June 16th, 2021

завтрак аристократа

Н.А.Громова из книги "Именной указатель" 2020 г. - 4

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2668080.html и далее в архиве



Cover image



Вольпин Михаил Давыдович[7]



Высокий седой старик пришел к нам в дом на Смоленском бульваре с одной целью – рассказать о своем близком друге и соавторе, уже покойном к тому времени Николае Эрдмане. Конечно, назвать Вольпина стариком было невозможно. Он был очень красивый, с прямой спиной и очень яркими живыми глазами. Он начал рассказ со своего ареста.

В первой половине 1930-х годов его арестовали в первый раз. Вольпин отбывал заключение и ссылку с троцкистами, которые и в тюрьме продолжали спорить, ругаться и драться с большевиками-ленинцами и эсерами, – их еще было немало в то время. Когда же он отбыл срок, то вернулся домой в Москву. Шел 1937 год. В поезде вместе с ним оказался сотрудник НКВД, ехавший из Архангельска в отпуск. Насмерть перепуганный Вольпин сказал своему соседу, что он обычный сценарист и возвращается из командировки домой. Чекист много и безобразно пил и требовал, чтобы тот пил вместе с ним. Так они ехали несколько суток. В какой-то момент полупьяный сосед проникся к Вольпину симпатией и стал говорить ему, что прекрасно понимает, откуда тот едет, и хотел бы дать ему добрый совет. Вольпину нельзя ни в коем случае возвращаться в Москву, потому что ходить на воле ему недолго. Он видит и по его лицу, и по глазам, что тот дойдет до первого угла и будет снова арестован. Чекист взывал к его разуму, пьяно плакал, размазывая по щекам слезы, и звал его к себе в Архангельск, клялся, что спрячет от неминуемой гибели. В конце концов признался, что работает… палачом, то есть комендантом и расстреливает сам. Вольпин говорил, что не мог дождаться, когда будет Москва и они уже наконец расстанутся. Палач в конце поездки был настолько пьян, что его выносили из поезда.

В начале войны Вольпин оказался с Николаем Эрдманом – другом и уже постоянным соавтором – в Рязани, откуда они с невероятными приключениями пробирались к Ставрополю и дошли до действующей армии. Там их взяли на работу в Ансамбль песни и пляски НКВД, где Берия собирал самых талантливых режиссеров, сценаристов и актеров. Об Эрдмане Вольпин говорил с невероятным почтением, считая его великим и непревзойденным драматургом, недооцененным современниками. Под конец он рассказал нам, что в доме престарелых в полном одиночестве доживает свои дни Вероника Витольдовна Полонская, последняя любовь Маяковского, и что они с товарищами собирают ей деньги. Так странно было слышать, что он говорил о своем долге перед Маяковским, которого знал… Но это все было уже под занавес. Он оставил нам машинопись пьес Эрдмана “Мандат” и “Самоубийца”. Пьесы тогда не показались мне ни смешными, ни гениальными. Теперь понятно, что без контекста времени, который мы не знали, понять их было невозможно.

А от Вольпина осталось чувство пронзительной ноты. Он очень скоро погиб в автомобильной катастрофе. Все, кто ехал с ним, остались живы, не получив даже царапины. А я часто ловила себя на мысли: спросить бы у Вольпина про Есенина, Мандельштама, Ахматову – он всех видел и всех знал. Но он считал себя лишь младшим другом великого драматурга-сатирика Николая Эрдмана.



Тарковский Арсений Александрович



Он сидел в фойе переделкинского Дома творчества, уже очень старый, но по-прежнему такой же красивый, как на многих своих фотографиях. Глубокие вертикальные морщины превращали его лицо почти в графический портрет.

Я сидела напротив и ждала знакомого театрального критика. Так, пребывая в абсолютной тишине и пустоте, мы глядели друг на друга. Я, конечно же, смотрела на него с любопытством: гениальный поэт, вот уже старик. Думала о соотношении таланта и его возрастного угасания. Правда, заметила я, что он тоже внимательно смотрит на меня. Возможно, потому, что ему просто надо было на кого-то смотреть, а возможно, он пытался угадать, к кому из обитателей здешнего дома я пришла. Видно было, как он мысленно взвешивал мой возраст, внешность и перебирал в памяти имена своих знакомых, пытаясь соединить их со мной. Так продолжалось некоторое время.

Вдруг в фойе появился человек, которого я видела первый раз в жизни, но не могла не узнать по черной повязке на глазах. Он был слепой. Книгу с его стихами и фотографией мне тысячу раз подсовывали ученицы фармацевтического училища, где я преподавала эстетику. Это был Эдуард Асадов. Несчастный человек, зарифмовавший все пошлости на свете.

И тут Арсений Тарковский вскочил на одной своей ноге и крикнул: “Эдуард!” – “Арсений!” – выкрикнул в ответ Асадов, и они бросились друг к другу в объятья.

Для меня эта картина была разрушением иллюзий и печальным признанием того, что жизнь ходит своими путями. “Да, они фронтовики, – думала я. – Это выше эстетических разночтений. Но все же!”



Ревич Александр Михайлович[8]



Как-то Ревич сказал мне про Арсения Тарковского, что тот был инфантилен. Любил, чтобы к нему относились, как к ребенку, но опекать других не умел. Все знали про его страсть к телескопам, которые стоили больших денег. А его детям было очень трудно. Но, кажется, про телескопы мне рассказывал другой человек, не Ревич.

Тарковский и Ревич дружили несколько десятков лет. Мы с Александром Михайловичем говорили о внутренней эмиграции в переводы, что было и с самим Ревичем, который большую часть жизни как поэт был в тени. А теперь очень бурно и ярко сочинял стихи и поэмы. Я подружилась с ним, когда ему было около девяноста, но и тогда он был удивительно страстен в своих суждениях.

В 2007 году я вела вечер в Литературном музее, посвященный столетию Марии Петровых. Из-за кулис я видела все происходящее очень подробно. Александр Михайлович выступал, сидя на стуле, опершись руками на палку с собачьей головой. Я и раньше слышала его выступления и каждый раз удивлялась тому, что он не говорил ни одного ненужного, затертого или пустого слова. Он рассказывал о Марусе Петровых с такой нежностью и таким дружеским участием, словно они только что простились или она где-то сидит в зале. Я тогда остро почувствовала, что для него все, кого он любил, остаются абсолютно живыми, кажется, что он никогда и не прекращает говорить и общаться с ними.

Мария Петровых, вместе с А. Тарковским и А. Штейнбергом, была одним из самых близких друзей Ревича. Все они были “тихими” поэтами, много лет прячущимися в переводы. В каком-то смысле их судьбы повторяли один и тот же путь: первую, бо́льшую часть жизни они отдавали переводам (блистательным), а затем появлялись книги стихов, признание. Это был поздний расцвет. У Ревича он произошел позже всех.

На вечере, посвященном Марии Петровых, я выступала с небольшим рассказом об ее жизни в эвакуации в Чистополе. Это была история ее рождения как поэта, в чем огромное участие принял Борис Пастернак. Он устроил ее вечер и написал от руки множество объявлений, расклеив их по людным местам Чистополя. Он представил ее как настоящее чудо, явленное им всем во время войны.




Александр Ревич. На вечере Натальи Громовой.

ЦДЛ, 2009


Я выступила с этой историей, а затем продолжила вести вечер. Но с той минуты, когда я закончила свой рассказ, я почувствовала, что Ревич не спускает с меня глаз. Когда вечер закончился, он подошел ко мне, опираясь на палку, и сказал, что хочет читать мне свои стихи и маленькие поэмы. Я поняла, что он меня – выбрал. Нам не надо было объясняться, кто из нас что думает и знает – я отдала ему свои книги, а он стал мне читать стихи.

Он принадлежал дорогому для меня поколению, которое, пройдя войну, могло прямо смотреть в глаза и народу, и государству. Он попал на войну в двадцать один год, прошел все мыслимое и немыслимое: плен, штрафбат, Сталинградский фронт. Он был и по-настоящему милосерден. Пинаемого многими фронтовиками Владимира Луговского, о котором я много писала, искренне жалел. Ревич говорил мне, что, в отличие от многих, сам с рождения не знал, что такое страх. Что не раз дерзко смотрел в небо, на огромные бомбы, которые прямо над его головой вываливались из брюха самолета.

Они с товарищем-фронтовиком пришли к Луговскому домой на Лаврушинский. Поэт крупный, не очень трезвый встречал их за столом в кальсонах. Видимо, только недавно встал с кровати. Предложил выпить. Ревич по сравнению с Луговским был совсем небольшого роста, тот назвал его, кажется, “полумерок”. А потом спросил их, воевали они или нет. Они сдержано ответили, что да. Луговской склонился над стаканом. Ревич рассказывал об этом немного снисходительно. А я так и видела эту жуткую картину. Два невысоких юноши с постаревшими глазами смотрят на большого поэта, который не знает, куда деваться от стыда и муки, и все понимают, что у него в душе. Каково было немолодому поэту, каким после войны был Луговской, встречать этих мальчиков с выжженными глазами и душами.

– Луговской – добрый, красивый, но пустой. Нет глубины, таланта. Звенящий бубен, – сказал мне Ревич.

Но я возражала: нет, не так все просто. А Ревич хитро посмотрел ярким голубым глазом и сказал: «А может, вы и правы».

Сам Ревич вскоре ушел в поэтический семинар к Сельвинскому, которого до конца дней считал большим и недооцененным поэтом. Но при этом он иногда вспоминал довольно жесткие картины из его жизни. Как Сельвинский однажды позвал его поговорить о работе в газете, кажется, это была “Литературная Россия”. Ревич тогда был неустроен, эта работа могла стать для него выходом. Они встретились в Переделкине в 1958 году. По дороге навстречу им шел Пастернак. Ревич поздоровался, а Сельвинский промолчал. И когда они прошли мимо, Сельвинский раздраженно сказал Ревичу:

– Вы разочаровали меня, молодой человек!

И так, молча, они дошли до Дома творчества. Потом он снова повторил:

– Как вы могли?

Ревич не знал, что ответить, и они расстались. Полгода Сельвинский молчал, а потом позвонил с вопросом: “Куда же вы пропали?”

Поколение Ревича было тайно влюблено в Пастернака. Они образовывали свое тайное братство и узнавали друг друга на расстоянии. И своим старшим товарищам то знаменитое предательство любимого поэта они не просили. Их голос еще был слаб. Но душа запомнила все.

И в тоже время он восхищался стихами своего учителя, а я его влюбленность в Сельвинского не разделяла и за это заслужила не один час прослушивания многих страниц поэзии любимого Ревичем мастера. В его изложении, в его страстном порыве многие из стихов Сельвинского показались и мне настоящими шедеврами. Ревич наполнял их собственной жизненной силой.

Он стал мне близок именно потому, что умел любить не только написанное собой, его отличала страстная, бескорыстная любовь к поэзии и прозе – других.

Как богач, перебирающий сокровища, он вынимал из своей кладовой чужих стихов то бриллиант, то алмаз, то изумруд. И всегда требовал восхищения. Каждый полюбившийся стих он читал, вкладывая в него всю силу души. И если я все-таки говорила, что какой-то из стихов мне не очень нравится, у него тут же менялся голос, и видно было, как и для него тоже тускнело сокровище. Но с ним, несмотря иногда на невероятную категоричность в оценках (все знают, как он ругал за “салонность” Осипа Мандельштама – в этих случаях я просто пускалась в крик), все равно было легко. Он был один из самых живых и подлинных людей, каких я знала.

Он приехал уже очень нездоровый на вечер Павла Антокольского в Музей Цветаевой, где я работала. Мы сидели рядом, я видела, как он хватает ртом воздух, в зале было душно. Его никак не объявляли. Пели хвалы Антокольскому, читали его стихи, говорили о нем то, что редко остается в памяти, потому что – так говорят всегда. И Ревич бормотал почти на весь зал: “Не то, не то”. Я и сама знала, что не то. И наконец вызвали его. Он снова сел в центре зала на стуле, опершись на палку. И стал пронзительно говорить о затаенной боли, о спрятавшемся таланте Павла Антокольского.

– Я был свидетелем его падения. Я пришел к нему домой. Он сидел, как подбитая птица, как памятник Гоголю, когда его объявили космополитом. “Пришел все-таки, не побоялся…” Накануне я позвонил ему по телефону и сказал, что у меня имеется первая книга его стихов. “А у меня ее нет, – сказал Антокольский. – Там есть стихотворение «Последний»? Стихи о Николае Втором?” Я сказал: “Да, есть”. Это был 1948 год. После собрания я приехал к нему и подарил эту книгу. Что он сделал? Он пролистал книгу, нашел это стихотворение. Вырвал его и разорвал на мелкие, мелкие клочки. Он боялся всего на свете!

И Ревич стал читать стихотворение, которое сам автор пытался уничтожить. Оно было о расстреле царской семьи. Я приведу его целиком, потому что с него началась работа над одной из последних поэм-воспоминаний Александра Михайловича Ревича.




ПОСЛЕДНИЙ



Над роком. Над рокотом траурных маршей,
  Над конским затравленным скоком.
Когда ж это было, что призрак монарший
  Расстрелян и в землю закопан?
Где черный орел на штандарте летучем
  В огнях черноморской эскадры?
Опущен штандарт, и под черную тучу
  Наш красный петух будет задран.
Когда гренадеры в мохнатых папахах
  Шагали – ты помнишь их ропот?
Ты помнишь, что был он, как пороха запах
  И как “на краул” пол-Европы?
Ты помнишь ту осень под музыку ливней?
  То шли эшелоны к границам.
Та осень! Лишь выдохи маршей росли в ней
  И встали столбом над гранитом.
Под занавес ливней заливистых проседь
  Закрыла военный театр.
Лишь стаям вороньим под занавес бросить
  Осталось: “Прощай, император!”
Осенние рощи ему салютуют
  Свистящими саблями сучьев.
И слышит он, слышит стрельбу холостую
  Всех вахту ночную несущих.
То он, идиот подсудимый, носимый
  По серым низинам и взгорьям,
От чёрной Ходынки до желтой Цусимы,
  С молебном, гармоникой, горем…
На пир, на расправу, без права на милость,
  В сорвавшийся крутень столетья
Он с мальчиком мчится. А лошадь взмолилась,
  Как видно, пора околеть ей.
Зафыркала, искры по слякоти сея,
  Храпит ошалевшая лошадь.
………………………………………………….
Отец, мы доехали? Где мы? – В России.
  Мы в землю зарыты, Алеша.
1919



     Когда он прочел последнюю фразу: “Мы в землю зарыты, Алеша”, – она прозвучала прямо из того времени и ударила, как хлыст. Мне казалось, что после этого можно было бы вечер закрывать, потому что возник иной масштаб, иной уровень судьбы поэта Антокольского. Но все покатилось по той же дороге.

