехом под Ставучанами и Хотином положили начало победам над Османской империей в восемнадцатом и девятнадцатом веках. Россия имела в дальнейшем лишь постоянные успехи в войнах с Турцией, вплоть до событий 1914—1918 годов (Первая мировая война). И пусть наши историки и политики редко упоминают об этом факте, но Петр I был отомщен своим сподвижником Минихом: неудача похода 1711 года была исправлена победой в 1739 году. Влияние России на Балканах усиливалось. Баиов так и напишет, что для будущего петровские начала, которые проявились в первых же значительных военных действиях на полях новой, Семилетней войны, были сохранены Минихом. Вот почему по праву и с достоинством имя Бурхарда Миниха может быть упомянуто вместе с именем Михайла Ломоносова. Того самого ученого и литератора, который преклонялся перед образом Петра Великого и потомкам своим завещал помнить и уважать великого монарха! Русская армия прославила свое отечество, а знаменитый поэт и ученый прославил и армию, и ее выдающегося командующего. Будем и мы помнить об этом всегда.




https://www.flibusta.site/b/355247/read
завтрак аристократа

Михаил Кураев Окунь — не дятел - III (окончание)

Из «Записок беглого кинематографиста»



Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2667763.html и  https://zotych7.livejournal.com/2670543.html



Не знаю, сколько времени вам, товарищ Дятлов, отпущено для беседы со мной, а мне спешить некуда. Но главное, отодвинуть подальше то, зачем вы меня так любезно позвали. А потому слушайте, я вообще-то болтлив, так что подумайте хорошенько, прежде чем делать свое неприличное предложение.

— Мне иногда кажется, что наше объединение это — Америка. — В лице товарища Дятлова не дрогнула ни одна мышца. — Америка в хорошем смысле, ну как в девятнадцатом веке, куда бежали те, кому по тем или иным причинам у себя дома развернуться не получалось. Смотрите, сколько мы беглого народа приютили, помогли им сделать то, что они не могли сделать в других краях. «Мертвый сезон» кто поставил? Савва Кулиш. Москвич. Вернулся в Москву. Ничего лучше ни до «Сезона», ни после не снял. «Всё остается людям» чья работа? Григорий Натансон. Город Москва. Тот же случай: лучшая картина режиссера, в общем-то плодовитого. «Республику ШКИД» кто поставил? Изгнанный с двух или трех студий Гена Полока. Андрей Тутышкин — «Свадьба в Малиновке», тоже режиссер не из-за Нарвской заставы. Может быть, наши друзья-соперники и на порог бы этого Тутышкина не пустили. Что он до этого снял? «Крыса на подносе»? Ну, «Вольный ветер». А «Свадьбу»-то «в Малиновке» подводники в автономку берут, на черный день, как воздух про запас. Не хочу, чтобы я в ваших глазах выглядел хвастуном, скажете, вот свое болото хвалит. Нормальное болото. Провалы были? Без этого не бывает. Если на «Ленфильме» не находилось охотников заказные конъюнктурные картины снимать, приглашали из Москвы. «Знакомьтесь, Балуев!» снимал москвич Комиссаржевский. «Залп „Авроры“» — Вышинский. Мы тоже не семи пядей во лбу. Пожалуйста. Я ездил в Москву на Высшие режиссерские курсы познакомиться с выпускниками, чтобы нам молодым народом разжиться. Привез Вадима Грамматикова с его очень, на мой взгляд, хорошей короткометражкой по Чехову. Ну и что? Посмотрели наши метры — и от ворот поворот. Он, естественно, в «Первое объединение» — и там в шею. А режиссер-то вырос замечательный, да вот не в нашем огороде. Дело-то у нас какое? Где инструментарий? Каким аршином мерить? Нравится — не нравится, верю — не верю…

Хорошо. — Не байки слушать пришел капитан в гостиницу, надо брать инициативу в свои руки и вести к главному. — Объединение — это в конце концов люди. Ведущую роль играют, как я понимаю, даже не художественные руководители, а главные редакторы.

