July 21st, 2021

завтрак аристократа

Дмитрий РАЙДЕР Культурный человек XXI века: каким он должен быть? 13.07.2021

Культурный человек XXI века: каким он должен быть?




Нужны ли нам «культурные люди»? Если вы регулярно заходите в интернет, этот вопрос вовсе не покажется вам парадоксальным.



Персонажей, которые находятся сегодня в фокусе общественного внимания, сложно назвать «культурными» — в смысле как внешней, так и внутренней культуры. Зачастую гораздо легче сказать, что они, напротив, антикультурны. Более того, разрушение традиционной культуры и соответствующих моделей поведения в наши дни нередко становится главной стратегией «успеха». Медиапространство напоминает аквариум, заполненный глубоководными обитателями, вызывающими лишь разной степени отторжение, изредка нездоровое любопытство. Разительный контраст с прежними временами, не так ли? Вместо Тихонова, Михалкова и Ланового — Шнуров, Бузова и, простите, Моргенштерн.

На страницах нашего издания мы не раз уже анализировали, почему так произошло. Социальные и технологические трансформации взорвали прежнюю информационную иерархию. Миллионы людей получили возможность создавать некий условно творческий контент, а также высказывать свою точку зрения о нем, тем самым определяя его общественную ценность. Все это происходит в ситуации, когда государство фактически отстранилось от «ценностной настройки» общества, пустив этот процесс на самотек.

Тем не менее наша позиция заключается в том, что нельзя опускать руки, вещать о скором апокалипсисе или скатиться к оголтелым требованиям «запретить интернет». Наша общая задача — пронести настоящую, живую культуру через эти темные времена. Передать тем, кто понесет дальше. Это задача не столько гениев-одиночек, мастеров искусства, сколько массовая. И в этом смысле вопрос о том, каким должен быть культурный человек XXI века, крайне важен.

С одной стороны, этот «культурный человек» обязан принять и не растерять по дороге все ценное, что есть сегодня в нашей культуре. Но, что не менее важно, образ его должен представлять собой набор определенных качеств, быть в каком-то смысле «стандартным», чтобы «движению культурных людей» проще было доносить свои ценности до общества и привлекать новых сторонников в свои ряды.

В этой теме номера мы попытались, во-первых, проследить историю «культурного человека» за последние 200 лет. А во-вторых, составить своего рода «Кодекс культурного человека» для того мира, в котором будем жить в ближайшие десятилетия.

Главное, конечно же, остается прежним. Культурный человек — это человек не только и не столько образованный и включенный в некий культурный контекст, сколько человек этический. Именно этика — способность различать добро и зло, делать выбор — является ядром любой культуры. Этика лежит в основе набора ценностей, которые культурный человек реализует в своей жизни, и если он занимается творчеством, то и в творчестве.

Современные реалии также вносят серьезный вклад в новый образ «культурного человека». Прежде всего, это осторожное обращение с цифровыми технологиями, начиная с банальных дискуссий с оппонентами в «анонимном» интернете и заканчивая манипуляциями нашим сознанием ради коммерческой выгоды или в политических целях. В эпоху соцсетей и массовых кампаний, основанных зачастую не на фактах, а на эмоциях, крайне важно развивать критическое мышление, уметь «плыть против течения».

Также крайне важен и экологичный подход к среде своего обитания. Здесь речь не столько о сортировке мусора (хотя и об этом тоже), сколько о преодолении в себе потребительского синдрома. Уже достаточно очевидно, что современная экономическая модель, основанная на неограниченном потреблении, поставила вопрос о выживании не только человечества, но и самой планеты.


ЖИЗНЬ И СУДЬБА КУЛЬТУРНОГО ЧЕЛОВЕКА


Каноны культурности, как некие рамки пристойного, мы встречаем уже в самых древних цивилизациях человечества. Церемониальная насыщенность при дворе восточных деспотий. Идеал настоящего гражданина — «величавого человека», по Аристотелю, предающегося ученому досугу, развитого физически и умеющего отличать подлинное знание от мнения. Или строгие каноны, расписывающие жизнь феодалов средневековых времен — начиная от устройства замкового пространства и заканчивая идеалами регулярных и как можно более расточительных даров, преподносимых друг другу. Все это так или иначе отсылало не просто к соблюдению этикета, но, что важнее, упорядочивало социальный мир в разные эпохи — выстраивало в нем иерархии, значимые символы, очерчивало его границы условными флажками «допустимого/недопустимого».

Однако во многом новый смысл культурности принесли за собой городская среда и наступивший с ее развитием на Западе модерн. Особая городская публичность, ее сложная социальная дифференциация предъявили совершенно новые требования по отношению к человеку — и с точки зрения ритуалов этикета, и с точки зрения его образованности, и с точки зрения организации рабочего времени и досуга.



МОДЕРНИСТСКИЙ ПРОЕКТ КУЛЬТУРНОСТИ



Переход к индустриальному обществу в Европе на рубеже XVIII–XIX веков вызвал к жизни совершенно новые культурные модели, которые должны были адаптировать человека к меняющейся социокультурной реальности. Этой реальности была характерна, с одной стороны, жесткая трудовая мобилизация, вызванная требованиями модернизации, а с другой — потребность дать людям, наводнившим города, некие единые нормы поведения, на которые они могли бы ориентироваться, чтобы мирно сосуществовать. И, соответственно, эти два фактора породили и два специфических культурных «ответа» эпохи модерна.

Первый был реакцией на новый статус труда и известен как дендизм. По сути, дендизм был реакцией на тотальность труда эпохи модерна и культурной стратегией, предполагающей возможность «уклонения», за счет чего подчеркивался особый, привилегированный статус горожанина. Именно потому, что денди мог позволить себе не работать, он превратился в законодателя моды, вкуса, такта — грубо говоря, всего самого возвышенного, изысканного и утонченного, что мог позволить себе европейский горожанин в XIX веке.

Иными словами, денди — это человек, сознательно выстраивающий стратегию жизнетворчества в сложной городской среде, и быть культурным для него означало играючи творить самого себя, обладая при этом полным самоконтролем и вместе с тем уклоняясь от репрессивности труда. Он как бы занимал вершину социальной иерархии городского пространства.

С другой стороны, модерн и индустриализация вывели на свет и другое важное явление — массовую литературу, которая главным образом была ориентирована уже не на изящную публику, а на всех тех, кто был занесен индустриализацией с окраин и сельской местности в большие города. Именно массовая литература несла в себе новые модели поведения, свойственные городскому стилю жизни, став для своих читателей не только объектом эстетического наслаждения, но и своеобразным «гидом», открывающим мир дозволенного и культурного.

В связи с этим искусствовед и философ Борис Гройс замечает: «Девятнадцатый век был веком психологического романа. Были великие романы — Бальзака, например, или Достоевского, — а были романы проходные. Но, что интересно, сам по себе психологический роман возник одновременно с бурным ростом психологии, особенно во Франции. Люди читали эти романы и благодаря им начинали понимать, как все в жизни устроено: любовные отношения, работа, семья и так далее».

Таким образом, если дендизм в социокультурной реальности города выступал как вершина подлинной культурности, доступная лишь немногим «нетрудящимся», то массовая литература обеспечивала необходимый минимум культурности, которую должен был освоить каждый человек, прибывший в город.

Однако пока в Европе проект модернизации уже работал на полную катушку, в России практически до конца XIX века уровень миграции в большие города был достаточно низким, в то время как монополию на эталон культурного поведения продолжало удерживать дворянство. В этом смысле то, что мы называем культурой, в дореволюционной России было в первую очередь культурой дворянства.

При этом, как пишет в статье «Концепция культурности» социолог Вадим Волков, термин «культура» почти не употреблялся в российском обществе до 1880-х годов: «В отсутствие слова «культура» в обыденном языке образованного российского общества (до 1880-х годов) различные смыслы, которые позже оно в себе соберет, передавались словами «просвещение», «образование», «цивилизация», «литература», «духовность». По отношению к конкретному лицу говорили «образованный» или «воспитанный».

По убеждению российских либералов того времени, в частности Павла Милюкова, разрыв между культурой верхов и культурой низов мог быть преодолен через передачу «культурных приобретений от интеллигенции народу сверху вниз». И в 1870-е земские либералы и народники действительно были охвачены идеей культурной работы среди крестьянских масс, что вылилось в организацию земских школ.

Для народников крестьянин во многом был «благородным дикарем», чьи дремлющие силы нужно разбудить, — таким виделся подлинный идеал культурности, который пропагандировала русская интеллигенция царской России. Фактически их деятельность предвосхитила советскую модернистскую модель культурной политики, которая во многом оказалась беспрецедентной для всего мира и по своему масштабу, и по той задаче, которую она перед собой поставила, став поистине уникальным явлением для всего проекта модерна.



СОВЕТСКИЙ ЧЕЛОВЕК — ЧЕЛОВЕК КУЛЬТУРНЫЙ



Советская власть намеренно проводила культурную политику через ликбез, разворачивание системы клубов, лекции и формирование литературного канона. Но, несмотря на разрыв с культурой прошлого, декларируемый деятелями новой советской культуры, основой этого канона стали вполне традиционные образцы сложившейся русской культуры. В него вошли Пушкин, Лермонтов, Толстой, Достоевский, к которым добавились новые советские классики. Как известно, и сам «вождь мирового пролетариата» придерживался достаточно консервативных взглядов на культуру и с настороженностью относился к поэтическим экспериментам футуристов. Официальная культура сталинской эпохи была компромиссной амальгамой из старой русской культуры и новых коммунистических убеждений. Оно и понятно: придумывать тогда что-то новое не было никакой нужды, ведь великий русский психологический роман и без того выполнял все те необходимые функции, которые были нужны растущему советскому городу.

Ускоренная индустриализация потребовала привлечения крестьянских масс в города. Новый пролетарий, вчерашний крестьянин, лишившийся прежних связей, зачастую терял понимание социальной нормы. Исследователи говорят о распространении аномии среди этих новых рабочих масс: хулиганстве, пьянстве, воровстве, драках. «Массы людей требовалось приучить к городскому образу жизни», — так объясняет это явление Волков. И культура, и русский роман, в частности, рассматривались властью как средство дисциплинирования новых городских масс.

Культура, которую необходимо было им привить, — прежде всего культура поведения в городской среде. «Граждане, будьте культурны, плюйте в урны». Другим простым требованием было следование определенному стилю одежды. Некультурность высмеивалась на страницах сатирических журналов и в кинематографе. Можно с уверенностью сказать, что именно тогда была заложена основа культурности современного городского человека.

Тут стоит пояснить, что культура модерна — это культура города, с его театрами, кинотеатрами, клубами, библиотеками, галереями, т.е. с той развитой инфраструктурой, которая выступала и как своеобразные «терапевтические пункты», снимающие психологический стресс от многочасового, зачастую однообразного труда, который был свойственен эпохе урбанизации и модернизации. Вместе с тем культурность имела в глазах советской власти также политически утилитарный характер: неграмотный человек был бы попросту не способен правильно воспринять и понять политическую агитацию.

В журнале «Огонек» в 1936 году провозглашалось: «...Культурный человек нашей страны должен быть развит гармонически. Он должен соединять глубокое знание своей специальности с известным минимумом знаний в других областях науки и искусства. Можно ли назвать культурным человеком, например, блестящего математика, не посещающего театра, не читающего газет и уклоняющегося от занятий в политическом кружке?»

Кроме того, нужно сказать, что 1930-е также были временем высокой социальной мобильности. Потребление культуры стало признаком принадлежности к новой советской элите. «А идеология культурности была одним из средств интеграции «низов» в систему квазиэлитарных ценностей», — замечает Волков.

Правда, уже через несколько десятилетий произошло постепенное изменение в концепции культурности. Теперь было недостаточно обладать культурностью как внешним атрибутом. Требовалось, чтобы она стала внутренним качеством.

Иными словами, «логика распространения культурности предполагала «движение» от внешнего к внутреннему», когда от культурного человека требовалось уже не просто внешнее следование социально приемлемым нормам (опрятность, гигиена, вежливость), но и определенные внутренние качества — и нравственные, и эстетические. Правда, на них все равно налагалась ясная идеологическая рамка: культурность должна была соответствовать смыслу и динамике советской стройки.

Но именно это постепенное движение к культурности внутренней стало той точкой, которая в конце концов привела к размежеванию советской интеллигенции и народа. Ведь в СССР культурная политика прежде всего была ориентирована на удовлетворение потребностей масс, с одной стороны, а с другой — служила строго идеологическим целям. Поэтому она не могла, да и не стремилась удовлетворять утонченным вкусам тех, кому в соцреализме, как и в русской классике, с каждым годом становилось все теснее. Под последними мы, конечно, имеем в виду разрастающуюся советскую интеллигенцию.

Здесь будет уместно вспомнить наблюдения французского социолога Пьера Бурдье и его концепцию «культурного капитала». По его словам, разница в уровне образования — «культурном капитале» — проявляется в разнице понимания того, что является красивым и эстетичным. Бурдье говорил о парадоксальной ситуации: художественные галереи Франции доступны для рабочих, но рабочие их не посещают.

То есть художественный вкус не является чем-то нейтральным — это классово-статусный признак и навык, прививаемый в семье и школе. В СССР галереи также были доступны для посещения, и это считалось одним из показателей культурности, как и посещение театра.

Но между французской и советской ситуацией было одно существенное различие: когда Бурдье говорит о галереях Франции, он приводит в качестве примера галереи, в которых выставлялось высокое модернистское искусство. Однако советский канон искусства — соцреализм — с его настороженным отношением (при том что сам СССР был модернистским проектом) к модернистским приемам был доступнее для восприятия так называемым «простым человеком». Доступ же (да и то, полулегальный, подпольный) к западному модернистскому искусству и поп-культуре был у представителей лишь определенной социальной страты — советской интеллигенции, жившей в больших городах.

И этот ширящийся раскол между эталоном культурности, который прошел между советской интеллигенцией и народом, по сути, стал предвестием конца советского проекта, пытавшегося создать из народов, населявших Союз, новых, интеллектуально, нравственно и эстетически развитых людей, но вместо этого создавших внутри социального пространства две все хуже понимающие друг друга группы. Хотя задумка была прямо противоположной: интеллигенция должна была стать тем эталоном советской культурности, на который могли бы ориентироваться все остальные.

«Язык отслоился от реальности, и во многом именно поэтому на рубеже 80–90-х стали популярны концептуалисты с их высмеиванием советской политической и культурной нормы», — заметил газете «Культура» социолог Олег Журавлев. С распадом советской идеологической гегемонии прежние представления о культурности утратили свою силу.



РОССИЯ АЙФОНА И РОССИЯ ШАНСОНА



В 90-х годах общая культурная нормативность оказалась размыта и сегментирована, а советская интеллигенция потеряла прежнюю роль и статус. Казалось, вне тотализирующего модернистского проекта культурный человек оказался невозможен. Только человек культуры — русской, европейской, православной или какой угодно другой.