А в Ревиче рождалось свое, как ответ, как страстный разговор с учителем, который ушел. И он скоро прочел мне по телефону свое горестное автопризнание про то, как и ему, школьнику, открылась мрачная пропасть в истории России. Он рассказывал в своих маленьких поэмах о 1937 годе, о советских каторжниках, проходящих улицами Ростова, о начале войны, о плене, о смерти, о чуде своего воскресения. Он был словно глазами и ушами того времени. Перед смертью он несколько раз попадал в больницу и рассказывал, как уже был “там”. Когда возвращался, читал “оттуда” пришедшие строки.

25 октября 2012 года я записала в дневнике: “Вчера умер А. М. Ревич. Я много раз думала, что вот не успею сказать то-то и то-то. А теперь уже буду кричать ему на Небо”.



https://www.flibusta.site/b/573186/read#t7
завтрак аристократа

Юрий Ряшенцев – трагический жизнелюб 16.06.2021

Поэт о поэте


Юрий Ряшенцев – трагический жизнелюб


16 июня 90-летие отмечает Юрий Евгеньевич Ряшенцев (на фото). Замечательный советский и российский поэт, прозаик и сценарист, автор стихов к песням для театра и кино, мастер мюзикла, переводчик, поистине неутомим.

Точно так же, как в 70-е годы ХХ века по всему Советскому Союзу гремели его песни из кинофильма «Д’Артаньян и три мушкетёра», а его сценическая композиция по рассказу Л. Толстого «Холстомер» – «История лошади», созданная вместе с Марком Розовским, стала одним из самых знаменитых спектаклей товстоноговского БДТ, так и в наши дни на лучших площадках России идут его произведения: в Московском музыкальном театре «Геликон-опера» – опера «Царица», созданная совместно с композитором Давидом Тухмановым (кстати, ими недавно написана и новая опера – «Иосиф и братья», ещё ожидающая своей постановки), на сцене Центрального академического театра Российской армии идёт 3D-мюзикл «Пола Негри», в Московском театре мюзикла – рок-опера «Преступление и наказание» в постановке Андрея Кончаловского и с музыкой Эдуарда Артемьева, в Московском академическом театре сатиры – спектакль «Дамское счастье» по роману Эмиля Золя... Когда 10 лет назад в Оренбурге – городе, с которым Юрия Ряшенцева связывают и родственные узы, и детские годы, проведённые там в эвакуации, – готовилось к печати собрание его сочинений, издатели обратились к Евгению Евтушенко с просьбой написать предисловие к пятитомнику. Евгений Александрович охотно откликнулся. Его размышления о творчестве друга не потеряли своей актуальности и по сей день.

Игорь Храмов


Когда-то в знаменитой Марьиной Роще, в так называемой школе неисправимых № 607 (откуда в 1948 году меня вышибли, заподозрив в поджоге классных журналов), я услышал песенку под гитару:

У нас в Хамовниках живут
                       не только хамы,
У нас и джентльмены есть, и дамы.

Я бывал и в этом рабочем районе, куда мы ездили играть в футбол на пустырях с местной, такой же, как и мы, шпанистой, но отважной и гордой ватагой огольцов, многие из которых были сиротами войны и подрабатывали на жизнь колкой и пилкой дров тогда ещё полудеревянной Москвы, торговлей папиросами врассыпную и замнём для ясности чем ещё.

Именно в этом районе и прижился, омосковился переехавший с родителями из Питера Юра Ряшенцев, тоже, оказывается, колотивший по такому же отбивавшему ладони шершавому кирзовому мячу, взлетая над волейбольной сеткой, и тоже вовсю «марал бумагу», как тогда незлобиво говорилось о писании стихов. Дворовая жизнь тогдашней Москвы протекала под звон мячей и стук домино во дворах, переборы гитарных струн, шипение патефонных пластинок, певших с подоконников рядом с геранями: Утёсов, Шульженко, Бернес, Лазаренко, Багланова, Русланова, Бейбутов. Прорывались Лещенко, Вертинский, джазы Рознера и Лундстрема. Несмотря на холодную войну, звучали и Дина Дурбин, и мелодии Глена Миллера из фильма «Серенада солнечной долины», и незабытые песни военных лет недавних британских союзников «Типерери» и «Мы летим, ковыляя во мгле», блестяще переведённые Болотиной и Сикорским. И всё это напевал, насвистывал студент пединститута Юра Ряшенцев, которому суждено было стать автором слов многих любимых столькими поколениями будущих песен, воскресивших мушкетёрский дух, так подходивший под ещё не омрачённое победительное настроение вернувшихся с фронта героев и под предпобедительное настроение тех, кого потом назовут шестидесятниками, хотя далеко не всем их надеждам было суждено сбыться.

Но поколение всё-таки сбылось, и сбылся Юра. Его поэтика взошла на дрожжах музыкального месива дворового послевоенного детства и стала неотделимой частью той эпохи вместе с другими голосами шестидесятников и призвуками русской поэтической классики, которую он знал назубок. Вот его строфа с мастерски недоговорённым словом:

...хотя не пройдёт ничто:
ни листьев сквозная дрожь,
ни гвалт игроков в лото,
и разве что сам...

Слово «умрёшь» не произнесено, но звучит внутри читателя. Это, конечно, от цветаевской знаменитой недоговорённости в её «но если на дороге куст встаёт, особенно рябина», но только не присвоение, а усвоение, без чего нет искусства.

Что с того, что в чьей-то искушённой памяти при чтении многопланового стихотворения Ряшенцева о смерти кузнечика может всплыть нечто чуть державинское, или симоновское из его халхингольской тетради о сверчке, раздавленном сапогом, или окуджавовское: «Намереваюсь! – кричит кузнечик». Вот и хорошо, что это всплывёт как нить традиции, соединяющая разные поколения, но в совершенно новой философской приподнятости:

Мы – подобье Его.
                       Но ведь он не явил нам лица.
В Назарете не знали,
                       похож ли Иисус на отца.
А о нас-то уж что говорить...

                       Впрочем, речь о другом –
о кузнечике, умершем под сапогом.
Та кровавая сорок второго размера
                                  судьба
неужели настолько глуха
                       и настолько слепа,
Чтоб не слышать прекрасного
                       стрёкота в майской траве
И явить нам безбожье,

                       приличное лишь в Божестве?
Высший смысл этой акции низкой
                       неясен пока
ни для бабочки лёгкой,
                       ни для волевого жука.
Да и будет ли ясен, поскольку сапог –
                                  ни гу-гу
и, видать, то, что он натворил,
                       невдомёк сапогу.
А кузнечик с последним движеньем
                       затих под кустом.
Чьё мы всё же подобье?
                       А может быть, речь не о том?
Речь о том, что весна
                        заря предвещают теплынь
И кузнечики всласть воспевают

                                  родную полынь.

Вслушайтесь, какие у Ряшенцева ритмы:

Забор с афишами.
Акация резная.
Как сладко двигаться,
                       судьбы своей не зная.
Как веют дикие духи при каждом шаге!
В универмаге
их нет давно.

Какая разница, что тут было сначала написано – стихи или музыка, если вас так и вволакивает этот ритм в дворовое танго.

У стиха Ряшенцева и походка образовалась особая, окраинная, слободская – слегка вразвалочку, слегка пританцовывающая. И разве не московская скороговорочка подсказала ему такую весёлую лёгкость по отношению не только к настоящему, но и к будущему, даже если оно окажется совсем не таким, каким его хотелось когда-то видеть:

Зачем скрываться по углам
от счастья с горем пополам?..
И этот день невыразим. И место свято.

Он тянулся к театру, потому что они нравились друг другу. Театр был и его крепостью Ла-Рошель, защищавшей его от скуки, и его многоликой Констанцией, шуршавшей столькими юбками. Я руки себе отбил на спектакле о мушкетёрах с его песнями в Московском театре юного зрителя. На этот спектакль валом валили и дети, и взрослые. В России мушкетёры всегда были символом чести и свободы, хотя это, конечно, сильно завышало историческую правду, но тоска по таким образам была оправдана всей историей России, что поднимало их чуть ли не до уровня декабристов в нашем воображении, несмотря на то что и декабристы были идеализированы нашей жаждой гражданственного героизма... Этот героизм был впоследствии явлен совсем в другом, непохожем на мушкетёров образе Сахарова – застенчивого, неловкого, но тем не менее бесстрашного в отстаивании права каждого из нас на свободу.

Ряшенцев принадлежал к тем, кто среди бесконечного нытья, являющегося для некоторых наших коллег признаком якобы интеллектуальности, всегда распространял вокруг себя естественную для него ауру дворового жизнелюбия.

Он никогда не изображал из себя гуру. Его полупредсказания – воздушны, беспечны, потому что зачем огорчать и себя, и других заранее, когда даже в тошнотворные времена всегда найдётся пора-пора-порадоваться, в чём он спасительно убедит многие тысячи поклонников его песен, чтобы не орошфориться, не омиледеть, не обонасьеть, а успеть хоть немножко подартаньянить, чтобы было что вспомнить, в эпохе, когда такой дефицит д’Артаньянов:

Наверное, скоро, наверное,
                       будет – наверно,
иль очень уж здорово нам,
                       или здорово скверно...

Только опыт шестидесятников, успевших увидеть детскими глазами и тридцать седьмой год, когда их дедушек запихивали в «чёрные вороны», и когда на их отцов приходили похоронки с фронта, позволил им выстоять в тяжкие подцензурные годы. Но не все выдержали испытания танками в Праге, раздавившими надежды на «социализм с человеческим лицом», диссидентскими процессами, психушками для инакомыслящих. Многие уезжали. Юра остался.

И в темноте не привыкать
при вьюге, взаперти.
И утешения искать
почти нет сил. Почти.

Но в этом «почти» была огромная сила.

Он принадлежал к тем, кто чувствовал всей кожей, что без них «народ неполный». В стихотворении «Спор» есть разговор с человеком, говорящим, что не всё равно ли в какой стране жить. Ряшенцев, прекрасно понимая, что, конечно, важнее всего не где жить, а как жить и для чего жить, объяснил, что для него самое страшное – это расстаться с тем, что любишь.

Что ты, что ты! Опомнись. Послушай
Этот догмат ваш – галиматья.
Да без мамы, без Родины сущей
Разве я это буду? Не я…
...И безмолвно, но – долго, протяжно
вслед счастливцу кричал я всю ночь:
– Да пойми, не исчезнуть нам страшно –
Нам расстаться, расстаться невмочь!

Слава богу, если навсегда прошли те времена, когда для многих на Родину не было обратного билета. Этот обратный билет должен быть бессрочным, только тогда мы избавимся от проклятия нашей закомплексованности, ибо генетически в нас заложен страх того, что прошлое может ещё вернуться, а некоторые даже хотят, чтобы оно вернулось.

После испытания Прагой, Афганистаном на наших глазах рассыпался «Союз нерушимый республик свободных», и мы не нашли ничего лучшего, как перелицевать старый гимн, не понимая, что с перелицовки нельзя начинать ничто новое, потому что оно никогда не будет совершенно новым. Мушкетёрство и многие старые дружбы стали – увы! – рассыпаться... Натренированные чёрные кошки, пробегавшие между нами, стали ссорить людей нашего поколения, казавшихся едиными, и интеллигенция расслоилась по взаимовраждебным тусовкам, по разным Союзам писателей, перестав быть мощной нравственной силой, противостоящей бездуховности. Ушли из жизни Солженицын, Сахаров, бывшие для нас мерилом совести. В поэзии нам до боли недостаёт Высоцкого, Окуджавы, Вознесенского, Ахмадулиной. Образовалось большое количество набивших руку на производстве чтива «профи», к сохранению национальной совести отношения не имеющих. Но между «профи» и профессионалами пропасть, ибо в профессии писателей совесть – неотделяемая составляющая, и ремесленное мастерство без совести ничего не стоит.

Поэты – профессионалы по этому определению у нас в России, слава богу, всё ещё сохранились. Среди них и Юрий Ряшенцев. Юра не только сам жизнелюб, он распространял вокруг себя жизнелюбие, начиная с преподавания трудновоспитуемым подросткам первые семь лет после пединститута, и потом в литобъединении, которым руководил этот эпикуреец из Хамовников, не очень-то добивавшийся славы. Слава сама его нашла. Как песенника. А как скрытого под этим жизнелюбием трагического поэта ещё найдёт. Он ведь сам с ошарашивающей искренностью признался, как рубаху на груди рванул:

Отношения мои с Господом тяжелы.
Я ему неинтересен. И поделом...
На это не всякий способен.

А как же «Людей неинтересных в мире нет...», Юра? Ты же сам мне говорил когда-то, что эти мои стихи тебе понравились, ещё во времена наших двух юностей, слившихся в одну, – наших собственных, и нашего родного журнала? Напрасно ты недооцениваешь отношение Бога к нам, а то бы мы вообще не выжили, какими бы мы жизнелюбами ни были.

Но вдумайтесь в такие трагические стихи Ряшенцева, когда и его жизнелюбие засасывала трясина безнадёги, как «Чай, четвёртый день Победы на дворе», «В империи очень любили играть в домино», «Империя», «Почему бы не выпить стопаря», «Баллада о воротах». Вот, к примеру, его стихи о всё-таки изначально родном его городе – Питере:

Мы перед нищей этой сказкой
                                  островной
виновны кровною и страшною виной.
Ты будешь так же притворяться
                                  москвичом,
но твёрдо знать, что кровь была –
                                  и ты причём.

Наше жизнелюбие выстрадано такой дорогой ценой, что уценить до самодовольного пофигизма – как самому себе в душу плюнуть. Он не хочет жить, как те, кому:

Ничто не боль, ничто не жутко,
и смерть приелась, как Чечня.

Из него отчаянно вырывается:

Нет, мы не этого хотели!
Но кто мне скажет: а чего?

Никто, Юра, если мы не скажем этого сами, завещая нашим потомкам добиться всего, чего не добились мы.

Кто знает, может, там, куда уйдём и мы, всё-таки найдём всех потерянных нами, как предсказала твоя Дуняша, и вместо расставания будет встреча с теми, кого мы любили:

Но зато, когда проносили соседа
                                              мимо её крыльца,
то бабка, зимой схоронившая деда,
встала, глотнула сырца,
поминальным блином не заев напитка
и глядя в открытый гроб,
не спеша, как стежки по канве, не
прытко, крест положив на лоб, –
как она прокричала в мёртвые уши
в лютиках полевых,
как она прокричала в мёртвые души
через толпу живых,
как она прокричала, баба Дуняша, –
словно не про беду:
– Ты скажи там, Фёдор, Ивану
и нашим: скоро я к ним приду!

Жизнелюбие наше от боли –
ничего нет дороже её –
и от страшного минного поля,
там, где, съёжась, ползло ребятьё.
Всё жестокое, лживое, злое,
и все трупы на шаре земном
неповинной в убийствах землёю
мы для ясности не замнём.
Жизнелюбие наше от гнева,
и без водки мы навеселе,
и чего не дождёмся от неба,
мы добьёмся того на земле.
Жизнелюбие наше от жажды
видеть будущее таким,
что, когда ему душу отдашь ты,
оно будет посмертно твоим.
Мы трагические жизнелюбы,
и любовь нам не только кровать.
Мы в её материнские губы
Смерть не струсим поцеловать.