— Совершенно справедливо! Худрук (иначе — художественный руководитель) — лицо творческое, он в первую очередь думает о своей очередной картине. Смотрите, какие года у Иосифа Ефимовича Хейфица, а из картины в картину: одну кончил — другую тут же начал… А главный редактор должен сценарный портфель формировать, за всеми картинами в производстве следить, о завтрашнем дне думать… Худрук не обязан каждый день на работу ходить, а главный редактор…

Нет, не хочет капитан Дятлов слушать про горький хлеб главного редактора творческого объединения:

— А что вы можете рассказать об отношениях вашего главного редактора и главного редактора «Первого творческого объединения»?

Сейчас, как же, так и рассказал, как наша соседка считает своего соседа, моего главного редактора, пустельгой, человеком на киностудии случайным, безответственным… А моему главному редактору в общем и целом наплевать, что о нем думают. Он член Союза писателей СССР, критик, исследователь фольклора, имеет ученую степень, полтора десятка изданных книг, в том числе, кстати, монографию о Сергее Юткевиче «С Маяковским в театре и кино». А главное, фильмы-то у нас рождаются не худые и долгожители. Эвон когда Михаил Ершов «Родную кровь» снял, а зритель ее с экрана и поднесь не отпускает!

Нет, дорогой мой товарищ капитан, вы меня епитрахилью не накрывали, не исповедоваться я к вам пришел, сами знаете, зачем позвали. И сор из нашей избы я к вашему забору мести не стану. Кстати, у этой мудрой пословицы как раз почему-то конец (а весь смысл в нем) забывают — и получается глупость. Что значит «Сор из избы не метут или не выносят»? Что же, жить в грязи? Вот «к чужому забору не выносят» — другое дело.

А для вас, товарищ незримый капитан, будет вот такая аллегория.

— Чтобы покороче сказать, — начал я, не собираясь говорить коротко, — представьте себе Ноздрева и Коробочку. Мой главный редактор, если хотите, — Ноздрев. А вот в «Первом объединении» там уж точно — Коробочка. Обстоятельная, хлопотливая, все-то она знает лучше всех. И всегда себе на уме. А Ноздрев, помните? — «Всё, что ни видишь по эту сторону, всё это мое, и даже по ту сторону, весь этот лес, который вон синеет, и всё, что за лесом, всё мое!». Он сам человек; как и большинство людей талантливых — вольный. Хорошо это или плохо? Коробочка дама серьезная. Она ВГИК кончала, и муж у нее прекрасный кинооператор, и живет она в доме заслуженных кинематографистов; кто же, как не она, всех расценит и научит, и направит. А мой шеф свою роль понимает иначе. Он знает, что режиссеры наши, сценаристы, руку набившие, понимают в кино больше, чем он, а его задача — создать такую обстановку, такие условия, чтобы им работалось в охотку. Он в талант верит, а не в правила. Да настоящему таланту в правилах тесно! Вот и рождаются у нас фильмы «не по правилам». Могла под крылом Коробочки родиться «Республика ШКИД»? Сомневаюсь, если сам Алексей Иванович Пантелеев свою книгу на экране не узнал, хотел имя с титров снять. Он бы имя снял, а мне бы голову сняли. Пришлось его убедить, что картина получилась замечательная. А «Первороссияне» Александра Гавриловича Иванова в компании с этакими оторвами, как Женя Шифферс и Миша Щеглов! Фильм-фреска! Не было такого на экране, да еще и в широком формате. Берггольц Ольга Федоровна тоже свою поэму на экране не узнала, но восхитилась. О коммунарах языком античной трагедии! Случайность? А «Интервенция»? Феерия! Бурлеск! Что-нибудь подобное у законопослушной, я имею в виду законы кино, Коробочки почему-то не вырастало. Не знаю, как вам покороче сказать. Вот такое сравнение. Возьмите лицей и Запорожскую Сечь. Сама постановка вопроса, кто или что из них предпочтительнее, даже нелепа. Но и там и здесь вырастали достойнейшие мужи, каждый из которых служил отечеству. Вы скажете, в конечном счете кино делают режиссеры, и вот там одна режиссура, у нас другая. И будете, безусловно, правы. Да, отличие есть. У нас нет Авербаха, у них нет Панфилова. Оба, скажем так, первыми из молодых заслужили почетные звания — и совершенно по делу. Но вот Панфилова не приняло «Первое объединение»; думаю, что и Илье Авербаху было бы в нашей Запорожской Сечи некомфортно. Режиссура режиссурой, но климат в каждом объединении тоже чему-то способствует, а чему-то не благоприятствует. Смотрите. Гена Полока сделал у нас две яркие картины, сделал, как говорится, себе имя. Его тут же приглашают в «Первое объединение». И что? Снимает в высшей степени посредственную, просто ерундовую картину «Одиножды один». Видели? Нет? Приключения полотера. Да и смотреть не надо. Режиссер тот же, компания отличных профессионалов, а климат — климат не тот…