Проще говоря, утрата разделяемой большинством культурной нормы привела к утрате общих нравственных ориентиров. Культура больше не могла чему-то учить большинство, поскольку само это большинство заговорило на множестве разных, подчас враждебных друг другу, культурных и этических языков.

По словам Олега Журавлева, «если в советскую эпоху быть культурным точно не означало быть циничным, то в 90-е цинизм парадоксальным образом был возведен в новый этический идеал». В других социальных контекстах цинизм не мог бы стать новой нормативностью. Коллективизм и любовь к народу у интеллигентного человека стали вызывать подозрение, поскольку представлялись чем-то излишне нафталиново-советским.

От народолюбия не жди ничего хорошего, оно приводит к власти серости и убожества — это убеждение отражало атомизацию российского общества 90 х, когда многое — от культуры до политики — приобрело игровой характер, характер снисходительной насмешки.

И какое-то время казалось, что постмодернистский калейдоскоп идентичностей, заменивший собой общую культуру и ее иерархию, отделяющую допустимое от недопустимого, останется с нами навсегда. Но «вечное настоящее» оказалось не таким уж вечным. Современность стала мучительно искать новые основания для культурного человека после конца больших идеологий.

И этот мучительный поиск, в отсутствие общего социокультурного проекта, превратился в поле битвы, на котором стали ожесточенно бороться разнообразные идентичности. Не случайно на Западе уже, по крайней мере последние тридцать лет, бушуют так называемые «культурные войны» — конфликт между традиционно-консервативными и либерально-прогрессистскими ценностями.

А к началу второго десятилетия XXI века и Россия превратилась в арену своих собственных «культурных войн». В десятые годы в либеральных медиа на какое-то время даже обрела популярность крайне упрощенная концепция двух Россий — «России айфона и России шансона».

В головах представителей либеральной интеллигенции поселился карикатурный и, по сути, социал-расистский образ плохо образованного и некультурного обитателя глубинной России. Он слушает «русский шансон», привык к патерналистской опеке государства, верит телевизору и ненавидит все, что дорого либералу, и именно поэтому не может быть культурным априори.

Однако поверх этих культурных войн, которые по-своему лечили травматичный опыт 90-х годов тем, что участники этой войны отчаянно искали новый эталон культурности, теперь все сильнее заметно желание вновь найти твердое основание для своей идентичности. И само государство стало поощрять различные просвещенческие проекты, что совпало с настоящим бумом научного популяризаторства.

Личные истории многих современных популяризаторов науки в России поразительно похожи: столкнувшись с невежеством и мракобесием в интернете и ужаснувшись их масштабу, они открывали свой образовательный проект, чтобы рассказать о достижениях науки простым и понятным языком. Это само по себе уже свидетельствовало о запросе на новую норму культурности после краткой эпохи тотального мировоззренческого релятивизма 90-х, когда бывшие советские люди, в том числе и образованные, стали заряжать воду у экранов и составлять натальные карты.



НОВЫЙ КОДЕКС КУЛЬТУРНОГО ЧЕЛОВЕКА



Сегодня, согласно, правда, очень устаревшим данным ВЦИОМ, треть россиян (32%) ассоциирует с образом культурного человека образованность, грамотность и интеллект. 18% отмечают воспитание, 16% — вежливость и тактичность. Еще реже (13%) упоминаются такие ассоциации, как «нормальное поведение в обществе». Об умении красиво выражать свои мысли и не сквернословить, а также способности с уважением относиться к другим людям заявили 8% россиян.

Заметно, что описанные выше требования к культурности главным образом связаны, с одной стороны, с определенным уровнем интеллектуального развития, а с другой — с коммуникативными качествами, без которых в современным мире становится все сложнее. При этом именно такой запрос, конечно, опосредован с той социокультурной средой, в которой мы оказались сегодня.

Иными словами, если культура модерна была культурой большого индустриального города, то новый культурный кодекс должен сформироваться в новой реальности, образованной из пересечения городской, технологической, медийной и природной среды. А это значит — для того, чтобы представить здесь новый возможный кодекс культурного человека, нам нужно будет кратко описать специфику этой среды, как мы это уже сделали, когда описывали эталон культурности прошлого.

В первую очередь нынешняя социокультурная среда становится все более и более технологичной. Технологичной до такой степени, что сами технологии уже не просто выступают по отношению к нам в качестве инструментов, но прямо вторгаются в стиль и распорядок нашей жизни, по-своему их меняя.

Отсюда из общего требования быть образованным и грамотным по отношению к современному культурному человеку возникает и более специфическое требование — постоянно интересоваться научными открытиями, развиваться профессионально и быть технически грамотным человеком для того, чтобы уметь здраво оценивать меру и степень вторжения технологической среды в свою жизнь.

Здесь, конечно, особую роль занимает интернет, который создал как бы новый этаж над повседневной реальностью. По данным организации We Are Social, уже сегодня в среднем россияне проводят в нем 7 часов 17 минут в день. Конечно, интернет революционизировал человеческую действительность. Но между тем он оказался чреват и целым рядом совершенно новых опасностей.

Первая из них — пресыщенность контентом. Так, по оценкам экспертов Всемирного экономического форума, к 2025 году во всем мире каждый день будет создаваться 463 эксабайта данных, что эквивалентно 212 765 957 DVD в день. Ясно, что такой поток информации приводит к тому, что через пользователя Сети проходит слишком много лишнего, отвлекающего от существенного и важного, контента. В долгосрочной перспективе такая пресыщенность «лишней» информацией становится причиной того, что человек вообще утрачивает способность долго фокусировать на чем-то свое внимание.

«Отличие текста от гипертекста заключается том, что текст «на бумаге» захватывает внимание надолго. Тебе с него просто некуда переключиться. Гипертекст, наоборот, почти сразу предлагает уйти во что-то более интересное — уйти в сторону, в другую тему. И возникает проблема короткого чтения, которое приводит к неспособности сосредотачиваться на одной теме, а вместе с этим постепенно утрачивается и возможность к проектному мышлению», — замечает Андрей Мирошниченко, известный теоретик медиа.

Вторая опасность идет от особенно изощренных в Сети технологий рекламы, которые пытаются манипулировать нами, прямо превращая наше внимание в товар. Реклама здесь стремится «залезть не только к нам в кошелек», но и «в наш мозг», — как справедливо заметил американский юрист Тим Ву, говоря о цифровой экономике внимания.

Третья угроза идет из социальных сетей, которые, дабы удержать на себе наше внимание как можно дольше, используют технологии, схожие с теми, что существуют в игорном бизнесе. В этом смысле взаимная травля и поляризация, которые так часто сопровождают коммуникацию в социальных сетях, — лишь часть того алгоритма, который нацелен на увеличение трафика и, соответственно, прибыли.

И наконец, четвертая опасность — это частая некорректность, а иногда и лживость информации, которая попадает в Сеть и начинает в ней активно циркулировать.

Соответственно, в такой ситуации культурному человеку важно постоянно оттачивать навыки критического мышления для того, чтобы различать фейк-информацию и не поддаваться манипуляции, содержащейся в рекламе.

Также важным признаком культурности становится умение держать дистанцию от интернета или стараться удерживать внимание строго на том, что вас действительно сейчас интересует. Одной из существующих стратегий подобного поведения можно назвать цифровой детокс — временный и добровольный отказ от использования гаджетов. Так, по данным ВЦИОМ, уже сегодня 73% россиян считают, что периодический отдых от интернета необходим.

Вместе с тем столь развитая технологическая среда предполагает и куда более бережное, нравственно выверенное отношение к потреблению. В этом смысле экологическое мышление и в целом экологическая оптика также должны будут стать значимой составляющей кодекса культурного человека.

Далее, помимо технологического фактора, современная социокультурная реальность предполагает крайне высокую мобильность — не только социальную, но и обычную, пространственную. Здесь, на наш взгляд, перед культурным человеком возникают сразу два требования, но оба связаны с определенной коммуникативностью. С одной стороны, жизнь в мегаполисах требует от человека большей терпимости к чужому — к иным практикам, традициям, верованиям. Отсюда возникает запрос на тактичность, открытость к диалогу/новому и вежливость.

С другой стороны, столкновение с подобной пестротой чуждых культур и традиций ставит перед культурным человеком задачу удержания своей исторической памяти, дабы уберечься от того, чтобы не раствориться в этой пестроте, не утратить в ней себя. Ведь если историческая память будет нивелирована, то не станет той основы, без которой плодотворная коммуникация просто невозможна.

Наконец, с третьей стороны, жизнь в крупных мегаполисах — с его ритмом, скоростями, динамикой, — ставит человека в особую ситуацию, когда он, чтобы защититься от постоянной тревожности городской жизни, становится все менее чувствительным и открытым к общению, а также менее восприимчивым к ритуалам общения, сводя все к сухой рациональности. Об этом еще в начале прошлого века предостерегал Георг Зиммель в своей книге «Большие города и духовная жизнь».

Поэтому культурному человеку надо помнить, с одной стороны, о важности ритуалов, не полагаясь на одну строгую рациональность, которую ему навязывает жизнь большого города. А с другой — он должен уметь иногда брать передышку, останавливаться в этой суматохе, чтобы сквозь шум и гвалт всеобщей суеты расслышать просьбу о помощи, идущую от незнакомца, или голос изнутри самого себя, увидеть себя чужими глазами.




https://portal-kultura.ru/articles/kulturnaya-politika/333863-kulturnyy-chelovek-xxi-veka-kakim-on-dolzhen-byt/
завтрак аристократа

Арсений Замостьянов Место встречи – Ртищево 14.07.2021

Железнодорожный город тружеников и героев


Место встречи – Ртищево
Городской железнодорожный узел


















Железные дороги – это цивилизация, скорость, но главное – это жизнь! Новые посёлки и города возникали и возникают возле стальных магистралей. Например, город Ртищево, к истории которого мы не раз обращались, рассказывая о замечательных железнодорожниках разных эпох.

Живописный городок расположился на реке Ольшанке, в 214 километрах от Саратова. А поселение на этом месте известно аж с конца XVI века. Называлось оно Покровское – как водится, по наименованию местного храма. В 1723 году село получил во владение Василий Михайлович Ртищев – соратник Петра Великого и Александра Меншикова, у которого он служил адъютантом, участник многих сражений Северной войны. В то время – майор, позже он дослужился до генеральского звания. Василий Михайлович – внучатый племянник Фёдора Михайловича Ртищева, который прославился как выдающийся благотворитель, в итоге и дал селению свою звучную фамилию. Интересно, что незадолго до смерти Ртищев завещал все свои земли крестьянам, однако его потомки не исполнили воли генерала. Позже среди владельцев села значился Алексей Михайлович Ченыкаев, выпускник кадетского корпуса, ставший директором Саратовской гимназии.

В 1868 году комитетом земской Тамбово-Саратовской железной дороги полевые наделы крестьян села Ртищева Сердобского уезда были отчуждены под строительство станции, кардинально изменившей судьбу этих мест. В 1871-м станция открыла двери для пассажиров, вокруг неё образовался пристанционный посёлок. Одновременно начались работы в паровозном депо «на 12 стойл», а вскоре поблизости открыли второе депо.

С годами важность этого предприятия только возрастала. В истории Ртищева со знаменитым депо связано почти всё. В 1910 году машинисты братья Толмазовы и дорожный мастер Семержис открыли в посёлке иллюзион-синематограф «Прогресс». Клубы, школы, магазины, фабрики – всё имело отношение к железной дороге.

25 мая 1918 года в Ртищеве взбунтовался эшелон чехословацких пленных, которых хотели направить на родину. Перебив красноармейцев, чехословаки захватили станцию. 27 мая вечером известие об этом восстании получил Саратовский губернский исполком. Выбить мародёров удалось через два дня.

nansen450.jpg
Фритьоф Нансен



Память о Нансене



Во время голодомора в Поволжье железнодорожный городок стал центром работы фонда Нансена. В Ртищеве действовали бесплатные столовые, ставшие спасением для тысяч людей. Сам Фритьоф Нансен побывал в Ртищеве и прожил в городе несколько дней. Устроившись в скромной комнате на вокзале, великий путешественник проверял, как кормят детей-сирот, и посещал пункты выдачи пайка в окрестных волостных сёлах.

«На втором этаже вокзала города Ртищево нас встретили мужчина и женщина, приветливые, вежливые, располагающие к себе. Предложили горячего чая с галетами... Приезжий оказался иностранцем Фритьофом Нансеном. Он неплохо говорил по-русски, только изредка путал смысл слов... Четверо суток провёл Нансен в Ртищеве. Мы спрашивали учёного, не страшно ли ему разъезжать по голодному и тифозному Поволжью? Он отвечал: «Было в моей жизни ещё страшнее. А здесь хороший народ тяжко страдает» – так вспоминала о знаменитом проверяющем очевидец тех событий кладовщица продовольственных складов в Ртищеве Мария Шайкина, кстати, разведчик Чапаевской дивизии.

Нансен не забыт в современном Ртищеве. На здании вокзала установлена мемориальная доска из чёрного мрамора с надписью: «На этом вокзале в 1921 году великий гуманист Фритьоф Нансен развернул деятельность по спасению голодающего Поволжья, создав распределительную базу продуктов питания».

Город героев



Вскоре после Гражданской войны пристанционный посёлок Ртищево получил статус города. А в годы Великой Отечественной ртищевский железнодорожный узел выполнял важнейшую функцию – связывал тыл с фронтом. В городе дислоцировались 100-й отдельный батальон воздушного наблюдения, оповещения и связи и 243-й отдельный зенитный артиллерийский дивизион. Они охраняли депо и железную дорогу.

В 1950-е весь город знал машиниста-новатора Александра Мещерякова, потомственного железнодорожника, начавшего трудовой путь в 1934 году слесарем-ремонтником в ртищевском депо, потом возившего составы на мощном «ФД», а после войны и на тепловозах. В 1950-е Мещеряков первым на сети дорог Советского Союза предложил обслуживать тепловозы ТЭ3 вдвоём, а не втроём. Это начинание распространилось по всей стране. Кроме того, опытный машинист разработал способ эксплуатации составов на длинных тяговых плечах, позволивший снизить стоимость перевозок почти на 20 процентов.

depo450.jpg
Ртищевское локомотивное депо 1890-х годов



Новаторов на железной дороге уважали во все времена. За высокие производственные показатели при освоении нового вида тяги 1 августа 1959 года Александр Николаевич Мещеряков был удостоен звания Героя Социалистического Труда. А в 1993-м, когда по России путешествовала британская королева Елизавета II, именно Мещеряков (тогда ему было под 80!) возглавлял бригаду машинистов ретропоезда, в котором английская гостья совершала экскурсию. Впрочем, что ему королева. Алексей Николаевич – фронтовик, брал Кёнигсберг. И всю жизнь трудился не ради королевских почестей.