Евгений Евтушенко, октябрь, 2011




https://lgz.ru/article/24-6789-16-06-2021/yuriy-ryashentsev-tragicheskiy-zhiznelyub/
завтрак аристократа

Локомотивы Победы: как дореволюционные паровозы поучаствовали в битвах Великой Отечественной

Елена МАЧУЛЬСКАЯ

12.06.2021

04-BRONEPOEZD-ZHELEZNYAKOV-3.jpg




Что бы ни говорили бесконечно спорящие между собой «красные» и «белые», «левые» и «правые», сторонники «учения Маркса — Энгельса — Ленина» и непримиримые критики социализма, научно-технологическая преемственность в нашей, пережившей не один социальный катаклизм, стране никогда не прерывалась. Иначе не было бы и самой страны. Как в полуразрушенной «реформами» Российской Федерации промышленность выживала благодаря заделу, оставленному СССР, так и Советская Россия в самые тяжелые годы своего существования опиралась во многом на то, что было произведено в царское время. Один из наглядных примеров — паровозы серий «Э» и «О», без которых нашу победу в Великой Отечественной невозможно представить.



Локомотив серии «Э» дважды попадал в Книгу рекордов Гиннесса, а паровоз с серийной литерой «О» прослужил на железных дорогах России почти семь десятков лет. И это далеко не все удачные изобретения талантливого инженера Вацлава Лопушинского. К примеру, его машина серии «Л» являлась самым мощным пассажирским паровозом в Европе.

Практически каждая созданная Вацлавом Ивановичем конструкция была исключительно перспективна и приспособляема к любым условиям. Окончив Петербургский институт инженеров путей сообщения, он немного поработал в техническом отделе Главного общества российских железных дорог. Затем вернулся — уже начальником депо — в Пензу, где во время учебы проходил производственную практику, занялся там теплотехническими и другими испытаниями поездов. Итогом исследований стала книга «Сопротивление паровозов и вагонов в движении и действие паровой машины паровоза на основании динамометрических и индикаторных опытов, произведенных на Моршанско-Сызранской железной дороге».

В 1895 году Лопушинский занял пост начальника технического отдела службы тяги Владикавказской железной дороги и начал проектировать новые серии паровозов.

В те времена на каждом участке железнодорожной сети был свой подвижной состав, причем локомотивы одной дороги из-за своих технических характеристик не могли работать на других, а Россия нуждалась в машинах, способных везти вагоны по любым путям во всех частях страны. Вацлав Иванович предложил перейти от «художественного» беспорядка к четкой стандартизации. Он создал паровоз с малой нагрузкой на ось, который мог работать везде и ремонтироваться в любом депо. Изобретению присвоили литеру «О», что означало — «основной в локомотивном парке страны». Конструкция некоторое время дорабатывалась, и в 1901 году появился паровоз «ОВ».

К 1908-му было выпущено около восьми тысяч таких машин, что составило половину всего локомотивного парка империи. Надежная, простая в ремонте и обслуживании «овечка» могла работать хоть на торфе, хоть на сухой вобле, хоть на промасленных отходах текстильных фабрик. В 1915-м Лопушинский адаптировал ее под первый русский бронепоезд, сделав, таким образом, единственный в стране паровоз, готовый ездить под тяжелой броней, не деформируя пути.

В этом качестве он особенно отличился спустя десятилетия — на фронтах Великой Отечественной тоже водил бронепоезда. Один из них — «Железняков» — защищал Севастополь. На площадках поезда установили 100-миллиметровые, снятые с миноносца пушки, восемь минометов, более десятка пулеметов, включая четыре крупнокалиберных. Для обеспечения достаточной маневренности в состав бронепоезда, помимо «овечки», входил небронированный мощный паровоз серии «Э».

На «Железнякове», который фашисты прозвали «зеленым призраком», служили моряки-черноморцы. «Бронепоезд все время изменяет свой облик. Под руководством младшего лейтенанта Каморника матросы неутомимо расписывают бронеплощадки и паровозы полосами и разводами камуфляжа так, что поезд неразличимо сливается с местностью... Но бронепоезд умело маневрировал между выемками и тоннелями. Чтобы сбить с толку противника, все время меняем места стоянок. Подвижной тыл наш тоже в непрерывных разъездах», — вспоминал старшина группы пулеметчиков бронепоезда мичман Николай Александров.

«Железняков» совершил более 140 весьма результативных боевых выходов, только за три месяца 1942 года уничтожил девять дзотов, тринадцать пулеметных гнезд, шесть блиндажей, одну тяжелую батарею, три самолета, три автомашины, десять повозок с грузом, до полутора тысяч солдат и офицеров противника. 15 июня 1942 года вступил в бой с колонной немецких танков и подбил не менее трех бронированных машин.

Кольцо вокруг Севастополя продолжало сжиматься. Чтобы не быть отрезанным от своих частей, «Железняков» перебазировался в черту города и, несмотря на то, что половина его команды ушла в морскую пехоту, продолжал бить захватчиков. Ситуация день ото дня ухудшалась: воду для локомотивов подавали ведрами, топлива едва хватало для одного паровоза, второй пришлось отцепить.

После очередной атаки вражеских позиций бронепоезд укрылся в тоннеле. Через некоторое время тяжелая бомба врезалась в скалу, на «Железнякова» обрушились тонны породы. Одну бронеплощадку раздавило, остальные вагоны засыпало. Вместе с железнодорожниками команда разобрала завал, после чего снова приняла бой. 30 июня неприятелю все-таки удалось запереть бронепоезд в тоннеле. Бойцы сняли вооружение и встали в ряды морской пехоты, продолжавшей отражать натиск фашистов...

Подобные крепости на колесах сыграли немаловажную роль и в обороне Ленинграда.

«Отличить моряка с «Балтийца» было нетрудно, по первым же его репликам, по интонациям, по широте горизонтов, по чувству гордости за своего «Бориса Петровича», как называли бойцы свой бронепоезд... Было в этом бронепоезде что-то отличавшее его от родных и двоюродных братьев. Что-то свое, особенное, «балтийское»... Почти полная — для фронта, конечно, — безопасность работы: бронепоезд все время был в боевой обстановке, а потерь не имел или имел минимальные. Всей его жизни был свойствен характер спокойной «грамотности», оттенок высокой боевой «интеллигентности», — писал Лев Успенский о легендарном «Балтийце», на который его откомандировали в сентябре 1941 года.

Свою главную задачу — помогать пехоте артиллерийским и пулеметным огнем, охранять тяжелые железнодорожные батареи от вражеской авиации — «Борис Петрович» выполнил с честью. Для гитлеровцев он оказался грозным противником. 16 августа 1941 года они бомбардировали его с воздуха шестью «Юнкерсами». Все атаки с воздуха были отражены, один из самолетов сбит.

Лишь однажды немцы смогли застать экипаж врасплох. «Мы попали в ловушку в районе Котлов. Это было в августе 1941 года. Прикрывая отход наших частей к станции, мы израсходовали все снаряды и ждали их подвоза. Противник подходил к станции, которая в течение суток непрерывно подвергалась артобстрелу и бомбежке с воздуха. Были разбиты пути, станция забита железнодорожными составами, колоссальное пламя от подожженных нами складов обжигало лица. Только благодаря находчивости командира и комиссара бронепоезда, усилию матросов и смекалке машинистов нам удалось вырваться из этого пекла», — вспоминал участник тех сражений Сергей Пермский.

С 1941-го по 1944-й «Балтийцем» командовал Владимир Стукалов, грамотный, умелый офицер, любимец бойцов, душа экипажа, человек невероятного обаяния. Недаром члены команды бронепоезда называли себя «стукаловцами». Отучившийся до войны на архитектора Сергей Пермский стал командиром «Балтийца» в 1944 году. Вот еще небольшой фрагмент его воспоминаний: «Наш бронепоезд был небольшой боевой единицей, но отважные моряки-балтийцы, из которых сформировали личный состав, сумели нанести большой урон немецким захватчикам. Характерно высказывание пленного немецкого летчика с подбитого нами самолета. Он назвал бронепоезд «черным дьяволом на колесах».

После войны Сергей Александрович восстанавливал родной город, затем был главным архитектором Ленинградской области.

Другой отличившийся на фронтах паровоз, прозванный железнодорожниками «эшкой», или «эшаком», Лопушинский создал в 1909 году. Совместно с Михаилом Правосудовичем он разработал проект, благодаря которому впервые в России была применена пятиосная система.

Это технологическое новшество Министерство путей сообщения не приветствовало, там посчитали, что подобная схема делает локомотив неуклюжим, не позволяет вписываться в повороты. Однако во время испытаний модернизированный паровоз посрамил скептиков, поворачивал он прекрасно. Разработанную Вацлавом Ивановичем комбинацию подвижных и неподвижных осей назвали «принципом Лопушинского».

Благодаря увеличенной на 25 процентов силе тяги и новаторской установке котла (тот был поднят над рамой) топка размещалась над колесными парами. Такая компоновка значительно облегчала ремонт и расширяла объем топки (а значит, и мощность двигателя).

По эксплуатационным качествам локомотив оказался одним из лучших в России. Не случайно эту машину производили у нас до конца 1960-х. Всего было выпущено более 11 тысяч «эшек», паровоз стал самым массовым в мировой истории. Первенец из серии «Э» был изготовлен Луганским заводом еще в 1912 году. Детище Лопушинского пережило три войны, революцию и — почти на полвека — своего создателя (Вацлав Иванович умер в 1929-м в Польше).

В годы Великой Отечественной «эшка» являлась основной машиной колонн особого резерва Народного комиссариата путей сообщения. Там использовался принцип «турной езды»: две паровозные и две поездные бригады сменяли друг друга, отдыхая в товарном, постоянно сцепленном с локомотивом, оборудованном для жилья вагоне. Это позволяло работать долгое время без захода в депо. Всего во время войны было сформировано 106 подобных колонн.

Не имевшие мировых аналогов железнодорожные соединения сразу же показали свою эффективность, осуществляя колоссальные грузоперевозки. По словам ветеранов, этот паровоз стал таким же оружием Победы, как знаменитые «Катюши» и танк Т-34.

Бригаду одной из действовавших на сталинградском направлении колонн возглавила в 1942 году Елена Чухнюк. Старшим машинистом она стала в 23 года. К городу на Волге поезда прорывались под массированными налетами люфтваффе и артиллерийскими обстрелами.

С июня 1942-го по январь 1943-го к Сталинграду по железной дороге было доставлено 3269 эшелонов с войсками и 1052 поезда с боеприпасами. «Как-то в пути несколько раз бомбили, и приходилось делать остановки. Солдаты бежали укрыться в лес, а я оставалась на паровозе. Однажды эшелон с нашими танками доставила почти на поле боя. Те разгрузились за пять минут, и сразу в бой», — рассказывала позже Елена Мироновна.

На станции Петров Вал поезд попал под бомбежку. Загорелись вагоны, следовало спасать ценный груз. Чухнюк и ее бригада делали все, что было нужно, пока совсем рядом не разорвалась бомба. Девушку-машиниста оглушило взрывной волной. Елена пришла в себя лишь тогда, когда самолеты улетели, и с осколком в ноге довела паровоз (у него был разворочен бак тендера, повреждены трубопроводы, арматура, но ходовые части уцелели) до места назначения. Летом 1943 года она была уже на Курской дуге, подвозила к линии фронта танки, которые в бой шли прямо с платформ.

Вспоминая те годы, Елена Мироновна рассказывала: «Все необходимое для фронта мы, железнодорожники, перевозили в любых условиях. Машинист паровоза был воин, на плечах которого лежала огромная ответственность за порученный ему поезд, за сотни тонн груза... Но паровозные машинисты, помощники, кочегары — все труженики прифронтовых железных дорог — не покидали своих постов, когда вражеские самолеты сбрасывали бомбы».

Так и приближали они — старые паровозы и новые, советские, люди — долгожданную Победу.



https://portal-kultura.ru/articles/history/333387-lokomotivy-pobedy-kak-dorevolyutsionnye-parovozy-pouchastvovali-v-bitvakh-velikoy-otechestvennoy/
завтрак аристократа

Дарья Ефремова «Чтобы ощутить мистику Байкала, там надо пожить» 13 июня 2021

РЕЖИССЁР АНАСТАСИЯ ПОПОВА  -  О ШАМАНСКИХ ОБРЯДАХ НА СЪЁМКАХ, 3D-КАМЕРАХ В СПАЛЬНОМ МЕШКЕ И ПОДДЕРЖКЕ МЧС


Анастасия Попова считает, что современный зритель пресытился игровым кино. Чтобы удержать внимание публики, нужно представить правдивый, красивый и в то же время философичный, вдумчивый продукт, а документалистика именно такая. Об этом, а также об экстремальных условиях съемок на Байкале, приручении нерпы и качественном семейном кино режиссер рассказала «Известиям» после успешного начала проката фильма «Байкал. Удивительные приключения Юмы».

«Нерпенка удалось приручить»

— Главным героем вашей ленты стали Байкал и нерпа Юма. Как родилась идея?

Изначально у нас не было идеи делать центральным персонажем нерпу. Мы хотели снять большое красивое кино про это удивительное реликтовое озеро, показать его в разные времена года, рассказать про свойства воды, водоросли, которые ее очищают, про планктон, мальков, эндемиков, древние формы жизни.

И не смогли обойти вниманием нерпу, потому что это единственный пресноводный морской котик, живущий в озере. Когда мы с ней познакомились поближе, вся съемочная группа в нее влюбилась — нерпа невероятно очаровательный зверек, от нее невозможно оторваться. Представляете, она проходит через весь Байкал — с севера на юг, живет и на земле, и в воде, и под льдом, и на льду.

Режиссер Анастасия Попова во время творческой встречи с создателями фильма «Байкал. Удивительные приключения Юмы»

Режиссер Анастасия Попова во время творческой встречи с создателями фильма «Байкал. Удивительные приключения Юмы»

Фото: РИА Новости/Нина Зотина



— Насколько сложно было снимать нерпу технически? Она ведь не цирковая собачка, людей наверняка опасается…

У нерпы страх перед людьми «зашит» чуть ли не на генетическом уровне. Ее ведь нещадно истребляли в советское время, а также отлавливали для зоопарков. Это животное чувствует появление человека за 300 м и немедленно удирает. Снимать было очень сложно, понадобилась помощь местных жителей, которые хорошо знают, где ее можно найти в то или иное время года. Нам посоветовали начать снимать новорожденного нерпенка. Мы отыскали логово, установили камеры.

В общем, нерпенка удалось приручить. Пока зверек маленький, он как котенок или щенок, подходит к тебе, тычется мордочкой, просится на руки — дружелюбное любопытное существо. Когда лед растаял, Юма выросла и поплыла, мы пытались продолжать за ней следить. К середине лета Юма смешалась с другими своими сородичами на Ушканьих островах, так что дальше пришлось довольствоваться собирательным образом.