— Спасибо, спасибо, очень интересно… Я буду думать о том, что от вас услышал. Еще раз убедился, что мы вам не зря доверяем…

Вот оно. Началось…

— Я вам скажу без околичностей: мы бы хотели предложить вам сотрудничество…

— Вроде бы мы отлично отработали картину «Рейс 222», плод нашего сотрудничества…

Жалкий червяк! Тебя надевают на крючок, чтобы ловить в непрозрачной для всевидящих глаз водоемах интересующую товарищей в штатском рыбку… Не случайно, видать, «Ленфильм» вырос на месте увеселительного сада «Аквариум». Вот так: нацепят на крючок, поплюют и закинут…

— Речь о другого рода сотрудничестве… Есть такое понятие — «государственная безопасность»…

В голове мелькает: «Эти слова он сам сейчас придумывает — или из конспекта?»

— Это не забота какой-то отдельной организации.

Действительно интересно — какой?

— Это как бы общее дело. Вы согласны?

— Я военнообязанный, я присягу принимал…

Извивается червячок, извивается.

— Ну, это само собой. Но и в повседневной жизни так же надо обеспечивать государственную безопасность… Подождите, я договорю.

Да, похоже, времени я у него съел больше запланированного.

— Нам нужно владеть информацией… Вот вы очень хорошо сказали — климат, климат… Естественно, поддержка с нашей стороны… Естественно, сотрудничество негласное.

Кто б мог подумать!

— Ваше имя нигде фигурировать не будет. Мы вас зашифруем…

Что-то подобное я уже в жизни испытал. Именно это. Один к одному. После второго курса я летом укатил в Крым. Из любопытства забрел на «Ялтинскую киностудию». Ее только-только из производственной базы преобразили в самостоятельную киностудию со своей производственной программой. Дебютной работой стал фильм «Военная тайна» по рассказу Аркадия Гайдара. Фильм уже был в производстве, шли съемки. Нет, это судьба привела меня на двор киностудии. Ко мне подошли, куда-то повели, кому-то показали, за кем-то послали, в конце концов спросили: «Завтра в Судак на съемки поехать сможете?» — «Могу, но как туда ехать, когда, на чем?» — «Со мной поедешь», — сказал средних лет невысокого роста рыжеватый человек с некоторой надменностью в манерах. Оказалось, что это сам директор съемочной группы!

Вечером на следующий день, после того как расселились в Судаке в какой-то маленькой гостинице, я решил перед сном пойти искупаться, благо пляж был рядом. «Я с тобой», — сказал директор группы; до этого никаких компанейских жестов с его стороны не было. На пляже ни души, разбросаны лежаки. Лунища. На воде, как на курортной открытке, — лунная дорожка. Освещенная голубоватым светом Старая крепость тоже кажется декорацией. Кругом красиво-прекрасиво, до приторности, на грани пошлости… Простите: и луна, и море, и крепость, и «шелест гальки от набегающей волны»! Завтра мне под стенами крепости играть «брата Дягилева», того самого мерзавца, что убил Вольку. Не совсем «играть», меня взяли дублером Сергея Филиппова, для съемок на дальних планах и проходах, в основном со спины. Ничего, мы люди не гордые.