Город многим обязан железной дороге и людям, которым она дала путёвку в жизнь. Недаром несколько улиц в Ртищеве названы Железнодорожными. Среди почётных граждан Ртищева – Сергей Леонидович Гуркин, начальник локомотивного депо, почётный железнодорожник. Но весь город полюбил его, когда Сергей Леонидович был машинистом электровоза – лучшим в депо. Не сплоховал Гуркин впоследствии и на административной работе. В 1983 году по его инициативе в депо появился новый цех по ремонту локомотивов ЧМЭ-3, а в состав предприятия вошёл и кирпичный завод.

Мемориальный паровоз



Ртищевской достопримечательностью стал памятник-паровоз серии «Л» № 0026 («Лебедянка») 1946 года выпуска. На тендере надпись: «С Днём Победы!» Рядом с паровозом установлена мемориальная плита, надпись на которой гласит: «В знак уважения и памяти ртищевским железнодорожникам. С верой в будущее, не забывая о прошлом. Август 2012». Инициатором появления этого монумента был тогдашний начальник Ртищевского отделения Юго-Восточной железной дороги Сергей Николаевич Коржов.



https://lgz.ru/article/28-6793-14-07-2021/mesto-vstrechi-rtishchevo/

завтрак аристократа

Ренессанс Латинского квартала. Из новой книги Максима Кантора «Чертополох и терн». Продолжение

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/2740094.html


Ренессанс Латинского квартала. Из новой книги Максима Кантора «Чертополох и терн». Продолжение
На фотографии Жан-Поль Сартр, середина 60-х гг.




Книга выйдет в издательстве АСТ в августе 2021 года. Глава № 35 «Ренессанс Латинского квартала» публикуется с разрешения издательства.

«Культура» рада представить читателям главу № 35 «Ренессанс Латинского квартала» из книги художника, философа Максима Кантора «Чертополох и терн».

2

В ХХ веке ренессансное обновление европейского общества возникло закономерно, в результате победы над фашизмом и смертью Сталина, последовавшей через семь лет после окончания войны.

На уровне политической риторики (часто лживой) движение к так называемому «государству всеобщего благоденствия» началось еще во время Второй мировой войны. Роль, которую во время Первой мировой играли революции, в этот раз сыграли сами политики. В Атлантической хартии, подписанной в 1941 году, Черчилль и Рузвельт официально заявили, что целью союзников является «освобождение от нужды» народов Европы. Это, конечно, звучит абстрактно; в сущности, Гитлер и Муссолини говорили ровно то же самое, а послевоенная политика Черчилля (например, в Греции) вовсе не соответствует декларации. Тем не менее все политики понимали, что страдания народов Европы требуется компенсировать убедительно; идея «социального государства» (организованного с учетом требований «левых» партий) была принята как рабочая программа.

В послевоенный период экономику Европы восстановили в короткий срок, появились миллионы рабочих мест; повсеместно отказались от авторитарной идеологии, от плакатного героя и партийной дисциплины. Во время господства в Европе фашистской идеологии формировались принципы сопротивления, поэтому в первые мирные годы возможен труд на благо республики: сказалась накопленная энергия.

Во Франции эти годы получили название «славное тридцатилетие» (trente glorieuses), имеется название для этого же периода в Италии «годы экономического чуда» (anni del miracolo economico), для локального явления русского ренессанса 50–60-х годов принято определение «оттепель»; для германских двадцати пяти лет есть определение Wirtschaftswunder «экономическое чудо» — но все эти итальянские, немецкие, российские, французские определения одного и того же явления: европейского послевоенного Ренессанса.

Эра Аденауэра (14 лет правления), встречные шаги германского канцлера и президента де Голля создали беспрецедентную для Европы ситуацию. После трех франко-прусских войн (если считать войну 1870 года за первую в списке, чем она по сути и является) возник союз Франции и Германии, определяющий положение континента. Несмотря на то, что альянс вряд ли нравился Британии (а когда к союзу Аденауэр — де Голль прибавился Альчиде де Гаспери, а затем Альдо Моро, то ситуация не понравилась совсем), Европа попала в невиданную никогда прежде полосу социального согласия. Обсуждение (и утверждение) принципов республиканского правления, воплощение социальной утопии равенства на уровне законодательном, отрицание национальной розни, признание христианских принципов и гражданского гуманизма как основание законотворчества дают основания для использования термина «Ренессанс». В 1945 году в Германии возникает партия «Христиано-демократический союз» (CDU), само название которой отсылает к неоплатонизму и идеям Пальмиери.

Шарль де Голль, Конрад Аденауэр, Никита Хрущев, Альчиде де Гаспери — слишком разные люди, чтобы их обобщать, тем паче, что советский лидер Хрущев чересчур вульгарная фигура и, строго говоря, не имеет никакого права находиться среди антифашистов и гуманистов. Тем не менее факты таковы, что правление этого гротескного персонажа истории, знаменитого расстрелами в Киеве и травлей Пастернака, подарили России и Советскому Союзу редкую возможность не только освободиться (пусть формально) от сталинизма, но и приблизиться в социальных дебатах к европейской проблематике. Европейской же проблемой тех лет стало осознание и конституционное утверждение на парламентском уровне тех сил, которые привели к победе над фашизмом. Речь идет об одновременном сосуществовании нескольких культурных факторов: демократии, республиканизма, социализма, христианства и гражданского гуманизма. Именно осознанная комбинация этих принципов привела к военной победе над фашизмом, причем ради победы в войне заключены политические союзы между религиозными, социалистическими и буржуазно-демократическими силами до того невозможные. В это время рождается политический термин «христианская демократия» — Альчиде де Гаспери и Конрад Аденауэр — примеры данной политической философии; для Италии и Германии на долгие годы партия с такой программой становится управляющей политической силой. Усилиями Конституционного собрания в Италии (в Конституционное собрание входит и де Гаспери) разработана республиканская конституция. Создаются новые конституции, основанные на христианско-демократических и социал-демократических принципах. И хотя Генрих Белль постоянно иронизирует над партиями ХДС и ХСС, а в романе «Глазами клоуна» Белль высмеивает «христианский демократизм» в качестве политической доктрины, изображая ханжей и лицемеров, однако в Германии строится социальное государство. Во Франции и Италии огромное влияние приобретают социалистические партии; поразительно, что поворот к социализму проходит на фоне советской «оттепели» и опубликованных данных о сталинских репрессиях и лагерях. Энрико Берлингуэр, лидер коммунистической партии Италии, продолжает дело Антонио Грамши, мученика тюрем Муссолини, и становится влиятельным европейским политиком. Впервые (по сравнению с началом века, когда левые партии преследуются, этот факт шокирует) так называемые социалисты фактически лидируют в Европе. Даже в Англии к власти приходит социалист Клемент Эттли с характерными реформами национализации, впрочем, его премьерство ненадолго.

«Левизна» европейской интеллигенции принимает гротескные формы в связи с поддержкой экзотической революции на Кубе, в связи с популярностью фигуры Че Гевары. Аргентинский инсургент, ставший символом борьбы против колониализма, сделался — наряду с Хемингуэем — символом нового понимания свободы, не связанного с политическими партиями. Че Гевара не партийный революционер, но романтик, воскрешающий байроновский тип героя, как и Хемингуэй. Эрнест Хемингуэй демонстративно селится на Кубе, дружит с Фиделем Кастро. В эти же годы Жан-Поль Сартр демонстративно объявляет себя «маоистом», и, хотя малосимпатичные черты культурной революции известны в Европе, позиция Сартра усложняет понимание антикапиталистического сознания. В целом процессы Европы можно скорее характеризовать как антикапитализм, нежели как осознанный социалистический дискурс или тем более коммунизм. В рамках антикапитализма появляются неомарксистские работы Эриха Фромма. Послевоенный процесс деколонизации усиливает интеллектуально осознанные антикапиталистические настроения; европейский интеллектуал осознает историческую вину; вообще термин «историческая вина» (чаще применяемый к Германии, разумеется) становится популярным.

Социалистическую идею и деколониальные настроения, как ни странно, подогревает атмосфера холодной войны. Фултонская речь Черчилля, прозвучавшая сразу после войны, вкупе с печально известным маккартизмом положила предел намечавшемуся альянсу с Советским Союзом, но инициировала левые настроения Европы.

У Европейского социального ренессанса есть временные границы — с 1945-го до 1968–1973-го. Сдвоенная дата в финале процесса обозначает как оккупацию Чехословакии, так и переворот в Чили. Обе эти даты стали роковыми для утопии, война в Индокитае и война в Алжире не наносят такого вреда концепции доверия и «социального государства». Антидемократический демарш Советского блока в Чехословакии и симметричный ответ, свержение социалистического режима в Чили положили конец согласию. Начавшаяся в 1965 году война во Вьетнаме еще не уничтожила иллюзий; события в Чехословакии и Чили остановили Ренессанс. Надо упомянуть и вторичное (1973) избрание Хуана Перона президентом Аргентины. Аргентина удалена от Европы, тем не менее эта страна является экономическим и интеллектуальным лидером Латинской Америки, в ней в годы войны находят убежище многие интеллектуалы (Ортега-и-Гассет: «Аргентина — это ковчег, в котором спасется мир»). Идеология Перона именуется — «справедливость» (Justicialismo) и представляет смесь левых и правых доктрин, до такой степени произвольную, что Перрона нельзя назвать ни «левым», ни «правым». Много он берет от Муссолини, Ленина, Франко и Гитлера, причем одновременно является как бы социалистом и как бы националистом. Опирается на рабочих и ненавидит демократию, разрушает церкви, объявил врагами Америку и Запад, запрещает газеты, ненавидит Америку. Свергнутый армией, Перон возвращается к власти еще раз, затем власть наследует его жена Мария Эстела; в Латинской Америке устанавливается традиция военных переворотов, чередование хунт, напоминающих наполеонообразные путчи, что затевал Боливар и в Испании Риего. Пероновская лево-правая идеология становится своего рода матрицей, показывающей политическую продуктивность смешения «демократических» и «фашистских» лозунгов в единый идеологический продукт. Мировая война, казалось, обособила и развела «правую» и «левую» идеологию, но вот комбинированный идеологический продукт показал относительность любого лозунга, когда речь идет о власти. Смесь «левого» и «правого», консервативной программы и лейбористской, националистической и демократической будет использована лидерами от стран от Европы до Азии, от Блэра до Каддафи. Так же как невозможно твердо сказать, консерватор Блэр или лейборист, социалист Каддафи или азиатский сатрап, как невозможно отныне идентифицировать вообще намерения партии. Демократический социалистический Советский Союз являлся колониальной империей, и, оппонируя лево/правому феномену, прибегали то к «левой» риторике, то к «правой». Релятивизм, хладнокровно продемонстрированный Пероном, вдруг выявил всю несуразность идеологий. Намерения «социального государства» еще не забыты, курс на демократическое единение Европы еще актуален — на то, чтобы отказаться от этой политики, уйдет еще полвека, но после убийства демократа-католика Альдо Моро термин «левый» практически стал синонимом слова «террорист». Кастро и Че Гевару уже презирают, маоизм Сартра вызывает насмешку, и неомарксизм получил решительный ответ от европейских либеральных мыслителей.

Завершила дело одиозная речь Хрущева 6 января 1961 года, в которой советский лидер предрек гибель Западному миру, заявив, что Советский Союз будет пользоваться «национально-освободительными движениями» Азии, Африки и Латинской Америки, каковые открывают «новые возможности». Реплики «мы вас похороним» и т. п. не способствовали интернациональной дружбе. В Советском Союзе, как известно, «республику» и «демократию» трактовали иначе, нежели в Европе; христианство, получившее широкие права во время войны, снова утратило общественный авторитет. Колониальная политика Советского Союза шла в противоречие с принципами гуманизма и республиканизма; Пикассо и Камю вышли из компартии.

Холодная война вывела Советский союз (и российскую культуру тем самым) из процесса культурного обновления Европы; Европейский Ренессанс локализовался, впрочем, это был еще не конец. В 1968 году Аурелио Печчеи основал Римский клуб — с намерением формулировать общие, глобальные проблемы, стоящие перед миром: не только перед Европой, но прежде всего перед Европой — еще существует надежда, что европейское единство даст пример всем. Тот короткий срок, что был отпущен этому лабораторному эксперименту, развивался интенсивно. Прежде всего процесс обновления коснулся Италии, Франции и Германии.

Суммируя эти разрозненные, но оттого не менее страстные усилия выработать общий для Европы гуманистический дискурс, несмотря ни на что, вопреки политическим интересам, памяти войны, вопреки национальным амбициям и идеологиям, помимо Ренессанса, обсуждавшего социальное устройство общей республики, приходит на ум опыт Парижской школы начала ХХ века. То был Ренессанс Латинского квартала.

Срок Ренессансу Латинского квартала был отмерен не только вторжением стран Варшавского договора в Чехословакию (1968), но и французской революцией левых, направленных против общества потребления (1968), которую справедливо сопоставить с флорентийской революцией Савонаролы против разврата Медичи. Решающим фактором было расширение влияния НАТО, влияние Америки, и меры защиты, закономерно принятые против возможной агрессии социалистического блока. В этих условиях концепция Ренессанса, христианского демократизма и гражданского гуманизма если и не теряла актуальности, то уже не являлась политической силой.

Как бы то ни было, эти двадцать пять лет уникального состояния республиканских идеалов (ср.: двор Лоренцо Медичи во Флоренции существовал 23 года) произвели особенных мыслителей, писателей, художников и режиссеров. Некоторые из них работали и сложились во время войны; это лишь сообщает необходимую преемственность.

Прежде всего следует упомянуть Франкфуртскую школу: Адорно, Маркузе, Хоркхаймера; католических мыслителей Жильсона и Маритена; историков Анналов, пришедших на смену Люсьену Февру и Марку Блоку: Ле Гоффа, Броделя и Дюби; экзистенциалистов Сартра и Камю; итальянских неореалистов Феллини и Пазолини; германских писателей Белля, Брехта, Грасса, французских художников Пабло Пикассо, Бюффе, Бальтюса. Брассенс и Брель не просто шансонье, они воскресили Вийона. Жанр городского фольклора и романса рождает в России крупнейших менестрелей: Высоцкого, Галича, Окуджаву. По стилистической свободе менестрели превосходят поэтов Серебряного века и современных им профессиональных «поэтов». В России публикуют «Один день Ивана Денисовича» Солженицына, открывается вторая, скрытая от общества реальность лагерей, не уступающая по значению опыту войны.

Фашизм оставил после себя пепел, коммунизм — страх, германская культура повержена вместе с Германией: расчищая пепелище, обнаружили не только «Майн кампф», но и сочинения Ницше, Юнгера, Вагнера, Хайдеггера — оказалось, все они виноваты. Хорошо бы вернуться к дивному немецкому Просвещению — но ведь Ницше с Вагнером как раз и вышли из немецкого Просвещения.

Чтобы философствовать о морали и политике, надо определить ряд категорий (универсалий), вовлеченных в рассуждение, — решить, что такое справедливость, право, истина, общество, и так далее. Однажды Сократ начал рассуждать о том, что такое «справедливость», и в результате долгого диалога возникла концепция возможной республики, но что такое «справедливость» вне этой республики, так и не выяснили. Это непростой путь для выяснения истины, но другого нет.