«Надо побурханить»

— В фильме звучат шаманские легенды Байкала. Про Бугу, который сердце для мира сделал, про ветры — оказывается, это два богатыря и богатырша, причем эти двое хотели на ней жениться и даже подрались, а она «горы в щепку покрошила, вековые деревья в узлы завязала», вот женихи и раздумали… Ощущается ли там особая шаманская мистика? Я была там в туристической поездке, но, честно говоря, ничего такого не заметила.

— Туристы этого заметить просто не успевают, чтобы ощутить мистику Байкала, там надо пожить. Когда мы только приехали на озеро, у нас был четкий план, бюджет, мы были уверены, что снимем нужный хронометраж и уедем, потом вернемся, доделаем, снова полетим в Москву. Но с первого же дня всё пошло не по плану... Мы ехали из аэропорта и увидели прекрасное поле, на котором пасся табун лошадей. Я говорю оператору: «Давайте снимем, как они пасутся, как побегут». А коптер не включается, хотя вся техника подготовлена, всё в рабочем состоянии. Наш проводник говорит: «Надо попросить, побурханить».

Я как нормальный прагматичный человек, не верящий ни в каких духов, возражаю, что давайте всё же поработаем, а в конце смены бурханьте сколько угодно. Но не включается коптер, и так попробовали, и сяк. Проводник снова: «Надо попросить». «Хорошо, — говорю. — Что делать?» Оказалось, надо взять какую-то белую жидкость — чай с молоком, водку, окунуть в нее безымянный палец, повернуться к солнцу, брызнуть в его сторону, произнести заклинание, и тогда всё получится. Мы все встали в ряд, проделали этот ритуал, и, о чудо, коптер заработал.

Потом каждую смену бурханили. Как только расслаблялись, забывали про эти странные обряды, всё срывалось: отказывала техника, удирала нерпа, не приходили медведи.

Кадр из фильма «Байкал. Удивительные приключения Юмы»

Кадр из фильма «Байкал. Удивительные приключения Юмы»

Фото: Централ Партнершип



— Съемки были тяжелые?

— Еще бы. Байкал — это постоянные перепады температуры, изменение погоды — то солнце, то град идет, то дождь. Если зима, 50 градусов мороза и ветер: техника мерзнет, люди мерзнут, работать больше нескольких часов не выходит физически. Если ты хочешь снять это место, с ним нужно сжиться, встроиться в его природу. К Ушканьим островам просто подплыть и снять невозможно. Нерпы собираются там в большом количестве, у них там пляж, где они летом греются на солнышке. Когда мы первый раз туда пришли, они тут же все соскользнули, удрали и целый день носа не казали. Мы придумали вот что: наш оператор Александр Кипер залег среди ночи со всем своим добром — а это могучие 3D-камеры — среди камней в спальном мешке, поставил себе будильник на вибрацию на четыре утра. Смотрит, а на пляже две-три нерпы, потом еще пришли. Он вылез из мешка, потом, согнувшись, ползком приблизился, включил камеру. За день снял кадров десять, и вот так несколько недель мы снимали Ушканьи острова.

Кадр из фильма «Байкал. Удивительные приключения Юмы»

Кадр из фильма «Байкал. Удивительные приключения Юмы»

Фото: Централ Партнершип



— Многие обратили внимание, что фильм снимался очень долго...

Сами съемки длились в течение 2,5 года, но до этого была проведена большая подготовительная работа. Возле нас постоянно дежурили ребята из МЧС, потому что это целая наука, как снять на Байкале и остаться живым…

Например, если пойдет трещина, автомобиль за секунды уходит под воду, или майна может захлопнуться, нужно оперативно выпиливать другую, страховать.

А лед толстый, тяжелый, его приходилось выпиливать маленькими кубиками, осторожно их вынимать. Если выпилишь огромный кусок, ты же с места не сдвинешь! В общем, целая куча особенностей. Насколько я знаю, Байкал так подробно и масштабно никто, кроме нас, не снимал именно по этой причине. Группы приезжали, есть съемки, но чтобы и под водой, и над водой, и осенью, и во время шторма, я не видела.

«Люди чувствуют, когда с ними заигрывают»

— «Юма» вошла в топ-10 российского проката по рейтингу ЕАИС в прошлые выходные, когда показывалась в формате превью. Это прорывной успех для документалистики или зритель постепенно привыкает к неигровому кино, после «Акварели» и «Гунды» Игоря Косаковского?

Сейчас очень возрос интерес к документальному кино. Оно собирает полные залы, широко представлено на различных платформах. Мне кажется, зритель немного пресытился игровыми сюжетными лентами — разными мирами, фантазиями, погонями. Чтобы сейчас «попасть в зрителя» и чем-то его удивить, нужно очень сильно постараться, выбор всевозможных сериалов, полного и короткого метра колоссальный. Документальное кино — всё-таки про жизнь, оно настоящее, поэтому и люди его воспринимают по-другому, острее, чем выдумки и спецэффекты.

Кадр из фильма «Байкал. Удивительные приключения Юмы»

Кадр из фильма «Байкал. Удивительные приключения Юмы»

Фото: Централ Партнершип



— Авторский текст читают Константин Хабенский и Чулпан Хаматова. Сложно было их заполучить или они сами хотели?

— Переговоры вели продюсеры, но, насколько я знаю, проблем не возникало. Мы отправили артистам фильм, и достаточно быстро они согласились.

Это ведь отдельная профессия — озвучивать документальное кино. Бывает, прекрасный актер с замечательным голосом, но когда ты его полтора часа слушаешь, не понимаешь, о чем речь, теряешь смысл. Это тоже особое умение. Константин разложил информативную часть на истории — очень здорово создал настроение, вышла просветительская и повествовательная сказка. Чулпан создала образ нежной трогательной нерпы. Голос в таком формате — это проводник, с которым ты идешь, и если что-то пойдет не так, ты потеряешь нить.

Кадр из фильма «Байкал. Удивительные приключения Юмы»

Кадр из фильма «Байкал. Удивительные приключения Юмы»

Фото: Централ Партнершип



— Фильм позиционируется как кино для семейного просмотра. Насколько у нас вообще получается снимать семейное кино, да и так ли уж оно востребовано? С детьми можно посмотреть дома телевизор, а в кино сходить во взрослом составе.

— Семейная аудитория сегодня самая массовая. Это очень нужный формат. Сужу по себе: у меня пятилетние двойняшки, и мы очень часто ходим в кино всей семьей, мы с мужем прямо ждем детских фильмов. Сейчас потрясающие мультфильмы, которые по своей искрометности и глубине не уступают взрослой классике. В хороших семейных продуктах всегда есть несколько слоев, один считывают дети, другой взрослые. А все провалы в этой нише, по-моему, происходят в том случае, когда режиссер, недооценивая зрителей, максимально упрощает продукт. Люди чувствуют, когда с ними заигрывают, опускаясь до их якобы невысокой планки.

— Над чем сейчас работаете?

— Снимаю фильм про Большой театр. Мы находимся внутри, это будет лента-наблюдение про жизнь легендарной сцены, очень интимная, близкая, местами откровенная. Про любовь к театру, любовь к творчеству и сложности внутри творчества.

СПРАВКА «ИЗВЕСТИЙ»

Анастасия Попова родилась 14 июня 1980 года в Норильске. В 16 лет поехала в Москву, где поступила в Государственный институт телевидения и радиовещания. До 2003 года работала в музыкальной дирекции Первого канала режиссером музыкальных программ. С 2003 года занялась документальным кино. Сделала более 15 фильмов, которые с успехом прошли на центральных каналах России («Первый», канал «Россия», НТВ). В 2004–2006 годах — режиссер-постановщик цикла научно-популярных фильмов «Теория невероятности».



https://iz.ru/1177991/daria-efremova/chtoby-oshchutit-mistiku-baikala-tam-nado-pozhit

завтрак аристократа

Дмитрий Власов Ей-богу, добрый человек 09.06.2021

О ранней и малоизвестной самоэпитафии Пушкина и планете «2208 Pushkin»






литературоведение, поэзия, пушкин, наталья гончарова, александрийский столп, «памятник», карты, солнечная система, планеты, репин, лицей, эпитафия

Пушкин написал стихотворение «Моя эпитафия» еще в лицее. Илья Репин. А.С. Пушкин на акте в лицее 8 января 1815 года читает свою поэму «Воспоминания в Царском селе». 1911. Всероссийский музей А.С. Пушкина, СПб



Итак, нашему Пушкину исполняется 222 года(!). Много, если сравнивать с 37 годами жизни. И мало, если согласиться с тем, что он сам и его роль в русской и мировой литературе и культуре все еще до конца не осознаны. Он как будто бы был всегда (если забыть, что первые полвека после З7-го года его мало читали и мало печатали). В 1815 году, еще в лицее, он написал «Мою эпитафию». Ее редко воспроизводят в сборниках, может быть, кто-то прочтет впервые:

Здесь Пушкин погребен;

он с музой молодою,

С любовью, леностью провел

веселый век.

Не делал доброго, однако ж был

душою,

Ей-богу, добрый человек.

Между этой самоэпитафией и бессмертным «Памятником» 1836 года, где император Александр I удостоился чести быть сравниваемым с «главою непокорной» самого Пушкина – чуть больше 20 лет. Строго говоря, Пушкин ставит себя выше одного из семи античных чудес света – маяка (столпа) в Александрии, но современники и мы сами имеем в виду именно Александровскую колонну на Дворцовой площади. Жуковскому ради посмертной и последующих публикаций пришлось заменить ее «наполеоновым столпом», и так и оставалось все опять же до 1917 года. Пушкин, добавим еще, как камер-юнкер должен был присутствовать на торжественном открытии Александровской колонны, но уклонился от этой чести, что тоже не осталось незамеченным.

Итак, полнотворческих лет – даже меньше 20, так как больше года ушло у него на одни только дороги и путешествия «то в карете, то пешком». А ведь было не только творчество. Он влюблялся, женился, имел четырех детей. Еще он успевал играть в карты (преимущественно проигрывая), вызывал и вызывался на дуэли, ссорился и мирился с равными себе, но и с царями тоже. От последнего он сам предостерегал своих сыновей, и они вняли этим советам.

Так сколько же написано? По числу изданий и переводов еще недавно, в заканчивающуюся эпоху бумажного книгопечатания, с ним могли сравниться только Библия, Шекспир и Ленин (не считая, конечно, окололитературного конвейера). Томов-то как таковых не так много: нормальные собрания сочинений – шесть томов, а то и томиков, полное собрание – 10, академическое (последнее, завершенное в 1937–1959 годах, – 10 больших томов, плюс при последующем переиздании добавилось 2 тома). В 1999 году вышел первый том нового, последнего, академического издания в 20 томах, но за 22 года это издание не дошло и до половины.

Парадокс нашего века ускоренных информационных технологий. У Пушкина в 20 творческих лет уместились все варианты, поправки, черновики, незаконченные произведения, переписка, а мы (то есть издательства, редакторы, литературоведы-пушкинисты и собственно читатели) не можем предъявить всему миру и себе полного корпуса всего, что было написано Пушкиным.

И вот – вопрос для «конкурса знатоков»: каким произведением открывается первый его том любого серьезного собрания сочинений. Пусть читатель подумает, вспомнит, а потом узнает или подтвердит догадку – это довольно большое (105 строк) стихотворение «К Наталье» 1813 года. Какой дар предвидения! Как будто знал заранее, что рано или поздно влюбленностью, невестой, женой и «верной вдовой» будет именно Наталья, и это имя будет снова возникать у дочери, внучек и правнучек.

Возвращаясь к биографии… Внезапная (или подстроенная?) гибель в 37 лет. На последнем году своей жизни Пушкин был отягощен долгами, интригами, невниманием, а то и враждебностью не только царского двора, но и некоторых читателей и критиков. И есть пушкинисты нашего времени, которые считают, что он сам искал смерти, хотя бы на дуэли. Но это не так, конечно.

Он сам написал в «Элегии» еще в 1830 году, в первом своем болдинском заточении.

…Мой путь уныл. Сулит мне

труд и горе

Грядущего волнуемое море.

Но не хочу, о други, умирать:

Я жить хочу, чтоб мыслить

и страдать;

И ведаю, мне будут

наслажденья

Меж горестей, забот

и треволненья:

Порой опять гармонией

упьюсь,

Над вымыслом слезами

обольюсь.

И может быть – на мой закат

печальный

Блеснет любовь улыбкою

прощальной.

Да, высокую планку поставил себе и нам наш великий соотечественник. Все ли дотянутся, все ли хотят дотянуться? А есть еще малая планета Солнечной системы, сравнительно недавно открытая Крымской астрофизической обсерваторией и названная с согласия международного сообщества «2208 Pushkin». Ее нельзя увидеть простым глазом, зато для всех доступны и вечное солнце, и «Солнце русской поэзии»...

Еще он завещал нам:

Старайтесь иногда читать мой свиток верный,

И долго слушая, скажите:

это он,

Вот речь его. А я, забыв

могильный сон,

Взойду невидимо и сяду между

вами,

И сам заслушаюсь.



https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-06-09/13_1081_pushkin.html

завтрак аристократа

Б.Парамонов, И.Толстой Толстовские химеры 13 июня 2021

Петр и Алексей. 1933 г. - А где же вторая часть? Карикатура Николая Радлова.


Рожденный сатириком Алесей Толстой воспринял революцию как крушение смысла жизни, а не просто наступление временных неудобств. Его прежние установки обернулись химерами, и он пытался пронести их сквозь трагедию истории. Удалось ли это писателю? Размышляет Борис Парамонов.

Иван Толстой: Беседа любителей русского слова сегодня получится заочной, потому что Борис Михайлович будет говорить о моей недавно вышедшей книге «Химеры и трагедия». А я буду ему отвечать цитатами из своей книги. Так мы решили распределить свои роли.

Итак, название «Химеры и трагедия», подзаголовок – «Пять эссе об Алексее Толстом». Книжка выпущена в Петербурге Издательством Российской Христианской Гуманитарной Академии.

Борис Парамонов:

Историк литературы сотрудник Радио Свобода Иван Толстой выпустил книгу «Химеры и трагедия» - пять эссе об Алексее Толстом. Внук пишет о деде - ему и карты в руки. Тематически эссе распределяются так. Заглавная часть - «Химеры и трагедия» - об истории романа «Сестры» - первого в трилогии «Хождение по мукам» - весьма непростой истории, ибо эта книга была написана и напечатана еще в эмиграции, где Алексей Толстой очутился в 1919 году, но пробыл недолго - четыре года. К моменту возвращения в СССР - лету 1923 года- это было новейшее сочинение писателя, и для того, чтобы предстать перед новым советским читателем, обойдя цензуру, ему пришлось заметно книгу поправить, очистив ее от любых несоветски звучавших тем, мыслей и фраз.