Скинул рубашку, шорты, хотел уже идти в воду, но директор, возлегший на топчан рядом с моим, остановил. Перед купаньем надо, оказывается, полежать, прийти в себя… Да вроде я никуда и не уходил. Ладно, прилег. Через минуту-другую не очень-то мне понятного лежания под луной директор приподнялся, сел и объявил: «Я покажу тебе очень хороший массаж». И, уже не спрашивая моего согласия, возложил на меня свои теплые липкие ладони… Это прикосновение я никогда не забуду. Плоть моя возмутилась прежде, чем включился разум. Я вскочил и чуть ли не бегом помчался к воде, словно нужно было что-то смыть и немедленно. Не знаю, сколько я проплавал, но, когда вышел на берег, директор-массажист уже ушел. Трудно объяснить, откуда возникло это ощущение гадливости. Юношеская мнительность? Больное воображение? Но то вдруг возникшее желание немедленно смыть будто бы оставшийся на мне след от прикосновения липких рук меня не покидало. Оказывается, есть такой недуг — гаптофобия, боязнь прикосновения. Правда, ни до ни после ничего такого за собой не замечал. Я никому и никогда не рассказывал об этой пляжной истории, ни жене, ни отцу, ни брату — хотя бы для того, чтобы посмеяться. Как подавился, почему-то было необъяснимо стыдно.

Но тогда под боком было море, было куда бежать. А сейчас — куда бежать из этого гостиничного номера после прикосновения к тебе таким доверительным предложением?

Капитан Виктор Дятлов или не замечал моего состояния, или делал вид, что не замечает, или просто ситуация была настолько рутинной, дальше он уже говорил так, словно я «дал зуб» и расписался кровью под нашим обоюдовыгодным соглашением. Он уже говорил, что моим псевдонимом, которым я буду подписывать «сводки погоды», будет, кажется, «Окунь». Рыба, как известно, прожорливая и небольшого ума. А может быть, у него «осетры», «стерляди», «щуки» и «подлещики» уже плавали на территории бывшего «Аквариума». Да. Если дать секретному сотруднику псевдоним «уклейка», «хамса» или «пескарь», может неправильно понять, даже обидеться.

Улучив паузу, глядя в глаза капитану, с заготовленным вздохом то ли укоризны, то ли сожаления, я выговорил:

— Я не смогу принять ваше предложение.

— Как так? — удивился товарищ Дятлов. Похоже, он был уже уверен, что на червяка осталось только поплевать — и можно закидывать…

— Я для такого тонкого дела не гожусь… Я вас выдам… С моей стороны было бы нечестно не сказать вам об этом. Я совершенно не умею хранить тайны…

— Да мы вам никаких, как вы говорите, «тайн» сообщать не собираемся…

— Я о другом. Для двойной жизни я совершенно не приспособлен. Мы же с вами засыплемся. Если я забываю письма, вовсе не предназначенные для чтения моей жене, и не раз, и не два… Есть же уроды, не способные ни к какой конспирации…

— Ну, вы преувеличиваете…

— Нет-нет, я вам правду говорю… И вот вы говорите, что доверяете мне, а у меня такое чувство закралось, что «Окуню» вы доверять будете, а мне — нет. Вы правильно говорите, что дело государственной безопасности как бы касается всех. Правильно. Так неужели вы полагаете, что, узнав случайно, к примеру, о том, что завтра взорвут Кировский мост или фабрику-кухню на Выборгской, я не пойду в милицию, не подниму шум и гам. Приду и скажу, а понадобится, распишусь именем и фамилией: «Видел, слышал… прошу принять меры».

Последнюю фразу, столь долгожданную, я запомнил:

— Но вы все-таки подумайте…

— Не то что подумать, я и забыть о нашем разговоре не смогу. Только думай, не думай, умней я не стану, да и переписку свою нескромную прятать, похоже, так уже и не научусь… Честно говорю, не хочу вас подводить… Не пригоден я для такой службы.

Самые последние слова можно было предвидеть:

— Надеюсь, что об этом нашем разговоре вы никому рассказывать не станете.

— Я ж понимаю…

Хорошо еще, что расписку о неразглашении не взял.