История оперирует фактами — но субстанция «история» больше, чем набор событий, это система событий. Установив алгоритмы системы, можно догадываться не только о том, что будет, но угадывать причины прошлого, предсказывать назад. Важно, чтобы система работала в обе стороны — и в прошлое, и в будущее. Людям систематизируют факты, чтобы весь человеческий род, подобно отдельной особи, обладал самосознанием, чтобы насилие и зло получили оценку. Что касается философии, то это система систем; философия — это описание космоса, наполненного универсалиями, системами. Каждая из анализируемых философом категорий (будь то история, время, пространство, сознание и т. д.) внутри самой себя уже осуществляет возвратное движение от конкретного к абстрактному, но синтез универсалий представляет собой вечно меняющийся порядок.

Перед послевоенной Европой стояла задача: вычленить ту систему, которая защитит от произвола идеологии.

В послевоенные годы популярностью пользовался экзистенциализм в его французском варианте. Философские системы Сартра или Камю (мыслители оппонировали друг другу, но в данном рассуждении это не важно) возвышают наличное бытие человека до образа мыслей, который индивид как будто бы выбрал сам, хотя индивид часто не может определить оснований выбора. Протест против насилия — очевидное благо; но протест во имя чего? Человек — это не абстракция, настаивает экзистенциализм, человек — это не идея. Бороться следует не за абстракции, субъект становится функцией своего сопротивления, но чем определен выбор сопротивления — не проговорено, это и не важно, времени нет выяснять. Вероятно, выбор вызван моральной константой индивида, а таковая возникла как результат опыта и воспитания; но если предыдущий опыт недостаточен для формирования морального сознания? Тогда следующий шаг борца будет новым шагом к насилию; когда герои Сопротивления вели сквозь Париж женщин, обритых наголо, осужденных за то, что согрешили с немецкими солдатами, — это тоже был акт свободы.

Эрих Фромм (Франкфуртская школа философии) сформулировал вопрос так: «Свобода от — или свобода для?» Книга «Бегство от свободы» Фромма составляет странную пару с огромным романом Сартра «Дороги свободы» — и оппонирует ему: погибнуть за «правое дело» недостаточно, надо знать, какое именно общество оперирует понятием «право»; а общество устроено сложно.

Теодор Адорно, один из основателей Франкфуртской школы, высмеивает риторическую пьесу Сартра «Дьявол и господь Бог». Сюжет пьесы таков: жестокий полководец времен Крестьянских войн, пролив реки крови, вдруг прозрел и решил построить на пепелище человеколюбивую коммуну; он выбрал добро! Однако коммуна, которую строит Гец Железная рука, не может существовать в окружении врагов, тогда полководец снова обращается к привычному ремеслу — убийству. Это опять-таки его свободный выбор, основанный на том, что убийство — единственное, что он умеет делать хорошо. Человек в системе экзистенциализма равен своим поступкам, его сущность формулируется обстоятельствами и тем самым формулируется прошлым; «человек прикован к скалам своего прошлого», как выражался Адорно.

Европа после Второй мировой войны пожелала положить в основу закона мораль. Для этого следовало отказаться от балласта идеологий, однако именно идеологии составляют политическую историю государств. Философия была призвана идеологию заменить; Александр Великий звал в учителя Аристотеля, такое бывало.

Франкфуртская школа не порывала с прошлым, но читала книги предшественников заново. Не быть рабом прошлого — не значит отвергнуть прошлое (традицию, культуру, историю). Мысль живет традицией, вне традиции нет мышления. Лозунги «Теперь!» (этот повелительный возглас Jetzt!) или «Прославим сегодня и забудем вчера», которыми опьяняет себя политический авангардист, — самые опасные, считает франкфуртский философ. Мысль о свободе не свободна — это необходимый для занятий философией предикат; вне принуждения мышление не существует. Противоречие свободы и мышления неустранимо; мысль есть следствие череды самоограничений, одним из которых является приказ философского сознания — не останавливаться в рассуждении: мысль обязана быть бесконечной, неостановимой внешней выгодой. Остановленная философская мысль превращается в оружие диктатуры — в идеологию.

Противостояние философии и идеологии существует очень давно: спор между софистами и философами — давний спор. Софист это тот, кто пускает философию на службу моменту, софист — это идеолог. Софист обучает ораторскому ремеслу, учит, как приспособить мудрость для управления.

Оппонентом Сократа всегда выступает софист (Горгий, Протагор или Гиппий), представляющий нам идеологическую версию мысли. Оппоненты Сократа уверены в правоте: для них познание — это инструмент, такой же как молоток или колесо. Если получилось управлять, значит истина достигнута. Классическими софистами были Сталин и Троцкий, манипулировавшие марксизмом; Черчилль и Кеннеди, манипулировавшие демократией. Сократ же в споре с софистами показывает логику философа — сомневается всегда, предела мысли нет, и прервать «ткачество» (немецкий философ Адорно определял философию как непрерывную пряжу духовного полотна, занятие философией называл «ткачеством») нельзя: эйдос постоянно вырабатывает новые смыслы. В тот момент, когда сомнений в истинности уже нет, философия превращается в свою тень, становится идеологией.

Таким рассуждением занята послевоенная Европа, однако обществу, которое хочет стать государством, требуется идеология, а идеологии требуется искусство, которое данную идеологию воплощает. И эта простая рабочая истина прерывает любые дебаты.

Общество уверено, что у него имеется философия (так, советское общество полагало, что живет по заветам марксистской философии, а Гитлер руководствовался Ницше), но требуется государству именно идеология — а философия (не только империи, но даже и республике) не нужна, поскольку не нужно сомнение.

Остановить процесс философствования пытаются постоянно: солдат, убивший Архимеда в Сиракузах; афинский суд, приговоривший Сократа; Франко, согнавший Унамуно с кафедры; Ленин, выславший философов из России, — все они, собственно говоря, постулировали одно и то же: для управления нужна не философия, но идеология.

В трансформации философии в идеологию повинны прежде всего сами философы (см. дидактическую, императивную мысль Гегеля), и сможет ли бескорыстная, не заинтересованная в своем торжестве философия построить государство? Философии ведь не нужна победа, а без победительной идеологии как строить? Франкфуртская школа попыталась это сделать — то был несомненно утопический проект.



завтрак аристократа

Ирина Кулагина Сразу знаем, кто маньяк 14.07.2021

Виктория Балашова о скромном жилище Ванги и о том, как Коко Шанель на коленях ползала



Виктория Викторовна Балашова – прозаик. Родилась в Москве. Окончила Московский государственный лингвистический университет имени Мориса Тореза, аспирантуру на факультете психологии в ГУ «Высшая школа экономики». Работала на «Мосфильме». Окончила литературные курсы романистов при Московском отделении Союза писателей, получила диплом Немецкого международного института изучения сознания и психотерапии. Автор книг «Женька, или Одноклассники off-line», трилогии об эпохе Елизаветы Тюдор («Елизавета Тюдор. Дочь убийцы», «Гибель Армады», «Конец эпохи Тюдоров»), «Мятежный лорд» (роман о Байроне), «Диана Спенсер», «Ванга», «Шекспир», «Коко Шанель» и др. Куратор литературных конкурсов конвента «Басткон» в 2013, 2015, 2016, 2017 годах, председатель детского литературного конкурса «Письмо солдату», куратор конкурса рассказов, проводимого Интернациональным союзом писателей в рамках литературной конференции «Роскон» в 2016 году и др. Получила медаль имени М.Ю. Лермонтова, медаль имени Н.В. Гоголя.



26-10-1480.jpg
Виктория Балашова: «Мой день рождения,
как и у Шанель, 19 августа».
Фото Тамары Антипиной



Виктория Балашова – автор исторических романов, женской прозы, биографий Шекспира, Байрона, принцессы Дианы, пророчицы Ванги. Ее новая книга «Коко Шанель» в серии «ЖЗЛ» уже привлекла внимание читателей. С Викторией БАЛАШОВОЙ побеседовала Ирина КУЛАГИНА.

– Виктория, ваша новая книга опять посвящена знаменитой женщине – Коко Шанель. Это ваша идея писать о женщинах или это выбор редакции «Молодой гвардии»?

– Меня пригласили в издательство после того, как было опубликовано пять исторических романов в издательстве «Вече». Предложили написать биографию какой-нибудь персоны на мой выбор. И так как в серии ««ЖЗЛ очень много биографий мужчин: генералов, царей, ученых и так далее, я им обещала писать биографии женщин, чтобы как-то разбавить это мужское засилье. И с тех пор я держу слово. Уже вышло три биографии женщин, последняя – Коко Шанель. Выбираю я сама, но мы обязательно обсуждаем персонажа с редактором. Пока все мои начинания поддерживали.

– О Коко Шанель написано много. Что нового сможет найти читатель в вашей книге? Поделитесь секретами, не раскрывая, конечно, всех коллизий.

– Я заметила, что биографии знаменитых людей, которые давно на слуху и многократно обсуждались, все немножко прилизанные и похожи одна на другую. Интересную информацию находишь скорее в статьях, в воспоминаниях людей, но не в биографиях, которые издаются официально. И поэтому, когда я работаю над книгой, я стараюсь искать материал, связанный не только с главным героем, но и с эпохой, людьми, которые его окружали. В этот раз лично для меня открытием стало огромное количество модельеров, которые работали одновременно с Шанель, причем именно женщин. Но только она, как мы теперь говорим, выстрелила. Для меня интересно было проследить историю человека на фоне других личностей, привносивших что-то новое в моду. В частности, не она первая остригла волосы, не она первая вводила какие-то вещи в моду, но у нас на слуху фактически только она одна. Читателю, надеюсь, будет интересно проследить, как человек прорывается, как свое имя делает известным и как в истории уже независимо от него происходит этот процесс – когда на пьедестале остается фактически только одна фигура.

– А лично ваше отношение к Шанель и другим героиням менялось в процессе работы над книгой?

– Когда я начинаю, мне важно раскопать какие-то факты, как детективу, занимающемуся расследованием. И так как книга пишется не один месяц, героиня фактически поселяется в моей квартире. Это еще не близкий друг, но отношение формируется в процессе, как у нас бывает с друзьями-родственниками: когда немножко прощаешь ошибки, понимаешь, откуда ноги растут у разных проблем. Если говорить про Вангу, то к концу книги мне ее стало безумно жалко. Пока писала, я видела, сколько всего она вынесла и как ее использовали. И несмотря на это, она сохранила присутствие духа, но все же сказала незадолго до смерти: «Не завидуйте мне ни в чем». Можно так сказать фактически про любую героиню. Шанель тоже пришлось непросто. Даже история, которая сильно ее запятнала во время Второй мировой войны и ее сотрудничество с нацистами рассматриваются иначе. Последовательно читая ее биографию, видим, что она боялась вернуться в нищее существование, которое преследовало ее в детстве и юности. Во Франции много людей искусства сотрудничали с нацистами. После войны она оказалась в сложной ситуации, но в итоге сумела восстановить свою репутацию.

– Видимо, такой систематический подход к созданию биографии связан с тем, что у вас уже есть опыт написания исторических романов. Почему вы решили заниматься именно исторической прозой?

– Это случилось, когда писатель Дмитрий Володихин, с которым мы общались в 2011 году на литературных курсах, предложил своим ученикам попробовать написать исторический роман. Я выбрала фигуру очень непростую – Шекспира. Роман уже три раза переиздавался, я написала еще несколько исторических романов. На этом примере можно сказать о разнице между подходом к написанию исторического романа и написанию биографии. В романе ты можешь себе разрешить какие-то вольности в описании событий, ведь мы, в общем-то, мало знаем о главном герое. В биографии такого позволять себе нельзя. Но оказалось, что писать биографию очень увлекательно, и в чем-то это даже более интересный опыт, чем написание романа. Я очень люблю детективы, и работа над биографией – исследовательская работа, где ты открываешь для себя и для читателя какие-то факты, неизвестные либо известные очень малому кругу людей. В романе же сложный сплав сочетания художественного вымысла и фактов.

– Когда вы писали книгу о Ванге, вам удалось побывать на ее родине, видеть места, где она жила. Это помогло сделать книгу необычной и наполнить ее эксклюзивными материалами. Вы бывали в Париже там, где работала и провела основную часть своей жизни Коко Шанель. Помогло ли это каким-то образом в работе над ее биографией?

– Каждый раз, к сожалению, нет возможности выезжать. Я очень хотела поехать во Францию, но как раз случился локдаун. Да, конечно, поездка очень помогает. В частности, когда я поехала смотреть те места, где жила Ванга, это дало представление не только о местности, но и о людях, которые там живут. Образ отца Ванги, например, у меня полностью совпал с современными македонцами, по сей день идущими за плугом по полю. Мне повезло: я встретилась с людьми, которые ее знали лично. Я разговаривала с ее соседями, теми, кто часто видел ее. Я посетила дом, поняла, насколько скромно она жила до последнего дня. Все аккуратно, чисто, но очень скромно. Возвращаясь к Шанель – то, что я была во Франции очень много раз, мне помогло. Я действительно знаю эту страну. Не удалось посетить место, где она родилась, но остальное хорошо знакомо.

Помогает мне также знание языка. Когда я пишу, стараюсь брать материал, в основном написанный на родном языке героинь. Я переводила статьи с болгарского. Это не так сложно для русскоязычного лингвиста, а французский был моим вторым языком после английского. Когда ты читаешь мнение соотечественников героини, находишь материал, который у нас не печатался вообще, да еще с такими подробностями, которые у нас не упоминались. Например, у Ванги была приемная дочь, она до сих пор живет в Петриче. В местной газетке было упоминание, совсем маленькая статейка с фотографией, у нас об этом вообще не писали. И это было найдено совершенно случайно.

– Насколько вам близок стиль жизни Шанель как женщины, которая сделала себя сама? Можете ли вы его «примерить» на себя?

– Мой день рождения, как и у Шанель, 19 августа. Какими бы мы ни были скептиками, все же обращаем внимание на такие совпадения. В чем-то мы похожи. Но посмотрим с двух сторон. Первое – Шанель безумно трудолюбивый человек. Она никогда не позволяла себе расслабиться, всегда подчеркивала свою самостоятельность, старалась скрупулезно отдавать деньги, которые вкладывали покровители в ее дело, хотя они часто не ожидали этого. В ответ на богатые подарки она старалась вручить подарок ровно по той же цене. Она всю жизнь положила на то, чтобы построить свой знаменитый стиль Шанель. Она подорвала здоровье, работая целыми днями, ненавидела выходные, работала, согнув спину, ползая на коленях, подкалывая, подрезая, пришивая прямо на модели. Появились проблемы с руками, с глазами. Однако есть другая сторона. Шанель – из очень-очень бедной семьи, и это накладывает свой отпечаток: она боялась потерять то, что приобретено с годами. Мне не пришлось пройти через мытарства, которые испытала Шанель на пути к профессии в детстве и юности. Шанель скрывала свое происхождение и постоянно стремилась закрепить свой статус в высшем обществе. Шанель очень одинокий человек, все ее отношения с мужчинами заканчивались трагически. Для нее приоритетом всегда была работа. Есть какие-то общие «львиные» моменты. Тяга к успеху характерна, наверное, для нас обеих, и строительство некой карьеры, умение начать с нуля. Но принципиальная разница в том, что для меня семья важна, а Шанель не знала семьи как таковой. Совмещать работу и семью очень непросто. Мне удалось выстроить некую гармонию. У меня нет уровня славы Шанель, но и на своем уровне мне понятно, что карьерный взлет всегда сказывается на женском счастье, на семье. Баланс достижим, но где-то ты все равно набираешь меньше очков.

