June 17th, 2021

завтрак аристократа

Н.А.Громова из книги "Именной указатель" 2020 г. - 5

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2668080.html и далее в архиве



Cover image



Агранович Леонид Данилович



Я все время помнила, что должна прийти к нему домой, поговорить про Ташкент времени эвакуации. Еще была жива его прекрасная жена Мирра, которая там была. А я все не шла и не шла. Книга была написана, и я плохо понимала, что я буду делать, если даже узнаю что-то новое.

И вдруг он пришел сам – на мой вечер, посвященный книге об эвакуации писателей[9]. Он ездил во время войны по этим местам с арбузовской студией, в которой были Плучек и Галич (тогда Александр Гинзбург). Рассказывал, как слушал в Ташкенте чтение Ахматовой в ее конурке, которая была когда-то кассой, где до войны выдавали зарплату. Я потом его спросила:

– А как она согласилась вам читать?

– Да она всем читала, всем, кто ее просил. Лежала на своей узкой кровати и читала стихи.

Я стала приходить к нему в квартиру на Аэропорте. К тому времени умерла его прекрасная жена Мируша, и он остался один. Леонид Данилович относился ко мне с расположением и нежностью. Я же хотела быть ему хоть чем-нибудь полезной. К счастью, он писал книгу, я стала его редактором (довольно формальным), но зато выполнявшим роль заинтересованного слушателя.

Агранович играл у Мейерхольда в последние годы жизни мастера на свободе. Познакомился с Мейерхольдом он благодаря своей первой жене Любови Фейгельман, известной по стихам Смелякова.

Посредине лета
высыхают губы.
Отойдем в сторонку,
сядем на диван.
Вспомним, погорюем,
сядем, моя Люба,
Сядем посмеемся,
Любка Фейгельман!..

Особенно его веселил куплет про транспортного студента.

– Ну, какой, к черту, я розовый, да еще и транспортный? – веселился он.

Мне передавали,
что ты загуляла —
лаковые туфли,
брошка, перманент.
Что с тобой гуляет
розовый, бывалый,
двадцатитрехлетний
транспортный студент.




Леонид Агранович. На презентации книги Н. Громовой о Ташкентской эвакуации “Все в чужое глядят окно”.

Музей Маяковского, 2001


И вот та самая знаменитая Любка Фейгельман была знакома с Зинаидой Райх и ходила заниматься в студию к мастеру. Леонид Данилович умел показывать Мейерхольда, которого бесконечно любил, помнил его спектакли, свои роли в его театре. Себя же он изображал очень иронично. Это было гораздо ярче, чем его мемуары. Он был в первую очередь драматургом и режиссером и все видел объемно. Один из ярчайших сюжетов – как он узнал про расстрел маршала Тухачевского.

Это было на какой-то южной станции, когда он ехал с окружным театром по гарнизонам. Стояла страшная жара, и он вышел прогуляться по перрону. Вокруг лежали бесконечные пески. Он подобрал с земли маленькую черепашку. Вдруг музыка, которая лилась из тарелки репродуктора, сменилась правительственным сообщением. И тут он услышал, что группа маршалов вместе с Тухачевским – расстреляна. На время он забыл обо всем. Черепаха же, пытаясь освободиться, зажала ему палец, и он случайно выпустил ее из рук. Она упала на камни и разбилась. Из трещины на панцире выступила кровь.

Агранович отнес ее на траву. Но ужасное чувство, что он своими руками погубил эту невинную черепашку, совместилось с сообщением о расстреле. С проступившей полоской крови на панцире. Самого Тухачевского он видел лишь однажды. Мейерхольд попросил маршала сделать Аграновичу отсрочку от армии, чтобы актер смог продолжать работать у него в театре. Удивительнее всего, что эта отсрочка действовала даже тогда, когда маршала расстреляли. Из-за этого Аграновича не брали на фронт. Так он оказался с актерской бригадой в Ташкенте. Отсюда шла его дружба с Галичем, который часто пел у него в его квартире. Дома у Аграновича были записаны на магнитофон многие его песни…




Леонид Агранович.

1960-е


В актерской бригаде он подружился с Зиновием Гердтом. Они оба были очень любвеобильны, часто меняли жен и возлюбленных. Леонид Данилович привез одной своей жене-актрисе очень красивую трофейную материю, из которой она сделала себе шарф. И вот однажды, когда шел мимо театра Станиславского, он увидел Гердта в том самом шарфе из трофейной ткани. Тут он все понял. Был развод, суд, усыновление Гердтом только что родившегося ребенка.

Но потом в жизни Аграновича появилась Мирра. А у Гердта – Татьяна Правдина. Леонид Данилович сказал мне, что понял, что мужчины часто блудят или бродят в поисках единственной женщины, которая им необходима. Так он дошел до Мирры. Она была переводчицей и поэтом. Но стихотворство забросила из-за семьи. А когда началась история с космополитами и Леонида Даниловича за его еврейское происхождение выгнали отовсюду, Мирра кормила семью переводами, которые делала под чужим именем. Так они просуществовали до смерти Сталина.




Леонид Агранович и Алексей Каплер.

Конец 1940-х – начало 1950-х


Агранович с Гердтом продолжали дружить, обожая Пастернака, который был их общим кумиром. Они читали его друг другу наизусть, открывая глаза новичкам, которые еще не знали чудесных строчек поэта. Так, Гердт однажды в лесу заставил слушать Пастернака своего соседа по даче в Красной Пахре – Твардовского, который очень недоверчиво относился к поэту. Это было уже после смерти Пастернака. Гердт на прогулке по лесу прочел Твардовскому стихотворение “Август”. Прочел так, как только они с Аграновичем умели. Без надрыва и ложной многозначительности. Спокойно и трезво, как нечто свершающееся и сбывающееся. Даже будничное. И Твардовский был потрясен. Он вдруг услышал Пастернака и понял (может, только на миг!), что прошел мимо огромного поэта. Для Гердта и Аграновича такое событие стало настоящим праздником.

Я действительно больше никогда не слышала, чтобы кто-то читал стихи, как Агранович. Казалось, что они возникают прямо при тебе, как результат его раздумий и размышлений. Это было “умное” чтение, которое было начисто лишено нажима, пафоса.

Леониду Даниловичу было немного неловко за свой солидный возраст, за то, что он стал передвигаться на ходунках, а не как прежде – с палкой. Как-то мне Мария Иосифовна Белкина сказала: “Все приличные люди поумирали, а я живу”. Кажется, что он думал точно так же. Это было спрятано где-то в глубине. Он часто рассказывал об арестах своих ближних и дальних, о войне, о процессе над космополитами. И вдруг из него могла вырваться фраза:

– Вот же повезло дураку, не попался. Не посадили, не расстреляли.

Агранович к отпущенным годам – мы общались, когда ему было девяносто лет, – относился, как к возможности отдать долги. Он написал две книги о своем времени, первая называлась “Стоп-кадр: Мейерхольд, Воркута и другое кино”, а вторая – “Покаяние свидетеля”. Он испытывал острое ощущение вины за многое, что происходит вокруг. Он мог писать о своей постановке пьесы, где впервые сыграл Олег Даль, историю, главными героями которой были офицеры военного городка, и тут же сбиваться на современную дедовщину, на историю солдата Сычева. Это и было его покаяние. Он рассказывал о фильмах, которые так и не смог снять. Одни нельзя было снять, за другие – попросту было страшно браться.

Он считал, что обязан был сделать фильм о Мейерхольде, которого боготворил. О Воркуте и ГУЛАГе, куда попал в командировку (!) по странной путевке от киностудии, – считалось, что он должен был описать труд строителей Севера. Там он встретил своего товарища Алексея Каплера и много других известных зэков. Он хотел снять фильм о Якире… И еще он писал о том, как, работая над фильмами, шел на компромиссы, чтобы картины все-таки выходили.

Многое, что ему казалось позорным, таким не являлось. Но он мучился прошлым, разговаривал с ним, как с живым. Если сегодня представить, что на экране в 1960-е появились бы фильмы, в которых перед нами предстала бы наша трагическая эпоха, где были бы и лагеря, и расстрелы, и гибель лучших людей, скорее всего, нынешняя наша история и жизнь выглядели бы иначе. Кино шестидесятых смогло бы сделать то, что не могли сделать книги; оно заставило бы всю страну сопереживать. Но так не случилось.

Его вторая книга вышла, когда ему было уже девяносто пять лет. Он написал мне на ней: “Я люблю Вас – это не метафора – а констатация. Любовь еще быть может. Ваш Л. Агранович. 13 февраля 2010”.

Почему-то я прочла этот инскрипт только после его ухода.



Либединская Лидия Борисовна[10]



Лидия Борисовна устроила свою жизнь так, что мир вращался вокруг нее, и ее это вполне устраивало. Ко мне она прекрасно относилась, и мне с ней было очень хорошо. Но все-таки я была не светской знакомой; я задавала вопросы и как-то скоро увидела историю ее жизни не совсем так, как она привыкла всем ее предъявлять. В первую очередь все упиралось в Юрия Николаевича Либединского, который был, несомненно, для нее горячо любимым мужем, но ведь еще он был и писателем, и, как оказалось, очень посредственным. Конечно, Лидия Борисовна не могла с этим прилюдно согласиться, но тот факт, что ей в голову не приходило читать и переиздавать его тексты, говорил о многом. Я же и после ее ухода вынуждена была читать не столько его прозу, сколько мемуары о людях, которых он искренне любил. Но даже эти тексты были написаны казенно и по-советски скучно. Он и был отчасти создателем казенного литературного языка.

У Лидии Борисовны, безусловно, был хороший литературный вкус, и поэтому она спасла себя и покойного мужа, написав “Зеленую лампу”, вышедшую в середине 1960-х годов. Это была живая, веселая книга о детстве в 1930-х годах, о ее необычном литературном окружении, о людях, которых она очень любила. Среди прочих там был и Юрий Николаевич Либединский, выглядевший в этой книге как один из известных ей литераторов. Не думаю, что она добивалась такого эффекта, но так получилось. Когда я в юности читала эту книгу, то для меня Либединский был человеком из какой-то другой эры, которая не имела отношения ко всем остальным героям: Юрию Олеше, Артему Веселому, Михаилу Светлову и Марине Цветаевой – все они были полны внутренней энергии, и портреты их были написаны очень ярко.

Но откуда взялись все эти люди в ее еще совсем юной жизни? Конечно, от мамы, которая “носила клетчатую кепку, дружила с футуристами и ненавидела советскую власть”. Фразой про советскую власть в книге пришлось пожертвовать, потому что мать жизнь положила на то, чтобы скрыть подобные слова и мысли, чтобы никто и знать не знал, что милая дама, прогуливающаяся с детьми Юрия Либединского по двору в Лаврушинском, – поэт, писатель и мемуарист Татьяна Вечорка. Она запретила дочери первую фразу про советскую власть. Лидия Борисовна в своей “Лампе” вроде бы и упоминала о Татьяне Владимировне, но как-то очень косвенно. Так уж сложилось.




Татьяна Вечорка (Толстая) и ее дочь Лида Толстая (Либединская).

Середина 1920-х


И вот как-то Либединская пожаловалась мне, немного даже смущенно, что так и не издала ни мамины стихи, ни воспоминания. Она дала мне стихи, куски из дневников, что-то еще “из маминого” со словами, что сколько народу хотело издать, напечатать, разобрать, а вот так и не сделали ничего. И когда я стала читать поразительные записки Татьяны Владимировны, когда узнала о ее драматической судьбе, то все встало на свои места – и радостный эгоцентризм Лидии Борисовны, и служение Юрию Николаевичу, а после его смерти – себе, а рядом самоотверженность ее матери. Она умудрялась одной рукой писать книги о детстве Лермонтова, другой – воспитывать внуков и как-то держать весь дом. Татьяна Владимировна принимала жизнь такой, какая есть, хотя талант ее был особый, требующий развития и огранки. И когда мне выпало составлять и писать книгу о Либединской[11], то получилась в каком-то смысле книга о ее матери, попавшей со своим даром в жесточайший переплет времени, из которого она вышла с поразительным чувством собственного достоинства.




Лидия Либединская.

1990-е




Но жизнь ведь не про то, как надо. Она интересна именно своим удивительным узором отношений, ситуаций и характеров. Счастливый характер Либединской заключался в жажде жизни и в жажде счастья. Она изо всех сил хотела преодолеть страх бабушки и матери с их попыткой спрятать прошлое. Она хотела жить сегодня и сейчас в том настоящем, которое ей выпадало. Ее брак с классиком советской литераторы – Либединским, а не с милым юношей – начинающим художником Иваном Бруни был попыткой вырваться из горестного круга своих близких, где уже все в прошлом. Она хотела жить сегодня и сейчас! И поразительно, что у нее все это получалось.

Она была уместна в любое время, с самыми разнообразными людьми. И продолжала любить настоящее. То, что было перед ней. Потому что обладала удивительным качеством – любовью к таланту. Как ловец жемчуга, она находила людей одаренных, с признаками или задатками таланта или совсем уж гениев и приручала, и привечала. Ошибалась, но кто же не ошибается. Я редко встречала человека, который свой радостный эгоцентризм, который никак нельзя отнести к положительным качествам характера, смог обратить в достоинство. И быть любимым, если не всеми, то многими.

В роковой день, когда я навсегда рассталась со своей мамой, дома меня ожидала записка: “Звонила Л. Б. Либединская, просила зайти к Апту и Стариковой”. Я перезвонила Лидии Борисовне и начала судорожно говорить о внезапной кончине своей мамы. Слушая меня, она повторяла одно:

– Как бы я хотела так умереть!

Это был наш последний разговор. Через десять дней, съездив на Сицилию и вернувшись домой, она легла спать и не проснулась.

Целое десятилетие, общаясь с людьми этого возраста, я стала привыкать к тому, что они могут внезапно уйти. Но в каждом уходе была своя неповторимая тайна, к которой я вдруг подходила близко-близко.



Апт Соломон Константинович и Старикова Екатерина Васильевна[12]



Соломон Константинович принадлежал к братству любящих Пастернака. Это был огромный тайный орден, который образовался после войны. Они любили его преданно и навзрыд. Знали наизусть. Находили друг друга по его строчкам.

Интересно, что Апт и Старикова жили этажом выше Леонида Даниловича Аграновича, и я просто подымалась на этаж. Хотя визиты были не такими уж частыми. Соломон Константинович Апт, подвижный, маленький, очень доброжелательный человек, как-то сразу же оказывался с тобой на дружеской волне. Апт рассказывал, что стал переводить “Иосифа и его братьев” лично для себя, зная, что роман ни за что не напечатают. Переводил и выбрасывал. Только восьмой вариант стал окончательным.

Как-то я попросила его выступить на вечере, он со своей немного стеснительной усмешкой сказал: “Но я же не Цицерон какой-то”. Подарил мне свою переписку с Верой Пановой, которая была очарована его переводами.

В свои последние годы он хотел издать книги жены Кати – критика Екатерины Васильевны Стариковой. Он испытывал какую-то неловкость, что она так и не достигла известности в литературе. Обе ее книжки оказались очень необычными.

И автобиографическая проза, где она откровенно и даже иногда беспощадно рассказывала о детстве, матери и своей семье. Она называлась “В наших переулках”. И повести с рассказами тоже очень запоминающиеся. Соломон Константинович честно обошел несколько издательств, а потом выпустил книгу за свой счет.

Екатерина Васильевна даже в старости осталась красавицей, с гладким лицом, густыми седыми волосами и немного капризным голосом. В 1940-е годы она работала в ИМЛИ и занималась Достоевским, но ей предусмотрительно предложили написать диссертацию про Леонида Леонова. Она встречалась с писателем, чтобы собрать материал для диссертации. Они гуляли по улицам, и Леонов рассказывал ей истории из своей жизни, делился мыслями. После возвращения домой Леонов звонил ей и требовал, чтобы она все забыла и ни в коем случае ничего не записывала. Так было несколько раз. Наконец ей все это надоело, вдобавок еще выяснилось, что близкие друзья, которые были родственниками Сабашниковой, жены Леонова, отзывались о писателе неприязненно. В роду Сабашниковых было много арестованных, а Леонов запрещал жене общаться с оставшимися на воле, и поэтому друзья Екатерины Васильевны очень плохо относились к советскому классику. Но все-таки монография была написана.

Екатерина Васильевна имела много поклонников и романов, и брак их с Соломоном Константиновичем не раз бывал под угрозой. К счастью, уцелел. Они были очень необычной парой. Рядом с ней – крупной и царственной женщиной – Апт казался еще меньше ростом, но его неслыханное обаяние, живой и веселый ум притягивали, и очень скоро именно он оказывался в центре внимания. Их парный конферанс уже давно был “сыгран”. Они постоянно друг над другом подтрунивали и насмешничали. Екатерина Васильевна вела себя с Аптом капризно и кокетливо. А он нежно, но с достоинством ставил ее на место. В нем была какая-то затаенная грусть или боль, которая вдруг мелькала и тут же исчезала. Почему-то в первый же раз, когда я их увидела, то сказала себе, что, наверное, он уйдет первый, а она останется одна. Так и случилось.

Я познакомилась с ними после того, как не стало Лидии Борисовны. Старикова говорила, что их последняя общая встреча была уже из “загробных”. Когда Либединская была у них в гостях, как раз накануне поездки на Сицилию, у нее было совсем другое лицо и потусторонний голос. Так ей по крайне мере показалось.





Екатерина Старикова, Соломон Апт, Лидия Либединская.