Журнал "Звезда" 2021 г. № 5

завтрак аристократа

Кирилл Ситников из книги "Керины сказки" - 6

ГРАФСКАЯ РАЗВАЛИНА



После коньяка Водоносов имел благородную привычку выкурить предзасыпную сигару. Поэтому он обернул своё автозагарное тело в халат струйного атласу, закинул в рот сочную виноградину и вышел на террасу. Имперским взглядом он окинул открывшийся пред ним вид: стриженую под гольф лужайку, на которой легко разместилась бы 1-я гвардейская армия генерала Голикова, мраморную беседку с золотым куполом, какие-то иностранные кусты и деревья, скрывающие гаражи, часовню на 90 персон и покерную на 200. Короче говоря, вид был вполне презентабельным для владельца чего-то непонятного со словами «Инвест», «Никель», «Фонд» и «Россия» в названии. Всё это Водоносов изволил называть поместьем, ибо с некоторых пор он являлся дворянином, а именно графом (вообще-то он хотел быть бароном, но на этот титул и приставку «фон» акция не распространялась). Голубокровную тишь нарушали убаюкивающий плеск фонтана да фальшивый храп утомлённой шампанским певицы Женьшень (в досценическом миру – Розенцвайг), доносящийся из спальни. Храп был такой же отвратительный, как и её альбом «Боль», что, впрочем, не мешало ей по выходным храпеть у Водоносова, а раз в год – еще и в обнимку с премией «Муз-ТВ».

Граф выдул сигарную струю в заходящее над поместьем солнце. Коньяк в крови навесил на его глаза слезливый фильтр юношеского романтизму, отчего закат превратился из просто красивого в потрясающий. Водоносова потянуло его запечатлеть. К тому же апельсиновое солнце будто насадилось на далёкие пики кованого забора, что выглядело весьма забавно. Вытянувшись над перилами крановой стрелой, Водоносов получил идеальный ракурс. А противовес не получил, отчего месть обидчивой физики не заставила себя долго ждать. Дворянин атласным штурмовиком спикировал на итальянскую плитку, где застыл в неестественной для графа позе в россыпи осколков противоударного телефонного чехла…




…Водоносов пришёл в себя, когда солнце уже зашло, а к храпу и фонтану прибавились удары мотыльков о фонарный плафон. Граф попробовал подняться, но быстро понял, что он не чувствует тело.

– Очнулся? – Спросил чей-то мужской голос откуда-то сверху.

– Вроде как. – Ответил Водоносов.

«Странно. – Подумал он. – Я же отпустил прислугу и охрану…». Водоносов всегда так делал, когда к нему притаскивалась Женьшень, чтобы не смущать даму (разумеется, из журнала «СтарХит» об их флирте знали все, но у дворян так заведено просто).

– Вы… вы мне не поможете?

– Я не могу. – Грустно ответил голос. – Я держу террасу.

Водоносов повернул глазные яблоки в сторону голоса. С ним определённо беседовал мраморный атлант, придерживающий руками балкон.

– Чувствуете боль? – спросил атлант.

– Неа, вообще ничего.

– Это плохо. Позвоночник, видать, сломан.

– Ты чо, доктор?

– Нет, но про спину всё знаю. Профессиональное. Вам срочно нужно в больницу.

– О, спасибо, кэп. Только я даже пальцем пошевелить не могу, чтоб «скорую» вызвать. И в доме никого, как назло. Только Розенцвайг, но её после трёх «Моётов» и канонадой не поднимешь…

Водоносов несколько минут молча смотрел в звёздное небо.

– Я не должен быть здесь. – Грустно произнёс он.

– Где? – Спросил атлант.

– Тут, внизу. Я должен спать наверху, на водяном матрасе, толкать в бок Женьшень, чтобы она не храпела… Это несправедливо.

– Я тоже не должен быть здесь. – Вздохнул атлант. – В 60-х, когда я был скульптурой пионера-горниста в детском лагере, я мечтал быть памятником Гагарину. На какой-нибудь площади. А вокруг скамейки и дорожки, посыпанные красным песком. Чтобы подо мной встречались всякие там влюблённые. А на День космонавтики чтоб венки. И я такой на всех открытках. Типа достопримечательность… А в итоге я здесь, держу твой балкон. Зато голуби не гадят. Правда, в подмышке ласточкино гнездо, трындец щекотно, но, знаешь, птенчики такие няшные, что…

– Что за хрень ты несёшь?! – Огрызнулся возлежащий граф.

– А? Почему хрень-то? Может, твоё падение – это знак?

– Да? И какой же? Не фотографировать закат?

– Нет. Посмотреть на всё… ну, знаешь – снизу. Когда ты там, наверху, ты же не видишь меня. Ты думаешь, что ты на вершине только благодаря себе. А на самом деле, ты не падаешь, потому что снизу твой балкон поддерживаю невидимый я. Но я есть. Как тебе такая версия?