– Мы затронули тему детства Шанель. А о чем вы мечтали в детстве? Уже тогда появились мысли стать писателем?

– Детские мечты у меня всегда были амбициозны. Вели они к славе. Я очень любила Пугачеву. Слуха у меня не было, но днем, оставаясь дома одна, я вовсю горланила ее песни, представляя себя на сцене. С годами мы все становимся менее наивными. И подростком я осознала, что это мне не дано. А писать у меня получалось. С подачи моей учительницы по литературе я в старших классах участвовала в литературных олимпиадах. Еще мне помог папа. Он был журналистом и дал несколько советов, описав в общих чертах важные моменты. Я уловила нечто важное для написания сочинений. Но прошло очень много лет, прежде чем я решила, что надо воплощать юношескую мечту. В определенном возрасте я вдруг осознала, сколько людей не воплощают свои мечты в жизнь. Ты работаешь, растишь ребенка – и фактически все. Вспомнила рассказы наших бабушек и дедушек, прошедших войну, тяжелые послевоенные годы. У меня дедушка был военный, служил в самых разных местах, например на Чукотке. Бабушка с ним везде ездила с тремя детьми. И понимаешь, что по сравнению с тем поколением у тебя вообще ноль. Я решила, что надо хотя бы один роман написать. Я его написала за четыре месяца – просто себе сказала: «Пока ты его не напишешь, ты не встанешь из-за стола». С этого все началось: засосало! Некоторые знакомые говорили, что первый роман – автобиографический. Действительно, я писала про то, что я знаю, использовала свой жизненный опыт, но не более. А что такого – написать автобиографию? Каждый человек может написать одну книгу о себе, это вообще не считается. И я решила: «Ага, я сейчас напишу роман, который вообще ничего общего со мной не будет иметь». Так появился детектив «Женщина из морга». Потом пошли исторические романы. На сегодняшний момент написано 11 книг и множество рассказов.

– Сегодня не раз звучало слово «детектив». Один из первых ваших романов «Женька, или Одноклассники off-line» как раз детектив. Собираетесь ли вы еще обращаться к этому жанру?

– У меня сейчас пишется потихонечку серия детективов, где главный герой – следователь Герман. Цикл в духе Агаты Кристи или Конана Дойла, такая серия рассказов об одном детективе, который живет в небольшом южном городке и расследует разные дела. Эта детективная серия отличается от перечисленных тем, что в ней присутствует некая мистика. Там очень много отсылок к разным классическим произведениям, и мне кажется, что это адресовано тем, кто любит юмор, кто любит смешение жанров, постмодернизм. Если вернуться к «Одноклассникам...», то мы с первых страниц знаем, кто маньяк и что он делает, но тем не менее до конца книги остается напряжение, интрига. И мне было важно написать об этом, исследовать его психику. Такой человек, что подтверждается недавними исследованиями, фильмами и передачами, даже если раскаивается, все равно находит себе оправдание, перекладывает вину на других.

– Каков ваш писательский режим? Ни дня без строчки или как-то по-другому?

– Приходится иногда прерываться, не каждый день пишу. Я довольно быстро пишу детективы, книги о современности. Но когда ты пишешь исторический роман или биографии, надо очень много проработать материала. Слава богу, у меня нет «боязни чистого листа». Когда я пишу тот же детектив про Германа, я просто сажусь и работаю, пишу без какого-либо стопора. Когда пишешь биографию, надо, конечно, сначала начитать материал, чтобы уже какой-то образ реального человека существовал в голове, а не просто имя-фамилия. Сейчас как раз идет процесс начитывания для следующей биографии. Но даже когда ты уже начал писать, все равно ищешь дополнительный материал, первичное начитывание – это далеко не полный объем. Кстати, сейчас очень сложная биография будет, потому что человек известный, но информации очень мало. Не буду раскрывать тайну имени, но скажу, что это опять женщина. Я держу свое обещание.




https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-07-14/10_1086_balashova.html

завтрак аристократа

Игорь Вирабов Как вышло, что Полина Виардо за 200 лет совсем не постарела 18.07.2021

И двести лет для девушки продвинутой - не возраст.

Мужчины от галерки до партера перед ней стояли на ушах. Она была замужней - но вполне эмансипе. За восемьдесят восемь лет земной судьбы осталась женщиной-загадкой. Теперь ей двести, а она по-прежнему необъяснима. Потому что - миф. Она же памятник. Девушка из вечности - такие не имеют возраста.

Чем она очаровала Листа, Берлиоза, Гуно, Сен-Санса, Вагнера, Жорж Санд и Клару Шуман? Действительно - очаровала, и не всех их только как певица. Фото: Евгений Плюшар. Портрет Полины Виардо.



Зато у нас прекрасный повод - когда еще поздравишь с юбилеем девушку, не опасаясь оскорбить напоминанием о возрасте? В нынешнее воскресенье, 18-го июля.

Итак: 200 лет назад в Париже родилась Мишель Фердинанда Полина Гарсиа Ситчес. Все ее знают, как Полину Виардо. Конечно, знаменитость европейская - по крайней мере, в позапрошлом веке. И все же не ошибемся, если скажем: русские читатели, стар и млад, повторяют это имя гораздо чаще земляков певицы.

Виноват Иван Тургенев


Полтора столетия назад шли настоящие сражения. Одни считали связь певицы и писателя волшебной романтической историей. Другим казалось, тут сплошной расчет, корыстные соображения. Третьим обидно, что француженка ("проклятая цыганка") сломала жизнь ему - и ни себе, ни людям. Четвертые, напротив, видели в Полине Виардо тургеневскую музу-вдохновительницу. Пятые, шестые - так до бесконечности. Что интересно: все взаимоисключающие точки зрения подтверждаются вполне аргументированно. Вопрос о том, что там на самом деле, незаметно стал для всех вопросом веры. Кто во что верит - так оно и есть. Но что это меняет?

Бесспорно, что Полина Виардо - явление неординарное. А отношения ее с Тургеневым - действительно, предмет Искусства. То, что в России, как нигде, встречают юбилей певицы, - неспроста. Первый концерт к ее двухсотлетию - с участием артистов "Геликон-оперы" - прошел в Царицыно еще в апреле. В эти выходные гуляния продолжатся.

Рисунок Нади Рушевой "Тургенев слушает Полину Виардо". Фото: РИА Новости



Что неплохо бы знать о Виардо?



1. Про красоту

Обычно повторяют: некрасива, но. Портреты удивительно нелепы: на одних как фотошоп а ля Брюллов. На других подчеркнуто страшна. Есть фотографии - на них она невзрачна. Это и гипнотизирует. Где тут секрет? И что такое красота? Чем она очаровала Листа, Берлиоза, Гуно, Сен-Санса, Вагнера, Жорж Санд и Клару Шуман? Действительно - очаровала, и не всех их только как певица. Притягивала женщина. Чем?

В воспоминаниях одной из учениц - она вышла из комнаты, споткнулась и упала, и легко вскочила, засмеялась и бегом к гостям. Подбрасывали с дочерью Луизой в комнату спящему Тургеневу крикливого петуха - шутили так. Вот этого все время не хватает: красота - не в "золотом сечении", она слагаемое из тактильных ощущений, смеха, запаха волос, движений глаз. Чего еще? Все говорят о голосе. Его особенную чувственность мы не услышим никогда - и никогда понять не сможем. "Густою серебристою струею". Начинает петь (сказал художник Боголюбов) - тут же становится "красавицею могучею".

Подруга ее старшей дочери Елена Бларамберг описывала пение 60-летней Виардо на вечере в домашней обстановке. Сцена с лунатической леди Макбет из оперы Верди. Сен-Санс сел за рояль. Сначала голос Виардо был как "из заржавленного инструмента". Но через несколько тактов "согрелся". Слушателей опьяняло. "Понизив голос до нежного ласкательного пианиссимо, в котором слышались жалоба и страх, и муки, она пропела, потирая прекрасные белые руки, знаменитую фразу. "Никакие ароматы Аравии не сотрут запаха крови с этих маленьких ручек". И пробежала дрожь восторга".

В голосе - тайна соблазна? Вряд ли только в нем - и все же.

2. Про голос

Булгарин в "Северной пчеле" (и он не одинок) писал взахлеб: "У Виардо-Гарции все ноты грудные, от высочайшего сопрано до низкого контральто, впадающего в бас, все рулады чисты, как жемчуг".

Потом добавил: "Вероятно, есть певицы, одаренные лучшим голосом", но ни одна не оставляет пением "такие глубокие впечатления".

Авторитетный музыкальный критик середины XIX века Феофил Толстой (писал под псевдонимом Ростислав) находил в ее голосе, помимо двух меццо-сопрановых регистров ("зигоматического и голосового или фальцетного"), еще и "целую октаву прекрасных грудных звуков", не характерных для меццо-сопрано. Какой-то отдельный, особенный голос à la Viardot. Об этом же Сергей Аксаков: "Я не знаю, какой у нее голос. Нет чистого сопрано и нет контральто" - но чувства в нем столько, что "не могу равнодушно слышать".

Критики дружно обожали ее фиоритуры - нисходящие гаммы, восходящие рулады, "морденты, группетто и трели". А про поклонников нечего и говорить - что трель животворящая могла с людьми выделывать. Фото: Т. А. Нефф. Портрет Полины Виардо



Диапазон, согласно Александру Розанову, - от малой октавы до ре III октавы (ré aigu) с совершеннейшей полнотой звука каждой ноты. "Низкий регистр имеет прелесть неизъяснимую, medium превосходен; переход от грудных нот к головным незаметен".

В сорок шестом году ее Луиза заболела коклюшем - певица подхватила, тяжело перенесла болезнь и связывала с этим начинавшиеся изменения в голосе (из-за чего в шестидесятых и пришлось уйти со сцены). Сен-Санс считал, что дело было в безразборчивости: не щадила голоса, бралась и "пела все, что нравилось" - диаметральные по диапазону и характеру партии: десять премьер в один сезон. Лист полагал, что дело в смене климата и вечных стрессах.

Впрочем, Феофил Толстой считал: диапазон ее от этих изменений стал "еще более замечательным и редким". Голос утратил две верхние ноты сопрано, но приобрел столько же нижних контральтовых.

Критики дружно обожали ее фиоритуры - нисходящие гаммы, восходящие рулады, "морденты, группетто и трели".

А про поклонников нечего и говорить - что трель животворящая могла с людьми выделывать.

3. Про Консуэло

Мужа Полине Виардо - на 20 лет старше, литератора средней крепости, переводчика и автора многотомных путеводителей, - нашла Жорж Санд. А божество эмансипации плохого девушке не пожелает. Полина для писательницы стала прототипом героини ее романа "Консуэло".

Не будем долго вспоминать про похождения невзрачной с виду цыганской девушки Консуэло с волшебным голосом. От одного изменщика сбежала, юный граф Альберт ради нее невесту бросил - но она и от него бегом. Альберта заподозрили: с ума сошел. Но главное в финале: девушка с большими оперными планами узнала, что Альберт вот-вот умрет. Пулей к нему - и тут же замуж. Граф тут же скончался, стало хорошо. Она осталась с чувствами собственного великодушия и немереным наследством.

Тургенев писал "дорогой и доброй госпоже" и ритуально рассыпался в поцелуях рук и ног. Подробные отчеты перед любимой учительницей - о состоянии души и выполненных уроках. Богиня отвечала "другу" или "милому Тургеневу", которого в кругу семьи прозвали "Тургелем" и "Турглином". Фото: Getty Images



За полгода до смерти Тургенева российский посол Николай Орлов был взбудоражен. Полина Виардо просила, чтобы он признал писателя умалишенным, недееспособным, а ее - тургеневским опекуном. Орлов ей отказал. Встревоженная Тата, дочка Герцена, привезла к Тургеневу в Буживаль молодую докторшу Надежду Скворцову, ставшую уже профессором психиатрии. Полина Виардо предупредила сразу: умирающий Тургенев сделал ей предложение. Они вошли - писатель на постели был в костюме и наряден. Говорил с трудом - но не о женитьбе. После визита Виардо тревожно спрашивала у гостей: он говорил? Не говорил. Скворцова и Наталья Герцен были, мягко говоря, в недоумении.

А все же просто. Это была сцена из романа "Консуэло". По-своему эффектно - и по завещанию наследницей Тургенева осталась только Виардо.

За что ее так часто обвиняли - объяснимо. Но жизнь сложней. И то, что отвлеченно справедливо - в случае с Тургеневым и Виардо несправедливо.

Причина веская. Он сделал так, как он хотел. История длиною в жизнь - подробности сейчас не к месту.

Полина Виардо довольно честно объяснила после тургеневской смерти художнику Боголюбову: когда она парила на вершине славы, он был, как ей сказали, плохонький поэт. Воспринимать его всерьез? Интересно было только то, что у его маменьки состояние приличное - а сам он так восторженно-настойчив. А потом, как объяснила Виардо, их переплела довольно сложная паутина взаимных денежно-материальных обязательств…

Однажды в Баден-Бадене семейство Виардо пошло трещать по швам. Не в первый раз - но все же. Больше других испуган был Тургенев. Поднял на ноги их общего знакомого, художника Луи Поме - есть подробное письмо: составил план спасения семьи. По нотам разыграли перед Луи Виардо - чтобы объяснить очередную страсть Полины.

Да, но как же тонны переписки, по которым ставят томные спектакли? Он писал "дорогой и доброй госпоже" и ритуально рассыпался в поцелуях рук и ног. Подробные отчеты перед любимой учительницей - о состоянии души и выполненных уроках. Богиня отвечала "другу" или "милому Тургеневу", которого в кругу семьи прозвали "Тургелем" и "Турглином".

Есть в самом деле сумасшедшие любовные письма Виардо - но не Тургеневу, а другу их семьи Ари Шефферу или дирижеру Юлиусу Рицу.

Есть письма страстные или игривые и у Тургенева - но не Полине Виардо, а, например, Марии Маркович, Марии Савиной и даже дочке Виардо - Клоди.

В этой истории важнее ощущение - прожить, как гетевские Герман с Доротеей или как Фауст между падшей Гретхен и торжественной Еленой. Ощущение такое - сделать собственную жизнь объектом настоящего Искусства. Эксперимент Тургенева над собственной судьбой вышел мучительным. Полина Виардо на это согласилась - тоже ведь отчаянной была. Жаль - ни она, ни дети Виардо в своих воспоминаниях потом ни слова доброго не ставили про дорогого своего Турглина. Луиза Виардо и вовсе написала через много лет о дармоеде, что сидел на шее их семьи.