1970-е


Мы сидели на кухне и пили водку из маленьких стопок. И тут Екатерина Васильевна вдруг стала говорить про вещие сны. Они часто ей снились, и ей хотелось обсудить, насколько они вещие. И тогда Соломон Константинович, смехом прервав ее, сказал, что не верит ни в какую мистику. Я удивилась, напомнила ему про сны из библейских глав “Иосифа и его братьев”. Но он упорствовал и, доказывая свою правоту, привел абсолютно обезоруживающий довод. Когда-то у него была тяжелая операция на сердце, и он увидел все сверху: врачей, себя, весь ход операции, ему было открыто все, что происходило в коридоре и за его пределами. Но главное – его встретили там, наверху, под потолком, какие-то добрые существа.

– И что же это было?! – поразилась я.

– Такое свойство мозга, – не моргнув, отвечал он.

Мы долго смеялись. И Екатерина Васильевна сказала:

– Вот он всегда так!

Они рассказывали, что веселее и остроумнее всех на их памяти была Маргарита Алигер. Со своими одесскими историями и анекдотами. Ощущение было такое, что я дружила с ними много-много лет.

Я записала рассказ Екатерины Васильевны про знаменитое прощание со Сталиным в Москве. В тот день она была у себя в редакции журнала “Дружба народов”, начальство на работу не вышло, а редакторов погнали на похороны. Она думала, что будет недолго, пройдут по Садовому, а потом переулками до Колонного зала. В толпе все сотрудники потерялись и шли уже поодиночке. Люди, плотно прижатые друг к другу, текли по бульвару очень медленно. Везде по сторонам улиц стояли грузовики с солдатами. Вдруг с домов в толпу стали прыгать мальчишки и бежать по плечам людей вперед. Было холодно. Когда дошли до Трубной, то сверху открылось темное море людей, раскачивающееся то в одну, то другую сторону. Люди были насуплены, замкнуты и молчаливы. Екатерина Васильевна решила вырваться, тем более что оказалась рядом с грузовиком. Она попросила солдата открыть дверь кабины и через нее выскочила на другую сторону улицы. Город был пуст. Давки еще не было. Все только начиналось.

Умер Апт почти внезапно. Хотя почти полгода до этого никого не хотел видеть, мучился депрессией, что было очень на него не похоже…

Она позвонила мне, прочитав мою книгу “Распад. Судьба советского критика”, и сказала, что многое хотела бы мне сказать, но не может, ей неловко перед Соломоном Константиновичем. Апт еще был жив. Эта книга была посвящена судьбе критика А. К. Тарасенкова, который всю свою жизнь собирал коллекцию всевозможных изданий поэтов ХХ века, страстно любил Пастернака и даже одно время дружил с ним. Но, к великому несчастью, писал о Пастернаке ругательные статьи по заказу сверху. Я знала, что Екатерину Васильевну когда-то связывали с Тарасенковым романические отношения, и понимала, что она хотела бы поговорить о нем.

Я пришла к ней на двадцатый день после ухода Соломона Константиновича.

Мы сидели на кухне и тихо обсуждали последние новости, и тогда я ей сказала:

– Расскажите, пожалуйста, что вы хотели мне рассказать после прочтения моей книги.

– Но ведь Соломон Константинович, наверное, нас слышит? – ответила она, и мы почему-то одновременно посмотрели на потолок. Я вспомнила про добрых существ, которые к нему приходили.

– Если слышит, то и так уже все знает и понимает. Я почему-то чувствую, что с ним все хорошо.

– Почему вы так думаете? – спросила она.

Я сказала, что у них очень легко дышится дома, и вообще нет тяжести после ухода Апта. Он словно ушел, тихо прикрыв за собой дверь.

В 1950-е годы Тарасенков за ней ухаживал. Читал наизусть множество замечательных стихов. Это его удивительное свойство привлекло к нему немало женщин, да и мужчин тоже. Хотя она не разделяла его взгляды, и его статьи в партийной печати были ей неприятны. Но он был очень обаятельным, мягким и добрым.

– Когда он за мной заходил или заезжал – это было обычно в обеденное время, – все сотрудники стояли у окон и смотрели на нас. Естественно, об этом скоро стало известно всей Москве. Как-то мы сидели в Александровском саду, и он буквально плакал на плече и говорил, говорил: “Я же солдат партии, а партия приказала меня написать про Пастернака, вот я и написал”.

…Незадолго до смерти (у него было больное сердце) он приехал, вызвав ее с работы, – тогда она уже служила на Тверской, в “Советском писателе”, – и сказал, что ему мало осталось жить и что он уезжает в “Узкое” в больницу, скорее всего умирать, и потому хочет попрощаться. На улице было очень холодно, он задыхался. Они сели в такси и поехали в Ботанический сад, где было много растений, и ему сразу же стало легче дышать. И тогда он стал ей рассказывать о ее будущем без него. Говорил, что она будет критиком, что с ней все будет хорошо. И вдруг внезапно перескочил на свою жену – Марию Белкину. Он говорил, что очень тревожится за нее и сына. И все время повторял: “Вот Маша такая избалованная, неприспособленная к жизни, как же она будет справляться в этом мире без меня?”

Старикова говорила, что была просто поражена, что встречу, которую он считал последней, он посвятил рассказам о далекой для нее жене Маше. Умер он спустя месяц. Стоял февраль. Екатерина Васильевна в это время находилась в Доме литераторов. Был день открытия ХХ съезда – 14 февраля 1956 года. Позвонили на вахту ЦДЛ, рядом с ней стоял ее двоюродный брат, критик Андрей Турков, который взял трубку. О смерти Тарасенкова она услышала от него. Турков вызвал такси и поехал в “Узкое”.

Когда я все это слушала, то меня все время донимала мысль, что я приду домой и позвоню Марии Иосифовне Белкиной, и расскажу, как Тарасенков думал и беспокоился о ней. Как тревожился за ее будущее. И не понимал, какой силы женщина была с ним.

Такой рассказ мог ее развеселить…

Но тут я словно вышла из сна, очнулась и поняла, что ее уже нет на свете и я уже не смогу ей ничего рассказать.




https://www.flibusta.site/b/573186/read#t11

завтрак аристократа

Борис АЛЕКСАНДРОВ Волшебной страны летописец: 130 лет назад родился Александр Волков 15.06.21

06-PRISLANNOE-4 1.jpg





В XX столетии он являлся, наверное, самым популярным сказочником нашей страны. Экранизации произведений Александра Волкова нисколько не уменьшили силу притяжения литературных первоисточников, хотя такое бывает редко: все-таки самое массовое из искусств в «эпоху зрелищ» зачастую привлекает куда более многочисленную аудиторию. А тут — обаяние книг оказалось сильнее. Подобных авторов не забывают.



НАЧАЛО ЖИЗНИ В ЛИТЕРАТУРЕ



Родился будущий писатель в Усть-Каменогорске — городе с чудесной крепостью, в которой мальчишкой знал каждый уголок. Фельдфебель-отец мечтал видеть сына инженером или учителем математики, то бишь «человеком дельным». Саша очень рано научился читать. Книг в родительском доме было немного. Мальчик научился переплетать старые потрепанные издания, которые ему отдавали «в починку» соседи. Он самозабвенно проглатывал приключенческие и семейные истории, Диккенса и Пушкина, Майн Рида и Некрасова и к восьми годам мог считать себя вполне начитанным человеком. Литература всегда была его главным увлечением. Свой первый роман Волков написал в 10-летнем возрасте. Когда ему было уже за двадцать, постановки сочиненных им пьес с успехом шли в некоторых провинциальных театрах. И все-таки на хлеб талантливый литератор зарабатывал преподаванием — как-никак окончил физико-математический факультет.

То было время недолгой дружбы с США. Советский полярный летчик Сигизмунд Леваневский спасал во льдах американского пилота Джеймса Маттерна, Андрей Туполев путешествовал по Штатам, закупая самолеты и технологии, а наши литераторы охотно переводили американских коллег, в том числе тех, которые писали для детей.

Математик Александр Волков знал несколько языков, собирался выучить еще и английский, вел студенческий литкружок, иногда занимался переводами. Так в руках у него оказалась сказка Лаймена Фрэнка Баума «Мудрец из страны Оз». Сразу же захотелось перевести ее на родной язык. Буквальный пересказ — дело скучное. Придуманные за океаном волшебные истории Александр Мелентьевич рассказывал своим детям и что-то непременно добавлял от себя. На его счастье рукопись вольного переложения «Мудреца...» попалась на глаза влиятельному и неравнодушному к судьбе детской литературы Самуилу Маршаку. Тот сразу определил: такая книга нужна, а Волков — несомненно, человек одаренный. Самуил Яковлевич и некоторые другие писатели незадолго до этого выиграли сражение за волшебную легенду как жанр. В начале 1930-х ее считали у нас явлением вредным или как минимум совершенно не нужным советским детям. К концу десятилетия в СССР уже издавали Андерсена, Гауфа, братьев Гримм, русские сказки... Волков с его пересказом Баума прописался в этом ряду по праву.

В 1939 году вышло первое издание «Волшебника Изумрудного города» — скромным по тем временам тиражом, который за несколько дней смели с прилавков дети и их родители. До войны переиздавали еще дважды, а тиражи возросли в десятки раз, книга обрела всесоюзную известность. Первые, выполненные Николаем Радловым иллюстрации, по которым маленькие читатели узнавали героев «Волшебника...», были черно-белыми. По мотивам этой сказки Волков написал пьесу, и она ставилась во многих кукольных театрах страны.

В первой книге будущего цикла автор не дал полную волю фантазии, в основном следовал канве Баума, изменил только душевную атмосферу и нюансы, которые определяют наше отношение к героям: Трусливый Лев на самом деле храбр, Страшила далеко не глуп, Железный Дровосек добросердечен — с самого начала, без всякой магии. Налицо мудрая метафора: все мы изначально обладаем теми качествами, о которых мечтаем. В сказке Баума такой мысли нет.

«Тотошка, перепуганный ревом бури и беспрестанными раскатами грома, убежал в домик и спрятался там под кровать, в самый дальний угол. Элли не захотела оставлять своего любимца одного и бросилась за ним в фургон», — вот с чего все началось в нашем, русском варианте, с благородного порыва девчонки, отважно бросившейся на помощь песику, и это тоже сугубо волковская деталь.

Читатели уговаривали автора продолжать приключения Элли и ее друзей, но он надолго отвлекся от событий, происходивших в Волшебной стране. Прознав об ученике Ломоносова Дмитрии Ракитине, который во времена императрицы Елизаветы спроектировал работавший на подогретом воздухе летательный аппарат, Александр Мелентьевич еще в 1937 году написал небольшую повесть «Первый воздухоплаватель», а в 1940-м — роман «Чудесный шар». В тот период русских инженеров, первооткрывателей, самородков в СССР всячески прославляли. Портрет Ракитина, чья судьба вместила в себя «и суму, и тюрьму», дополнил национальную галерею выдающихся изобретателей. И память о нем возродил именно Волков.



КОГДА КНИГИ ВОЕВАЛИ



В годы войны он не прекращал преподавательскую деятельность, однако и писал больше, чем когда-либо. Выражение «к штыку приравняли перо» воспринималось тогда не как поэтическая метафора. Книги воевали с врагом, их строки звали в бой, статьи, очерки, памфлеты вселяли веру в свою страну и родную армию. Волков сочинял как прозу, так и стихи, тексты к песням. Главная его книга военных лет (ее неплохо бы переиздать и для нынешних детей) называется «Бойцы-невидимки». Александр Мелентьевич издал ее в 1942-м. Это повествование о том, как на полях великих битв, где решаются судьбы народов, сражаются невидимые солдаты — цифры и математические формулы. А еще воюют инженеры, писатель рассказал, как из научных знаний и расчетов рождаются пушки и самолеты.

Ему неплохо удавались научно-популярные книги для детей. В одной из них он поведал о жизни Джордано Бруно. В другой — о построивших московский собор Покрова на Рву зодчих, а серьезный (да попросту выдающийся) историк Александр Зимин написал к ней послесловие. Волковское пособие «Как ловить рыбу удочкой. Записки рыболова» стало для многих соотечественников любимым и очень полезным чтивом.

Да-да, он был не только замечательным сказочником, умел популярно рассказать о науке и технике, об истории России. В год запуска на орбиту «Спутника-1» вышел его сборник «Земля и небо», из которого дети черпали важные сведения о географии и астрономии, об исследованиях космоса. Мир Волкова и в этой книге уютен, человечен. «Хорошо наблюдать небо в теплую летнюю ночь, сидя на берегу реки с удочками или лежа на холмике в степи. Быстро проходит короткая ночь, на востоке алеет заря», — простое, лирическое начало научно-популярного издания гармонично перетекает в рассказ о достижениях человечества, читать о которых не менее интересно, чем о волшебствах великого Гудвина.



ВПЕРЕД К ШЕСТИКНИЖИЮ



Власти Александра Волкова замечали и привечали не особо. В справочниках по советской детской литературе о нем сообщалось, как правило, очень кратко. О его книгах редко писали критики, монографий ему литературоведы не посвящали. У него не было высоких регалий, орденов, да и гонорары своими размерами отнюдь не удивляли (откладывая выплаты за несколько книжек, он с трудом накопил на «Победу»). Зато как охотились по всему Союзу за его изданными произведениями! Их и за рубежом охотно переводили — даже на английский, несмотря на Баума.

Александр Мелентьевич продолжал преподавать математику, покуда не вышел на пенсию. Вот тогда он уже целиком посвятил себя литературе и словно переселился в Волшебную страну.

Когда-то Баум, развивая коммерческий успех, создал немало сиквелов. Волков написал лишь пять продолжений, начиная с самого известного — «Урфин Джюс и его деревянные солдаты». Война в Волшебной стране — новое испытание для Страшилы, Железного Дровосека, Элли и Тотошки. Советский автор отразил в своей новой книге личное отношение к Великой Отечественной и боровшимся до последней капли крови патриотам, и все это так или иначе зашифровано в его произведении. В сказках он не писал о политике прямолинейно: подтекст удесятеряет силу восприятия.

Один из самых сложных и противоречивых героев нашей детской литературы Урфин Джюс олицетворяет темное и светлое начала, переплетенные в душе этого талантливого и честолюбивого авантюриста. Вначале он — злой оккупант, завоеватель (своего рода карикатура на Наполеона, которому несладко пришлось в покоренной Москве), а в повести «Желтый туман» становится для местного населения спасителем, затем демонстрирует свои лучшие качества в «Тайне заброшенного замка», являясь разведчиком в тылу врага, выступая на стороне сил добра.

Знаменитое шестикнижие создавалось почти сорок лет: «Волшебник Изумрудного города» — в 1939-м, «Урфин Джюс и его деревянные солдаты» — в 1963-м, «Семь подземных королей» — в 1964-м, «Огненный бог Марранов» — в 1968-м, «Желтый туман» — в 1970-м, «Тайна заброшенного замка» — в 1976-м. Популярность этих книг в нашей стране вплоть до конца ХХ века оставалась беспрецедентной.

В свои сказки Волков перенес некоторые черты баумовской Элли — например, предприимчивость, умение договариваться с любыми существами. Но к этим свойствам наш писатель добавил иные, к примеру, бескорыстную преданность дружбе. Юных читателей буквально завораживал волшебный мир с собственной историей и географической картой. У русского сказочника эти сюжетные и фабульные построения выглядят органичнее, нежели у Баума, увлекавшегося эффектными чудесами, допускавшего подчас перекосы в композиции.

Наш соотечественник привнес в сказочную эпопею и многое другое. Он проповедовал дружбу народов, восславлял труд, ратовал за социальный прогресс, ведущий к братству между жевунами, мигунами, гномами и другими племенами Волшебной страны. Те неуловимо напоминали народы социалистического лагеря, игравшие заметную роль в общественной жизни СССР в послевоенные годы. Волков преподносил их образы с некоторой иронией, но — добродушной.

Каждое утро за завтраком Александр Мелентьевич рассказывал близким собственные сны. Ему часто снились приключения, а некоторые из них годились для новых книг. Сюжеты часто обсуждал с художником Леонидом Владимирским, ставшим для него соратником. Волков придирчиво редактировал и старые, уже ставшие классикой сочинения. В «Желтом тумане», поздней и одной из лучших его повестей, в результате злого колдовства приключился охвативший полмира природный катаклизм, этакий мягкий вариант «атомной зимы». Герои дружно справились с этой бедой, и помог им специально сконструированный робот. Математик и физик Александр Волков верил в могущество техники. Хитроумные изобретения его персонажей помогают жителям Волшебной страны спастись от всяческих напастей. Против обладателей злых чар в бой идут люди с инженерным умом, самородки, такие, как Дмитрий Ракитин.



НЕДОПИСАННАЯ «ТАЙНА»



Ему писали дошкольники, едва научившиеся выводить на бумаге косовато-кривоватые буквы, октябрята, пионеры и даже готовившиеся вот-вот вступить во взрослую жизнь комсомольцы. Писатель еще в далекие 1930-е понял, что ему, как и Бауму, предстояло создать большой цикл о Волшебной стране, целый мир со своими завоеваниями, преобразованиями, всевозможными катаклизмами и внезапными вторжениями, включая пришествие инопланетян — мир фантастический и в то же время реальный, во многом аналогичный человеческому.

В заключительной книге цикла любимые герои Волшебной страны не только сражаются за свою свободу, но и помогают прибывшим с далекой планеты гуманоидам избавиться от гнета поработителей, и это, конечно же, подлинно советская тема.