Людям, хорошо знающим это сочинение Алексея Толстого - едва ли не самое популярное у читателей, - конечно, бросится в глаза поправка, сделанная автором буквально в последней фразе романа: Катя и Рощин идут по улице, а перед ними движется наклейщик афиш, вдруг обернувшийся к ним лицом. В советских изданиях тут говорится, что на них обратились его горящие глаза, но в первоиздании эта деталь была другая - провалившийся нос сифилитика: весьма выразительная кода, открывающая дальнейшие именно что хождения по мукам толстовских героев. Согласимся, что это значимая поправка. Напиши Алексей Толстой свою трилогию в эмиграции, мы бы имели во многом иную книгу, сомневаться в этом не приходится. Вопрос: была бы она лучше? С уверенностью на этот вопрос ответить нельзя: Толстой был писателем совершенно внеидеологическим, если угодно - безыдейным, его интересовали не мысли, а краски и живые детали бытия.

Я с удовольствием перечитал в цитации Ивана Толстого ту сцену, когда в начале войны Четырнадцатого года репортер Антошка Арнольдов берет интервью у офицера генерального штаба.

Иван Толстой: «Заведующий отделом печати генерального штаба полковник Солнцев принял в своем кабинете Антошку Арнольдова и учтиво выслушал его, глядя в глаза ясными, выпуклыми, веселыми глазами. Антошка приготовился встретить какого-нибудь чудо-богатыря — багрового, с львиным лицом генерала, — бича свободной прессы, но перед ним сидел изящный, румяный, воспитанный человек и не хрипел, и не рычал басом, и ничего не готовился давить и пресекать, — все это плохо вязалось с обычным представленим о царских наемниках.

Антошка Арнольдов опустил блокнот и с недоумением взглянул на полковника. Как раз за спиной его возвышалась темная фигура Николая Первого, глядевшего неумолимыми глазами на представителя прессы, точно желая ему сказать: пиджачишко короткий, башмаки желтые, нос в поту, вид гнусный - боишься, сукин сын… У обоих были те же глаза, но у того грозные, а у этого - веселые».

Борис Парамонов:

Вот весь Алексей Толстой: в легкой форме, с пленительным юмором он высказывает, можно сказать, свой символ веры: он не либерал-протестант и анархист, а государственник: ему импонирует крепкая власть и четкий порядок.

Иван Толстой выдвигает этот тезис в самом начале своей книги и последовательно его проводит в интегральной характеристике советского классика. И это дает однозначный ответ на вопрос: почему писатель вернулся из эмиграции:

Иван Толстой: «Так что политически Алексей Толстой не за белых или красных, он - за строителей государства. А раз строить приходилось красным, значит выбора не оставалось. Не большевиком был Алексей Толстой, а государственником… в его действиях была несомненная мировоззренческая логика: он не тыкал в глаза новым хозяевам страны списком их преступлений - в котором развал государства стоял бы вероятно на первом месте. Теперь они строили, и он подставлял плечо».

Борис Парамонов: Алексей Толстой тем еще хорош, что однажды читанный он надолго, если не навсегда запоминается, - так живы и убедительны все его персонажи, включая самых проходных вроде этого Антошки Арнольдова. Я, например, вспомнил, что о нем еще походя говорится: он взыграл духом, получив такое ответственное задание - взять интервью у чина генерального штаба, - ибо раньше, до войны, подвизался на самых мизерных ролях - и вспоминает с отвращением, как еще неделю назад писал обзор эстрадного представления, где актер, гримированный под свинью, пел куплеты: «Я поросенок и не стыжусь, / Я поросенок и тем горжусь,/ Моя маман была свинья, / Похож на маму очень я». Писатель, который запоминается в малейших деталях, - бесспорно хороший писатель.

Вениамин Белкин. Обложка к роману "Хождение по мукам. Ленинград, издание автора, 1925.
Вениамин Белкин. Обложка к роману "Хождение по мукам. Ленинград, издание автора, 1925.


Перечислю другие сюжеты книги Ивана Толстого. Это «Царь и кукла» - о трактовке образа Петра Великого - излюбленного писателем персонажа;пойнт и парадокс в том, что император в трактовке Ивана Толстого связывается с другим его известным героем - Буратино. Буратино выступает у Ивана Толстого как модификация Петра - механичность, безлюбость, «деревянность» обоих отличают. Текстуально: «Буратино пародирует жизнь юного государя, у него такие же круглые глаза, упрямый характер, косолапая походка, желание все на свете проверять собственным опытом».

Буратино, пишет Иван Толстой, - невочеловеченный Петр. Или Петр - Буратино Второй. Вот таким увиден Петр в памятнике работы Шемякина в Петропавловской крепости: кукла с остановившимся заводом. Замечательное наблюдение! Вообще если два очень разных автора приходят к одинаковой трактовке того или иного предмета, значит он увиден правильно.

Памятник Петру работы М. Шемякина в Петропавловской крепости
Памятник Петру работы М. Шемякина в Петропавловской крепости

Известно, что Петр Первый - любимый исторический герой Алексея Толстого. Но интересно проследить, как он увязывается с актуальной писателю современностью. Писатель обратился к его образу как раз в 1917 году в рассказе «На дыбе». Петр вспомнился во время пошатнувшегося привычного порядка - потому, что и сам Петр связан у нас с сюжетом острой исторической ломки, его время видится самой настоящей революцией, и неудивительно, что память о нем вызвала другая, уже современная революция. И другая параллель возникает у Толстого: параллель Петра и Сталина. Это сравнение не могло не импонировать Сталину, масштаб выбран самый что ни на есть лестный.

Иван Толстой этот сюжет резюмирует так:

Иван Толстой: Многие убеждены, что фигура царя-реформатора под пером Алексея Толстого возникла в ответ на социальный заказ времени. Критики и в эмиграции и в России сходились в одном: толстовский Петр был Сталиным русского прошлого, точнее - Сталин Петром дня сегодняшнего.

Борис Парамонов: Тут нужно к наблюдением и анализам Ивана Толстого добавить еще один сюжет: вспомнить, что первый том романа о Петре появился в начале тридцатых годов, когда произошла очень значимая перемена в советской идеологической догме. Была раскритикована и ликвидирована историческая школа Покровского. М.Н. Покровский - еще дореволюционный историк-марксист, большевик с дореволюционным стажем. Марксизм в применении к России, к русской истории был у Покровского взят в упрощенном варианте элементарного экономического детерминизма, и других факторов истории Покровский не брал и не рассматривал. Русская история была у него историей без людей, в ней действовали безличные силы промышленного и торгового капитала. Динамика русской истории у Покровского - это динамика хлебных цен, коли русский хлеб, хлебная торговля, хлебный экспорт были у него основным экономическим и едва ли не единственным содержанием российской истории. При этом капитализм в России он рассматривал и оценивал как весьма зрелый, и социалистическая революция в России представала у него неким историческим фатумом, независимым от активности людей. Это не могло понравиться Сталину, с некоторых пор (если не всегда) озабоченного именно своей ролью в истории, его претензией на историческое величие. Решив избавиться от трактовок Покровского, Сталин сказал тогдашнему наркому просвещения Бубнову: твои школяры думают, что Наполеон - это пирожное.

Понятно, что Алексей Толстой, угадавший такое умонастроение вождя и проведя бросающуюся в глаза параллель петровской реформы и большевицкой революции, попал в самое яблочко - и обеспечил себе политическое алиби. И он всячески нажимал на это сравнение, писал, например, что недаром начал писать роман о Петре в начале первой пятилетки (позабыв по этому случаю о своих прежних петровских наработках).

Этот сюжет обнаружил и проанализировал другой русский историк, ставший главой самой значительной русской либеральной партии конституционалистов-демократов («кадетов» для краткости), а после революции оказавшийся за границей, в эмиграции - Павел Николаевич Милюков. Я читал его статью о конце школы Покровского в эмигрантском журнале «Современные Записки».

Укажу другие сюжеты книги Толстого-внука. Они представлены в трех главах - «Третий Толстой и второй Чайковский», «В оливиновом мороке» - это о романе «Гиперболоид инженера Гарина» и «Документальные небылицы» - о пьесе Толстого и Павла Щеголева «Заговор императрицы».

Павел Елисеевич Щеголев - видный историк-пушкинист и знаток декабристской тематики. Помнится его полемика с Юрием Тыняновым по вопросу о так называемой потаенной любви Пушкина. Щеголев говорил о Марии Раевской, а Тынянов выдвигал на эту роль Екатерину Карамзину - жену, потом вдову великого историка. Еще вспомнилось, что тыняновскую трактовку горячо поддержал кинорежиссер Эйзенштейн, написавший ему, что готов сделать фильм на эту тему. Эйзенштейн был поклонником психоанализа и увидел в этой истории Эдипов сюжет.

А.Толстой, П.Щеголев. Заговор императрицы. Ленинград, Гос. издательство, 1926.
А.Толстой, П.Щеголев. Заговор императрицы. Ленинград, Гос. издательство, 1926.

В начале революции в руки к Щеголеву попали богатейшие архивы полицейского управления, которые он, на всякий случай и чтобы не подвергаться рискам революционного лихолетья, спрятал у себя на квартире, на Большой Дворянской улице - уточняет Иван Толстой. Это на Петроградской стороне, сразу за Троицким мостом; в советское время она была переименована в улицу Куйбышева; не знаю, вернули ли ей прежнее название.

Имена Щеголева и Алексея Толстого связывают еще по другому случаю: предполагается, что это они изготовили известную фальшивку - так называемый дневник Анны Вырубовой, императорский фрейлины и личной подруги императрицы. Иван Толстой, касаясь этого сюжета, пишет, что решительных доказательств нет, но с другой стороны - а кто еще мог написать, кроме авторов уже нашумевшей и снискавшей колоссальный успех пьесы на том же материале «Заговор императрицы»? Это же рядом лежало. А особенной моральной щепетильностью ни Алексей Толстой, ни его сотрудник Щеголев, как известно, не отличались. И они не чувствовали себя морально обязанными перед людьми прежнего режима. По этому поводу не лишне привести такое суждение Ивана Толстого:

Иван Толстой: Революция, жестоко смявшая всю прежнюю жизнь с ее мистическими и высоколобыми разговорами, подтверждала, в глазах Алексея Толстого, правоту его интуиции: он никогда не верил в чью-то духовность, оторванную от почвы, и философы, носители трагических взглядов, были для него столь же виновными в гибели России, как и сами революционеры, маньяки с адскими машинами в портфелях.

Борис Парамонов: Но вот и поговорим о совместном творении Толстого и Щеголева - пьесе «Заговор императрицы», поставленной в начале 1925 года в Москве и Ленинграде и вскоре пошедшей в массе других театров. Это, безусловно, самый интересный раздел книги Ивана Толстого. Ну разве что два слова о еще двух главах. «В Оливиновом поясе мороке», как уже говорилось, - это о романе «Гиперболоид инженера Гарина». Это был хит того времени. Причем Алексей Толстой к каждому новому изданию давал тридцать процентов переделанного текста: в этом случае книга считалась новой и оплачивалась полностью, а не частично, как при переизданиях. Из интересных деталей - о возможном прототипе героина романа Зои Монроз. Иван Толстой выдвигает на эту роль некую леди Абди, в девичестве Ию Ге - дочь актера петербургского Александринского театра. Я, натурально, отыскал в сети ее фотографии: крупная блондинка, тип Татьяны Яковлевой, похоже, тогда модный. Что касается эссе «Третий Толстой и второй Чайковский» - это о взаимоотношениях писателя и одного старого революционера Николая Чайковского, открытым письмом к которому Толстой объявил о своем решении вернуться в Россию. Детали таковы, что заставляют вспомнить известную сплетню: будто Алексей Толстой вернулся в СССР не столько строить новый мир, сколько убегая от долгов.

Алексей Толстой. Фото М. Наппельбаума, 1923.
Алексей Толстой. Фото М. Наппельбаума, 1923.


Итак, о пьесе «Заговор Императрицы». Таковым авторы посчитали желание Александры Федоровны отстранить от власти мужа и стать регентшей при малолетнем наследнике. Надо сказать, что историческими документами эта версия отнюдь не подтверждается, да и в самой пьесе нет на этом эмфазы. Это было не столько намерение, сколько разве что смутное желание. Так что сюжет о заговоре - просто приманка: поставить это слово в название пьесы для вящего завлечения зрителей. Зритель действительно валом валил. Иван Толстой в связи с этом приводит драгоценнейшую деталь: современники рассказывали, как в кассу Большого Драматического театра, где шла пьеса, явилась крестьянская семья - мужик и баба, спрашивая: где тут живого царя показывают?

Впечатлялись спектаклем отнюдь не одни простые души. Иван Толстой приводит отзыв Анастасии Романовны Крандиевской - матери Н.В. Крандиевской, тогдашней жены Алексея Толстого; особый интерес этому отзыву придает тот факт, что Анастасия Романовна к тому времени почти оглохла:

Иван Толстой: «До какого мастерства сделаны все характеры, как вообще удалась вся пьеса, если глухого человека заставить с 8 до часу ночи просидеть в напряженнейшем внимании и любопытстве (...), что получилась даже странная вещь - каким-то образом (чудесно прямо) передавались мне, глухой, как камень, целые фразы, и все течение пьесы в общем я узнавала».

Борис Парамонов: Центром пьесы и спектакля были, однако, не царь и не царица, а Григорий Распутин в исполнении актера Монахова. Я помню отзыв о нем и Дневнике Корнея Чуковского: что актер показал стихийное обаяние этого, очень русского человека. Вокруг Распутина концентрировались и отзывы о пьесе и спектакле. Почти все в один голос повторяли, что Распутин показан просто-напросто умным и хитрым мужиком - отнюдь не таинственным старцем, одаренным некоей мистической силой.

Вот отзыв известного театрального критика Кугеля, в общем почти единодушно повторенный чуть ли не всеми писавшими о спектакле:

Иван Толстой: Монахов «с огромным художественным чутьем и тактом разоблачает легенду о Распутине-мистике, религиозно-одержимом субъекте. Его Распутин - умный и хитрый честолюбивый авантюрист. Свое подлинное существо хищника он умело скрывает под разными личинами».

Борис Парамонов:

Тем более интересно суждение одного весьма необычного зрителя. Это Василий Витальевич Шульгин - видный дореволюционным политик монархического склада, иронией исторической судьбы принявший из рук Николая Второго отречение от престола. В 1925 году, когда шла пьеса, Шульгин оказался в Петербурге (это отдельная история его якобы нелегального проникновения в СССР, куда на самом деле его провели и дальше вели чекисты в известных им целях). Шульгин пишет в книге об этом своем якобы нелегальном путешествии, что он с трудом сдерживался, чтобы не закричать во время представления: ложь, это не так, я знал этих людей!

Иван Толстой: «Он играет, и хорошо играет, мужика пьяного, распутного. Большого наглеца, но умного и хитрого. Но он совершенно не передает той таинственной силы, которая должна же была быть в этом человеке, раз он мог завладеть императорской четой. А без изображения этого хлыстовского колдовства, даже оставив в стороне боль и негодование, которые вызываются некоторыми сценами, непонятно вообще все».