– Если честно – идиотская. Хотя бы потому, что я всё-таки упал.

– Из-за того, что ты нажрался. Здесь, видимо, второй знак, про алкоголь и искусство экстремальной фотографии, но я вернусь к первому. Скорее всего, это намёк на то, чтобы ты узнал и оценил тех, кто ниже тебя.

– Но я и так всех знаю!

– Да? И как зовут твоего охранника? Который дежурит под балконом?

– Щас… Там что-то с крупой? Гречко. Нет. Погоди. Манкин? Нет… Как же его, мать…

– Горохов. Ты знал, что он пишет песни? Про охрану? Они дерьмовые, но лучше чем треки из альбома «Боль».

– Да плевать. Я не понимаю, к чему ты ведёшь.

– К тому, что внизу тоже есть жизнь. Которая тебя поддерживает. И которая может прийти на помощь, когда ты упал. Или предупредить падение.

– Ну ок. Вот я упал. И где она, помощь? Ты вцепился в террасу и явно мне не поможешь.

– Я могу помочь косвенно. А ты мне поможешь?

– Это каким образом?

– Я уже не тот. Пожалуйста, поставь рядом со мной ещё одного атланта? А лучше кариатиду. Азиаточку.

– Хорошо, поставлю! Сисястую, как Розенцвайг!

– Лучше рукастую. Держать мир вдвоём легче и веселее…

– Ладно, ладно! Будет мраморная китаянка-бодибилдер, обещаю! Ты будешь помогать или нет?

– Конечно буду. Фроленкооооооов! – Громко воззвал атлант.

– Кто это?

– Твой лужайковый гном.

– Кто?!

– Сейчас увидишь. Фроленкооооооов!

На зов атланта из иностранных кустов вылезла керамическая голова садового гнома.

– Ну хули ты разорался, подставка сраная?! – Заворчал гном. – Ты на часы смотрел?!

– Фроленков, подойди, пожалуйста. Тут человеку помощь нужна. Надо завести его в «Склиф» или «Бурденко».

Гном не спеша подошел к Водоносову, сильно хромая на правую ногу.

– Кому помогать?! – Проворчал Фроленков. – ЭТОМУ?! Ну щас!

– Да почему не помочь-то? – спросил атлант.

– Потому что его Власов мне на ногу наехал!

– Я не знаю никакого Власова! – запротестовал Водоносов.

– Это водила твой, идиот! Ты не знаешь, как его зовут? – Изумился гном.

– Я… не то чтобы… – Промямлил граф. – Я всегда зову его «Ты». «Эй, ты». Я даже не знал, что у него есть фамилия!

– Я не буду помогать этому мудаку. – Отсёк Фроленков и захромал обратно в куст.

– Постой! Подожди! – Взмолился Водоносов. – Я… Я извиняюсь. За Власова, твою ногу и всё такое. Искренне. Я распоряжусь, чтобы тебе сделали новую ногу.

Фроленков остановился, почесал глянцевую бороду:

– И запрети Радимову на меня ссать!

– Ааааа…?

– Это твой садовник! Господи, что ты за мудило?!

– Хорошо-хорошо, он не будет на тебя… Ты поможешь?

– Ладно. – Согласился Фроленков и, засунув пальцы в рот, заливисто свистнул, аж до трещины на щеке. Через секунду он уже ходил взад-вперёд перед строем лужайковых гномов, по-прорабьи сложив руки за спину, и раздавал приказы:

– Значит так, хлопцы. Работаем в темпе, времени нет. Лиховцев и Путило!

– Што.

– Срываете с изгороди весь плющ и плетёте упряжку. Дружников идёт к бассейну и приносит с шезлонгов подушки, чтобы в процессе транспортировки не травмировать травмированного.

– Босс, «травмировать травмированного» – это тавтология.

– Ой, правда, извини, пожалуйста, дружище. БЕГОМ ПРИНЁС ПОДУШКИ СЮДА, ГОВНО КИТАЙСКОЕ!!!!

– Слушай, Фроленков. – Поинтересовался атлант. – А кого ты запрягать-то собрался?