Повесть «Тайна заброшенного замка», которую Александр Мелентьевич не дописал, отдельным изданием вышла уже после его смерти. А прежде главы новой сказки публиковались в газете «Дружные ребята», выходившей в Казахстане (разумеется, на русском языке). Сюжет про пришельцев появился неспроста: во многих письмах читатели просили Волкова рассказать о космических приключениях, отсюда — ракеты и замысловатые лучевые пистолеты. Но автор не считал повесть завершенной, и после его ухода из жизни ее доработали редакторы. Получилась образцовая детская антиутопия, в которой инопланетные агрессоры-эксплуататоры менвиты и околдованные ими трудолюбивые арзаки совершают бросок на Землю. Силы добра разбивают злые чары и предотвращают завоевание родной планеты коварными пришельцами.



СЛАВА СКАЗОЧНИКА



За волковскими книгами с иллюстрациями Владимирского дети в советских библиотеках стояли в очередях. Чем же подкупали их писатель и художник? Чарующим образом нездешней цивилизации, которая находится где-то неподалеку, увлекательной летописью и чудными картинами этого мира.

В богатой на сцены соцреализма литературе не хватало замысловатых и остроумных волшебных историй. В особенности — циклических, с подробными картами и биографиями героев. Пожалуй, только Николай Носов в своей трилогии о Незнайке создал нечто похожее. Читатели азартно обсуждали героев Волкова, сочиняли про них свои легенды, спорили, выявляли оставленные автором смысловые лакуны. Еще одно бесспорное достоинство этих сказок состоит в том, что они пробуждали в детях творческий порыв. Им неизменно хотелось написать продолжение историй про Волшебную страну. А уж сколько рисунков присылали Волкову!..

Нечто похожее создал английский сказочник и филолог Джон Толкин, придумавший вселенную Средиземья. Но все равно — не то. Толкиновский мир по-ветхозаветному суров, почти безрадостен, а волковский, напротив, вселяет оптимизм, улучшает настроение. Александр Мелентьевич кое-что почерпнул из русских сказок, в которых Иван Дурак оказывается гораздо умнее других (как обаятельный Страшила с головой, набитой опилками).

Внучка Александра Волкова вспоминала: «Он всегда считал, что для того, чтобы быть счастливым, не нужно много. «Нужно просто больше любить».

И все это есть в его книгах, ведь ненависть и злоба в Волшебной стране никогда не торжествуют.




завтрак аристократа

Борис Колымагин Где солнце и месяц 09.06.2021

Запись сновидений о цветочной бабочке, или Александр Сергеевич в Китае



пушкин, китай, литературоведение, история

Помню эту тихую лунную ночь… Исаак Ильич Левитан. Сумерки. Луна. 1899. Русский музей





Первым произведением Пушкина, переведенным на китайский язык, стала «Капитанская дочка». Но в переводе она звучала несколько страннолепно: «История русской любви. Сказание о Смите и Мэри» с подзаголовком «Запись сновидений о цветочной бабочке».

Впрочем, удивляться необычному названию не приходится – перевод был выполнен с японского, который, в свою очередь, появился с английского. Переводчики явно приноравливались к литературным вкусам своего времени и, скажем мягко, переусердствовали.

Китайская версия повести увидела свет в 1903 году. Это вообще было первое произведение русской литературы, напечатанное в Поднебесной. До этого любознательные читатели только слышали о русском классике. Но и после означенной даты с его стихами нельзя было познакомиться. Переводилась проза – «Повести Белкина», «Дубровский», «Пиковая дама», «История села Горюхина». Культурное сообщество видело в Пушкине прежде всего реалиста и не очень жаловало его романтическую поэзию.

О стихах заговорили несколько позже, в 1920–1930 годы, после падения династии Цин. Вольнолюбивая лирика Пушкина вдохновила революционеров. В отличие от советской России здесь никто не пытался сбросить поэта с корабля современности. Его поэзия в момент борьбы с «акулами капитализма» действительно стала актуальной.

Не будем забывать и о том, что после октябрьского переворота многие изгнанники поселились в соседней стране. И светлое имя Пушкина стало символом русской идентичности.

В год 100-летия со дня смерти поэта русская диаспора организовала юбилейную конференцию, а в Шанхае благодаря ее стараниям появился бюст. 11 февраля 1937 года в торжественной обстановке был открыт бронзовый памятник, на котором была высечена надпись на русском, китайском и французском языках: «1837–1937, Пушкин – в сотую годовщину смерти». Но памятник простоял недолго. Началась война с Японией, и агрессоры в одну из ноябрьских ночей 1944 года его снесли, а бронзовый бюст направили на переплавку. И только после окончания войны в 1947 году он появился на прежнем месте. Это стало возможным благодаря деятельности «Комитета по восстановлению памятника А.С. Пушкину». Медный бюст был отлит в Москве. Интересно, что в то время это был единственный памятник писателю-иностранцу в Китае.

Злоключения памятника, однако, не закончились. Во время «культурной революции» (1966–1976) хунвейбины уничтожили и этот бюст. Пушкин в их сознании олицетворял идеологию эксплуататорского класса. Да и сам Советский Союз, по их мнению, предал интересы рабочего класса, действовал в интересах империалистов.

В 1987 году бюст Пушкина был восстановлен на прежнем месте. Но, увы, это уже был не тот памятник, на который собирали средства Федор Шаляпин и Александр Вертинский.

Профессор Чжэцзянского университета Лу Чжоу в беседе с автором этих строк выделила шесть этапов в истории распространения произведений Пушкина в Поднебесной: предварительное знакомство (1903 – середина 1920-х годов), продвижение и популяризация (середина 1920-х – 1948 год), первый пик (1949–1963 годы), период застоя (1964–1977 годы), второй пик (1978–1999 годы), успехи и неудачи (с начала XXI века по настоящее время).

На рубеже тысячелетий практически все произведения русского классика были переведены на китайский, пушкиноведение заняло важное место в литературоведении, поэзия Пушкина стала доступна практически всем.

Однако, как говорит Лу Чжоу, такой популярности, как в послевоенные годы, уже не будет. В то время «солнце русской поэзии» на китайской земле буквально было солнцем. Не случайно поэт Цзен-Кэ-цзы написал:

Пушкин –

Человечества чистая совесть,

С каждым днем поднимаясь

все выше и выше,

Ты в тех высях, где солнце

и месяц,

И как солнце и месяц светел.

К творчеству Пушкина обращались многие китайские авторы. Их восхищали вольнолюбивый дух русского писателя, его мастерство в изображении природы, философская и любовная лирика. «Поэт Лю Чжаньцю, – продолжает свой рассказ Лу Чжоу, – в юности много читал Пушкина, а позже сам перевел некоторые его стихотворения и выпустил книжку «Лирические стихи Пушкина». Он признался, что русский гений научил его писать. В стихотворении «Помню эту спокойную ночь» звучат отголоски переведенных им стихотворений»:

Помню эту тихую

лунную ночь.

Мы встретились на пляже.

Румянец твоего лица

Словно персик весной.

Счастье заставило трепетать

мое сердце.

Оно словно лодка, плывущая

по волнам.

Прилив, легкие струны любви,

Морской бриз уносит наши

клятвы.

Мы больше никогда

не встречались.

Полная луна стала ущербной.

Я не могу забыть ту прекрасную

ночь.

Мы встретились на пляже.

Подростки 1950-х годов, говорит Лу Чжоу, заучивали любовные стихи Пушкина наизусть, иногда на языке оригинала. В них они находили выражение своих чувств и переживаний.

Сегодня ситуация немного другая. Да, выходят интересные исследования. Да, о Пушкине можно прочитать статьи в периодике. Но в целом интерес к нему падает.

Он падает не сам по себе, а в контексте общего утрачивания интереса к художественной литературе – к литературе, которая не несет практической пользы. К тому же следует иметь в виду, что людей с «русским бэкграундом», то есть тех читателей, кто изучал русский язык и воспитывался на русской культуре, стало меньше. Ну и, конечно, по сравнению с ушедшей эпохой у читателей появился богатый выбор.

Однако, по мнению Лу Чжоу, Пушкина будут читать и в дальнейшем, поскольку его творчество – на все времена. Наверняка будут появляться и исследовательские работы. Не так часто, как это было в 1990-е годы, но все же. Тем более что интересных тем в пушкиноведении хватает. В последние годы академическое сообщество переоценивает многие подходы прошлого. Переоценке подвергаются такие темы, как народность, идеология и культурная ориентация первого русского поэта. В мультикультурном мире Пушкин начинает восприниматься иначе. В прошлом идеологические моменты мешали спокойно посмотреть на его творчество, увидеть не только достоинства, но и недостатки. Это не значит, что вокруг имени Пушкина нужно создавать медийную волну, вытаскивать «грязное белье», делать «сенсацию». Речь идет о всестороннем изучении пушкинского наследия и актуализации его для современного читателя.





https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-06-09/13_1081_sun.html

завтрак аристократа

Валерия Галкина Непокорный 16.06.2021

Исполняется 110 лет со дня рождения Виктора Некрасова


Непокорный
Виктор Платонович Некрасов (1911–1987)

















О его творческом и личном мужестве мы беседуем с литературным критиком, первым заместителем главного редактора журнала «Знамя» Натальей Ивановой.

– Если бы вас попросили «представить» Виктора Некрасова новому поколению читателей, что бы вы отметили в первую очередь? Каким был Некрасов-писатель и Некрасов-человек?

– Виктор Некрасов родился в Киеве, умер в эмиграции в Париже, в СССР жил при трёх генсеках. Сталин дал ему премию своего имени; после фельетона Мэлора Стуруа в «Известиях» о Некрасове «Турист с тросточкой» Хрущёв обрушился на него на печально знаменитой встрече 8 марта 1963 года; после насмешливого отзыва писателя-фронтовика о «Малой земле» Брежнев лишил его советского гражданства. Егор Лигачёв запретил упоминать о смерти писателя в печати. И «Литературная газета» сняла некролог, написанный Василём Быковым. Но на дворе стоял уже 1987 год, и Григорий Бакланов, Булат Окуджава, Вячеслав Кондратьев и Владимир Лакшин отнесли написанный ими некролог в газету «Московские новости», где он и был опубликован.

Ключевые слова о Некрасове – «достоинство», «храбрость» и «независимость». Не только фронтовика-офицера, но писателя и гражданина. Существует и постоянно пополняется силами исследователей и ценителей прозы Некрасова сайт его памяти. Один из самых интересных разделов здесь – воспоминания. Почти до конца жизни Некрасов «рекрутировал» в друзья всё новых и новых людей – в силу особого аристократического демократизма, обаяния, таланта и темперамента. Андрей Битов подчёркивает и его особенную мужскую красоту. Двери киевской квартиры в Пассаже, красивейшем проходе вверх от Крещатика, где теперь на стене дома висит доска с рельефом, стилизованная скульптором под бронзовый крест, не запирались даже после обыска 17 января 1974 года, который длился в этой квартире 42 часа. Протокол на 60 страницах, на 100 пунктов. Персональное дело. После его выступления памяти жертв холокоста на стихийном митинге в Бабьем Яре 29 сентября 1966 года было ещё одно. И тоже не первое.

«С каким великим достоинством он вступил в литературу», – вспоминала новомирский редактор многих его публикаций Ася Берзер. «Очень независимо держался», – Андрей Битов. «Светский человек среди советских», – Андрей Синявский. Аналогичные свидетельства из Москвы, Киева и Парижа, где он успел поработать в журнале «Континент» и покинуть редакцию в результате конфликта с Владимиром Максимовым, – о человеческой независимости и писательском самоволии Виктора Некрасова можно продолжить.

Через его прозу, очень современную по архитектонике, почти доку-прозу, настолько она близка личному опыту, настоящую, не исполненную внешнего геройства войну видно вблизи, в крови, страданиях, смерти, как завещал Толстой в «Севастопольских рассказах», – войну глазами участника, а не корреспондента. Некрасов пишет жёстко, не пафосно. В 1959-м, будучи уже известным писателем и кинематографистом (по его знаменитой повести был снят фильм «Солдаты», Смоктуновский в роли Фарбера), он публикует в журнале «Искусство кино» статью «Слова «великие» и простые», за что обвинён в нанесении удара по соцреализму. Он работал и жил, не жертвуя правдой ни в литературе, ни в жизни, – за что дорого платил: два строгих выговора, исключение из рядов КПСС, исключение из Союза писателей, где успел в конце 40-х побыть заместителем Корнейчука, председателя правления Союза писателей Киева; в конце концов вынужденная эмиграция после шестидневных допросов – не только из страны, из своего родного города. Честный писатель с открытой позицией, свободный ум. В конце концов диссидент. Трудно было при этих качествах оставаться в статусе советского писателя.

– Его повесть «В окопах Сталинграда» в этом году тоже «отмечает юбилей» – 75-летие со дня публикации. Она вышла на следующий год после окончания войны, была создана, можно сказать, по горячим следам и разительно отличалась от того, что тогда писали. Как её пропустили в печать? И что она изменила?

– Повесть «В окопах Сталинграда» первоначально была напечатана в журнале как роман «Сталинград». В книжных изданиях жанр и название были изменены. «Кое-кому из литературную власть предержащих, – вспоминал Некрасов в очерке-послесловии «Через сорок лет» 1981 года, – столь обобщающее название показалось кощунственным». Роман понизили до повести, а название спустили в окопы (сколько потом грязи обрушили идеологи от литературы на «окопную» прозу, по словам писателей-фронтовиков, вышедшую из некрасовских окопов, а по словам Вячеслава Кондратьева – из некрасовской шинели). Множество книжных переизданий, миллионные тиражи, переводы на 36 языков, – но сначала была Сталинская премия второй степени, определённая самим вождём – в последнюю минуту перед обсуждением Фадеев, который ранее ругал роман, «Сталинград» из списка вычеркнул.

При редактуре в журнале от автора попытались потребовать изменений и дополнений в сторону соцреалистической риторики, но неожиданно на защиту тридцатипятилетнего дебютанта, написавшего свою первую крупную вещь в отпуске по ранению, встал главный редактор, Всеволод Вишневский. Это было литературным шоком – негероические герои в повести о войне, с близкого, действительно «окопного» расстояния, без дистанции, генералов и штабов. Только после присуждения премии критика сменила первоначальные обвинения в «ремаркизме» и «пацифизме» на безоговорочную похвалу. «Книга стала примером, образцом», – иронично комментирует Некрасов.

Характер у автора был несговорчивый. Вот какая деталь – ему настойчиво рекомендовали в первое издание («Советский писатель») дописать страничку-другую о Сталине – он «прикинулся дурачком» и не сделал этого, а через пять лет в «Воениздате» попросили снять две строчки, где говорят офицеры про Сталина, – Некрасов не снял. «И не из любви к Сталину, разумеется», – добавляет он.

«Враг будет разбит! Победа будет за нами! Но дело наше оказалось неправое. В этом трагедия моего поколения. И моя в том числе», – заключает Некрасов. Повесть повернула литературу о войне (а она в России – больше чем тематическая, в условиях режима она стала экзистенциальной), открыла перед ней новые возможности. Целое поколение писателей пошло за Некрасовым – его можно назвать даже пафосно, пусть простит меня Виктор Платонович, родоначальником той военной прозы, которая представлена Виктором Астафьевым, Василём Быковым, Григорием Баклановым, Вячеславом Кондратьевым...

– Сохранила ли повесть свою актуальность сегодня? Что современный читатель может почерпнуть из этого произведения?

– Повесть «В окопах Сталинграда» актуальна и сегодня, спустя 75 лет после публикации в «Знамени» (№№ 8–9, 10, кстати, в этом же октябрьском номере опубликовано «Постановление ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград», направленное против Ахматовой и Зощенко). Актуальна противостоянием тому, что можно назвать «новоделом о войне». С Виктором Платоновичем, к сожалению, я знакома не была, но с Виктором Астафьевым, Георгием Владимовым и Вячеславом Кондратьевым была (была и редактором рассказов последнего), свидетельствую – они яростно ненавидели полные фальшивого «героизма» подделки под войну. Повесть Некрасова актуальна не только прямым и честным подходом к реальности, в которой врагом солдата и лейтенанта был и демагог-особист, и генерал, не жалеющий солдатских жизней. В присутствии прозы Виктора Некрасова невозможно искажать правду в угоду политической конъюнктуре, свидетелями чего мы, увы, являемся сегодня.

И для нового поколения прозаиков мастер-класс Виктора Некрасова актуален. Действие повести молодого писателя Вячеслава Ставецкого «Квартира», опубликованной несколько лет назад в «Знамени», происходит в Сталинграде во время страшных боёв и бомбёжек и показано глазами румынского солдата, навсегда запертого в одной из городских квартир. Некрасову бы вещь Ставецкого понравилась.

– Какие книги Виктора Некрасова, на ваш взгляд, незаслуженно оказались в тени?

– В тени остаются тексты, созданные им в эмиграции, «Записки зеваки», например, и ещё совсем другие, вне жанра, вольная проза с постоянным авторским присутствием, автофикшен, «Саперлипопет» и «Маленькая печальная повесть». Гораздо более современные. Новомирская «Кира Георгиевна» 1961 года – московская проза с героем, вернувшимся из лагеря (помните «Пять вечеров» Александра Володина? Премьера – в 1959-м. Мотивы те же), с узнаваемым городским пейзажем, точными характерами и моральным конфликтом читается как предваряющая городские повести Юрия Трифонова. Городские эссе, «Дом Булгакова» – это Киев. Почти все вещи Некрасова после «Окопов» и до эмиграции были напечатаны в «Новом мире». После всех идеологических обвинений и критических наездов на писателя «Новый мир» оставался Некрасову верен.