Борис Парамонов: Я думаю, что прав был все-таки Шульгин. Ведь даже на старых черно-белях фотографиях видна необычная внешность Распутина - его необыкновенно выразительные глаза. «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось вашим мудрецам». Двадцатые годы в советской России были временем, меньше всего благоприятным для такого рода мистических внушений. Между тем есть отзывы очень серьезных людей, говоривших о соблазнительнейшем искушении увидеть в сюжете Распутина вдохновляющий миф о ныне обретаемом мистическом единении царя и народа. О таком соблазне писал, например, отец Сергий Булгаков.

Иван Толстой. Химеры и трагедия. Пять эссе об Алексее Толстом. Петербург, РХГА, 2021.
Иван Толстой. Химеры и трагедия. Пять эссе об Алексее Толстом. Петербург, РХГА, 2021.

Воспроизведя основные сюжеты книги Ивана Толстого и убедившись в немалом интересе его рассказов и трактовок, нельзя кончить, не высказав несогласия с некоторыми из его выводов. Причем это даже не само авторское резюме его исследования, а вскользь и походя произнесенная как бы случайная или само собой разумеющаяся фраза:

Иван Толстой: «Как минимум с 1921 года эмигрант Алексей Толстой разрабатывался советской разведкой в качестве приманки для определенной части русской диаспоры. К работе над его «правильным» ориентированием были привлечены (в частности, но не только) Илья Эренбург и Александр (Владимир) Ветлугин. Толстой, конечно, и сам подумывал о возвращении на родину, но задача ГПУ была широкой - разложение русской эмиграции — и толстовская фигура (…) до поры до времени подходила для этой цели… Теперь же, когда его роль в Европе была сыграна, возвращавшаяся на родину крупная рыба должна была по закону гидродинамики увлечь за собою с потоками воды и рыбешку помельче».

Борис Парамонов: Иван Толстой даже персонифицирует эту мелкую рыбешку, называет некоторые имена: писатель Соколов-Микитов, журналист Василевский-не-Буква, еще некоторые. Дело, однако, не в размерах рыбешки, а в принципиальном суждении, данном так непринужденно. Например, ну никак нельзя поверить, что к 1922 году Илья Эренбург как-то использовался в чекистских играх. Не то еще было время. Иван Толстой приводит ныне известный рассказ Корнелия Зелинского, говорившего со слов Фадеева, что Сталин интересовался у него, почему Союз писателей, которым руководит Фадеев, ничего не знает о врагах, затаившихся в его рядах: например, о шпионах Павленко, Эренбурге и Алексее Толстом. Мы знаем, что ни один из них не пострадал в тогдашних чистках, наоборот, каждый по-своему сыграл немаловажную роль в дальнейших сталинских начинаниях. Павленко, к примеру, был сценаристом кинематографической сталинианы, про Эренбурга и его роль в войне и говорить не надо. Приходится думать, что Сталин в данном случае не говорил с Фадеевым серьезно, - он играл или, говоря по-одесски, игрался. Таков был юмор вождя.

Можно вспомнить похожую историю: как Николая Заболоцкого на следствии обвиняли в участии в заговоре, руководимом Николаем Тихоновым, и как Заболоцкий обнаружил, что Тихонов жив и преуспевает в роли одного из литературных вождей.

Не стоит сводить всю многообразную, сложную, подчас трагическую историю советской культуры, советскую историю вообще к таким маргинальным примечаниям.

По счастью, в книге Ивана Толстого подобных погрешностей немного (собственно, вот только эта одна). «Химеры и трагедия» - хорошее, поучительное чтение. О по-настоящему интересных людях никогда не устаешь читать. Алексей Толстой был как раз таким человеком.



https://www.svoboda.org/a/tolstovskie-himery/31303806.html

завтрак аристократа

А.Г.Волос Кто оплачет ворона? - 4 (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2669571.html и далее в архиве




11


Еще относительно недавно казалось, что Средняя Азия окаменела вместе со всем Советским Союзом: сколько бы ни прошло лет, все всегда будет оставаться таким, как было и есть — и по духу и по форме. Мысль о будущем распаде могла появиться только в очень смелых и хорошо знающих историю умах.

Однако в середине 80-х титаническая хоромина зашаталась, а уже в 1991 году крепкие обручи, стягивавшие пространство и саму жизнь, полопались. Все то, что они с железной натугой сдерживали, покатилось в разные стороны, не помышляя о новом соединении…

У комбрига, с которого я начал, был водитель — сержант по имени Мирзо. Примерно одних с командиром лет, он служил по контракту, за деньги. Мне было интересно знать о нем буквально все — в особенности ту часть его жизни, когда он, прежде чем пойти в регулярную армию, четыре года воевал под началом одного из таджикских полевых командиров. Сказано: не спрашивай — и тебе не солгут. Я молчал, а если Мирзо сам начинал что-нибудь вспоминать, играл ленивое нежелание слушать его россказни: хмыкал, качал головой и даже выказывал некоторое недоверие.

Мирзо горячился, и мои простые уловки позволяли его разговорить.

Несколько дней нам довелось провести вместе — обычно на скамье в тени карагача близ казармы или в машине, дожидаясь, когда комбриг завершит свои дела и, вернувшись, сообщит, что нужно с кем-то там перекинуться словечком. И я многое узнал о сержанте.

В частности, Мирзо сожалел о распаде Союза. После 1991 года жизнь повернулась к нему не самой светлой своей стороной, бросила в войну, показала столько зла и несчастья, что его советское прошлое — прошлое простого водителя, мирно жившего и работавшего в одном из колхозов Гиссарской долины, — стало выглядеть баснословным, сказочным временем.

Как жизнь повернулась к нему, так он ее и понял. Понял, что все происходит из-за денег. И что честных нет, а есть только те, кто соблюдает или не соблюдает определенные правила. Первых он склонен был если не прощать, то терпеть. Вторые вызывали у него гнев и ненависть. Сам он был беден: ни черта себе не навоевал, а зарплату в бригаде, как я уже говорил, часто и подолгу задерживали.

«Эх, — говорил Мирзо, — пока Союз не восстановится, порядка не будет!»

И с горечью махал рукой.

Я молчал, никак не реагируя.

«Знаешь, как я жил, когда был Союз?» — настаивал он.

Я пожимал плечами — эка, мол, вспомнил. Была, дескать, у собаки хата…

Мирзо не отступал от своего желания поведать, как жил при Союзе. Горячась, он рассказывал, что ездил на бензовозе.

Я понимающе кивал. Тема бензина была больной, как я уже говорил, в 1997 году в Худжанде его можно было купить только трехлитровыми банками на перекрестках, но и на это ни у Мирзо, ни у комбрига обычно не находилось денег. (К счастью, все прочее стоило сущие гроши. Мы могли даже позволить себе потребовать в какой-нибудь забегаловке жареного кайраккумского сазана: разумеется, его подавали не целиком, а шкворчащими, сочащимися соком кусками, ибо кайраккумские сазаны вырастают до таких величин, что кости у них как у добрых баранов.)

«Знаешь, сколько при Союзе было бензина?!» — яростно настаивал Мирзо.

По его словам, при Союзе бензина было очень много. Ну просто навалом. Мирзо заливал его на нефтебазе в свой бензовоз и развозил по разным участкам колхоза. Потом возвращался на нефтебазу, чтобы пополнить запас в цистерне. Понятное дело, что бензин строго учитывался: хоть при Союзе его было ужасно много, но все же не настолько, чтобы вовсе не считать. При Союзе всему был счет, поэтому если в цистерне после развоза по каким-то причинам оставалось больше, чем должно было оказаться, Мирзо заезжал на речку, чтобы вылить лишний.

«Вот сколько было! — с горечью повторял он. И снова: — Нет, братан, пока прежний Союз не восстановится, ничего хорошего не будет!»

С тех пор прошло пятнадцать лет. Союз не восстановился. Комбрига уволили из таджикской армии. Он давным-давно покинул Худжанд и живет, кажется, в Воронеже.

12


Советская власть победила потому, что она — в отличие даже от власти царской, тоже не медом мазанной, — оказалась куда более решительной, жесткой, нетерпимой и безжалостной.

Она всегда перла совершенно против шерсти. И побеждала во всех сферах. Или объявляла, что побеждает во всех сферах. Проверить было невозможно: во всех сферах она всегда являлась единственным игроком.

То, что советская власть произвела мощную реформацию огромной страны, — это факт.

То, что идеи коммунизма в советском изводе, распространяемые советскими методами, не смогли сцементировать многочисленные кирпичи, из которых была когда-то это страна сложена, — тоже факт и тоже несомненный.

Второй факт тем более печален, что распад Союза мгновенно обессмыслил те невероятные жертвы, лишения и завоевания, к которым власть вынудила несколько поколений советских людей.

Или не обессмыслил? Ведь почти все из того, что в широком спектре деяний советской власти в Средней Азии можно назвать «хорошим», осталось на месте — заводы, фабрики, водохранилища, освоенная Вахшская долина, после веков запустения вновь превратившаяся в жемчужину края, и еще многое, многое другое.

И все равно Средняя Азия никогда не простит советской власти то, что в широком спектре ее деяний несомненно можно назвать «плохим». И всегда, что теперь ни делай, будет ассоциировать это «плохое» с Россией, с русскими.

Всегда теперь местные политики, историки, учителя, честно вспоминая прошлое или лукавя, чтобы выкрасить его в удобные им цвета, будут указывать на Россию не как на страну, начавшую и фактически проведшую преобразования на огромной территории Средней Азии, а как на прямую виновницу многочисленных несчастий и человеческих жертв, хозяйственных перекосов, административных нелепиц — и т. д. и т. п.

Никогда уже не потянутся среднеазиатские народы под руку большого и сильного государства. Времена не те — они теперь сами с усами. Ведь у них свои заводы, горно-обогатительные комбинаты, шахты, фабрики. (В Худжанде одна из них — серьезная, градообразующая, возведенная, понятное дело, при советской власти, — огорожена забором. Прилегающая к проходной часть этого забора построена из красивого булыжника. Думаю, до сих пор этот булыжник хранит праздничную мозаичную надпись на русском языке: «Городу Ленинабаду 2500 лет».) Теперь даже у кочевников есть то, чем они не могли похвастаться прежде: большие города.

Кроме того, Российское государство сегодня, отчаянно стараясь показаться сильным, только распугивает соседей, что могли бы стать его друзьями или даже подопечными…

Триста лет назад Бекович-Черкасский возглавил экспедицию русских первопроходцев в Хиву.

Триста лет — легендарный срок жизни ворона.

Если бы речь шла о какой-нибудь суетливой бестолковой птахе вроде воробья, ничего не стоило бы брякнуть: сдох воробей.

Но ворон! — ворон может только почить.

Ворон почил.

Конец эпохи свершился.




завтрак аристократа

Анатолий Андреевич Иванов из книги "История петербургских особняков Дома и люди" - 50

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2547468.html и далее в архиве


Литейная часть





«С Зимним садом, каскадами и фонтанами…»
(Дом № 30 по улице Чайковского)



Один из богатейших особняков на бывшей Сергиевской, дом № 30, в течение трех десятилетий принадлежал крупному промышленнику и меценату Ю. С. Нечаеву-Мальцову и очень недолго его наследнику – князю Е. П. Демидову-Сан-Донато. Здание, памятник архитектуры, сохранило великолепные интерьеры, хотя и лишилось живописных полотен И. К. Айвазовского, некогда украшавших его залы.





Дом № 30 по улице Чайковского. Современное фото



Все началось с того, что в 1844 году сын покойного канцлера князь Л. В. Кочубей приобрел на Сергиевской улице довольно обширный участок с деревянными постройками, снес их и по проекту архитектора Р. И. Кузьмина приступил к возведению каменного особняка в стиле флорентийских дворцов XV века. По неизвестной причине Кузьмин не довершил начатое, и оканчивать дом пришлось его коллеге Г. А. Боссе, что тот и выполнил с присущим ему блеском.

Можно предположить, что причиной несогласия Кузьмина продолжать работу стала невероятная, мелочная скупость владельца, свойственная и другим сыновьям В. П. Кочубея, за исключением разве что рано умершего Василия.

В. А. Инсарский, прекрасно знавший все княжеское семейство, характеризует его следующим образом: «Всевозможные способы приобретения и страшная расчетливость стояли на первом плане у Кочубеев. Многие находили, что эти свойства были у них наследственные, потому что и покойник отец оставил громадные имения… От этого происходило, что у них всегда были деньги, и они не путались в финансовом отношении подобно большей части наших аристократов, всегда богатых, но всегда нуждающихся… Весь секрет состоял в страшной скупости, которую они старались, конечно, прикрывать всевозможными приличиями».

При постройке особняка на Сергиевской князь в полную силу развернул свои «экономические» таланты, едва не вогнав в гроб управляющего Киселева, несшего на себе тяжкое бремя производителя работ. Ему вменялось в обязанность изыскивать и приобретать материалы по каким-то неслыханно дешевым ценам, чтобы доставить своему принциалу удовольствие, демонстрируя, скажем, медные шары на конюшенных перегородках, похвастать перед изумленными гостями: «Видите, все платят по десять рублей за каждый, а я только по три, потому что нашел бедного, но хорошего мастера». И все в подобном же роде.

Заказав известному французскому обойщику Пти роскошную мебель для своих покоев, по получении счета за уже выполненную работу Лев Викторович вдруг объявил, что заплатит только половину. Споры и объяснения ни к чему не привели: князь был неумолим, и бедному иностранцу оставалось лишь смириться. Иногда, впрочем, попадались строптивцы, готовые отстаивать свои права и кровные деньги; тогда дело доходило до громких скандалов, как это случилось в 1853 году.

Княжеский дворецкий Зальцман, австриец по национальности, возмущенный тем, что прижимистый Кочубей, по своему обыкновению, недоплатил ему 200 или 300 рублей, явился к нему для личного объяснения. В финале произошедшей сцены разъяренный князь схватил револьвер и выпалил в своего слугу, нанеся ему легкое ранение. При расследовании же его сиятельство показал, что Зальцман сам себя ранил, чтобы насолить бывшему хозяину, и власти в это охотно поверили. Как тут не вспомнить гоголевскую унтер-офицерскую вдову, которая сама себя высекла. Еще раз подтвердилась старая житейская мудрость: с сильным не борись, с богатым не судись…

В 1879 году особняк ненадолго переходит к княгине Е. Ф. Шаховской-Глебовой-Стрешневой, а через три года его покупает Ю. С. Нечаев-Мальцов (1832–1913), владевший им до самой смерти.

История его внезапного обогащения в общем-то проста и обыкновенна, хотя и успела обрасти легендами. В воспоминаниях «красного графа» А. А. Игнатьева она выглядит следующим образом: «Я помню, как в детстве встречал у бабушки ее брата, Сергея Ивановича Мальцова – благообразного чистенького старичка с седыми бачками, одетого по старинной парижской моде… Жил он одиноко, вставал всегда в пять часов, шел к ранней обедне и в семь часов садился за работу. Единственным его помощником был скромный, молчаливый и необыкновенно трудолюбивый чиновник – Юрий Степанович Нечаев. Близкие называли его до самой смерти уменьшительным именем Юша. Каково же было удивление всех родственников, когда после смерти Мальцова выяснилось, что все многомиллионное состояние завещано Юше».