Печальная изнанка. Говорили, будто затерялась где-то рукопись неизвестного тургеневского романа - "Жизнь в искусстве". Найдут ее? Конечно, нет. У них с Полиной Виардо вся биография перекрутилась, как косичка: жизнь в Искусстве. На двоих. Жертвовали оба. И не нам судить.

Финал "Дворянского гнезда": "Есть такие мгновения в жизни, такие чувства... На них можно только указать - и пройти мимо".

Но, прежде чем пройти - поклонимся Тургеневу - и вместе с ним его 200-летней гипнотической девушке Полине Виардо.

Где отмечают день рождения певицы?



- В Новом Иерусалиме, где проходит фестиваль "Лето. Музыка. Музей", - концерт-посвящение Полине Виардо. Меццо-сопрано Полина Шамаева под аккомпанемент Марии Оселковой (фортепиано) с оперными ариями и романсами Виардо на стихи русских поэтов.

- "Музыкальный портрет Полины Виардо" в столичной Библиотеке-читальне имени Тургенева. Арии и дуэты из репертуара певицы в исполнении сопрано Шаминой и меццо-сопрано Петелиной.

- Обширная программа для гостей Музея-заповедника Спасское-Лутовиново, в тургеневской усадьбе (если кто не знает, это Мценский район Орловской области). От выставки "Полина" до "Литературных встреч", концерта "Эпоха Виардо" и спектакля Орловского драмтеатра "Пение ясеней".

- В Орле музыкальные сюрпризы и выставки - и в Музее Тургенева, и в областной библиотеке имени Бунина.

- Опять в Москву. В воскресенье 18-го в бывшем Музее Михаила Глинки, нынешнем Национальном музее музыки - покажут "настоящую" Виардо.

- А Дом-музей Тургенева на Остоженке обещает музыкальный моноспектакль Елены-Изабеллы Осиповой "Рождение звезды" - в духе цыганского искусства. Это к нынешнему юбилею, но покажут в ноябре. Что справедливо: если уж гулять с певицей, так круглый год.



https://rg.ru/2021/07/18/kak-vyshlo-chto-polina-viardo-za-200-let-sovsem-ne-postarela.html

завтрак аристократа

Ю.Коваленко «В притяжении русской культуры есть что-то непостижимое» 20 июля 2021

ПИАНИСТ ЛЮКА ДЕБАОГ  -  О ДУХОВНОМ ЕДИНЕНИИ С ПУБЛИКОЙ, ФОРИТЕПИАННЫХ ПРОПОВЕДЯХ И ФРАНЦУЗСКИХ КОРНЯХ ЧАЙКОВСКОГО


Пианист Люка Дебарг уверен, что искусство рассказывает о невидимой реальности, у артиста есть прямая связь с исполняемым сочинением, а композитору не надо заниматься поиском новизны: она должна приходить к нему сама. Об этом лауреат конкурса имени Чайковского рассказал «Известиям» накануне выступления на фестивале в Вербье (Швейцария). Вместе с британским скрипачом Дэниэлом Хоупом Дебарг даст концерт, посвященный музыке Альфреда Шнитке.

«Ко мне в России особое отношение»

— На фестивале в Вербье на протяжении многих лет доминируют российские музыканты. Вас это не удивляет?

— Что же здесь удивительного? Они доминируют не только в Вербье, куда я еду в третий раз, но и почти во всем мире. Они вышли из русской музыкальной школы. Их отличает высочайший исполнительский уровень, которого нет у подавляющего большинства артистов из других стран.

— Недавно вы дали семь концертов в Москве, Петербурге, Челябинске, Екатеринбурге, Перми. После турне вы заявили, что выступления в России, как нигде в мире, вас «духовно подпитывают». Как вы это объясняете?

— Ко мне в России особое отношение. Поэтому, выступая у вас, я чувствую себя абсолютно счастливым человеком. Мне это трудно объяснить — по крайней мере, с рациональной точки зрения. В России я испытываю очень сильные эмоции, ощущаю ни с чем не сравнимую мощную энергетику, вижу, что играю для людей, которым музыка действительно нужна и для которых она многое значит. Только в России у меня с публикой возникает такое духовное единение. Ничего подобного я не встречал ни в одной другой стране. Ведь часто люди ходят на концерты, чтобы просто развлечься, приятно провести время.

Пианист из Франции Люка Дебарг во время концерта в Москве
Фото: ТАСС/Артем Геодакян



— Ваш интерес к России связан с вашими русскими корнями, как это утверждают в соцсетях?

— Таких корней у меня нет. Я увлекся Россией подростком, когда открыл ее великую литературу и музыку XIX и XX веков, они заняли в моей жизни важное место. Но мне и сейчас трудно объяснить, почему меня притягивает русская культура, почему она мне так близка. В этом притяжении есть что-то непостижимое.

«Миссия артистов заключается в сохранении духовных ценностей»

— Не могли бы вы в нескольких фразах нарисовать свой автопортрет?

Я человек, которому всегда надо доходить до самой сути. Терпеть не могу ничего делать наполовину. Я во всем перфекционист, мне важна каждая деталь. Кроме того, я нетерпелив, мне нужно одновременно заниматься несколькими трудными проектами, которые помогают быть в форме.

Меня в первую очередь интересует не фортепиано как инструмент, а музыка, которую оно создает. Главное, чтобы она предстала во всем своем величии, независимо от того, на чем ее исполняют. Сегодня произведения Скарлатти, Баха, Моцарта или Бетховена играют на больших концертных роялях, хотя эти вещи были написаны для других инструментов. Но сама музыка не изменилась. Ее необходимо исполнять таким образом, чтобы она была как можно ближе к оригиналу, и не думать, как сыграть так, чтобы она хорошо прозвучала.

— Почему вы в большей степени считаете себя музыкантом, чем пианистом, и больше артистом, чем музыкантом?

— Потому что я не сосредоточен только на музыке, хотя она — моя основная сфера деятельности. Меня интересует и многое другое — прежде всего литература. Я люблю писать слова, но не думаю о форме и пока не собираюсь ничего публиковать. Наконец, я рисую. Для меня главное — быть артистом, для которого важнее всего духовное начало, а не то, с какой программой он будет выступать на следующем концерте.

— Что объединяет, на ваш взгляд, разные виды искусства? Сергей Рахманинов называл поэзию и музыку сестрами.

— Так оно и есть. Стихи могут нас тронуть так же сильно, как и музыка. У них действительно много общего, и мне важны мосты, которые их соединяют. Искусство существует, чтобы рассказывать о невидимой реальности, непостижимой в обыденной жизни. Это относится к музыке, литературе и живописи, которые связаны и с религией. Именно поэтому многие религии используют искусство для передачи своих посланий. Для меня миссия артистов заключается в сохранении духовных ценностей.

Люка Дебарг
Фото: ТАСС/Артем Геодакян



— Изменилась ли ваша жизнь в ковидные времена?

— До пандемии я жил в безумном ритме, давал множество концертов, постоянно разъезжал по миру. У меня оставалось совсем мало времени, чтобы побыть дома, глубже погрузиться в изучение музыкальных сочинений. Я понял, что так больше продолжаться не может: нужно время для размышлений, чтобы немного заняться своим здоровьем и душевным равновесием. Наконец, я еще больше убедился в том, насколько для меня значимы встречи с публикой.

«Самое важное для меня — это мир музыкальных звуков»

— В чем своеобразие русской музыки, ее отличие от западноевропейской?

— Главное для нее — выражение чувств, оно важнее того, в какой музыкальной форме это происходит. На примере Седьмой и Восьмой сонат Прокофьева — я их много играл еще в юности — становится ясно, что их автор всегда считал самым первостепенным эмоциональное воздействие музыки, а не какие-то формальные поиски.

В русской музыке огромную роль играют образы, а через них передаются чувства. Это мы видим у Мусоргского, Стравинского, Скрябина. Хотя трудно выделить то, что присуще всем русским композиторам, — у каждого свое лицо. Считается, что русская музыка близка к фольклору, но это касается не всех творцов, не относится к поздним вещам Скрябина, не слишком применимо к Стравинскому, хотя верно в отношении первых его сочинений.

Я очень увлечен русской музыкой, ваши композиторы разные, они все со своей энергетикой. Поэтому для меня важнее личность каждого из них, а не то, что их объединяет.

— Что сближает русскую и французскую классическую музыку?

— Очень многое — уже потому, что на протяжении нескольких столетий наши культуры взаимодействовали и влияли друг на друга. Вспомним хотя бы ХVIII век, когда Вольтер переписывался на французском с Екатериной Великой. У Чайковского были французские предки (его прадед по материнской линии — скульптор Мишель-Виктор Асье. — «Известия»). Баронесса Надежда фон Мекк была меценаткой одновременно Чайковского и Дебюсси, Равель оркестровал «Картинки с выставки» Мусоргского. Четырнадцатая симфония Шостаковича написана в том числе и на стихи Аполлинера.

Люка Дебарг
Фото: ТАСС/Артем Геодакян


— Исполняя то или иное произведение, вы стремитесь прежде всего предложить свое прочтение или передать замысел композитора?

Меня уже упрекали в том, что я слишком увлекаюсь собственной интерпретацией, но для меня важнее всего само произведение и его автор. Я никогда не думаю ни о себе, ни о своем прочтении. Так или иначе, пианисты не могут играть одинаково. Музыка различным образом влияет на нас и поэтому звучит у всех по-разному. Каждый находит в ней что-то свое. Но это не означает, что я вкладываю в интерпретацию персональные идеи. У музыканта существует прямая связь с исполняемым сочинением, но он должен транслировать замысел композитора.

— Вы играете для себя или для зала?

— Ни то ни другое. Самое важное для меня — это мир музыкальных звуков. Я думаю не о себе, не о публике, не о композиторе, а о музыке, которую исполняю. Полностью доверяю нотному тексту. К примеру, уже многие годы я играю Скарлатти — и продолжаю поиски, поскольку никогда не считаю, что нашел что-то окончательное. Для меня интерпретация любой вещи от первой до последней ноты — это номер эквилибриста или канатоходца. Для сохранения баланса во время игры мне тоже надо находиться в постоянном движении. Исполнение можно также сравнить с созданием картины или скульптуры на глазах публики.

— Вы предпочитаете выступать с сольными концертами или с оркестром?

— Это совершенно разные вещи: как разные профессии, они не имеют ничего общего. Выступая с оркестром, ты не можешь позволить себе вольности, какие допускаешь при сольном концерте. Чтобы найти общий язык с оркестром, требуется время. Во время конкурса Чайковского у меня такого опыта не было, но сейчас я уже многому научился.

На днях я играл Второй концерт Прокофьева — и знал, что можно и что нельзя делать по отношению к оркестру, когда надо вести его за собой или, напротив, следовать за ним. То же самое касается и камерной музыки, которая требует настоящей командной работы.

— Вы сравниваете музыкальное исполнение с проповедью. Что вы проповедуете, играя Чайковского, Мусоргского, Скрябина или Шостаковича?

— Они все абсолютно разные, каждый велик по-своему. У каждого свои источники вдохновения и свои задачи. Скрябин искал в музыке трансцендентность, хотел превратить человека в Бога. У Рахманинова сердце поэта. Шостакович сочинял эпопеи, подобные толстовской «Войне и миру». А Прокофьев черпал вдохновение в сказках и воображаемом мире.

Пианист Люка Дебарг во время концерта в Москве

Пианист Люка Дебарг во время концерта в Москве

Фото: ТАСС/Михаил Джапаридзе


— Вы не только исполняете, но и сочиняете музыку. Вы уже играли ее в России?

Я изучаю гармонию, контрапункт, пишу много музыки — тональной, а не экспериментальной. Мне нужны такие привычные формы, как сонаты, симфонии, концерты, которые существуют с ХVII века. Композитору не надо заниматься поиском новизны, она должна приходить к нему сама. Некоторые мои сочинения я играл в России — в частности, в московском концертном зале «Зарядье» и в Мариинском театре в Петербурге.

— «Куда бы я ни смотрел вокруг себя, везде вижу только мрак», — изрек в разгар ковидного бедствия популярный французский писатель Мишель Уэльбек. Неужели всё так безнадежно?

— Нет, это абсолютно не так. Я человек верующий и даже во мраке вижу свет. Об этом сказано в Библии: «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его».

СПРАВКА «ИЗВЕСТИЙ»

Люка Дебарг родился в Париже. Начал заниматься музыкой в 11-летнем возрасте в консерватории города Компьена. Решающую роль в его становлении сыграла российско-французская пианистка и педагог Рена Шерешевская. Она подготовила его к участию в Международном конкурсе имени П. И. Чайковского в 2015 году, на котором он завоевал симпатию зрителей, получил IV премию и приз Ассоциации музыкальных критиков Москвы.

Лауреат французской премии Корто. Выступает с самыми известными российскими дирижерами — Валерием Гергиевым, Михаилом Плетневым, Владимиром Федосеевым, Владимиром Спиваковым, Владимиром Юровским. Записал пять пластинок с произведениями Скарлатти, Баха, Бетховена, Шопена, Медтнера и других композиторов. Увлекается джазом, играл в нескольких ансамблях. Пианисту посвящен документальный фильм Мартена Мирабеля «Люка Дебарг: всё ради музыки».



https://iz.ru/1195010/iurii-kovalenko/v-pritiazhenii-russkoi-kultury-est-chto-nepostizhimoe

завтрак аристократа

С.Е.Глезеров Любовные страсти старого Петербурга. - 12

Скандальные романы, сердечные драмы, тайные венчания и роковые вдовы


Начало см. https://zotych7.livejournal.com и далее в архиве





Великосветские романы




Как Голицын проиграл в карты свою жену



Невероятно скандальная история случилась в начале XIX в.: князь Александр Николаевич Голицын проиграл свою жену графу Льву Кирилловичу Разумовскому. Впрочем, жена Голицына была совсем не против того, чтобы ее проиграли. Она и Разумовский давно любили друг друга и долгое время искали возможности добиться легальных отношений. Получить развод в то время было очень трудно.

Собственно говоря, сложился классический любовный треугольник, где первым действующим лицом стал князь Александр Николаевич Голицын.

Бытописатель Михаил Иванович Пыляев в своей книге «Замечательные чудаки и оригиналы», вышедшей в самом конце XIX в., повествовал: «Этот Голицын имел 24 000 душ крестьян и громадное состояние, которые пустил прахом: частью проиграл в карты, частью потратил на неслыханное сумасбродство. Он ежедневно отпускал кучерам своим шампанское, крупными ассигнациями зажигал трубки гостей, бросал на улицу извозчикам горстями золото, чтобы они толпились у его подъезда, и прочее.






В. Боровиковский. Л. Разумовский. 1800-е гг.






А.П. Брюллов. М. Разумовская. 1826 г.