– Он был не только большим писателем, но и видным общественным деятелем с ярко выраженной гражданской позицией... Какие его поступки кажутся вам наиболее значимыми в контексте того времени и с позиции дня сегодняшнего?

– Может быть, главное, что Виктор Некрасов нам завещал, – это гражданская смелость. Храбрый на войне офицер, он не побоялся сказать в замалчиваемый день поминовения в 1966 году на стихийном митинге в Бабьем Яре, что уничтоженными сотнями тысяч были евреи, согнанные сюда исключительно по национальности. Такова была сила «скрытого» государственного антисемитизма, что этого выступления партийные власти не простили Некрасову никогда. А до того ещё была статья в «Литгазете» 1960 года – о том, что нет в Бабьем Яре памятника жертвам, зато овраг хотят залить бетоном и устроить там стадион. А до того – отказ поддержать кампанию против «космополитов». И все его подписи писем в защиту инакомыслящих приплюсовывались властями к его персональным делам. А с 1973 года, пишет Лазарь Лазарев, собравший в огромный том все произведения Некрасова, им напрямую занялось КГБ.

Зачем эти риски были нужны Некрасову, Вике, как его ласково звали друзья от Аксёнова и Конецкого до Ахмадулиной и Лунгина? Этого не понять сегодня тем литераторам, которые пытаются так или иначе отгородить себя, цитируя пушкинское на все времена – «Ты царь: живи один». А если всерьёз и о классике, то Некрасов – герой скорее лермонтовский, то есть мятежный. Непокорный. Настоящий офицер. (Ещё и дворянин по происхождению, да и в свободной Лозанне провёл детство.) Ведь тот, кто уцелел и вернулся с войны, много чего там увидел и понял. И принёс из окопов главное – желание правды, чести и свободы.

Беседу вела
Валерия Галкина

«ЛГ»-ДОСЬЕ

Наталья Борисовна Иванова – доктор филологии, профессор кафедры теории литературы и критики филологического факультета МГУ имени М.В. Ломоносова, член Литературной академии, член Американской ассоциации содействия развитию славяноведения. Автор множества статей и эссе, переведённых на разные языки мира, и множества книг, в том числе: «Гибель богов», «Смех против страха, или Фазиль Искандер», «Ностальящее. Собрание наблюдений», «Пастернак: времена жизни», «Русский крест. Писатель и читатель в начале нового века», «Такова литературная жизнь». Лауреат Царскосельской художественной премии, премии «Бродский на Искье» и других.



https://lgz.ru/article/24-6789-16-06-2021/nepokornyy/
завтрак аристократа

Сергей Кавтарадзе Советы древнеримского архитектора

Как выбрать место для города, сколько ступенек должно вести к храму, как различить женскую и мужскую колонну, устроить библиотеку, найти воду с помощью подбородка и таза и другие рекомендации древних зодчих




«Витрувианский человек». Иллюстрация из перевода «Десяти книг об архитектуре» Чезаре Чезариано, изданного в 1521 году



Витрувий — римский архитектор и инженер, живший в I веке до н. э. Известен как автор формулы о триединой сущности строительного искусства «прочность, польза, красота» и идеи «витрувианского человека» — схемы пропорций совершенного тела. Сочинил древнейший из дошедших до нас и крайне авторитетный трактат о зодчестве — «Десять книг об архитек­туре». В нем он подробно объясняет, как построить новый город, как соорудить в нем форум, баню, театр и возвести храм, как спроектиро­вать точные солнечные часы, создать подъемные механизмы и артиллерий­ские машины и так далее. Arzamas выбрал самые необходимые из этих советов.

О борьбе с превышением сметы

«…В славном и великом греческом городе Эфесе издавна установлен, как говорят, строгий, но вполне справедливый закон. Именно: архитектор, берущийся за выполнение государственной работы, должен объявить, во что она обойдется. По утверждении сметы должностными лицами в обеспечение издержек берется в залог его имущество до тех пор, пока работа не будет выполнена. Если по окончании ее окажется, что расходы соответствуют объявленным, то его награждают похвальным отзывом и другими знаками почета. Также если перерасходы превысят смету не более чем на четверть ее, то они выплачиваются из государственной казны и никакого наказания за это он не несет. Но если потребуется издержать свыше этой четверти на работу, то средства на ее окончание берутся из его собственного имущества».

О городском воздухе

«…При постройке города надо соблюдать следующие правила. Прежде всего, надо выбирать наиболее здоровую местность. Она должна быть возвышенной, не туманной, не морозной и обращенной не к знойным и холодным, а к умеренным странам света, а кроме того, необходимо избегать соседства болот. Потому что, когда при восходе солнца до города будет доходить утренний ветер вместе с поднимающимся туманом, а жители будут подвержены поветрию от отравленного дыхания болотных тварей, смешанного с туманом, это сделает местность зараженной. Также, если город будет расположен у моря и обращен на юг или запад, он не будет здоровым, так как летом южная часть неба нагревается при восходе солнца и в полдень пылает; точно так же часть, обращенная на запад, при восходе солнца теплеет, в полдень бывает нагрета, а вечером раскалена.

…Таким образом, смена жары и охлаждения вредно отзывается на здоровье местных жителей.

„Они удостоверялись, что печень животных здорова и не страдает от воды и пастбища, там они строили укрепления“

<…>

…Наши предки, принося в жертву при постройке городов или военных постов пасшихся в этой местности овец, рассматривали их печень, и если в первый раз она оказывалась синеватой и больной, то приносили в жертву других — для выяснения, страдает ли скот от болезни или от дурного пастбища. И где после повторных наблюдений они удостоверялись, что печень животных здорова и не страдает от воды и пастбища, там они строили укрепления. Если же они находили печень больной, то заключали отсюда, что и для людей будут вредоносны и вода и пища, происходящие из этой местности, и потому уходили оттуда и переселялись в другие области, ища прежде всего здоровых условий жизни».

О выборе древесины

«…Зимний же дуб, в котором все основные начала распределены равномерно, чрезвычайно пригоден для построек; однако же, будучи помещен в сырости, он, вбирая через поры внутрь себя жидкость, причем из него удаляются воздух и огонь, портится под действием силы влаги. Церр и бук, у которых одинаково смешаны влага, огонь и земное начало вместе с большим количеством воздуха, вбирая через воздушные поры внутрь влагу, скоро трухлявеют. Белый и черный тополь, равно как ива и липа, не обладая твердостью, происходящей от примеси земного начала, благодаря своей пористости очень белы и удобны для производства резных работ. Витекс  , от изобилия в нем огня и воздуха, умеренного количества влаги и лишь небольшой доли земного начала, будучи очень легкого состава, считается обладающим превосходной для изделий твердостью.

„Ольха вбирает в себя жидкость, никогда не гниет и поддерживает тяжесть кладки, сохраняя ее без повреждений“

…Ольха же, растущая по самым берегам рек и кажущаяся совершенно непригодным строительным лесом, обладает превосходными качествами. В самом деле, она состоит в наибольшей степени из воздуха и огня, в небольшой — из земного начала и в наименьшей — из влаги. Поэтому, будучи вбита частыми сваями под фундаментами зданий в болотистых местностях и вбирая в себя жидкость, которой немного в ее древесине, она никогда не гниет, поддерживает огромную тяжесть кладки и сохраняет ее без повреждений. Таким образом, не будучи в состоянии держаться над землей даже короткое время, она, погруженная во влагу, остается нетронутой на долгие годы».

Об устройстве общественных бань

«Самые же бани, как горячие, так и теплые, должны освещаться с зимнего заката, а если этому препятствуют условия места, то с полуденной стороны, так как мыться принято главным образом от полудня до вечера. Также надо последить, чтобы мужская и женская горячие бани были смежными и помещались в одной и той же части здания, потому что тогда можно сделать так, что и в котельной подпольная печь будет у них общей. Сверху подпольной печи помещают три медных котла — один для горячей, другой для теплой, третий для холодной воды — и ставят их так, чтобы, сколько горячей воды выходит из теплого котла в горячий, столько же ее натекало из холодного в теплый; а своды под ваннами будут нагреваться общей подпольной печью».

О правильном расположении храмов и изваяний

«…Стороны, куда должны быть обращены священные храмы бессмертных богов, устанавливаются так: если никакие обстоятельства не препятствуют и предоставляется свобода выбора, то храм вместе с изваянием, помещающимся в целле , должен быть обращен к вечерней стороне неба, чтобы взоры приходящих к алтарю для жертвоприношений или совершения богослужения обращены были к восточной части неба и к находящемуся в храме изваянию и, таким образом, дающие обеты созерцали храм и восток неба, а самые изваяния представлялись внимающими и взирающими на просящих и молящихся, почему и представляется необходимым, чтобы все алтари богов были обращены на восток.

„Храм должен быть обращен к вечерней стороне неба так, чтобы изваяния представлялись внимающими и взирающими на молящихся“

…Если же мешает природа местности, то установление этих направлений надо изменить так, чтобы из святилищ богов была видна как можно большая часть города. Равным образом если священные храмы будут строиться у рек, как, например, в Египте по обе стороны Нила, то они должны быть обращены к речным берегам. Точно так же, если обители богов будут на проезжих дорогах, они должны стоять так, чтобы проходящие могли поворачиваться к ним и преклоняться перед лицом их».

Об устройстве лестниц к храмам

«…Ступени на фасаде надо устанавливать так, чтобы число их всегда было нечетным; ибо раз на первую ступень всходят с правой ноги, то ею же надо ступать и на верхнюю ступень храма. Высоту же ступеней надо, полагаю, устанавливать так, чтобы они были не выше десяти и не ниже девяти дюймов, ибо так восхождение не будет затруднительно. Ширину же ступеней полагается делать не менее полутора и не более двух футов. Равным образом, если ступени будут идти кругом храма, их надо делать такого же размера».

О колоннах с человеческими пропорциями

«…Когда они [ионийцы] пожелали поставить в этом храме колонны, то, не имея для них правил соразмерности и размышляя, каким бы способом сделать их так, чтобы они были и пригодны для поддержания тяжести, и обладали правильным и красивым обличием, они измерили след мужской ступни по отношению к человеческому росту и, найдя, что ступня составляет шестую его долю, применили это соотношение к колонне — и, сообразно с толщиной основания ее ствола, вывели ее в высоту в шесть раз больше, включая сюда и капитель. Таким образом, дорийская колонна стала воспроизводить в зданиях пропорции, крепость и красоту мужского тела.

…Точно так же когда затем они задумали построить храм Диане, то, желая придать ему иной вид, они применили тоже ступню, но ступню утонченного женского тела и сначала сделали колонну толщиною в восьмую долю ее высоты, чтобы придать ей более стройный вид. Под основание ее они в качестве башмака подвели базу, на капители  поместили волюты , свисающие справа и слева наподобие завитых локонов, и, словно прической, украсили передние части их киматиями  и плодовыми гирляндами, а по всему стволу провели каннелюры , спускающиеся подобно складкам на платье замужних женщин. Таким образом, при изобретении двух различных видов колонн они подражали в одном из них неукрашенной и голой мужской красоте, а в другом — утонченности женщин, их украшениям и соразмерности.

„Ионийцы украсили передние части их киматиями и плодовыми гирляндами, а по всему стволу провели каннелюры, спускающиеся подобно складкам на платье замужних женщин“

<…>

…Третий же ордер, называющийся коринфским, подражает девичьей стройности, так как девушки, обладающие вследствие нежного возраста большею стройностью сложения членов тела, производят в своих нарядах более изящное впечатление».

О строительстве и планировке индивидуального жилого дома

«…Теперь мы объясним, как следует располагать разного рода помещения и в смысле их назначения, и по отношению к странам света. Зимние столовые должны выходить на зимний закат, потому что в них приходится пользоваться вечерним светом, а кроме того, заходящее солнце, направляя прямо в них свой блеск при ослабевшем зное вечернею порою, мягко нагревает эту сторону. Спальни и библиотеки должны выходить на восток, потому что назначение их требует утреннего света, а также для того, чтобы в них не портились книги. Ибо в библиотеках, выходящих на юг и на запад, в книгах заводятся черви и сырость, так как их порождают и питают доносящиеся сюда сырые ветры и, наполняя свитки сырым дуновением, покрывают их плесенью.

„В библиотеках, выходящих на юг и на запад, в книгах заводятся черви и сырость, так как их порождают и питают доносящиеся сюда сырые ветры“

…Весенние и осенние столовые — на восток, потому что, когда они обращены окнами на эту сторону, солнце, проходя по своему пути к западу, нагревает их умеренно к тому времени, когда ими принято пользоваться. Летние столовые — на север, так как эта сторона, когда во время солнцестояния остальные из-за зноя делаются жаркими, благодаря тому что она не обращена к солнечному пути, всегда бывает прохладна и при пользовании ею способствует и здоровью, и удовольствию. Это же относится к картинным галереям и вышивальням, а равно и к мастерским живописцев, для того чтобы при работе, благодаря постоянству освещения, краски их не меняли своих оттенков.

<…>

…И необходимо озаботиться, чтобы все постройки были светлыми, но в усадебных это, очевидно, легче достижимо благодаря тому, что тут не может помешать никакая соседская стена; в городе же этому препятствуют и создают темноту или вышина общих стен, или теснота места. Поэтому тут надо производить такое испытание: с той стороны, откуда должен падать свет, с верху могущей загораживать его стены следует протянуть шнур к тому месту, куда надо пропускать свет; и если, смотря вверх по этому шнуру, можно будет видеть значительный кусок открытого неба, то свет будет доходить сюда беспрепятственно».

О местах для многолюдных увеселений

«Размеры форума должны быть согласованы с количеством жителей, чтобы он не был слишком тесен или не казался пустым из-за недостатка народа. Ширина же его определяется так: длину его надо разделить на три части и две из этих частей взять на ширину. Так он получится продолговатым и удобно расположенным для зрелищ.

<…>

…Входы надо делать многочисленные и просторные и не соединять верхние с нижними, но проводить их всюду сквозными и прямыми, без поворотов, чтобы по окончании представлений не происходило давки и народ со всех мест мог расходиться по отдельным выходам беспрепятственно».

О звуке, достигающем каждого

«…Круговые проходы, очевидно, следует делать соответственно с высотой театра и так, чтобы высота их была не больше ширины этих проходов. Ибо, если они будут выше, они будут своей верхней частью отражать и отбрасывать голос и не дадут окончаниям слов с полной отчетливостью доходить до ушей тех, которые сидят на местах, находящихся над круговыми проходами. Короче говоря, надо рассчитывать так, чтобы линия, проведенная от самого нижнего до самого верхнего сиденья, касалась всех вершин и углов ступеней, — тогда голос не встретит препятствий.

<…>

Голос же есть текучая струя воздуха, которая, соприкасаясь со слухом, ощущается им. Голос двигается по бесконечно расширяющимся окружностям, подобно тем бесчисленным кругам волн, какие возникают на спокойной воде, если бросить в нее камень, и которые распространяются, расходясь из центра, как только могут шире, если их не прерывает теснота места или какое-нибудь препятствие, мешающее завершиться очертаниям этих волн. Если же они прерываются препятствиями, то первые из них, отливая назад, расстраивают очертания последующих. Таким же образом и голос совершает круговые движения; но на воде круги двигаются по поверхности лишь в ширину, а голос распространяется не только вширь, но постепенно восходит и ввысь. Поэтому то, что происходит с очертаниями волн на воде, относится и к голосу: если никакое препятствие не прерывает первую волну, она не расстраивает ни вторую, ни последующие, но все они без всякого отражения доходят до ушей и самых нижних и самых верхних зрителей».

О том, как наверняка найти воду

«Воду легче добывать, если имеются открыто текущие источники. Если же они не вытекают наружу, надо отыскивать под землей родники и соединять их вместе. Их следует изыскивать таким образом: надо перед восходом солнца растянуться на земле ничком в том месте, где производятся розыски, и, оперев подбородок на землю, оглядеть окрестности. Действительно, в таком положении, раз подбородок будет неподвижным, взгляд не подымется выше, чем следует, но обозрит местность на ровной, точно ограниченной высоте. Тогда в тех местах, где появятся волнистые испарения, поднимающиеся в воздух, там и надо рыть. Ибо в сухом месте этого явления не может происходить.

„Надо перед восходом солнца растянуться на земле ничком в том месте, где производятся розыски воды, и, оперев подбородок на землю, оглядеть окрестности“

<…>

Если в этих местах окажутся описанные признаки, то должны быть произведены следующие испытания. На глубине пяти футов копают яму не менее трех футов в длину и ширину и кладут в нее перед заходом солнца медный или свинцовый ковш или же таз. То из них, что будет под рукою, надо смазать изнутри маслом и положить вверх дном, а отверстие ямы закрыть тростником и ветками и засыпать сверху землей. На другой день яму следует открыть, и если в сосуде окажутся капельки и он запотеет, значит, в этом месте имеется вода».

О контрафактной краске

«…Киноварь подделывают, примешивая в нее известь. Поэтому, если желательно убедиться в том, что она не поддельна, надо поступать так: взять железный лист, положить на него киноварь и держать на огне, пока лист не накалится. Когда цвет киновари от накала изменится и она почернеет, надо лист снять с огня; и если по охлаждении цвет киновари восстановится, это докажет, что в ней нет подделки, если же она останется черного цвета, то это укажет, что она подделана». 



https://arzamas.academy/materials/337

завтрак аристократа

А.Тюрин Возрождение через столетие 19 марта 2021 г.