Свой странный поступок богач мотивировал в завещании тем, что считает дело выше семейных отношений, а поскольку среди его родственников нет никого, кто мог его развивать и продолжать, он оставляет свои фабрики тому, кто в состоянии распорядиться ими, – человеку простому, но зато дельному.

«И вот, – продолжает автор, – у Юши богатейший особняк на Сергиевской, с зимним садом, каскадами и фонтанами, лучшая кухня в Петербурге, приемы и обеды, на которые постепенно и не без труда и унижений Юше удалось привлечь несколько блестящих представителей придворно-великосветской среды. Тщеславию его не было пределов. Он взял себе на роль приемного сына юношу, князя Демидова, оставшегося сиротой, и, женив его на дочери министра двора графа Воронцова-Дашкова, достиг своей заветной цели – породнился с высшей аристократией. Не проходило года, чтобы Юша не получал новых придворных званий. Надо, однако, отдать ему справедливость: он на свой счет построил и оборудовал… Музей изящных искусств в Москве».

В этих воспоминаниях, как часто бывает, правда перемешана с небылицами. Начать с того, что Игнатьев путает двух двоюродных братьев Мальцовых – знакомого нам Сергея Ивановича, умершего в 1893 году (его-то и мог помнить автор воспоминаний, родившийся в 1877-м), и Ивана Сергеевича, который скончался бездетным холостяком в 1880 году. Свое действительно огромное состояние он завещал не кому-нибудь, а родному племяннику (сыну сестры) Ю. С. Нечаеву, принявшему дядину фамилию и ставшему с тех пор Нечаевым-Мальцовым. Таким образом, фигура безвестного маленького чиновника, вознагражденного за свое трудолюбие нечаянно свалившимся богатством, оказывается не более чем мифом.

Что же касается остального, то здесь Игнатьев не далек от истины: Юрий Степанович и в самом деле отличался неуемным тщеславием и суетным стремлением пускать пыль в глаза. Ему был вовсе не по душе образ жизни старого скупердяя Мальцова, поэтому, получив наследство, он повел совсем иную жизнь – блестящую и расточительную. Купив дом, Нечаев-Мальцов приглашает для отделки танцевального зала и других помещений молодого, талантливого архитектора Л. Н. Бенуа. Ранее по его эскизам был выполнен серебряный столовый сервиз в стиле Людовика XV.

Впоследствии Леонтий Николаевич вспоминал: «Бывало, как сядем за стол завтракать – Мальцов (то есть Ю. С. Нечаев-Мальцов. – А. И.) хвастает серебром и спрашивает, как будто не знает: «А кто его рисовал?» Чудак был большой. Он мечтал принимать у себя не только высочайших особ, но и самого Государя и потому старался вовсю. Он тогда только что получил чин действительного статского советника, но этого оказалось мало, чтобы иметь честь принимать высочайших особ. Он рассчитывал, что старые сестры его, с которыми он вместе жил, смогут их принимать как дочери действительного тайного советника. Но и это не удалось».

Прав Игнатьев и когда говорит о желании Мальцова покровительствовать внуку двоюродной сестры Елиму Павловичу Демидову, которому в 1891 году высочайшим повелением разрешили пользоваться титулом князя Сан-Донато (но лишь в пределах Итальянского королевства). Однако ни о каком «усыновлении» речи не было, равно как и о том, чтобы «женить» юношу на дочери министра императорского двора И. И. Воронцова-Дашкова. Молодые люди были знакомы с детства, потому что дружили их отцы; эти теплые чувства передались по наследству детям и закончились свадьбой по взаимной склонности, а вовсе не из желания угодить троюродному дяде.

Редким именем Елим Демидова назвали в память деда по материнской линии. Его мать, Мария Елимовна Мещерская, будучи еще княжной, вызвала в будущем императоре Александре III (в то время цесаревиче) столь сильную страсть, что он в 1866 году просил отца позволить ему отказаться от престола, чтобы жениться на ней. Эта просьба вызвала переполох; княжну срочно отправили за границу, где она вышла замуж за богача П. П. Демидова, а два года спустя умерла в родах, произведя на свет маленького Елима. Его отца так сокрушила смерть обожаемой супруги, что, сообщая своему другу, графу И. И. Воронцову-Дашкову, о тяжелой утрате, он даже не упомянул о рождении сына.

Ухаживал Мальцов и за семейством других своих дальних родственников, графов Игнатьевых, устраивая для их детей великолепные рождественские праздники, а на годовщины свадеб и другие юбилеи осыпая всю семью дорогими подарками. Возможно, впрочем, что бездетный и уже немолодой Юрий Степанович просто-напросто тяготился своим одиночеством и искал в дальних родственниках замену домашнего очага…

Несмотря на все смешные и не особенно привлекательные черты характера, Ю. С. Нечаев-Мальцов – личность далеко не заурядная. Владея одним из самых значительных состояний в России, он внес немалый вклад в тот небывалый промышленный рост, который вывел ее накануне Первой мировой войны на ведущее место в мире по темпам развития народного хозяйства. Две его фабрики вырабатывали из американского хлопка мануфактуру и нитки, а на других производилось решительно все, начиная от градусников и кончая цементом. На его предприятиях трудилось свыше двадцати тысяч рабочих.





Е. П. Демидов-Сан-Донато



Он не жалел средств на развитие отечественных наук и искусств. Когда Иван Цветаев искал деньги на создание музея для размещения университетской коллекции гипсовых копий египетских, римских и греческих древностей, именно Юрий Степанович нашел требуемую сумму, вложив в строительство нынешнего Музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина более двух миллионов рублей золотом.

Перед смертью Ю. С. Нечаев-Мальцов поделил состояние между двумя наследниками – Е. П. Демидовым-Сан-Донато и графом П. Н. Игнатьевым, что, кстати сказать, явилось полной неожиданностью для последнего. Особняк на Сергиевской достался Демидову, а Игнатьев приобрел для себя расположенный неподалеку, на Фурштатской, 52, дом фабриканта Варгунина.

Елим Павлович с женой еще при жизни дяди поселились в его роскошных апартаментах, но наступил час, когда им суждено было разделить участь многих эмигрантов, окончивших свои дни вдали от родины.





http://flibusta.is/b/615796/read#t68


завтрак аристократа

Саркис Арутюнов "Гении и злодеи России XVIII века" - 4

Начало см. https://zotych7.livejournal.com и далее в архиве



Cover image




ФЕЛЬДМАРШАЛ МИНИХ (1683—1767) В РОССИИ (продолжение)



6. МИНИХ И РУССКАЯ АРМИЯ



Казалось бы, кончилось время славных петровских побед, а мощная армия стала обузой для России и к тому же иностранец (Миних) встал во главе армии. Что позитивного могло быть в те годы, которые у историков получили неприятное определение «безвременья»? Современники указывали на такие неприглядные явления, как падение боевой дисциплины, почти формальная боевая подготовка в воинских частях. А ведь совсем недавно, еще при Петре I, созданная императором регулярная армия была не только опорой абсолютизма, но и защитницей всего русского народа, хорошо обученной, подготовленной и боевой. Правительство Анны не озадачивалось вопросами развития армии. «Мирный период» развития явно затягивался.

Как пишут в подробных учебниках по военной истории, «пришли к заключению», что содержать гренадерские роты невозможно, а в хозяйственном отношении всех гренадер причислили к фузилерным ротам полка. При ротах состояли гренадерские офицеры и унтер-офицеры. На построениях, правда, гренадерская рота присутствовала и была девятой по счету в полку...

В русской гвардии произошли перемены: так, учитывая пожелания императрицы Анны, самым важным становится, по определению правительства, создание Измайловского полка гвардейской пехоты (по наименованию резиденции Анны Иоанновны). После Семеновского и Преображенского этот полк был третьим гвардейским. Анне Иоанновне хотелось оставить след в истории России и, конечно, в истории русской армии. Бурхард Миних, как лицо, приближенное к трону, ответственное за состояние армии, получил такой приказ: «Набрать рядовых в новый полк».

Пришлось проделать немалый труд, набирая рядовой состав из украинцев, из унтер-офицеров и капралов пехоты подмосковных полков, а офицерский состав... В этом вопросе Анна и правительство пошли на хитрость. Инструкция давала четкие указания: офицеров взять «из лифляндцев, эстляндцев, курляндцев и прочих наций иноземцев, а также из русских».

Прибавка: «а также из русских» означала, что небольшие привилегии русским еще сохранились, а замыслы императрицы были ясны: гвардейский полк Измайловский — антипод старой (Петровской) гвардии. И этот полк должен стать лучшим в русской армии! Надо же было как-то ограничивать влияние старых гвардейцев... И тогда Бурхард Миних принял смелое решение! Не переиначивая петровские уставы, не забывая об укреплении обороноспособности, написать новую экзерцицию (экзерции с лат. языка — дословно: военные упражнения). Миних составил тексты так называемой прусской экзерциции, хотя такое название вряд ли подходит к данному уставу пехоты. Он, будущий «победитель турок», по-своему переработал Устав Петра I от 1716 года. В заглавии пояснялось: документ написан «с показанием ясного истолкования». По мнению современных исследователей, описание строевых и тактических приемов было сложнее, чем у царя Петра, и даже сложнее, чем у пруссаков. При Минихе рассылали этот устав в рукописных экземплярах, и при переписывании он, конечно, был искажен. Вероятно, это и было причиной разночтений по уставу в различных полках русской армии. Что же нового внесли изменения 1730-х годов в уставы петровских времен? Например, подробнейшее описание разнообразных правил стрельбы. «Первая шеренга имела двойной огонь» (если учитывать, что полк строился в четыре шеренги и залп происходил от 1-й и 2-й шеренг). Но фельдмаршал Миних сам творчески вносил коррективы в данное положение. На практике, например в 1736 году, во время штурма Перекопа солдаты 4-й шеренги поддерживали огнем остальных (1—3-ю шеренги), которые лезли на вал.

Практически все направления военных реформ Петра, указанные Минихом, были развиты самим военным министром. Артиллерия при царице Анне Иоанновне под руководством Миниха претерпевала серьезные изменения. В1736 году каждый полк должен был получить дополнительно еще две пушки и четыре мортирки, и, хотя это удвоение произошло только через год, эти перемены были крайне важны. Так, мортирки по новым правилам обслуживали специально обученный офицер и 8 гренадеров. Усиливалась огневая мощь русской артиллерии. Вплоть до 1745 года существовало это нововведение, хотя перегруз подвижной части полка был очевиден. «Двойная артиллерия» появляется снова в 1748 году, но только в полках вспомогательного рейнского корпуса русской армии.

Развитие русского флота шло не так быстро, как при Петре I. В последние годы жизни, по окончании Персидского похода 1722—1723 годов, царь вернулся к мыслям о южном, Черном море и даже отдал распоряжение о подготовке «кампании» в направлении на Юг. Возобновилось судостроение также на Дону и на Днепре, но смерть прервала петровские начинания. Правительства Екатерины I и Петра II, прекратив начатое Петром строение судов в Брянске и Таврове, пытались тем самым сэкономить средства, и даже была сделана попытка наладить мирные отношения с Турцией. Но реформы морского управления были закончены, а во главе флота возникли молодые таланты граф Головин и его сотрудники — офицеры Бредаль и Дмитриев-Мамонов. В начале 1730-х годов, по окончании преобразовательных работ в морском ведомстве, Адмиралтейств-коллегия стала готовиться к воине с Турцией. В период самой воины единства действий на местах и в столице не было, однако велась бесконечная переписка по всем вопросам между морскими начальниками, но, как пишут авторы «Истории русской армии и флота» (1912 года), у этих начальников не было никакой личной инициативы. Тогда фельдмаршал Бурхард Миних, военный министр, как главнокомандующий всеми силами армии и флота, для успешного хода кампании (в начале 1737 года) добился назначения ему в помощь вице-адмирала Наума Сенявина. С прибытием последнего в Брянск работа по постройке военных судов ускорилась. Сенявин выработал тип необходимого по местным условиям судна — дубель-шлюпки (60 футов длиной и вооружение 6 фальконетов (малокалиберное чугунное орудие).

Сам Миних принял решительные меры в наведении порядка во флотских делах. Он оставил при флотилии Дмитриева-Мамонова, который вначале проявил инертность при подготовке судов (для перевозки войск), а позже примером личной храбрости загладил свою вину. Но время было упущено: на верфях не хватало рабочих рук, и только 300 (из 500) назначенных к постройке лодок поспели к сроку, когда Очаков был взят войсками Миниха в августе 1737 года. Но уже в октябре, когда на укрепленный русскими Очаков напали 40-тысячный турецкий отряд и 12 галер, русскими моряками было спущено в лиман около 50 малых судов — лодок. Наши военно-морские силы приняли активное участие в отражении набегов противника, оказав неоценимую помощь осажденным товарищам в Очакове.

"Выдающимся делом всей кампании...» стал подвиг морского офицера Дефремери. Получив приказ командования вернуть в Азов пришедший оттуда бот с мортирой, вицеадмирал Бредаль назначил командиром судна француза, капитана 3-го ранга Петра Дефремери. Своему главному помощнику Бредаль предписал в случае встречи с неприятелем уходить, а «неприятелю ни под каким видом не сдаваться и в корысти ему ничего не оставлять». В начале июля 1737 года бот вышел из Геничи в Азов, но был задержан ветрами Азовского моря. 10 июля турецкий отряд (1 корабль и 30 мелких судов), настигнувший русских у Федотовой косы, стал угрожать им окружением и пленом. Капитан Дефремери, поняв невозможность уйти от неприятеля, приказал выброситься на берег, высадил всю команду с мичманом Рыкуновым, а сам с боцманом Рудневым и одним больным матросом залил палубу смолой, засыпал ее порохом. В ту минуту, когда их окружил турецкий флот, произошел взрыв. Отважные моряки, поджигая палубу, погибли вместе со своим ботом. При этом мичман Рыкунов, видя, как погибает его командир, бросился в море с двумя матросами, но тут же турки открыли по ним огонь, и русские моряки-герои были убиты. Страшный взрыв вызвал пожары на турецких судах, значительно навредив врагу. Так один из храбрых иностранцев на русской службе в очередной раз заставил трепетать врага, прославляя своим подвигом Андреевский флаг и весь русский флот.

На фоне документов 1730-х годов, поражающих бюрократизмом (переписка между Адмиралтейств-коллегией и Сенатом, Кабинетом и адмиралами), слова Миниха из его реляции от 2 июля 1737 года звучат вполне актуально и предостерегают от дальнейших ошибок:

«...В Брянске суда надобно доставить и послать туда искусного и прилежного флагмана и мастеров, взять в службу старых морских офицеров из греков, которым Черное море известно; на порогах при низкой воде осенью большие каменья подорвать, чему я велю сделать пробу. От состояния флотилии и от указа ее величества только будет зависеть, и я в будущем году пойду прямо в устье Днепра, Дуная и далее в Константинополь».