Прожив таким образом состояние, он подписывал, не читая, векселя, на которых суммы выставлялись не буквами, а цифрами. В конце своей жизни он получал содержание от своих племянников и никогда не сожалел о своем прежнем баснословном богатстве, всегда был весел духом, а часто и навеселе».

В светских кругах Александра Голицына считали самодуром и его прозвали «Cosa rara» (в переводе с итальянского – «редкая вещица»), так называлась известная в то время опера.

Жена Голицына, Мария Григорьевна Вяземская, была младше его на три года. Она славилась невероятной красотой, за ней даже закрепилось прозвище «Юнона». Замуж она вышла в 17 лет, в 1789 г. Однако семейная жизнь не задалась. Свое счастье, как это иногда бывает, она нашла на стороне: на одном из балов познакомилась с графом Львом Кирилловичем Разумовским, который был старше ее на 15 лет.

Лев Разумовский – в то время человек, известный в столице, отличился в Русско-турецкой войне, произведен в бригадиры, позже в генерал-майоры.


Вот как аттестовал Льва Разумовского Петр Андреевич Вяземский, поэт, литературный критик, публицист, мемуарист, близкий друг Пушкина, в своей «Старой записной книжке» – это объемная хроника русской и зарубежной жизни, опубликованная после его смерти в трех томах и переизданная в России в 2003 г.

«Граф Лев Кириллович был замечательная и особенно сочувственная личность. Он не оставил по себе следов и воспоминаний ни на одном государственном поприще, но много в памяти знавших его. Отставной генерал-майор, он долго жил в допотопной или допожарной Москве, забавлял ее своими праздниками, спектаклями, концертами и балами… Он был человек высокообразованный: любил книги, науки, художества, музыку, картины, ваяние. Граф Лев Кириллович был истинный барин в полном и настоящем значении этого слова: добродушно и утонченно вежливый, любил он давать блестящие праздники, чтобы угощать и веселить других».

По словам Вяземского, в молодости Лев Разумовский славился как один из петербургских щеголей и ловеласов. «…На дежурства на петербургских гауптвахтах ему то и дело приносили, на тонкой надушенной бумаге, записки, видимо, написанные женскими руками. Спешил он отвечать на них на заготовленной у него также красивой и щегольской бумаге. Таким образом упражнялся он и утешал себя в душных и скучных стенах не всегда опрятной караульни. Позднее влюбился он в княгиню Голицыну…».


Лев Разумовский, действительно, без памяти влюбился в Марию Голицыну, да так страстно, что стал искать возможность вызволить «печальную красавицу», как называли Марию Григорьевну, но как подступиться к Александру Голицыну?

Сначала Разумовский хотел вызвать князя Голицына на дуэль, но затем решил попробовать иной путь. Разумовский нашел слабость Голицына, которой можно воспользоваться, а именно – страсть к азартным играм, и сошелся с ним за карточным столом. Исследователи называют различные даты той игры «на любовь»: она состоялась между 1799 и 1802 гг.

Сначала, разумеется, играли на деньги. Разумовский раз за разом выигрывал и довел Голицына до отчаяния. И тогда граф предложил тому пойти ва-банк: Мария Григорьевна против всего, что он выиграл. Сначала князь отказался, но вынужден был решиться на эту авантюру… и вновь проиграл. По свидетельству современников, Разумовский не взял ни копейки денег, забрав только Марию Григорьевну.

С одной стороны, проблема, казалось бы, решена: Александр Голицын добровольно расстался со своей женой. С другой стороны, Мария Голицына, дама высшего света, была глубоко оскорблена и уязвлена тем фактом, что ее выиграли в карты. Тем более что об этой скандальной истории судачили в светских салонах обеих столиц.

Кстати, некоторые исследователи считают, что именно эта история легла впоследствии в основу сюжета поэмы Михаила Лермонтова «Тамбовская казначейша» (первая публикация – в 1838 г.). История в ней весьма похожая: штаб-ротмистр Гарин, будучи проездом в Тамбове, выиграл у тамошнего казначея Бобковского его жену, красавицу Авдотью Николаевну…

Тем не менее именно благодаря широкой огласке Мария Голицына смогла получить развод. Церковные иерархи посчитали подобное поругание священных уз брака со стороны мужа настолько вопиющим, что без колебаний согласились на расторжение брака.


Получив развод, Мария Голицына в 1802 г. обвенчалась со Львом Разумовским. Однако при всей симпатии к Разумовскому и к его искренним чувствам, в большом свете принимать его жену не спешили. Положение спас Александр I, и вот как это произошло, по свидетельству того же П.А. Вяземского. Император неожиданно прибыл на один из семейных праздников в доме Кочубеев, где были и Разумовские, подошел к Марье Григорьевне и громко молвил по-французски: «Графиня, не угодно ли вам сделать мне честь протанцевать со мною польский?».

«С той минуты она вступила во все права и законной жены, и графского достоинства, – вспоминал Вяземский. – Впрочем, общество, как московское, так и петербургское, по любви и уважению к графу и по сочувствию к любезным качествам жены, никогда не оспаривали у нее этих прав».

Как же сложились судьбы героев этой истории?

Брак Разумовских оказался счастливым. Супруги почти не расставались, а во время вынужденных разлук вели трогательную переписку. Детей у них не было, но они взяли воспитанника – Ипполита Подчасского, а также двух воспитанниц. Предполагают, что это были незаконные дети любвеобильного Льва Кирилловича.


Ипполит Подчасский стал военным, в войне против Наполеона проявил храбрость: сражался при Смоленске, был ранен на Бородинском поле; участвовал в освободительном походе русской армии в Европу. В начале 1815 г. назначен адъютантом к генералу Тормасову. В 1820-м оставил военную службу и определен в ведомство Коллегии иностранных дел и причислен к Московскому архиву. Добился впоследствии немалых успехов на государственной службе и даже стал сенатором.

«Граф Лев Кириллович был в высшей степени характера благородного, чистейшей и рыцарской чести, прямодушен и простодушен вместе, – отмечал П.А. Вяземский в „Старой записной книжке“. – Хозяин очень значительного имения, был он, разумеется, плохой хозяин, как и подобает или подобало русскому барству… Граф был любезный говорун. При серьезном выражении лица и вообще покойной осанке… он часто отпускал живое, меткое, забавное слово».

В 1818 г. Лев Разумовский скончался, завещав супруге все свои малороссийские имения. Правда, один из братьев Разумовского, Алексей Кириллович, оспаривал законность брака, а вследствие того и право на наследие. Мария Григорьевна выиграла судебную тяжбу, стоившую ей немалых сил, а затем, по совету докторов, отправилась поправлять здоровье за границу.

«Долго, по кончине графа, мужа своего, предавалась она искренней и глубокой скорби, – вспоминал П.А. Вяземский. – Глаза ее были буквально двумя источниками непрерывных и неистощимых слез. Для здоровья ее, сильно пострадавшего от безутешной печали, присоветовали ей съездить на время в чужие края. Там мир новых явлений и впечатлений, новая природа, разнообразие предметов, а, вероятно, более всего счастливое сложение натуры и характера ее, взяли свое. Она в глубине души осталась верна любви и воспоминаниям своим, но источник слез иссяк: траур жизни и одеяний переменился на более светлые оттенки. Она не забыла прежней жизни своей, но переродилась на новую. Париж, Вена приняли ее радушно: дом ее сделался опять гостеприимным».


Мария Григорьевна пережила супруга почти на полвека – она умерла в 1865 г. Ее петербургский дом на Большой Морской улице был одним из наиболее посещаемых: здесь проходили обеды, вечеринки, балы, на которых бывали даже император Николай I и его супруга. По словам современников, до последних лет жизни графиня Разумовская ездила на модные курорты, играла в рулетку, уверяя, что сочетание целебных вод и азарта придает ей силы.

«Благодарный Карлсбад (ныне – Карловы Вары в Чехии. – С. Г.) посвятил ей памятник: она была на водах душой общества и хороводицей посетителей и посетительниц этого целительного уголка, – вспоминал П.А. Вяземский. – Почин прогулок, веселий, праздников ей принадлежал. Такую власть иначе приобрести нельзя как образованностью, навыком утонченного общежития, вежливыми приемами и привычками, которые делаются второй натурой».

Сенатор Константин Фишер в своих «Записках» описывал курьезный случай, как был весьма озадачен Разумовской на Карлсбадском курорте. «В первый раз я увидел ее окруженною кавалерами, верхом на пылком вороном жеребце. Амазонка обращена была ко мне спиною, рослая, стройная, в черном платье, грациозно и смело сдерживающая коня, который не хотел стоять спокойно и грыз удила с лихорадочным нетерпением… Мне пришло неодолимое желание видеть лицо амазонки; я зашел почти бегом вперед, и далеко вперед, чтобы иметь более времени насладиться зрением лица, прекрасного, как я себя уверил; но каково было мое удивление, когда я увидел старуху за 60 лет, с огромным носом и с лицом грязно-желтого цвета, как старая незолоченая бронза».


До самой глубокой старости графиня питала слабость к нарядам. Каждые три-четыре года она ездила за ними во Францию, привозя оттуда до трехсот платьев, причем предпочитала яркие цвета. В обществе сплетничали, что она одевается несоответственно своему возрасту – как молодая девушка. Даже когда ей исполнилось уже 84 года, перед коронацией Александра II она специально отправилась в Париж, дабы запастись там новыми туалетами.

Кстати, история о том, как один проиграл ее в карты, а другой выиграл преследовала Марию Разумовскую всю жизнь. Тот же Константин Фишер в своих «Записках» запечатлел разговор в Карлсбаде, состоявшийся между Разумовской и князем Меншиковым, гулявшим с сыном. Разумовская попросила Меншикова представить ее сыну. Князь сказал сыну: «Графиня была супругою вашего двоюродного деда, который продал ее за 25 тысяч рублей…». – «Неправда, негодяй уступил меня за 60 тысяч рублей», – совершенно спокойно возразила Разумовская.

«Князь выговорил эту скандализировавшую меня фразу, как самое обыкновенное приветствие; графиня, выслушав ее как нечто тривиальное, отвечала спокойно и серьезно, глядя на мальчика так, как если бы она говорила ему, что в Дрездене не 25, а 60 тысяч жителей», – вспоминал Фишер.

И, наконец, еще о Марии Разумовской устами П.А. Вяземского: «Она была отменно добра, не только пассивно, но и деятельно. Все домашние и близкие любили ее преданной любовью. Много добра и милостей совершала она, без малейшего притязания на огласку. Она была примерная родственница и охотно делила богатство свое с родственниками и дальними, нуждающимися в пособии».




Самая богатая невеста



В 1861 г. еще особенно никому не известный сенатский служащий Александр Александрович Половцов удачно женился. Его избранницей стала приемная дочь придворного банкира, крупнейшего финансиста, управляющего Государственного банка, одного из самых богатых людей России барона Александра Людвиговича Штиглица. Александру Половцову – 29 лет, его избраннице, Надежде Михайловне Юниной, – 17.

Согласно семейной легенде, приемная дочь Штиглица, его воспитанница, – внебрачная дочь великого князя Михаила Павловича и некой таинственной фрейлины «К». Таким образом, император Николай I приходился ей родным дядей.

По той же легенде, дитя обнаружили в кустах сирени на даче Штиглицев. Малышка лежала в корзине в роскошных пеленках, к которым была приложена записка о том, что она родилась 10 декабря 1843 г. и крещена по православному обряду Надеждой, отчество ее Михайловна, на шее дорогой золотой крестик с крупной жемчужиной. Поскольку событие произошло в конце июня, ребенку дали фамилию Июнева (Июнина, Юнина, Юньева), то есть «рожденная в июне».

Император Николай I принял самое живое участие в судьбе своей племянницы, недвусмысленно намекнув Штиглицу, что его чрезвычайно интересует участь подкинутого ребенка. Так что у банкира, у которого не было детей (его единственный сын Людвиг умер младенцем как раз в 1843 г.), просто не оставалось иного выхода, как удочерить незаконнорожденную. Несмотря на то, что и сам Александр Штиглиц, и его жена Каролина Карловна были лютеранами, их воспитанница сохранила православную веру.


Правда, есть и другая версия, согласно которой Надежда Июнева – внебрачная дочь самого банкира Александра Штиглица. Так, писатель И.С. Тургенев в письме к Полине Виардо от 19 февраля 1871 г., рассказывая о своем обеде у Половцова, сообщал, что тот женат «на побочной дочери банкира Штиглица». И еще в одном письме к Виардо Тургенев повторил эту версию.

Историк Лев Дзюбинский считает, что легенда о царском происхождении Надежды Июневой – это вообще миф, «величайшая афера ХХ века». Половцов очень щепетильно относился к родственным связям с династией Романовых и не преминул бы сообщить об этом в своем дневнике, который писал исключительно для себя – для «внутреннего использования». А в его дневниковых записях – ни слова о царских корнях своей жены. Как отмечает Дзюбинский, даже намека на это нет!

Кстати, иногда встречается другое написание фамилии Надежды Михайловны – Июнина, Юнина, Юньева. На надгробии Надежды Михайловны в Троицкой церкви в Ивангороде значится «рожденная Юнина».

Что же касается Александра Половцова, то он – один из выдающихся и влиятельных людей своего времени. Его отцу, Александру Андреевичу, принадлежало родовое имение Рапти в Лужском уезде Петербургской губернии. Он служил чиновником в Сенате, потом перешел в Министерство государственных имуществ. Мать Александра Половцова, Аграфена Федоровна Татищева, – дочь участника войны 1812 г. майора Федора Васильевича Татищева.


Получив образование в столичном Училище правоведения, готовившем юристов самого высочайшего уровня, Александр Половцов сделал блестящую карьеру, пройдя по всем ступенькам – от служащего Сената до государственного секретаря, члена Государственного совета и статс-секретаря Александра III. Входил в высший круг: дружил с великим князем Владимиром Александровичем, на равных общался с обер-прокурором Синода Победоносцевым, был близок к наследнику престола – будущему императору Александру III.

Как страстный коллекционер и знаток произведений прикладного искусства, именно он сумел убедить барона Штиглица в необходимости создания художественно-промышленного учебного заведения, способного готовить «ученых рисовальщиков» для российской промышленности. «Россия будет счастливой, – писал Половцов в 1875 г., – когда купцы будут жертвовать деньги на учение и учебные цели без надежды получить медаль на шею…».

Он вообще был весьма незаурядной личностью. Современники отзывались о нем, как о человеке «несомненно умном», «хорошем администраторе, обладавшем государственным умом», но вместе с тем не забывали отмечать его надменность и непомерное честолюбие.

В 1865 г., по инициативе Александра Половцова, создано Русское историческое общество, цель которого заключалась в сборе и публикации архивных документов по истории России. За период руководства Половцова с 1866 по 1909 гг. издано 128 томов «Сборников Русского исторического общества», содержащих множество важнейших документов.