Уходит время, уходят художники, а созданные ими произведения продолжают свою жизнь, обретая свою судьбу


Вокруг имени Ивана Алексеевича Тюрина существует некая информационная загадка. До нашего времени дошло немало его работ, но сведения о его жизни и творчестве практически отсутствуют, хотя во второй половине XIX - начале ХХ века имя Ивана Тюрина значилось во всех русских справочных изданиях о художниках.


Иван Тюрин. Парадные и официальные портреты.
Иван Тюрин. Парадные и официальные портреты.



Имя, потерянное временем

Почему Иван Алексеевич Тюрин оказался в списке имен художников, которых не упоминали ни в одном справочнике, учебном пособие, историко-искусствоведческих статьях после 1917 года вплоть до XXI века? Почему идеологическая машина советского государства придала забвению, наложив табу на научные исследования в этой области?

Ответ на вопрос кроется в работах Ивана Тюрина. Всё своё творчество он посвятил созданию образов выдающихся государственных деятелей Российской империи. Среди созданных им портретов - императоры и члены их семейств, министры и военачальники, адмиралы и генералы, губернаторы, банкиры, фабриканты и представители знатных купеческих родов. Им созданы портреты почти всех административных деятелей времен царствования императора Александра II - личностей, сыгравших немаловажную роль в прославлении Российской империи, укреплении её государственности и могущества.

Одним словом, Тюриным были созданы портреты выдающихся людей Российской империи, упоминание имен которых в XX веке не устраивало пришедшую на смену царскому режиму новую советскую идеологию. Имена, многие из которых были вычеркнуты из истории, а вместе с ними и имя художника.

А ведь во второй половине XIX века Тюрин был модным, популярным и востребованным художником. Заказы на портреты в буквальном смысле "сыпались" со всех сторон огромной Российской империи.



Его мастерскую - "Светописный салон господина Тюрина", расположенную на Невском проспекте в доме с правой стороны от Исаакиевского собора, знал каждый горожанин. Созданные им портреты украшали императорские и великокняжеские дворцы, министерства и ведомства, штабы и офицерские собрания, дома и приемные губернаторов, коллекции известных аристократических родов, банкиров и промышленников, интерьеры купеческих особняков. По данным справочников Императорской Академии художеств, количество живописных портретов достигало 800. К этому числу прибавляется еще около 200 икон, написанных Тюриным для православных церквей и соборов.



Штрихи к биографии

Иван Алексеевич Тюрин родился в 1824 году в селе Галядкино, Ардатовского уезда Нижегородской губернии в семье отставного обер-офицера. К сожалению, Архив Нижегородской области не располагает сведениями о детстве художника. Проходило ли оно в селе Галядкино, или же это только место его рождения. Но, из справочников о художниках известно, что для получения среднего образования он поступает в одну из московских гимназий. Начинается новый этап в жизни будущего художника. По окончании четырех классов Иван Алексеевич переезжает в Петербург.



Учеба в Императорской Академии художеств

В 1845 году в возрасте 21 года Иван Алексеевич Тюрин поступает вольноприходящим учеником в Императорскую Академию художеств в Петербурге. Он зачислен в класс одного из самых известных преподавателей, академика, заслуженного профессора живописи Императорской Академии художеств Алексея Тарасовича Маркова.

Годы учебы в Академии для Ивана Алексеевича были особенно интересны. Сбылась его мечта, он ученик Императорской Академии художеств. Вокруг него сплошные знаменитости художественного мира, о которых он ранее только слышал из рассказов. Петербург бурлит светской жизнью. Это в первую очередь город, в котором расположена императорская резиденция, это военная и политическая столица, это центр культуры России. Каждый день пребывания в столице Российской империи для молодого человека был насыщенным и многообразным, увлекательным и познавательным. В свободное от учебы время он посвящал посещению театров и светских салонов - как это делало светское общество и известные гости Санкт-Петербурга. Здесь литературные кумиры, знаменитые композиторы и поэты, актеры и актрисы, одним словом весь цвет европейских вкусов и нравов, а все передовое модное для Ивана Алексеевича было не чуждым. Все это, безусловно, формировало будущего художника.

Проучившись, пять лет в стенах Академии, в 1850 году Тюрин получил звание свободного художника. Перед молодым человеком, а ему к этому времени исполняется 26 лет, открывается новая жизнь.

В 1850 году в Петербурге Иван Алексеевич Тюрин венчается первым браком с девицей Луизой - Марией - Елизаветой Петровной Шпрунг, лютеранского исповедания (о чем свидетельствует выданное брачное свидетельство из Александровской церкви лейб-гвардии Павловского полка от 16 ноября 1850 года за №789). Остается жить в Петербурге, его любимом городе, с которым будет связана вся его дальнейшая жизнь.

Тюрин Иван Алексеевич. Художник на озере. 1969 год.



Творческое становление. Признание мастера портрета

Иван Алексеевич начинает свой творческий путь с написания пейзажей и жанровых картин. Особое место в этот период его творчества занимает религиозная живопись. Иван Алексеевич пишет иконы для известных столичных храмов и провинциальных церквей, занимается их реставрацией. Но свои симпатии и предпочтения он отдает портретному жанру, который был у него наиболее успешным и приносил ему заказы еще со времен обучения в Императорской Академии художеств.

В 1855 году, после внезапной кончины императора Николая I на российский престол вступает его старший сын Александр II. Меняется атмосфера в обществе. Уходят в небытие жесткие режимы и порядки. В этот период Иван Алексеевич больше времени уделяет портретному жанру, старательно совершенствуя свое мастерство.

В 1859 году Иван Алексеевич представляет серию исполненных портретов на академической выставке в Императорской Академии художеств, где обратил на себя внимание, как одаренный художник. Более того, был большой успех! По итогам этого первого в его жизни участия в выставке Академии художеств он был признан "Назначенным в академики". Это признание в профессиональных кругах и высокая оценка его мастерства в области портретного искусства дали ему новый импульс и уверенность в правильности выбранного им творческого пути в искусстве.

На следующей выставке 1861 года в Академии художеств им была представлена очередная серия портретов. Среди них портреты профессора Санкт-Петербургской Духовной Академии архимандрита Григория и госпожи Княжевич обратили на себя особое внимание со стороны не только академической элиты, но и почетных посетителей выставки, коими считались император Александр II, члены Императорского Дома и другие представители высшего света. Решением Совета Академии Ивану Алексеевичу Тюрину присваивается звание академика Императорской Академии художеств. Безусловно, этот огромный успех, который сыграл немаловажную роль в его дальнейшей творческой судьбе, карьере, позволил обратить на себя внимание всего светского общества. Этот статус дал ему на протяжении всей творческой деятельности получать наиболее престижные заказы и не только от членов императорской фамилии.



Грамота Императорской Академии художеств

Санкт Петербургская Императорская Академия художествъ за искусство и познанiя въ живописи портретной признаетъ и почитаетъ Художника Ивана Тюрин своимъ Академикомъ съ правами и преимуществами въ установленiяхъ Академiи предписанными. Данъ въ С.Петербургъ за подписанiемъ Президента и съ приложенiем печати.

(число, дата).

Все это, безусловно, отразилось в выборе его творческих предпочтений, как мастера официального и парадного портретов, создающего образы знатных людей Российской империи.

Несмотря на нападки критиков, Тюрин был достаточно успешным художником и востребованным в течение всей своей творческой деятельности. Ни один из известных художников XIX века не написал такого количества портретов значимых людей Российской империи, как Иван Алексеевич Тюрин.

Его портреты императоров в интерьерах царских резиденций встанут в один ряд с парадными портретами таких признанных мастеров, как Джордж Доу, Василий Тимм, Егор Ботман, Николай Лавров, Константин Маковский и др. Этот статус становится визитной карточкой мастера, высшей оценкой для художника, не говоря уже о гонорарах, которые значительно отличались от гонораров иных заказчиков.

Иван Алексеевич Тюрин на протяжении всей своей творческой деятельности периодически демонстрирует свои лучшие произведения портретного жанра на академических выставках в Императорской Академии художеств.

Слева направо: Джордж Доу. Портрет императора Александра I. Василий Тимм. Портрет императора Николая I. Егор Ботман. Портрет императора Николая I. Николай Лавров. Портрет императора Александра II. Константин Маковский. Портрет императора Александра II.



Произведения обретают свою судьбу

В водовороте бурных событий ХХ века в России в революционные годы, гражданскую войну, Великую Отечественную войну разрушались и разворовывались дворцы и усадьбы, административные учреждения, общественные и частные владения и многие портреты, созданные Иваном Тюриным, теряли свои "насиженные" места. Сколько их пропало, скольким нанесен непоправимый ущерб в виде штыковых проколов, порезов живописной основы или уничтожено, сколько погибло в результате небрежного хранения. А сколько вывезено оккупационными войсками в годы Великой Отечественной войны из загородных царских резиденций осажденного Ленинграда. Многие находятся в музейных хранилищах, ожидая своего звездного часа реставрационного восстановления.

Иван Тюрин. Портреты императоров и членов их семейств.



Некоторые персонажи на портретах Тюрина навсегда могли бы остаться "неизвестными", впрочем, как и сами произведения быть потерянными, если бы за последнее десятилетие они не стали предметом изучения музейных специалистов и историков.

Сегодня многие из созданных им произведений возвращаются на свои места обетованные и становятся достоянием всемирно известных музейных собраний. Портреты работы Тюрина есть в собраниях Государственного исторического музея, Эрмитажа, в музейно-дворцовых комплексах "Царское Село" и "Павловск", а также более чем в сорока музеях Российской Федерации и некоторых зарубежных собраниях. В последнее время произведения Ивана Алексеевича стали появляться на торгах известных зарубежных аукционных домов.

Изучая историю бытования произведений Ивана Алексеевича Тюрина в ХХ веке, соглашаешься с мыслью о том, что действительно, творцы проживают свою жизнь, а созданные ими произведения обретают свою судьбу, порой далеко не легкую.

Библиография

1. Булгаков Ф.И. Словарь " Наши художники". СПб, 1890.

2. Кондаков С.Н. "Юбилейный справочник Императорской Академии художеств 1764 - 1914". Санкт-Петербург.1915.

3.Собко Н.П. "Словарь русских художников". СПб,1892 .

4. Стернин Г.Ю. "Художественная жизнь России середины XIX века". М., 1991.

5. Карпова Т.Л. "Смысл лица. Русский портрет второй половины XIX века", СПб, "Алетейя", 2000.

6. Коновалова Э.Г. "Новый полный биографический словарь русских художников" // М., 2008.

7. Даен М.Е. "Два Тюрина", статья "Памятники культуры. Новые открытия", 2004, ежегодник, Москва. 2006.

8. Гудыменко Ю.Ю. "Русская живопись XIX века". Каталог коллекции. Государственный Эрмитаж. СПб, 2017.

9. Кибовский А. В. "500 неизвестных". М.: Фонд "Русские Витязи", 2019.

10. Астахов А.Ю. "Портрет. Русская живопись". Белый город. Москва 2004.

11. Государственный музей истории Санкт-Петербурга. "Живописный портрет XVIII - начала XX века". Альбом-каталог. СПб, 2005.

12. "Живописный портрет XVIII - начала XX века". Альбом-каталог. СПб, 2005.


https://rg.ru/2021/03/19/pochemu-okazalsia-zabyt-hudozhnik-ostavivshij-ogromnoe-nasledie.html


завтрак аристократа

В. Полонская Воспоминания о В. Маяковском



Рукопись воспоминаний Вероники Витольдовны Полонской хранится с 1938 года в фондах музея В.В. Маяковского (в дальнейшем ГММ); впервые "Воспоминания о В.В. Маяковском" опубликованы в 1987 году в журнале "Вопросы Литературы", No 5. Здесь они печатаются с восполнением купюр.


 


   Рукопись представляет собой две общие тетради, написанные чернилами, почти без поправок, с вставленными (видимо, после окончания работы) дополнениями на отдельных листах.


 


   В. Полонская (род. в 1908 году) - дочь известного актера немого кино В. А. Полонского, игравшего в труппе Малого театра в 1914-1915 годах. Ее мать - О. Г. Полонская (урожденная Гладкова) была также актрисой театра.


   В 1925 году В. Полонская стала женой актера М. М. Яншина. В 1927-м, окончив Школу-студию МХАТа, вошла в труппу театра, где играла до 1935 года. Последнее место ее работы - театр имени Ермоловой, из которого в 1973 году она ушла на пенсию.


   С В. Маяковским Полонская познакомилась, будучи актрисой Художественного театра, ей был 21 год, она репетировала первую серьезную роль в театре, снялась перед этим в ноябре 1928 года в фильме "Стеклянный глаз" (режиссеры Л. Брик и В. Жемчужный). На съемках встретилась с Лилей Юрьевной и Осипом Максимовичем Бриками, бывала у них в доме.


   К Лиле Юрьевне Полонская относилась с уважением, доверием, даже просила ее прочитать "Воспоминания о В. Маяковском", внести, если надо, поправки. Пометки Л. Брик на полях рукописи носят чаще всего характер комментария, она была особенно внимательна к той части воспоминаний, которая касалась лично ее.


   Эти воспоминания искренни и правдивы, в них нет самолюбования, желания самоутвердиться, подчеркнуть свою роль в жизни поэта. В них нет категоричных суждений, оценок,- все это вызывает у читателя особое доверие к повествованию.


   В воспоминаниях не исключены ошибки в датах или цитируемых строках стихотворений. В. Полонская писала о том, что сохранила память.


   Не следует также забывать, что трагедия 14 апреля 1930 года была для нее тяжелым потрясением, от которого она долго не могла оправиться. Не случайно воспоминания датированы декабрем 1938 года.


   Почему же почти полвека документ такой пронзительной откровенности не был опубликован?


   Видимо, прежде всего сказалась традиция в отношении к личности Маяковского, та самая хрестоматийность и ограниченность подхода к теме "личной и мелкой", которой, однако, сам поэт посвятил немало лирических строк, включая и поэму "Про это".


   Попытка "закрыть" личную тему не сняла потока клеветы, домыслов и сплетен. Ведь всякий здравомыслящий человек понимает, что живой, увлекающийся Маяковский не мог быть "схемой", какой порой рисовали его на страницах воспоминаний те, кто ханжески боялся увидеть в нем присущее каждому человеку (а Маяковскому тем более!) желание любить и быть любимым.


   Другие считали, что любить он имел право только Л. Брик.


   По завещанию Л. Брик закрыла для советских исследователей свой архив, издав воспоминания и переписку (возможно, частично) в Швеции, Италии, Франции, но не опубликовав в СССР; поэтому продолжают жить легенды, слухи, а порой и сплетни об интимной жизни поэта. К сожалению, его последняя просьба "...и пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил", - только подстегивает обывателей разного толка домысливать и угадывать якобы скрываемые от читателей "истинные" причины трагедии. Потому-то публикация в "Огоньке" (1968, ,No 16, 23) материалов о Т. А. Яковлевой стала сенсацией, вызвавшей ожесточенные споры. И дело тут не только в однозначности, чрезмерной прямолинейности и субъективности комментария, но в самом факте публикации материала, дающего право читателю усомниться в легенде о "единственной любви" Маяковского.


   Теперь вряд ли покажется "неприличным" говорить и писать об Э. Джонс, Т. Яковлевой, Н. Брюханенко, а затем и В. Полонской, вошедших в жизнь Маяковского после 1925 года, когда отношения с Л. Брик перешли в иную стадию.


   "Любовная лодка разбилась о быт..." - сколько разных толкований этой фразы из предсмертного письма-завещания можно услышать, к кому только не адресовали эту строку. Вероника Витольдовна принимает ее упреком себе вместе с последующей: "Я с жизнью в расчете и не к чему перечень взаимных болей, бед и обид".


   Подходя к этой строке строго литературоведчески, надо сказать, что она присутствует в недатированном списке незавершенного наброска (ГММ):


 


   море уходит вспять


   море уходит спать


   Как говорят инцидент исперчен


   любовная лодка разбилась о быт


   С тобой мы в расчете... -


 


   в предсмертном же письме от 12 апреля последняя строка изменена на "Я с жизнью в расчете".


   Эти же строки находятся в записной книжке 1930 года No 71 (ГММ):


 


   Уже второй должно быть ты легла


   В ночи Млечпуть серебряной Окою


   Я не спешу и молниями телеграмм


   Мне незачем тебя будить и беспокоить


   как говорят инцидент исперчен


   любовная лодка разбилась о быт


   С тобой мы в расчете и не к чему перечень


   взаимных болей бед и обид


   Ты посмотри какая в мире тишь


   Ночь обложила небо звездной данью


   в такие вот часы встаешь и говоришь


   векам истории и мирозданию.


 


   Весь автограф отрывка является беловым вариантом заготовок к лирической части вступления к поэме "Во весь голос", оставшимся незавершенным.


   Казалось бы, строки "инцидент исперчен..." относятся к 1930 году и могут быть адресованы В. Полонской. Но можно предположить, что к 1929 году эта строка стала поэтической формулой задуманной лирической исповеди; формулой, не относящейся к конкретному лицу, но вобравшей опыт предшествующей жизни.


   В. Полонскую смутило посвящение поэмы "Во весь голос" Л. Брик в посмертном ее издании.


   Этого посвящения в автографе нет, но Вероника Витольдовна не знала о существовании неписаного закона в отношениях с Л. Брик, по которому все произведения издавались с посвящением ей. Исключение составляла лишь поэма "Владимир Ильич Ленин", имеющая авторское посвящение: "Российской Коммунистической партии посвящаю".