Миних, позже обвиняемый в отсталости и консерватизме, был одним из немногих, кто понимал важность развития флота на Черном и Азовском морях. Война с турками и татарами закончилась победоносно, но взаимодействия армии и флота тогда не достигли. Наум Акимович Сенявин позже умер от чумы, а уже на походе за Днепром скончался второй морской начальник — Дмитриев-Мамонов. Этих русских людей объединяло с Минихом многое: верность долгу, любовь к России, инициативность и отвага.



7. КАДЕТСКИЙ КОРПУС И ДРУГИЕ РЕФОРМЫ



Одной из самых больших заслуг Миниха можно по праву считать его участие в создании офицерской школы для дворян, так называемого Шляхетского корпуса. В первой половине восемнадцатого века, начиная еще со времен Петра, общеобразовательные предметы были самыми важными в программах обучения. В инженерных и артиллерийских школах перед курсом фортификации и артиллерии стояли арифметика, геометрия и тригонометрия. Эти же «начальные» дисциплины изучали в гвардейских полках, потому что к кандидатам в офицеры предъявлялись повышенные требования. Петр I добивался улучшения качества обучения в школах. Законы 1714—1716 годов трижды указывали: обучать детей различных сословий в возрасте 10—15 лет. Принудительные меры, даже такие, как запрет жениться не окончившим цифирную школу, не решили всех задач. Получалось, что в военные учебные заведения поступают юноши почти неграмотные (в цифирные школы с1714по1722 год зачислено 1389 чел., но окончили курс обучения всего 93 чел.). То же самое происходило и после смерти Петра. Из офицеров пехоты и кавалерии, начавших службу в 30— 40-х годах и не обучавшихся в военных школах, арифметику и геометрию знали всего 5%. Иностранным языкам было обучено чуть больше 3%. А нижние чины почти на 90% были неграмотными. Все эти и другие данные были составлены в докладе фельдмаршала Миниха. 29 июля 1731 года Анна Иоанновна передает Сенату именной указ об учреждении в Петербурге корпуса кадетов •«под главным начальством графа фон Миниха». Он не заставил себя долго ждать. Для «помещения корпуса» был исходатайствован у императрицы большой каменный дом с садом и службами.

Дом этот был знаменит — находился он на Васильевском острове и принадлежал раньше светлейшему князю Александру Даниловичу Меншикову. В 1732 году были открыты классы, которые получили название «Рыцарская академия». Первоначально корпус рассчитывали всего на 200 воспитанников, но уже в первом зачислении он принял почти 360 человек. Бурхард Христофор Миних стал главным директором (шефом) корпуса, директором назначили Любераса фон Потта. Система, установленная шефом, была достаточно прогрессивной для своего времени. Учеником (кадетом) мог стать только грамотный сын дворянина в возрасте от 13 до 18 лет. Учеба продолжалась 5—6 лет. «Обычная» программа состояла из Закона Божьего, русского, французского и немецкого языков, географии, истории, математики, астрономии, физики, архитектуры. К этому добавлялись: чистописание, рисование, геральдика. Конечно, кадеты должны были в совершенстве владеть военной наукой, верховой ездой, фехтованием. Их учили танцам. Список предметов для особо одаренных учеников: юриспруденция латынь музыка.

Кадетам позволяли держать в услужении своих крепостных и слуг. Минихом было подписано постановление: «... выпускникам присваивать в зависимости от их успехов офицерские чины или унтер-офицерские».

Наиболее полным при Минихе был выпуск 1736 года (всего 68 человек):

Кадетский корпус, хотя и был задуман как военное учебное заведение, в восемнадцатом веке готовил чиновников, дипломатов, судей. Современным читателям, вероятно, будет интересен распорядок дня кадетов в тот период:

4.45 подъем

5.30 «молитва и завтрак»

6.00 «уходили в классы»

12.00 обед

от 14.00 до 16.00 «опять классы»

от 16.00 до 18.00 «строй»

19.30 ужин

21.00 «ложились спать».

С историей кадетского корпуса связано имя русского полководца П.А. Румянцева. Александр Васильевич Суворов, находясь на службе в Семеновском полку, посещал лекции в кадетском корпусе, читаемые для кадетов. Позже корпус будет назван Сухопутным шляхетным, а с 1766 года он получит статус императорского. Славная история этого и ему подобных учебных заведений продолжится до августа 1917 года, когда кадетские корпуса преобразовали в военные гимназии, а после Октябрьской революции их закрыли.

...Вскоре возникла необходимость в изменении снабжения и организации русских войск. Еще 1 июня 1730 года был составлен высочайший Указ о специальной комиссии по перестройке и созданию новых органов военного управления. В плане работы этой комиссии были вопросы снабжения вещевым имуществом, к тому же требовалось узнать причины плохого снабжения и недисциплинированности. Работа по переустройству привела к объединению «комиссариатского» и «провиантского» ведомств. Появилось образование со сложным нерусским названием:

ГЕНЕРАЛЬНЫЙ КРИГСКОМИССАРИАТ.

Члены комиссии (среди них был Миних) приняли список дел, по-современному выглядевший так:

«...образовать для всей армии и всех гарнизонов запасы мундирного сукна в размере полуторагодовой потребности войск.

...установить определенные сроки снабжения военнослужащих обмундированием, а для контроля за своевременным отпуском имущества завести книги поставки полкам вещевого имущества...

...организовать прием предметов обмундирования и снаряжения от подрядчиков представителями из войск — особо назначенными для этой цели штаб-офицерами».

Генеральный кригскомиссариат был выделен в особое управление (тогда он вышел из подчинения военной коллегии). Он подразделялся на четыре департамента: комиссариатский, провиантский, мундирный, казначейский.

Главное управление находилось тогда в Москве, и поэтому, учитывая специфику этого ведомства, да и в целях упрощения руководства, в Санкт-Петербурге учредили особую контору по хозяйственным делам. Возглавлял ее обер-штер-кригскомиссар. Так называемая хозяйственная реформа в армии продолжилась и в 1736 году. Миних подчиняет своим постановлением хозяйственные органы Военной коллегии. В управлении создаются пять контор:

1) генерал-кригскомиссариатская;

2) обер-цальтмейстерская;

3) мундирная;

4) провиантская;

5) счетная.

Из офицеров различных полков был учрежден походный комиссариат.

Конечно, не стоит преувеличивать значения этих нововведений, однако они имели определенный эффект и, самое важное, принесли определенную пользу. Для сравнения надо отметить, что русская армия была одной из первых, где перешли на подобный вариант хозяйственного руководства ведомством. Миних, бывший в тот момент главой военного ведомства, до этого — инженер, гидростроитель, командующий артиллерией, отвечающий за фортификацию, к своим прежним талантам прибавил еще и умение разумно хозяйствовать. При известных размерах казнокрадства, взяточничества и приписок действия президента Военной коллегии были очень своевременны и дали неплохие результаты. Итак, полковые командиры имели теперь право распоряжаться «по хозяйственной части» только при участии всего офицерского состава полка. Этим ответственность за качество, количество и приемку вещевого имущества ложилась на всех офицеров. Текст «Инструкции» по заготовке вещей был составлен при участии самого Бурхарда Миниха:

«...брать в российских фабриках, где способнее, по указанным и настоящим ценам, а ежели что такого числа, какое надобно, в фабриках не будет, подлежит подряжать и покупать как удобнее... и все подряжать и покупать против образцов, каковы посланы за печатью из военной коллегии... Ежели кого из офицеров послать куда надлежит для подрядов и покупок, и о таких выбор и инструкцию им подписывать всем офицерам...»

Миних позже сделает дополнительную запись: «Надлежит крепкое попечение иметь, чтобы во всех полковых припасах и мундире был комплект, и доброго были б качества».

Вся дальнейшая служба Б.Х. Миниха покажет едва ли не самую важную его заботу: армия России должна и может успешно готовиться к войне. А подготовка к войне происходит не за один день. Маневры и учеба войск, боевые стрельбы, занятия по кавалерийской части — это было жизненно необходимо. Но Миних, будучи во главе русской армии, всегда пытался удостовериться: хорошо ли одет, обут солдат, накормлен ли он? Конечно, не так просто отыскать среди документов именно те, в которых просматривается Миних как командующий. Тот командующий, для которого небезразличен солдат с его нуждами и заботами. В самом составе русских войск происходили качественные изменения. Гвардия пополняется пехотным Измайловским и кавалерийским лейб-гвардии Конным полком. Кроме того, требовали внимания пехотные, артиллерийские части, драгунские полки, гарнизонные войска...

Миних, понимая необходимость реформ в кавалерии, принял самое активное участие в создании новых конных полков. В России даже после петровских армейских преобразований не было гвардейских кавалерийских частей. Однако те, кто хорошо помнил уроки Северной войны 1700—1721 годов, понимали: применение конницы на поле боя необходимо усовершенствовать. Учитывая то, что сражения становятся все более фронтальными по своему характеру, роль пехоты и артиллерии меняется в связи с активным участием в бою конных подразделений.

Итак, Миних со стороны Военной коллегии и правительство, поддержанное Анной Иоанновной, создают первый гвардейский кавалерийский полк. Штаты полка были заложены следующим образом: 5 эскадронов по 2 роты в каждом, всего 1432 человека, 1101 строевая лошадь и 120 обозных. Звание полковника лейб-гвардии Конного полка приняла на себя сама императрица. Интересно, что она лично заботилась об улучшении местных пород лошадей, при этом даже делались закупки за границей. В 1737 году русские получили 8 арабских кобыл, жеребцов из Испании, Мекленбурга, Неаполя!

Но в целом армейская кавалерия была в 1730-е годы в тяжелом состоянии. Особенно драгунские полки. Еще одна заслуга Бурхарда Миниха: по его мнению, в дополнение к «ездящей верхом пехоте» надо было добавить «настоящую кавалерию». Кавалерия реально, по-настоящему планировалась в составе 10 кирасирских полков! Как известно, драгуны, появившиеся в русской армии еще в середине семнадцатого века, могли сражаться и в конном, и в пешем строю, то есть фактически не были кавалеристами-профессионалами. Император Петр I создавал поначалу кавалерию только драгунского (старого) типа. В столицах и некоторых больших городах действовали драгунские полицейские команды. Понятно, что реформа проходила постепенно, тем более что денежных средств не хватало. На первом этапе в кирасирские были переименованы лишь три драгунских полка. Это были Выборгский, Невский и Ярославский, ставшие кирасирским Миниха полком, лейб-кирасирским и Бевернским (позже переименован в кирасирский Наследника) соответственно. В последние годы жизни фельдмаршал делился такими своими воспоминаниями:

«Конский состав для кирасир было решено закупить за границей и ростом не менее 2 аршин 4 вершков (160 см) в холке. Приходилось платить за такую лошадь почти тройную цену — 50—60 рублей (у драгун были цены за лошадь 18—20 рублей). Тогда в штаты кирасирских полков вписали берейторов, и, сами понимаете, кирасир собирались всерьез обучать верховой езде».

В данные подразделения Миних приказал отбирать лучших служащих из всей кавалерии. Кроме того, кирасирский рядовой получал оклад 14 рублей 72 копейки (драгунский рядовой — 12 руб. 87 коп.), а разница в денежном исчислении кирасирского и драгунского полковников была слишком явной: 1176 руб. и 600 руб. соответственно. Нужно учитывать при сравнении, что покупательная способность рубля в 30—40-е годы восемнадцатого века была во много раз выше рубля конца двадцатого века! Обмундирование латников (кирасир) должно было подчеркивать их привилегии. Им полагалось два мундира: «вседневный» (из обычного синего кафтана с красной отделкой, красного камзола и лосиных штанов, пуховой треуголки с железной тульей), а также «второй мундир» (строевой), состоящий из лосиного колета (короткий кафтан, застегивающийся на крючки), подколенника и штанов. Поверх этого колета, на груди, носили латы — железную кирасу (своеобразный бронежилет) весом 10 кг. У офицеров кираса была тяжелее за счет украшений. Вооружали кирасир шпагой, карабином, двумя пистолетами. Кирасиры с самого своего появления в армии пользовались неизменным почетом и уважением, как и гвардейцы-семеновцы и преображенцы. До реформ Миниха в руководстве военными делами конница вообще не имела своего устава.

Устав с данным названием — «Экзерциция конная в полку Его Императорского Высочества» — с 1733 года стал основным не только для кирасир, но и, по некоторым данным, для драгунских частей. По мнению историков, данный устав не предусматривал правил обучения верховой езде, а значит, был слишком «консервативным и отсталым». Вводилась стрельба с коня, а это было признано отступлением от прогрессивной петровской тактики (русская кавалерия тогда ходила в атаку на «быстрых аллюрах» и билась только холодным оружием). Однако эскадронные и полковые учения проходили успешно, и, как известно, во второй половине восемнадцатого века героическая русская конница воевала вполне удачно.

Однако почти сразу после окончания Русско-турецкой войны 1735—1735 годов. Миних услышит обидные упреки о неоправданных потерях в кавалерии. Россия лишилась, по мнению критиков, регулярной кавалерии. Регулярная конница принимала участие во всех походах 1735—1739 годов, но, как правило, лишь будучи спешенной. Факты таковы: драгуны только совершали переходы в конном строю, а в бой вступали в пешем строю. Причина этому была проста и обидна одновременно. Не хватало боевого опыта. Ведь феодальная конница турок и крымских татар воевала с русскими в прежние годы достаточно удачно! Поэтому разведку местности, поиск противника на больших расстояниях, сопровождение и охрану обозов доверили казакам, но и они не всегда справлялись с данными боевыми задачами. В свою очередь, конные татары, действовавшие на знакомой местности, избравшие тактику партизанских действий, наносили русским большой вред.

Иногда упоминается отрывок из письма современника Миниха, капитана австрийца Парадима: «В кавалерии у русских большой недостаток. Донских казаков и калмыков, которых можно назвать храбрецами, немного. Правда, есть драгуны, но лошади у них так дурны, что драгун за кавалеристов почитать нельзя». Уничтожающая оценка! Но простые законы логики подсказывают: не могла русская армия за год-два настолько быстро усовершенствоваться и достичь такого уровня, чтобы в первых же сражениях действия ее дали бы стопроцентный результат.

Нельзя забывать, что походы русской армии Миниха в Крым происходили в сложных условиях южного климата и, кроме того, такие противники, как турки и татары, воевали по своим («неевропейским») правилам. А Россия с 1711 года практически не воевала с османами, очень искусными в тактике и отличавшимися храбростью и упорством.

После завершения этой войны для Миниха становится очевидным: России нужна легкая конница. Но новые заботы внутри страны не дали ему завершить такое важное дело, как реформирование армии! На календаре был год 1740-й.




https://www.flibusta.site/b/355247/read#t8