– А у меня что, выбор есть? – огрызнулся гном и крикнул. – Афиногенов!! Гунько!! Кис-кис-кис сюда бегом!

Водоносов услышал, как что-то с треском оторвалось от крыльца. Это крылечные львы, по-кошачьи потянувшись, спрыгнули с постаментов и подошли к гному.

– Это ты на нас, что ли, намекаешь, дрыщара бородатый? – Грозно спросил лев Афиногенов. – Мы тебе чо, лошади?!

– И не будем мы помогать! – Вторил собрату лев Гунько, кивнув гривой в сторону Водоносова. – Этот козёл мне давеча бутылку об башку разнёс! Запросто так, кстати! Я его ваще не трогал!

– Блин… Ну простите, пацаны. – Попросил Водоносов. – Была сделка на два ярда, я ощутил эмоциональный прилив… Если что-то нужно, я обещаю…

– Бетонный мячик. – Проурчал Афиногенов. – Каждому!

– И крылья! – Добавил Гунько.

– На хрена нам крылья, дегенерат? – Обалдел Афиногенов. – Это же пошлятина несусветная!!

– А ты не мог бы сейчас обойтись без слова «дегенерат» и других оскорблений? – Хмуро вопросил Гунько.

– Нет, потому что ты дегенерат и есть!

– Ах так, значит. Лаааадно… Нна, получай! На, На!

– Ты дурачок что ль по глазам МРРРРААААУУУУУУ!!!!

Вмиг два льва превратились в клокочущий клубок крошащегося бетона, который норовил превратить дворянское тело в блин.

– А ну харэ драться, дебилы! – Проорал Фроленков, и львы расцепились, тяжело дыша. – Ненавижу субподрядчиков! Короче! Каждому по бетонному мячу, окей?

– Окей. – Промурлыкал Афиногенов, а Гунько молча кивнул. – Только на спинах мы его не потащим, даже за гранитный бантик!

– Да господи ж ты боже мой! – Воскликнул Фроленков. – Где я вам карету-то… Хорошо, щас. Кудрявцева!!!

– И не подумаю! – Отозвалась беседка. – Пусть этот твой больной сначала…

– Да понял я, понял! – Вскричал Водоносов. – Извини, что заблевал тебе скамейку!

– И перила!

– И за перила тоже прости!

– Тогда мир. Тащите его в меня!




…Через полчаса Фроленков уже натягивал вожжи на паре львов, запряженных в беседку со стонущим графом внутри.

– Нннно пошлииии! – Завопил гном львам.

– А ты не мог бы без этого пасторального «нннооо»? – Попросил оглянувшийся лев Гунько.

– Ну я не знаю команд для запряженных львов. Вперёд, вольные хищники саванн! Так нормально, придурок?

– Такое допустимо, да. – Ответил Гунько, а Афиногенов одобрительно кивнул. Львы встали на дыбы и рванули вперёд, срывая когтями комья земли и дорогущего дёрна. Беседка взвизгнула от рывка, встала на ребро и заскрежетала следом, утягиваемая каменными хищниками. Кованную ограду львы даже не заметили, и «карета» понеслась по шоссе в сторону московских огней.



…Под громкое «И-хааааааа!» обезумевшего от драйва гнома Афиногенов и Гунько мчались по московским улицам, разбрасывая в стороны куски плитки и асфальта. И никто, гуляющий или дежурящий по Москве в этот поздний час, совершенно не удивлялся увиденному. Не стреляют во все стороны, и хорошо. А плитка и асфальт… Так всё равно назавтра переложат по-новому. Фроленков остановился лишь раз – посреди Тверской.

– Сергеич! Доброй ночи! – Окликнул он памятник Пушкину. – Не подскажешь, как до «Склифа» допереть?

– Отчего ж нет? – Прогрохотал поэт. – Скачи по Садовому до Сухаревской площади!

– Спасибо, земляк!

– Поэмку не хотите новую послушать? Постапокалиптичненькую? «Когда дождём размыло Русь…»

– Прости, Сергеич, надо когти рвать – у нас тут тяжёлый!