   Все остальные произведения, как и первый том собрания сочинений, публиковались с посвящением "Тебе, Лиля".


   В предсмертном письме Маяковский писал:


   "Начатые стихи отдайте Брикам, они разберутся".


   Потому-то поэма "Во весь голос" традиционно была опубликована с посвящением Л. Брик.


   Воспоминания сохранили много живых черт, характеризующих быт и личную жизнь поэта, что особенно ценно, так как здесь - Маяковский, страдающий, думающий, глубоко анализирующий и оценивающий людей и события, легкоранимый, обидчивый, а порой резкий, вспыльчивый, с внезапными переходами в настроении. Маяковский почувствовал в Веронике Витольдовне любовь к нему, которой так не хватало в это время в его собственном доме. Свидетельством тому являются многие строки публикуемых воспоминаний, а главное - последняя воля поэта: "Товарищ правительство, моя семья - это Лиля Брик, мама, сестры и Вероника Витольдовна Полонская".


 


 


   Я познакомилась с Владимиром Владимировичем 13 мая 1929 года в Москве на бегах. Познакомил меня с ним Осип Максимович Брик, а с О. М. я была знакома, так как снималась в фильме "Стеклянный глаз", который ставила Лиля Юрьевна Брик.


   Когда Владимир Владимирович отошел, Осип Максимович сказал:


   - Обратите внимание, какое несоответствие фигуры у Володи: он такой большой - на коротких ногах.


   Действительно, при первом знакомстве Маяковский мне показался каким-то большим и нелепым в белом плаще, в шляпе, нахлобученной на лоб, с палкой, которой он очень энергично управлял. А вообще меня испугала вначале его шумливость, разговор, присущий только ему.


   Я как-то потерялась и не знала, как себя вести с этим громадным человеком.


   Потом к нам подошли Катаев, Олеша, Пильняк и артист Художественного театра Яншин, который в то время был моим мужем. Все сговорились поехать вечером к Катаеву.


   Владимир Владимирович предложил заехать за мной на спектакль в Художественный театр на своей машине, чтобы отвезти меня к Катаеву.


   Вечером, выйдя из театра, я не встретила Владимира Владимировича, долго ходила по улице Горького против Телеграфа и ждала его. В проезде Художественного театра на углу стояла серая двухместная машина.


   Шофер этой машины вдруг обратился ко мне и предложил с ним покататься. Я спросила, чья это машина. Он ответил: "Поэта Маяковского". Когда я сказала, что именно Маяковского я и жду, шофер очень испугался и умолял не выдавать его.


   Маяковский, объяснил мне шофер, велел ему ждать его у Художественного театра, а сам, наверное, заигрался на бильярде в гостинице "Селект".


   Я вернулась в театр и поехала к Катаеву с Яншиным. Катаев сказал, что несколько раз звонил Маяковский и спрашивал, не приехала ли я. Вскоре он позвонил опять, а потом и сам прибыл к Катаеву.


   На мой вопрос, почему он не заехал за мной, Маяковский ответил очень серьезно:


   - Бывают в жизни человека такие обстоятельства, против которых не попрешь. Поэтому вы не должны меня ругать...


   Мы здесь как-то сразу очень понравились друг другу, и мне было очень весело. Впрочем, кажется, и вообще вечер был удачный.


   Владимир Владимирович мне сказал:


   - Почему вы так меняетесь? Утром, на бегах, были уродом, а сейчас - такая красивая...


   Мы условились встретиться на другой день.


   Встретились днем, гуляли по улицам.


   На этот раз Маяковский произвел на меня совсем другое впечатление, чем накануне. Он был совсем не похож на вчерашнего Маяковского - резкого, шумного, беспокойного в литературном обществе.


   Владимир Владимирович, чувствуя мое смущение, был необыкновенно мягок и деликатен, говорил о самых простых, обыденных вещах.


   Расспрашивал меня о театре, обращал мое внимание на прохожих, рассказывал о загранице.


   Но даже в этих обрывочных разговорах на улице я увидела такое острое зрение выдающегося художника, такую глубину мысли.


   Он мыслил очень перспективно.


   Вот и о Западе Владимир Владимирович говорил так, как никто прежде не говорил со мной о загранице. Не было этого преклонения перед материальной культурой, комфортом, множеством мелких удобств.


   Разговаривая о западных странах, Маяковский по-хозяйски отбирал из того, что увидел там, пригодное для нас, для его страны. Он отмечал хорошие стороны культуры и техники на Западе. А факты капиталистической эксплуатации, угнетения человека человеком вызывали в нем необычайное волнение и негодование.


   Меня охватила огромная радость, что я иду с таким человеком. Я совсем потерялась и смутилась предельно, хотя внутренне была счастлива и подсознательно уже поняла, что если этот человек захочет, то он войдет в мою жизнь.


   Через некоторое время, когда мы так же гуляли по городу, он предложил зайти к нему домой.


   Я знала его квартиру в Гендриковом переулке, так как бывала у Лили Юрьевны в отсутствие Маяковского - когда он был за границей, и была очень удивлена, узнав о существовании его рабочего кабинета на Лубянке.


   Дома у себя - на Лубянке - он показывал мне свои книги. Помню, в этой комнате стоял шкаф, наполненный переводами стихов Маяковского почти на все языки мира {В 1929-1930 годах книги В. Маяковского были переведены на шесть языков.}.


   Он показал мне эти книги.


   Читал мне стихи свои.


   Помню, он читал "Левый марш", куски из поэмы "Хорошо!", парижские стихотворения, ранние лирические произведения (точно сейчас не могу вспомнить).


   Читал Владимир Владимирович замечательно. Необыкновенно выразительно, с самыми неожиданными интонациями, и очень у него сочеталось мастерство и окраска актера и ритмичность поэта. И если мне раньше в чтении стихов Маяковского по книге был не совсем понятен смысл рваных строчек, то после чтения Владимира Владимировича я сразу поняла, как это необходима и смыслово, и для ритма.


   У него был очень сильный, низкий голос, которым он великолепно управлял. Очень взволнованно, с большим темпераментом он передавал свои произведения и обладал большим юмором в передаче стихотворных комедийных диалогов. Я почувствовала во Владимире Владимировиче помимо замечательного поэта еще большое актерское дарование. Я была очень взволнована его исполнением и его произведениями, которые я до этого знала очень поверхностно и которые теперь просто потрясли меня. Впоследствии он научил меня понимать и любить поэзию вообще, а главное, я стала любить и понимать произведения Маяковского.


   Владимир Владимирович много рассказывал мне, как работает.


   Я была совсем покорена его талантом и обаянием.


   Владимир Владимирович, очевидно, понял по моему виду, - словами выразить своего восторга я не умела, - как я взволнована.


   И ему, как мне показалось, это было очень приятно. Довольный, он прошелся по комнате, посмотрелся в зеркало и спросил:


   - Нравятся мои стихи, Вероника Витольдовна?


   И получив утвердительный ответ, вдруг очень неожиданно и настойчиво стал меня обнимать.


   Когда я запротестовала, он страшно удивился, по-детски обиделся, надулся, замрачнел и сказал:


   - Ну ладно, дайте копыто, больше не буду. Вот недотрога.


   Через несколько дней (я бывала у него на Лубянке ежедневно) - мы стали близки. Помню, как в этот вечер он провожал меня домой по Лубянской площади и вдруг, к удивлению прохожих, пустился на площади танцевать мазурку, один, такой большой и неуклюжий, а танцевал очень легко и комично в то же время.


   Вообще у него всегда были крайности. Я не помню Маяковского ровным, спокойным: или он искрящийся, шумный, веселый, удивительно обаятельный, все время повторяющий отдельные строки стихов, поющий эти стихи на сочиненные им же своеобразные мотивы,- или мрачный и тогда молчащий подряд несколько часов. Раздражается по самым пустым поводам. Сразу делается трудным и злым.


   Как-то я пришла на Лубянку раньше условленного времени и ахнула: Владимир Владимирович занимался хозяйством. Он убирал комнату с большой пыльной тряпкой и щеткой. В комнате было трое ребят - дети соседей по квартире.


Владимир Владимирович любил детей, и они любили приходить к "дяде Маяку", как они его звали.


   Как я потом убедилась, Маяковский со страшным азартом мог, как ребенок, увлекаться самыми неожиданными пустяками.




http://az.lib.ru/m/majakowskij_w_w/text_0450.shtml



завтрак аристократа

Анатолий Андреевич Иванов из книги "История петербургских особняков Дома и люди" - 51

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2547468.html и далее в архиве


Литейная часть





Пришла эпоха мезальянсов…
(Дом № 46–48 по улице Чайковского)







     Среди многочисленных особняков Литейной части этот принадлежит не к самым красивым – шедевром зодчества его не назовешь. В нем не чувствуется единого стиля: излишне приземистый, несуразно широкий, он словно составлен из разнородных и разновеликих частей, и каждая из них воспринимается как самостоятельная. Центральный фронтон его до сих пор украшен гербами последних владельцев, хотя уместнее было бы видеть на этом месте герб князей Барятинских, владевших домом на протяжении шестидесяти лет.




Дом № 46–48 по улице Чайковского. Современное фото


Занимаемая домом территория образовалась после объединения трех небольших участков в один. До 1858 года здесь стоял двухэтажный каменный особняк с сильно выдвинутым трехоконным ризалитом. С правой стороны к нему примыкал деревянный домик, расположенный в глубине двора, а с левой – еще один, гораздо более вместительный.

Первоначальный владелец каменного особняка, генерал-лейтенант Ф. И. Апрелев, был человеком примечательным, много сделавшим для развития отечественной артиллерии. Службу он начал в 1770-х годах, а в 1792-м ему поручили начальствовать над мастеровыми в петербургском арсенале.

Жилище свое Апрелев, в ту пору еще капитан, выстроил неподалеку от места службы. В старину Сергиевская, названная так по церкви Святого Сергия Радонежского, стоявшей на углу Литейного, именовалась также 2-й Артиллерийской: здесь и в окрестных улицах селились все причастные к «пушечному делу», военные и штатские. На плане 1798 года показан дом «жены подполковника Апрелева» – каменный, о двух этажах, но без ризалита, появившегося при позднейшей перестройке в 1810-х годах.

Император Павел еще в бытность свою наследником престола должным образом оценил таланты Апрелева, который изобрел «секретную машинку» для заделки раковин в орудийных стволах. Вызванный в Гатчину приводить в порядок великокняжескую артиллерию, образованный и энергичный капитан так полюбился цесаревичу, что тот непременно желал оставить его при себе. Однако сделать этого он не смог: Федор Иванович был незаменим на своем месте.

Говорят, что, возвращаясь в Петербург, Апрелев рекомендовал цесаревичу своего тверского земляка и приятеля Аракчеева, с чего и началась последующая блестящая карьера временщика. Федор Иванович не переставал пользоваться милостью Павла и когда тот вступил на трон: в 1797 году государь пожаловал ему 150 душ, а в 1800-м произвел в генерал-майоры. К концу жизни, уже в чине генерал-лейтенанта, Ф. И. Апрелев состоял помощником великого князя Михаила Павловича, управлявшего всей артиллерией.

Старик не дожил до страшного несчастья, приключившегося 26 апреля 1836 года с его сыном Александром, который в день своей свадьбы, возвращаясь с молодой женой из церкви, получил смертельный удар кинжалом прямо на пороге родительского дома. Через три дня раненый скончался в страшных мучениях. Убийцу – им оказался чиновник Артиллерийского департамента Н. М. Павлов – судили военным судом и приговорили к бессрочной ссылке в каторжные работы. Общественное мнение было потрясено этим страшным и на первый взгляд бессмысленным преступлением.

Сам император Николай Павлович заинтересовался его мотивами; ему одному и согласился Павлов открыть всю правду. Посланный от государя флигель-адъютант привез письмо осужденного, где тот поведал печальную и, увы, довольно обыкновенную историю, завершившуюся трагической развязкой. Неведомо каким образом содержание письма стало известно широкой публике.

Вот что рассказывает в своем дневнике о причинах случившегося А. В. Никитенко: «Апрелев шесть лет тому назад обольстил сестру Павлова, прижил с нею двух детей, обещал жениться. Павлов-брат требовал этого от него именем чести, именем своего оскорбленного семейства. Но дело затягивалось, и Павлов послал Апрелеву вызов на дуэль. Вместо ответа Апрелев объявил, что намерен жениться, но не на сестре Павлова, а на другой девушке. Павлов написал письмо матери невесты, в котором уведомлял ее, что Апрелев уже не свободен. Мать… отвечала на это, что девицу Павлову и ее детей можно удовлетворить деньгами. Еще другое письмо написал Павлов Апрелеву накануне свадьбы. «Если ты настолько подл, – писал он, – что не хочешь со мной разделаться обыкновенным способом между порядочными людьми, то я убью тебя под венцом».

Не получив ответа, оскорбленный брат решился на отчаянный поступок. Прочтя это признание, царь смягчил наказание преступнику, заменив каторгу ссылкой солдатом на Кавказ, с правом выслуги. Однако в скором времени Павлов умер от раны на голове, случайно нанесенной ему палачом, ломавшим над ним шпагу в момент гражданской казни.

История с убийством Апрелева наделала много шума; живой интерес к ней проявил и Пушкин, находившийся тогда в Москве. Примечателен его отзыв на этот счет, высказанный в письме к жене: «То, что ты пишешь о Павлове, примирило меня с ним. Я рад, что он вызывал Апрелева. – У нас убийство может быть гнусным расчетом: оно избавляет от дуэля и подвергается одному наказанию – а не смертной казни». До его собственного поединка оставалось менее года…

Видимо, желая избавиться от тягостных воспоминаний, связанных с местом, вблизи которого произошло это мрачное событие, мать убитого решает продать дом на Сергиевской. В 1837 году этот и два смежные участка по обе стороны бывшего жилища Апрелевых переходят в собственность матери князя А. И. Барятинского (1810–1879), будущего фельдмаршала и героя кавказской войны.




А. И. Барятинский


Александр Иванович принадлежал к старинному княжескому роду, владевшему некогда волостью Барятин в Калужской губернии, откуда и пошла их фамилия. Надо сказать, что отец готовил старшего сына отнюдь не к военной, а к сугубо мирной деятельности, желая сделать из него некоего идеального сельского хозяина, причем на английский лад, ибо старик Барятинский слыл ревностным англоманом. Для этого он разработал целую систему воспитания, но его труды пропали втуне: безмерно упрямый и своевольный Александр, невзирая на мольбы матери и уговоры родных (отца уже не было в живых), определился не в университет, куда его прочили, а в школу гвардейских подпрапорщиков и юнкеров.

Несмотря на одаренность и прекрасное домашнее воспитание, юноша не блистал успехами, предпочитая вместо учебы тратить время на светские развлечения и романические похождения. В результате он не смог окончить школу по первому разряду и поступить в кавалергарды, о чем всегда мечтал, а вынужден был довольствоваться Гатчинским кирасирским полком, не принадлежавшим к гвардии.

С досады юный князь с еще большим азартом стал предаваться разгульному веселью, а вдобавок оказался замешанным в скандальной демонстрации, устроенной офицерами близкого ему по духу Кавалергардского полка своему новому командиру, чем навлек на себя неудовольствие государя Николая Павловича. Осознав опасность положения и раскаявшись в своих поступках, Барятинский весной 1835 года выразил твердое намерение отправиться на Кавказ и верной службой искупить вину. В одном из сражений он получил тяжелое пулевое ранение и для поправления здоровья вынужден был вернуться в Петербург, а затем отправился на лечение за границу.

По возвращении Александр Иванович определяется на службу в лейб-гусарский полк и к 1845 году имеет уже полковничий чин. Однако его по-прежнему манит Кавказ, а неудовлетворенное честолюбие вновь заставляет искать подвигов на поле брани. В ту пору под руководством князя М. С. Воронцова шли приготовления к большому походу против Шамиля. Барятинский принял участие в боевых действиях в качестве командира батальона. Война давала возможность показать себя на деле, и он своего шанса не упустил.

Слава и популярность князя быстро росли, награды также следовали одна за другой. Мужество и неустрашимость А. И. Барятинского были поразительны, но не менее удивительными оказались его административные способности, по достоинству оцененные главнокомандующим. Летом 1848 года по рекомендации Воронцова Александр Иванович производится в генерал-майоры свиты его величества. Но в то же самое время прежняя невоздержанная жизнь дает о себе знать сильнейшими приступами подагры. Болезнь, отравлявшая жизнь и лишавшая душевного равновесия, заставила его осенью того же года просить об отпуске.

В столице кавказского героя с нетерпением поджидали: услужливые придворные, с ведома и при участии царской семьи, задумали сосватать ему вдову М. В. Столыпину, урожденную княжну Трубецкую. Однако женитьба на любовнице цесаревича (а в прошлом и его собственной) вовсе не улыбалась гордому, болезненно самолюбивому князю, тем более что еще недавно он питал тайную надежду на супружество с дочерью самого государя, великой княжной Ольгой Николаевной. Почвой для радужных мечтаний служило то, что его бабка, Екатерина Петровна Барятинская, была урожденной принцессой Гольштейн-Бекской. Ведь вышла же старшая дочь царя замуж по любви за герцога Лейхтенбергского, дед которого, виконт Богарнэ, уступал в знатности предкам князя! Конец обманчивым иллюзиям положил брак Ольги Николаевны с наследным принцем Вюртембергским, заключенный 1 июля 1846 года…

Проведав о матримониальных замыслах относительно себя, Барятинский под разными предлогами сумел оттянуть прибытие в Петербург на целый год, а когда наконец прибыл, то родные поразились произошедшей с ним перемене: вместо статного, голубоглазого красавца с вьющимися белокурыми кудрями перед ними предстал опирающийся на палку сутулый человек с коротко остриженными волосами и какими-то нелепыми бакенбардами, придававшими ему вид гарнизонного служаки.

В скором времени Александр Иванович поразил их еще больше, повесив на семейную рождественскую елку в качестве подарка документ, в коем значилось, что все свое состояние – майорат в 8 тысяч душ – он передает брату Владимиру. Целью этих хитроумных шагов было лишить ловкую и далеко не бескорыстную претендентку на его руку оснований видеть в нем богатого и красивого жениха. Одновременно князь перестал появляться в свете, запершись в материнском доме на Сергиевской и погрузившись в изучение близких его сердцу кавказских проблем. Светские знакомые, почуявшие немилость двора к вчерашнему любимцу, тут же прекратили посещения.

В середине 1850 года А. И. Барятинский получил новое назначение на Кавказ и надолго покинул столицу. Через шесть лет он становится командующим отдельным Кавказским корпусом, одновременно исправляющим должность кавказского наместника. В августе 1859-го началась осада Гуниба, горного аула, считавшегося неприступным, и где укрылся Шамиль с остатками своих войск. Через несколько недель, видя бесполезность дальнейшего сопротивления, глава горцев сдался на милость победителей. Многолетняя война на Восточном Кавказе завершилась победой русского оружия. На Западном Кавказе дела обстояли несколько хуже, хотя и там большинство племен подчинилось России.

Барятинский получил заветный фельдмаршальский жезл, но в апреле следующего года расстроенное здоровье вынудило его навсегда проститься с Кавказом. Перед отъездом на лечение за границу Александр Иванович представил государю отчет, в котором изложил свои взгляды на управление горскими народами. Он отметил необходимость оставления за шариатскими судами исключительно духовных дел, настаивал на необходимости развития торговли, промышленности и народного образования, в особенности – женского, что можно считать в тех условиях шагом почти революционным.

Конечной целью преобразований, по его мнению, было установление прочных связей кавказского края с остальным государством, не обезличивая при этом малые горские народности. Многое из того, о чем писал А. И. Барятинский, не утратило актуальности и по сию пору, но добиться полного воплощения в жизнь этих планов оказалось куда труднее, чем победить Шамиля.

А теперь оставим в стороне службу князя и поближе познакомимся с ним как человеком. Близко знавший его В. А. Инсарский так описывает положение князя в семье: «Трудно представить столь сурового и недоступного отца в отношениях к своим сыновьям, каким был князь Александр Иванович в отношениях к своим братьям и вообще родным… Они (т. е. отношения) были в значительной степени проявлением его натуры, беспримерно гордой и самолюбивой. Родные его боялись до такой степени, которой я даже понять никогда не мог. Он знал это и гордился этим. Сама мать – княгиня Мария Федоровна, не могла входить к нему без доклада».

Таким знали А. И. Барятинского домочадцы. О том, каким видели его светские знакомые, можно составить представление из воспоминания писателя В. А. Соллогуба: «Он имел тонкий и все разумеющий ум, большое изящество в приемах и мягкость (когда хотел, впрочем) в обращении, редкую способность угадывать или, скорее, взвешивать людей и несколько поверхностную, но тем не менее довольно обширную начитанность. Храбрость его не имела границ; спокойная, самоуверенная и смиренная вместе – это была чисто русская, беззаветная храбрость… Но с этими замечательными способностями у Барятинского были также недостатки. Как все Барятинские, он почитал себя испеченным из какого-то особенного, высокопробного, никому не доступного теста. Его высокомерие, доходившее до наивности, не имело границ».

В приведенном отрывке из «Записок» Инсарского упомянута мать князя, М. Ф. Барятинская (1793–1858). В течение двадцати лет, до самой смерти, княгиня являлась фактической хозяйкой и постоянной обитательницей особняка на Сергиевской, а потому как нельзя больше заслуживает нашего внимания.




М. Ф. Барятинская


Мария Федоровна была дочерью прусского дипломата и министра графа Келлера и графини Сайн-Витгенштейн, сестры русского фельдмаршала. Выйдя в 1813 году замуж за Ивана Ивановича Барятинского, Мария Федоровна, замечательная красавица, долгое время блистала на светских балах, а овдовев в 1825-м, целиком посвятила себя воспитанию детей и делам благотворительности.

Нельзя сказать, что к тому времени мужчины перестали интересоваться ею: известный меломан граф Матвей Виельгорский даже сделал ей, матери семерых детей, предложение, но княгиня отвергла его. Тяжелая утрата – смерть младшей дочери в 1843 году – окончательно обратила все помыслы Марии Федоровны к религии и богоугодным делам. Она основывает детские ясли, общину сестер милосердия для попечения о бедных и больных, вдовий и детский приюты.

Поначалу все эти заведения находились в разных помещениях, но в 1850 году по проекту архитектора К. И. Брандта на заранее приобретенном княгиней участке и на ее деньги было выстроено специальное четырехэтажное здание (ныне улица Чайковского, 50), где они разместились со всеми удобствами. Там царил образцовый порядок, доведенный до крайних пределов.

Одетая во все черное, в белом чепце особой формы, М. Ф. Барятинская внешне напоминала настоятельницу какого-нибудь монастыря; только на время торжественных выездов к императрице она облачалась во все белое. Под конец жизни, по причине болезни и частых поездок за границу, княгиня отказалась от личного заведования основанными ею учреждениями, но продолжала оказывать им денежную помощь.

Тот же Инсарский довольно нелицеприятно отзывается как о матери, так и о сыне Барятинских: «Я достаточно изучил княгиню, – пишет он, – и еще более изучил я князя Александра, который был совершенным ее портретом, как материально, так и морально… Они казались и в действительности были в высшей степени добрыми; но в то же время они проявляли такой эгоизм, который приводил в ужас забвением всех индивидуальных интересов личности… Доброта их принадлежала уму, а не сердцу». Не оспаривая этого заключения, все же замечу, что лучше уж быть добрым по велению разума, чем злым по влечению сердца!

После смерти Марии Федоровны ее сын Владимир Иванович Барятинский, унаследовавший особняк, сразу занялся его перестройкой по проекту очень популярного в ту пору архитектора Г. А. Боссе. Он изменил фасад в ренессансном стиле, а с правой стороны, на месте когда-то стоявшего здесь деревянного домика, пристроил каменную оранжерею. Через пятнадцать лет, в 1874 году, И. А. Мерц восстановил нарушенную симметрию здания, приделав к нему после сноса деревянного флигеля левое крыло, зеркально повторяющее правое, в результате чего особняк, заново отделанный внутри, приобрел свой нынешний вид.

Дом готовился принять новых хозяев – сына В. И. Барятинского, Александра, названного так в честь дяди, и его жену Елену Михайловну, урожденную графиню Орлову-Денисову. Однако роскошь обстановки не могла заслонить того печального факта, что семейная жизнь супругов сложилась крайне неудачно и была предметом постоянных пересудов всего светского Петербурга. Вдобавок и служебная карьера князя оказалась безнадежно испорченной.

Поначалу все обстояло прекрасно: в 1875 году полковник Александр Владимирович Барятинский получил флигель-адъютантское звание, а позже его назначили командиром аристократического лейб-гвардии Конного полка. 1884 год тоже начался вполне благополучно. Масленичные увеселения были как-то необыкновенно удачны, балы следовали один за другим. 5 февраля государственный секретарь А. А. Половцов записал в своем дневнике: «В 10 часов бал у князя А. В. Барятинского, командира Конногвардейского полка; дом не особенно удобен, но чрезвычайная изысканность и утонченность во всех подробностях».

Князь готовился к тому, чтобы с почетом оставить свою должность и продолжить придворную службу. Но тут он допустил роковую оплошность: 22 июля, в день именин императрицы Марии Федоровны, явился на бал во дворец не в свитском, флигель-адъютантском, как полагалось, а в полковом мундире. На наш сегодняшний взгляд – проступок не столь уж важный.

Однако царь взглянул на него иначе: на другой же день он лишил князя звания флигель-адъютанта, отстранил от командования полком и в довершение наказания зачислил состоять по армейской пехоте. Это явилось для Барятинского страшным ударом. Он подал в отставку и оказался не у дел, проводя свой неограниченный досуг в заграничных путешествиях и ухаживаниях за балетными танцовщицами.

Его супруга Елена Михайловна платила ему той же монетой. После нескольких мимолетных романов она сумела увлечь великого князя Николая Михайловича, тот даже стал всерьез подумывать о женитьбе на ней. Однако Александр III, примерный семьянин, резко воспротивился этим планам, запретив своему двоюродному брату даже думать об этом.

Мимоходом замечу, что великому князю вообще не везло с женщинами, во всяком случае, с теми, на ком он собирался жениться: в ранней молодости он влюбился в кузину, принцессу Викторию Баденскую, но Православная церковь не дозволяла браков между столь близкими родственниками, и Николаю Михайловичу пришлось поставить крест на своем чувстве. Вторая попытка также закончилась ничем, и великий князь, бывший, кстати сказать, видным историком, так и остался холостяком, проживая в одиночестве в своем великолепном дворце среди книг и художественных собраний.

В 1889 году супруги Барятинские окончательно разъехались. Александр Владимирович поселился у матери, на Миллионной, а его жена продолжала жить в особняке на Сергиевской. Через семь лет дом перешел к другому хозяину – принцу Петру Александровичу Ольденбургскому.




Принц П. А. Ольденбургский


Младший потомок издавна осевшего в России германского владетельного рода, внук известного благотворителя, принц был очень добрым и очень несчастливым человеком, из тех, что на Руси зовутся бесталанными. Он нежно влюбился в сестру Николая II, великую княжну Ольгу Александровну, которая была на четырнадцать лет моложе его. В 1901 году их обвенчали, причем принцу пришлось изменить вероисповедание с лютеранского на православное.




Парадный зал во дворце принца Ольденбургского на Сергиевской улице. Фото конца 1890-х гг.




Кабинет во дворце принца Ольденбургского на Сергиевской улице. Фото конца 1890-х гг.




Дворец принца Ольденбургского на Сергиевской улице. Фото конца 1890-х гг.




Великая княжна Ольга Александровна


Оказалось, что сделал он это зря – брак его вышел неудачным. Похоже, что сами стены дома на Сергиевской не благоприятствовали семейному счастью. В 1915 году супруги разошлись, а годом позже Ольга Александровна, в чьем владении остался особняк, вышла замуж за гвардии ротмистра Н. А. Куликовского. Времена изменились: то, что вчера казалось непреодолимой преградой, уже выглядело вполне устранимым препятствием. С третьей попытки династический барьер был взят. Пришла эпоха мезальянсов…




http://flibusta.is/b/615796/read#t69


завтрак аристократа

Саркис Арутюнов "Гении и злодеи России XVIII века" - 5

Начало см. https://zotych7.livejournal.com и далее в архиве



Cover image



ФЕЛЬДМАРШАЛ МИНИХ (1683—1767) В РОССИИ (продолжение)



8. МАНИФЕСТ 1736 ГОДА



Как известно, начиная со времен императора Петра I, служба дворян не ограничивалась каким-либо сроком. Каждый дворянин в возрасте 16 лет записывался в войска рядовым для последующей службы в офицерском звании.

1736 год стал годом больших перемен в Российской империи. Императрица Анна Иоанновна, посовещавшись с министрами, членами Кабинета, вынесла решение: было разрешено одному из сыновей помещика (дворянина) оставаться дома «для смотрения деревень и экономии», а срок службы остальных его сыновей ограничивался.

Теперь предписывалось «всем шляхтичам от 7 до 20 лет возраста быть в науках, а от 20 лет употреблять в военную-службу, и всякий должен служить в воинской службе от 20 лет возраста своего 25 лет, а по прошествии 25 лет всех... оставлять с повышением одного ранга и отпускать в домы, а кто из них добровольно больше служить пожелает, таким давать на их волю». Когда Миниха обвиняют в отступлении от петровской линии реформ, то тем самым большая часть его деятельности вообще не учитывается. Вот наглядный тому пример: решение ограничить службу 25 годами вносило определенный порядок в чинопроизводство и, выражаясь современным языком, способствовало, таким образом, обновлению кадров. Фельдмаршал Миних поддерживал эту идею.

Конечно, в условиях огромной страны с учетом местных трудностей наивно было полагать, что данный манифест в первый же год принесет результаты. Но важный шаг был сделан. И этот шаг состоялся в сложных условиях режима «бироновщины». Понятие, производное от фамилии Би-рон, знакомо нам со школьной скамьи, и сразу в памяти всплывает: «засилье иностранцев, предательство интересов России, временщики, бестолковая и ленивая императрица с труднопроизносимым отчеством (Анна Иоанновна)». И, конечно, отступление от политики Петра Великого. Но во многом это не соответствует действительности. А теперь рассмотрим все по порядку.

На высших должностях в России появились в основном прибалтийские немцы (сама императрица Анна была ранее вдовствующей герцогиней Курляндской). Бывший в ранние годы службы доверенным лицом и фаворитом Анны, Бирон стал первым лицом в государстве после прихода к власти императрицы. Иностранные дела еще с петровской поры вел граф Остерман Андрей Иванович (Генрих Иоганн Фридрих), долгое время определявший главные направления внешней политики.

Коммерц-коллегию возглавил барон Менгден, вся металлургия была поручена Шембергу, Академию наук доверили Шумахеру. И, конечно, нельзя не указать на самого Миниха, тоже считавшегося одним из «немцев». И еще немного фактов. 13 октября 1731 года вышел указ о Кабинете министров. Тогда он стал высшим органом «для лучшего и порядочнейшего отправления всех государственных дел». Первый список членов Кабинета был таким:

Головкин Г.И.

Остерман А.И.

Черкасский А.М.

С 1735 года подписи трех кабинет-министров заменяли подпись императрицы. «Последний вариант» кабинета:

Бестужев-Рюмин А.П.

Волынский А.П.

Ягужинский П.И.

В списках НЕТ ни одного иностранного имени! Значит, все-таки «не пущали» иноземцев наверх? «Предательством интересов России» принято было называть неоправданно большие потери в войнах того периода (русско-польской и русско-турецкой). Но как часто Россия вела войны малыми потерями? Скорее, наоборот, потери — неотъемлемая черта всех войн в российской истории. И далее логически следовал вывод: виноваты во всех бедах русского народа временщики, иноземцы-карьеристы. Кто же они? Да все те же Бирон, Менгден, Шемберг, Шумахер и иноземец Миних, русский генерал-фельдмаршал, принятый на службу самим Петром.

Один из сборников мемуаров конца XX века был назван так: «Безвременье и временщики». Но правомерно ли называть так целый период истории России XVIII века? Такая проблема требует глубокого анализа.

А теперь — «кратко» о самой императрице, стоявшей на вершине государственной пирамиды. В памятном 1993 году в альманахе, посвященном юбилею пребывания Романовых на российском престоле (1613—1993 гг.), была представлена емкая и очень характерная оценка царствования Анны Иоанновны:

— Уровень образования, знание языков: домашнее, училась русскому языку по Кариону Истомину, немецкий и французский языки, танцы.

— Политические взгляды: сторонница неограниченного самодержавия.

— Войны и результаты: война за польское наследство, русско-турецкая война, возвращен Азов и некоторые территории на Украине.

— Реформы и контрреформы: ликвидирован Верховный тайный совет, учрежден Кабинет, обязательная дворянская служба — 25 лет, ликвидирован майорат, издан указ о признании всех работных людей собственностью фабрикантов, открыта дорога приватизации государственной промышленности.

— Культурные начинания: открыта астрономическая обсерватория де ла Кроера, создана школа балета Ланде, организована вторая Камчатская экспедиция, открыта Кунсткамера в новом здании.

— Корреспонденты (переписка): сведений нет.

— География путешествий: поездки в Москву, Троицу, Петергоф.

— Досуг, развлечения, привычки: балы, маскарады, любила слушать чтение сказок. Пышность нарядов и всего убранства двора.

— Чувство юмора: главным образом в потехах с шутами, карликами и экзотическими животными.

— Внешний вид: высокая, полная, с грубыми мужскими чертами лица.

— Темперамент: малочувствительна, холодна, груба.

Позволим заметить, что по справедливости Анна Иоанновна была не самой худшей монархиней (XVIII век вошел в историю России как «царство женщин»). Ей, как и многим ее современницам, были свойственны женские слабости. Ей не были чужды интриги, сплетни, скандалы. Но совершенно ясно, что с политикой дяди Петра I ее (Анны) личную политику связывало лишь декларативное начало. Известный русский историк С.М. Соловьев приводит из полного собрания законов Российской империи такой указ Анны:

"Всякий верный сын отечества признать должен, что крепость и безопасность государства... от содержания порядочной и благоучрежденной армии зависит; а по кончине дяди нашего (Петра I) многие непорядки и помешательства в ней явились. Наше соизволение есть — учреждение Петра Великого крепко содержать, все непорядки и помешательства исправлять и привести армию в доброе состояние без излишней народной тягости... Подпись: Анна, дата: июнь 1730 г.».

Известно точно, соответственно документам, что в 1730-е годы приводить армию в достойное состояние будет Миних, в те первые месяцы Аннинова правления далеко не самый известный военный деятель империи!