…Последним снесённым в эту ночь забором была старая ограда НИИ Склифосовского. Осаженные Фроленковым львы круто развернули беседку, отчего бюст профессора обдало асфальтовой крошкой. Голова проснулась и с ненавистью, на которую способны только гениальные доктора, посмотрела на каменный «экипаж».

– Вы што себе позволяете, сволочи?!

– Николай Василич! – Раболепно затараторил гном. – Тут дело, не требующее отлагательств!

– Убирайтесь к чертям собачьим!

– Но, профессор, тут пациент с расчавканным позвоночником…

– Что? – Ненависть к людям сменилась на детскую заинтересованность. – Он чувствует члены? Боль?

– Вообще ни хрена! – завопил Водоносов из недр беседки.

– Чудно! Бегом в третье строение по левую от меня сторону! Профессор Ципаревич ещё не уходил!

– А он трезвый?

– Надеюсь, что нет!



…Ципаревич был почти богом. Он сражался с дворянской хворью как лев, так что Афиногенов с Гунько приняли его в свой прайд. Водоносов прекрасно чувствовал себя до пояса. Но ноги… Здесь профессор оказался бессилен. Поэтому через два месяца жизнь графа изменилась. Поместье и авто оборудовали пандусами, по которым Водоносов лихо гонял на электроколяске. Теперь он каждое утро выезжал из спальни, откуда давно выветрился запах женьшеня. Спускался по пандусу вниз, выезжал на крыльцо, охраняемое львами с бетонными мячами под лапами. Проезжал под террасой, поддерживаемой атлантом и кариатидой, напоминающей Люси Лю с бицепсами молодого Шварцнеггера. Здоровался с садовником, въезжал в переоборудованный «Крайслер», который медленно, чтобы не повредить садового гнома, выдвигался на шоссе через новенькие ворота и нёс босса на работу в сторону стеклянных пиков «Москва-Сити».



Однажды, выехав на коляске из лифта на 80-м этаже, Водоносов чуть не столкнулся с уборщицей Тырдыевой, трущей пол его приёмной. Тырдыева испуганно вытянулась в сухую тонкую струнку, почти спрятавшись за модную швабру. Водоносов кивнул ей и проехал дальше, как вдруг остановился, а затем дал заднюю. Проезжая мимо уборщицы, глядя на неё с нового для себя ракурса, он заметил, что её рука мелко самопроизвольно трясётся.

– Что у вас с рукой, Тырдыева? – Поинтересовался граф.

– Ничего. – Пролепетала та, спрятав руку за спину.

– Я же видел, что она дрожит.

– Это мне совершенно не мешает, вы не подумайте… – Испуганно проговорила женщина.

– Я не к этому клоню. Когда это началось?

– Недели две назад…

– Это же ненормально, понимаете? Вам надо в больницу. Знаю я одного прекрасного доктора, он, я думаю, как раз уже накатил…

– Нет-нет, не надо!

– Не волнуйтесь, я засчитаю вам рабочий день. Переоденьтесь и спускайтесь на парковку – Власов отвезёт вас в «Склиф», я распоряжусь.

– Но если меня положат? Кто будет смотреть за детьми?

– Вожатые в детском лагере. Я всё оплачу, не переживайте. Идите и ни о чём не беспокойтесь.

Власов направил коляску к дверям своего кабинета, оставив Тырдыеву гадать, спит она или умерла.

– Шеф? – Окликнула она его.

– Да?

– Не верьте Сысюку.

– В смысле?!

– Он вас обманывает. Он кинет вас при первой возможности. У него уже есть план.

– Сысюк – партнёр, проверенный службой безопасности, и как вы, уборщица, вообще это можете…

– Это здесь я уборщица. – Ответила Тырдыева, опустив взгляд в начищенный до блеска пол. – А в Худжанде я почти дописала диссертацию по физиогномике… Если б не восьмой ребёнок… К тому же…

Женщина достала из кармана халата смятую визитку Водоносова и продолжила:

– …к тому же странно, что партнёр выкидывает вашу визитку в урну, ещё даже не выйдя из офиса…

Водоносов пристально посмотрел на женщину. Снизу вверх.

– Спасибо, Кариатида.

– Я Фатима. – Улыбнулась уборщица.

– Да-да, я знаю. – Ответил он. И добавил:

– Простите.




http://flibusta.is/b/563185/read#t6