Но реформы продолжились. В 1737 году вводится регистрация всех недорослей (таково было официальное название молодых дворян, не достигших призывного возраста) старше 7 лет.

В 12-летнем возрасте назначалась проверка с выяснением, чему недоросли обучались, и определением желающих поступить в школу. По достижении 16 лет их вызывали в столицу, и после проверки знаний определялась их дальнейшая судьба. То есть, если имеешь достаточные знания, поступай на гражданскую службу, а остальных — домой, обязаны продолжить учебу, а в 20 лет молодые люди обязаны явиться в Герольдию (эта контора ведала кадрами дворян, офицеров и чиновников) для определения в военную службу. А те, которые и в 16 лет оставались необученными, записывались в матросы без права выслуги в офицеры. Заметим, что получившие хорошее образование могли быть ускоренно произведены в офицеры.

Правительство выдало очень полезное предписание: повышать офицеров в чинах «по старшинству и достоинству». Простые арифметические действия с датами русской истории (1730—1756; 1735—1768 и так далее) приведут к выводу о том, что офицерские кадры, начавшие подготовку в «безвременье» и служившие позже под командованием выдающихся военачальников Салтыкова, Румянцева и даже Суворова, во многом предопределили победы русской армии в Семилетней войне (1756—1762 гг.) и в войнах с Турцией (1768—1774 и даже 1787—1791 гг.). А это означает, что реформы миниховского периода имели важное военноисторическое значение.



9. ЛЕБЛОНОВ ПЕТЕРБУРГ И «ПЛАНЫ» МИНИХА



Великий град Петра, создаваемый простыми русскими людьми в тяжелейших условиях, во многом был задуман и спланирован выдающимися иностранными архитекторами. Жившие тогда, в начале XVIII века, в России инженеры и проектировщики «не годились» для работы над парадизом (так Петр I называл Петербург), и царь Петр пригласил к работе в 1703 году Доменико Трезини, потом Георгия Мат-тарнови, и в то же время еще один кандидат, знаменитый строитель берлинского королевского замка, Шлитер умер в дороге от моровой язвы:

Французский архитектор Жан-Батист-Александр Леблон в 1716 году заключил с Петром «в Пирмонте (это город в Германии, расположенный в земле Нижняя Саксония) пятилетний контракт и поехал в Петербург» к Александру Даниловичу Меншикову с царской запиской.

«Доносителя сего, Леблона, — писал царь, — примите приятно и по его контракту всем довольствуйте. И помнить, чтобы без его (Леблона) подписи на чертежах не строили». Работа у Леблона пошла быстро: он составил проект разбивки Летнего сада, открыл литейные, слесарные и резные мастерские, строил дворец в Петергофе, поднял затонувший военный корабль, даже открыл первую в России архитектурную школу. Тогда у него была главная задача: составление проекта Петербурга согласно идеям самого царя Петра.

Российский «Журнал Путей Сообщения» за 1869 год описывает подробно этот проект. Город, прорезанный сетью каналов и защищенный тройным кольцом укреплений, располагался на Васильевском острове (от Биржи до Смоленского поля), на нынешней Петербургской стороне (от Малой Невки до Карповки) и в материковой части. Территория города имела очертания овала. Центр города, на Васильевском острове, занимал царский дворец, а вокруг него были дома вельмож и здания судов. Соответственно жителям разных национальностей отводился каждой — особый квартал. Рынков было спроектировано семь, мостов три, в устье Невы на Васильевском был устроен «скотопригонный» двор и на воде «битейный двор» (скотобойни). Кругом города, за линией укреплений, располагались огороды «со всякими потребами», госпитали и кладбища. В плане также значились здание «академии всех искусств и ремесел», триумфальная колонна, памятник самому царю Петру. Было там даже и «Марсово поле», только на Васильевском острове. Землю при рытье каналов архитектор предлагал употребить на возвышение почвы, на каждой улице у рогаток ставились пожарные насосы, во дворах домов — колодцы и цистерны, в каждой части города — школы, места для бирж, ярмарок и даже места для совершения казни.

Но случилось так, что Леблон, талантливый «генерал-архитектор» скончался в 1719 году, а зависть и интриги некоторых вельмож не позволили довести проект француза до его воплощения. Далее как-то заглох вопрос и строительстве города с каналами по примеру Амстердама и Венеции. Конечно, в те дни Петр был в гневе. Его идеи генерального планирования столицы оставались в тени! Академик Яков Штелин рассказывает, что по возвращении из-за границы государь, осматривая Васильевский, заметил:

— Улицы и каналы очень узки, и они даже уже каналов и улиц в Амстердаме.

Поехали к резиденту Вильде. Переговорили.

На шлюпке, вместе с Вильде, царь и советники отправились вымерять ширину каналов. Каналы вместе с набережными едва соответствовали амстердамским (идеальным).

— Все испорчено! — гневно воскликнул царь Петр Алексеевич.

Полулегендарный рассказчик сохранил такое высказывание царя, когда он ругал А.Д. Меншикова:

— Василия Карчмина батареи лучше расположены были на острову, нежели под твоим смотрением нынешние строения здесь. От того был успех, а от этого убыток невозвратный... Ты безграмотный! Ни счета, ни меры не знаешь... Черт тебя подери с островом, — и в гневе царь вытолкал Александра Данилыча за дверь.

Безграмотных в ту пору было очень много! И грамотных — намного меньше:

Но появлялись тогда в России и «грамотные». Посланник прусский Мардефельд в донесениях за 1721 год пишет о слухе, будто город будет перенесен на Васильевский остров... В 1721 году в России уже будет работать Бурхард Христофор Миних, «грамотный» и желавший трудиться под руководством великого государя.

В 1727 году генерал Миних, облеченный доверием жены Петра, новой монархини, императрицы Екатерины I представит на рассмотрение знаменитый «План защиты города Санкт-Петербурга от наводнений». Тот же «Журнал Путей Сообщения» поместил на своих страницах в 1859 году полностью этот план с приложением — чертежами самого автора, Миниха. Некий специалист Дуров, составитель «Материалов для истории строительного дела в России», называя Миниха одним из полезнейших наших деятелей пишет: «Нам до сих пор неизвестно, намеревались ли когда-нибудь привести в исполнение данный план».

«...В следующем 1728 году сие важнейшее дело с помощью Божеского исполнено и Санкт-Петербург от высоких разливаний вод открыт и в беспечность поставлен быть мог, к чему господь бог ее императорскому величеству все потребное имение в руки даровал и, памяти блаженной монарха славу умножало... так и жителям Санкт-Петербугским не малая бы корысть учинена была. И понеже (так как) содержание сего города крайнейшая важность есть, то время на то трачено должно быть и ни на какие труды и расходы смотреть не стоит».

Этот красноречивый комментарий определенно говорит об отношении Миниха к России, к ее столице и о надежде на осуществление планов, которым не суждено было увидеть свет. Теперь только для специалистов, изучающих строительные, фортификационные работы, да еще одному-двум историкам архитектуры может быть интересна папка с чертежами XVIII века.

Но генерал Миних не останавливается на одних письменных планах-проектах! Позже, в период бироновщины, он, уже как известный военный инженер, руководит par ботами в Петропавловской крепости. Начиная с 1706 года •«деревоземляные» сооружения и постройки на Заячьем острове постепенно заменялись каменными. И, конечно, размеры стройки увеличивались. При Минихе были запроектировали бастионы и соединяющие их куртины до 12 метров высотой и шириной до 20 метров. Они состояли из двух стен — наружная толщина доходила до восьми метров. Пространство между стенами бастионов заполнялась песком, щебнем, землей или отводилось под казематы с амбразурами для установки орудий. Казематы в куртинах были хранилищами оружия, боеприпасов и помещениями для солдат гарнизона.

Итак, давайте послушаем опытных питерских экскурсоводов: «В 1730-х годах под руководством Миниха возведены дополнительные укрепления — равелины: Алексеевский (с западной стороны) и Иоанновский (с восточной). Это название было дано ему в честь старшего брата Петра I — Иоанна Алексеевича. Между равелинами и основной частью крепости проходили широкие рвы, заполненные водой (они были засыпаны в конце XIX века). По концам рвов стояли заградительные устройства — бо-тардо, которые преграждали путь возможному вражескому десанту... Петербургская (Петропавловская) крепость, усиленная Кронверком (вспомогательным укреплением) являет собой первоклассный образец военно-инженерного искусства XVIII века».

Как известно, наводнения в Санкт-Петербурге, произошедшие в 1752,1777,1788 годах оставили заметный след в истории города в восемнадцатом столетии. Например, одно из катастрофических наводнений в 1777 году страшной бурей вывело Неву из берегов и к 6 часам утра 10 сентября вода поднялась до 310 сантиметров над ординаром. И вот начительная часть города была под водой! Огромный вред испытывал на себе прекрасный Летний сад: погибли почти все фонтаны, множество деревьев было вырвано с корнем. Многие деревянные дома жителей были сорваны с фундаментов и унесены стихией в море.

Погода пуще свирепела,

Нева вздувалась и ревела,

Котлом клокоча и клубясь...

Так описывает Александр Сергеевич Пушкин в «Медном всаднике» наводнение, случившееся 7 ноября 1824 года. Повторялись чудовищные стихийные бедствия еще в 1924, 1975 годах, а последнее сильное наводнение отмечалось в городе на Неве в 1994 году (вода поднялась до 219 см над ординаром).

И если первые генеральные планы развития города 1716 и 1717 годов славных зодчих Трезини и Леблона были «забракованы» временем по разным причинам, но все же рассмотрены, то план фельдмаршала Миниха просто был положен под сукно. Нет даже сведений о том, как отреагировали на его проект, — каждый из городских островов защитить дамбами, а «где возможно, поднять заливные площади подсыпкой земли». Правители России просто не захотели изучить чертежи сооружений Миниха, и смета на оплату труда и материалов (всего-то на 750 тысяч рублей) так и осталась просто официальной бумагой, поданной на высочайшее имя.

Лишь осенью 1979 года в Ленинграде начали строить трассу защитных сооружений (фактически выполняя проект Миниха!), названную в народе «дамбой». Но кто знает, осуществились бы проекты Леблона и Миниха, и, возможно, не было столько жертв и такого ущерба в городе от стихии.

Но давайте вернемся в век восемнадцатый. Облик «столичного града Санкт-Петербурга» постепенно менялся. В 1737 году правительство издает специальный указ. Назначена «Комиссия о Санкт-Петербургском строении». Воспоминания о страшных пожарах лета 1736 года были так ужасны, что приводили в трепет правителей России и торопили их с принятием решений. Было велено срочно составить план застройки выгоревшей территории с учетом мер противопожарной защиты.

— Комиссию повелеваем возглавить Миниху — нашему фельдмаршалу!

Вот такова и была воля императрицы Анны Иоанновны. Так же как то, что Миних был во главе этой комиссии, известно лишь узкому кругу историков, неизвестным практически остался факт прежнего руководства этой комиссией Петром Михайловичем Еропкиным. Это был замечательный русский архитектор и градостроитель. Для своего времени Еропкин — это один из самых образованных русских деятелей. Знание латыни, итальянского, французского языков позволило ему перевести отдельные главы научного трактата итальянского зодчего XVI века Андреа Палладио. Серьезные знания истории, философии, математики и физики сближали его с научными деятелями Петербурга. Сам Бурхард Миних высоко ценил и уважал его. Комиссия Миниха — Еропкина занялась разработкой нового генерального плана застройки столицы. Вокруг ее работы было, конечно, много пересудов и слухов. Но постепенно, в основном под воздействием тогда очень известного имени, к проектантам стало проявляться неподдельное уважение. И активное, хотя иногда временное, участие Бурхарда Миниха (в 1737,1738 и 1739-м, до осени, годах — Миних был занят в должности главнокомандующего в походах) продвигало этот процесс. Позже в некоторых справочниках по истории Ленинграда и Санкт-Петербурга напишут, что «новый генеральный план застройки столицы отражал передовые идеи русского градостроительства». Знали ли тогда об этом власть предержащие? Заглянем в записи Миниха в его дневниковом блокноте:

«Особое внимание отведено застройке каменными домами Адмиралтейской и других центральных частей города Петра Великого! Привести в порядок старые улицы и площади, в дальнейшем посадить зеленые деревья, проложить новые дороги в границах города».

К уже готовым Невской (принято считать 1713 год датой возникновения Невского проспекта) и Вознесенской «перспективам», отходящим от Адмиралтейской башни, П.М. Еропкин добавил третью — Гороховую улицу. Поэтому в городе возникала трехлучевая система улиц. Она и была основой в строительстве центра города на левом берегу реки Невы. Значение адмиралтейской стороны как центра было совершенно неопровержимо доказано комиссией. А1738 год принес новое известие: по предложению комиссии давать улицам первые официальные названия. Тогда был составлен отдельный план.

Еропкин, в согласовании с фельдмаршалом Минихом, вынес такое распоряжение: «Произвести регулярно работы по укреплению невских берегов. Это будет означать, что наклонные набережные будут заменены вертикальными стенками».

И после завершения этих «творческих» работ, в середине века, деревянные набережные оградили барьерами. Для причаливания судов и лодок устраивались пристани, а их украшали разными столбиками и фонарями. И только когда стал ясен вопрос о застройке двориками и особняками, было решено соорудить набережные — монументы, облицованные гранитом. Еропкин и Миних дополняли удачно своими инициативами друг друга. Петр Михайлович предложил застроить Садовую улицу, проложить Царскосельскую, Екатерингофскую, Владимирскую, Загородную и другие «першпективы» (проспекты). По его проектам пошло строительство на Березовом и Васильевском островах, на Выборгской стороне. В свою очередь, Бурхард Миних обосновал планы создания слобод (поселений) гвардейских полков. На юго-западной окраине, между реками Мойкой и Фонтанкой, задумывался целый район — новый для столицы. Он стал называться Коломной. Об отдельных частях района Коломны писали когда-то А.С. Пушкин (церковь, стоявшая на Покровской площади, была построена зодчим И.Е. Старовым в год рождения Пушкина), а также Н.В. Гоголь (повести «Шинель», «Портрет»). Рядовая застройка города «повышалась от окраин к центру»! И это было тоже своеобразным творческим успехом. Дома высотой в 1—2 этажа было приказано «ставить» не вплотную, а с интервалом. Причина была понятна: необходимость спасти город от быстрого распространения огня.

Но история об этой комиссии имеет трагическую развязку. Еропкин, как и другие некоторые личности той поры, стал участником так называемого кружка Волынского. И, как только императрице и Бирону стали известны подробности «преступной деятельности» членов этой группы, последовали жесточайшие наказания. В 1740 году кабинет-министру Артемию Петровичу Волынскому поставлены в вину замысел государственного переворота и намерение захватить трон. Главную угрозу властители увидели в «Генеральном рассуждении о поправлении внутренних государственных дел». Еще бы, ведь Волынский задумал уничтожить саму бироновщину! Он предлагал повысить роль Сената, не пускать иностранцев в высший круг чиновников. Он планировал открыть университет. Иногда в разговорах звучали предложения учитывать тяготы жизни крестьянской. О доходах и расходах, их равновесии в бюджете тоже нередко говорил. Но кризис правящей группировки и боязнь потери власти привели Анн}' к суровому решению. Адъютант зачитал Миниху почти дословно:

— Экстракт на 68 страницах, названный «Изображение о государственных безбожных тяжких преступлениях и злодейственных воровских замыслах Артемия Волынского и сообщников его... которые по следствию не только обличены, но и сами винились», представлен государыне императрице нашей! — Волынского, кабинет-министра ждет расправа.

— Герцог Курляндский не простит, — еле слышный голос Миниха прозвучал в ответ.

Можно предположить, что, учитывая нескрываемую ненависть Волынского к иностранцам, он не состоял в кружке и не хотел быть посвященным в подобные замыслы. По прошествии многих лет он ничего не напишет об этом. Почему так произошло, осталось загадкой Миниха.

Жестокая расправа ждала конфидентов Волынского.

«... Волынского на кол не сажать, а язык вырезать и оттяпать руку лишь правую, после чего рубить голову; Хрущову и Еропкину головы топором отсечь...»

Они были казнены 27 июня 1740 года и погребены у ограды Сампсониевского собора (Петром I была заложена деревянная церковь в память победы под Полтавой 27 июня 1709 года, в день святого Сампсония). Горечь от этой беды особенно досадна потому, что в октябре того же 1740 года императрица умрет, а так называемое регентство Бирона закончится уже в ноябре 1740 года! Кондратий Рылеев позже напишет так:

Сыны Отечества! В слезах

Ко храму древнему Самсона!

Там за оградой, при вратах

Почиет прах врага Бирона!

Жаль, что деятельность комиссии была слишком короткой. В 1741 году она прекратила работу. И только в 1862 году в столице империи создадут «Комиссию о каменном строении Санкт-Петербурга и Москвы». И все-таки перспективная планировка и застройка невской столицы продолжилась. Но знают ли И помнят ли сейчас, что в конце 1720-х годов иностранец, пробывший не так уж много лет в столице Российской империи, посвятил немало дней составлению планов этого полюбившегося ему города. Города Петра I, его учителя. И не так важно сейчас обвинить Екатерину Алексеевну и других властителей, не сумевших оценить важного дела Миниха.

Важно восполнить недостающую часть цепи Леблон-Трезини—Еропкин. Впишем уверенно и справедливо сюда имя Миниха. И, отдавая дань уважения этим деятелям, продолжим с почтением листать страницы истории!




https://www.flibusta.site/b/355247/read#t10