А вот в финансовых делах Половцову удача не сопутствовала. «Половцов… умудрился сделать так, что, когда он… умер, то наследникам его осталось самое ограниченное состояние в несколько миллионов рублей… а все остальное было уничтожено, – писал в своих воспоминаниях С.Ю. Витте. – Говорю „уничтожено“, а не проедено, потому что, хотя он жил широко, но все-таки совсем не настолько широко, чтобы можно было прожить такое громадное состояние. Все время он занимался различными аферами: продавал, покупал, спекулировал и доспекулировался до того, что почти все состояние своей жены проспекулировал».

На протяжении десятилетий Половцов вел дневник, он писал его для себя и не подвергал никакой литературной обработке. В 1966 г. дневник Половцова опубликовали в СССР как «исторический артефакт царского времени», хотя советская власть и не жаловала царских сановников. Это был коллективный труд Института истории Академии наук СССР и Главного архивного управления при Совете министров СССР.


Надо отметить, что дневник Половцова отличается крайней сдержанностью в отношении чувств и любовных переживаний. «Понедельник, 3 февраля. Сегодня 25-летие нашей свадьбы», – скупо сообщал Половцов в 1886 г. И далее повествовал о совсем другом событии, к юбилею счастливой супружеской жизни не имевшем никакого отношения: «Еду к вел. кн. Михаилу Николаевичу…». Да и вообще своей супруге он уделяет на страницах дневника мало строк.

Вот некоторые редкие упоминания. Первое – в 1883 г.: «25 [января]. Бал у вел. кн. Владимира Александровича в костюмах по преимуществу русских XVI столетия. Праздник удается в высшей степени, обилие и разнообразие ярких цветов оживляет залу в противоположность скучному фраку. На императрице верный исторический костюм царицы, нарисованный кн. Григорием Гагариным. Богатство материи и камней чрезвычайное. Жена моя в русском костюме XI столетия, дочь в татарском уборе, а я в костюме, изображенном на известной гравюре, изображающей портрет стольника Потемкина, ездившего послом в Англию…».






А.А. Половцов






Н.М. Половцова. 1869 г.


В 1885 г.: «30 [декабря]. … В 9 час. вечера домашний спектакль в штиглицком доме. Моя жена, дочери и старший сын играют с успехом три французские пьесы. После театра ужин на 50 человек».

В 1886 г.: «15 [марта]. Суббота. Прихожу в Государственный совет слушать прения по составленному под председательством Перетца проекту о преимуществах чиновников в отдаленных местностях. Сюда же приходит вел. кн. Михаил Николаевич и начинает меня с чем-то поздравлять. Сначала я не понимаю, в чем дело, но потом выясняется, что накануне императрица обедала у вел. князя и выражала свое удовольствие о том, что моя жена пожертвовала 20 тыс. на устройство в Гатчине приюта для детей, вылеченных, но еще не окрепших здоровьем…».

После смерти своего приемного отца барона Штиглица, случившейся в 1884 г., Надежда Михайловна Половцова стала его единственной наследницей, обладательницей многомиллионного состояния. По свидетельству самого Половцова, оно оценивалось в 16–17 млн руб.








Троицкая церковь в Ивангороде. Фото автора






Надгробия А. Штиглица и Н. Половцовой в усыпальнице Троицкой церкви в Ивангороде. Фото автора


Летом 1884 г. Надежда Половцова приобрела Богословский горный округ в Верхотурском уезде Пермской губернии. Спустя десять лет в честь Надежды Половцовой его назвали Надеждинский завод.

В семье Половцовых было четверо детей: два сына (Александр и Петр) и две дочери (Анна и Надежда). Анна вышла замуж за стеклозаводчика Александра Дмитриевича Оболенского, Надежда – за археолога, известного государственного и политического деятеля графа Алексея Александровича Бобринского.

Сыновья Александр и Петр стали востоковедами. Первый долгое время служил по ведомству Министерства иностранных дел, в 1918 г. бежал из большевистского Петрограда в Финляндию, потом обосновался в Париже, где открыл антикварный магазин. Петр сделал выдающуюся военную карьеру, активно проявил себя на Первой мировой войне. В феврале 1916 г. стал начальником штаба Кавказской туземной конной дивизии. В 1918 г. эмигрировал, обосновался сначала в Париже, а потом в Монако.

Надежда Михайловна и Александр Александрович прожили вместе почти полвека. Надежда Михайловна скончалась в июле 1908 г. и похоронена в церкви-усыпальнице во имя Св. Троицы в имении Штиглица в Ивангороде. Ее муж умер на следующий год, в сентябре 1909 г., и погребен там же.


Удивительная история у этого уникального храма! Возведен петербургским архитектором Александром Кракау и его помощником Иваном Стефаницем. Церковь освятил митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Исидор 17 августа 1875 г. Храм уцелел во время гонений на религию в 1920–1930-х гг., поскольку территория, на которой он находился, была в составе Эстонии.

В 1944 г. храм пострадал во время военных действий на нарвском рубеже, но самые печальные времена для него настали позже, когда наступила эпоха забвения. Уцелел просто чудом. В период сооружения Нарвской ГЭС в первой половине 1950-х гг. оказался в зоне строительства и использовался как склад. Храм представлял грустную картину: три из пяти глав снесли, крыша и стены во многих местах повреждены, портал входа в склеп разрушен, гробницы в склепе сдвинуты с места и осквернены. Было такое впечатление, что он подвергся нашествию страшного иноземного врага… А ведь разорен храм руками соотечественников!

Восстановление храма из руин началось в 1997 г. Первую литургию отслужили на Рождество Христово в 1998 г. В настоящее время храм полностью восстановлен внешне, отреставрирована и усыпальница. Надгробие Надежды Михайловны Юниной сохранилось. Согласно ее завещанию, она погребена возле своего приемного отца, банкира Штиглица. В той же усыпальнице же похоронен и Александр Александрович Половцов.



Cover image







http://flibusta.is/b/617751/read#t26
завтрак аристократа

Л.И.Бердников Дерзкая империя. Нравы, одежда и быт Петровской эпохи - 14

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2714077.html и далее в архиве



Cover image



Ревнуя к Петру Великому… Анна Крамер



Известен «подлинный анекдот» о российском самодержце, записанный академиком Якобом фон Штелином со слов Анны Ивановны Крамер (1694–1770): «Как Петр Великий в 1704 году, по долговременной осаде, взял наконец приступом город Нарву, то разъяренные российские воины не прежде могли быть удержаны от грабежа, пока сам монарх с обнаженною в руке саблею к ним не ворвался, некоторых порубил и, отвлекши от сей ярости, в прежний порядок привел. Потом пошел он в замок, где пред него был приведен пленный шведский генерал Горн. Он в первом гневе дал ему пощечину и сказал ему: “Ты, ты один виною многой напрасно пролитой крови, и давно бы тебе надлежало выставить белое знамя, когда ты ниже вспомогательные войска, ниже другого вспомогательного средства ко спасению города ожидать не мог”. Тогда ударил он окровавленною еще своею саблею по столу и в гневе сказал сии слова: “Смотри мою омоченную не в крови шведов, но россиян шпагу, коею укротил я собственных моих воинов от грабежа внутри города, чтоб бедных жителей спасти от той самой смерти, которой в жертву безрассудное твое упорство их предало”».

Анна Крамер «во время осады жила с родителями своими в Нарве; оттуда пленницею взята в Россию; и по многих жизни переменах была в царском дворе придворною фрейлиною». Думается, что это искушенный в элоквенции Штелин придал стилю повествования торжественность и приподнятость, всамделишний же рассказ будущей фрейлины был живым и непосредственным. Однако патетика вполне передает переполнявшее и не оставлявшее Анну всю жизнь чувство неподдельного восхищения Великим Петром. Монарх, положивший в землю каждого пятого россиянина, предстает у нее человеколюбцем, пекущимся о жизни каждого подданного. И неважно то, что она, тогда десятилетняя девочка, не была очевидицей этой сцены, – Анна с удовольствием рассказала с чужих слов о своем кумире, ставшем позднее и главным мужчиной ее жизни.

Может статься, ей сообщил об этом отец, отпрыск старинной немецкой фамилии Бенедикт Крамер, обосновавшийся в Нарве в 1682 году и служивший там городским прокурором. Крамеры происходили из Штендаля (земля Саксония-Анхальт), и один из них, Генрих Крамер, будучи купцом, в 1574 году дерзнул проникнуть в Московию под видом посланника и тем самым навлек на весь свой род опалу Ивана Грозного. И хотя его потомок Иоганн Крамер был не только прощен, но и принят на государеву службу Борисом Годуновым (тот посылал его в Германию для приглашения в Россию искусных мастеров и ученых), семье нарвского прокурора была уготовлена участь прочих шведских военнопленных. Они были отправлены сначала в Вологду, а затем в Казань, где Бенедикт и скончался, оставив отроковицу-дочь круглой сиротой. Он не оставил Анне завидного приданого, зато наградил живым умом, умением снискать доверие окружающих и удивительной способностью всегда держаться на плаву, чему споспешествовали обаяние и неброская, но такая приманчивая красота девушки.

Писательница Елена Арсеньева живописует: «Анна Крамер принадлежала к тому виду бесцветных малокровных блондиночек, сильно на-поминающих простые неочиненные карандаши, от которых ретивое у мужчин отчего-то очень сильно взыгрывает». Не удивительно, что ее сразу же заприметил казанский губернатор Петр Апраксин (1659–1728). Историк свидетельствует, что Апраксин, «оценив достоинства» Анны, взял ее к себе в наложницы, а натешившись вволю, рассудил за благо отправить девицу в Петербург подальше от греха.

Там она оказалась в услужении у генерала Федора Балка (1670–1738), который, втайне от жены, Матрены, настойчиво склонял ее к сожительству. Эта самая Балкша, урожденная Монс, пробовала ею помыкать, но поняв, что не на такую напала, взяла к себе в подруги. Вот уж Матрена насказала о русском царе всякого разного: и о сестре своей Анне Монс, которую тот любил долго и получил от ворот поворот, и о своем с ним кратковременном амуре, и о коронованной маркитантке Екатерине Алексеевне, и о грубом обращении его с женщинами. Анна слушала словоохотливую Балкшу и завидовала самой черной завистью всем, кого удостоил своим вниманием, даже самым мимолетным, этот двухметровый исполин, ворочавший судьбами миллионов.

Образ Петра вырастал для нее до Геркулесовых столпов, и своим безошибочным женским чутьем она распознала в нем великого господина, великого человека и великого мужчину. От такого гения, вершившего дела всей Европии, стремительного и порывистого, и самая неприкрытая грубость в радость, в зачет за ее бабье счастье. Вот, рассуждала Анна, мысленно примеряя на себя лавры царицы, бывшая Марта Скавронская ведь тоже шведская полонянка, и тоже переходила из постели в постель, сначала простого солдата, затем Боура, Шереметева, Меншикова, а вот завидел ее Он, приблизил к себе и возвысил.

И верно говорят, что мысли материальны, – сбылось наконец то, что она намечтала: царь почтил дом Балков своим присутствием и, со свойственным ему женолюбием, конечно, не мог пройти мимо обворожительной Крамер. Петр каждый свой амур заносил в «постельный реестр» и связь с женщиной рассматривал как государеву службу. Но Анна отдавалась ему так самозабвенно и истово, что даже его, прожженного циника в любви, прожгло сознание: эта вручила ему всю себя, она верная ему рабыня и услужница, на такую всегда можно положиться. И государь ввел ее в свой ближний круг.

И вот уже Крамер определена к фрейлине царицы, Марии Гамильтон, тоже пассии Петра, у коей служит то ли камер-юнгфрау, то ли казначейшей. И фрейлина делает ее закадычной подругой, тайной и явной своей советницей. Она выкладывает Анне то, что никому другому сказать бы не отважилась. Оказывается, как охладел к ней царь-государь, злобное мстительное чувство к нему затаила в себе Мария. Не желала она смириться с тем, что ее вдруг предпочли безродной и неграмотной лифляндской крестьянке Марте, к тому же старшей по возрасту. И чего только не делала уязвленная камеристка, чтобы все по ее сталось: то о благодетельнице своей монархине сплетню втихомолку пустит, что та, дескать, воск кушает, потому как лицо угрями пошло, то драгоценности и украшения царские у нее скрадет, чтобы самой побойчее выглядеть. А когда все втуне оказалось, пустилась во все тяжкие, меняя кавалеров. И при этом все как будто напоказ выставляла – «шумство», кутежи, попойки.

Особенно вызывающей и бесстыдной была интрижка Марии с царевым денщиком Иваном Орловым, разыгранная ею не иначе как с тем безумным расчетом, чтобы хозяин его, Петр, возревновал и устыдился. Как будто не знала она, что Петр Алексеевич был в любви большим собственником и не прощал измен даже бывшим фавориткам. А уж как крут и горяч был он в гневе! И ведь не побоялась Бога Мария, плоды зазорной любви своей, младенчиков не родившихся, вытравливала, а то и трупики малюток под покровом ночи в Неву бросала. Но до поры до времени все не получало огласки и сходило ей с рук. А все потому, что Анна Крамер, если кому служила, не выдавала чужих тайн. Негоже было ей заниматься доносительством, хотя и вызвала она уже тогда большое расположение императорской четы и тесно сблизилась с Екатериной Алексеевной. О степени сей близости можно судить хотя бы по тому, что Анна сопровождала императрицу в ее заграничном путешествии в Данию и Голландию в 1716 году и не разлучалась с ней ни на день.

Но в этом ощетинившемся мире Анне надлежало быть стойкой, защищенной от посягательств и наветов недоброхотов, а это вынуждало ее подчас в средствах не церемониться и прибегать к козням и каверзам. Князь Петр Долгоруков в своих «Записках» сообщает, что в 1717 году придворный врач Иоганн Герман Лесток имел неосторожность шантажировать ее какими-то разоблачениями: «Крамерша, которой по части интриг не было равных, сообщила Петру I, что Лесток рассказал ей, будто был однажды невольным и незримым свидетелем одной отвратительной… беседы между царем и его денщиком Бутурлиным (впоследствии фельдмаршалом и графом) и повторила при этом глупые шутки Лестока, которыми он сопровождал свой рассказ». Разъяренный царь немедленно выслал Лестока в Казань, и тот оставался там под строгим караулом до самого конца его царствования…

Император высоко ценил безграничную преданность Анны и именно ей, а не кому-то другому, доверил дело государственной важности, щекотливое и зловещее. Историки свидетельствуют, что когда «непотребный сын» царя Алексей Петрович был казнен, император и его ревностный сподвижник, генерал-аншеф Адам Вейде отыскали Крамер и препроводили в равелин. Там она «одела тело царевича в приличествующий случаю камзол, штаны и башмаки и затем ловко пришила к туловищу его отрубленную голову, искусно замаскировав страшную линию большим галстуком». После тело жертвы было выставлено на общее обозрение. Биограф Георг фон Гельбиг говорит об «услужливой исполнительности”, выполнившей такое страшное поручение, которое, по его словам, «немногие женщины приняли бы на себя». И далее, выводя проблему в моральную плоскость, характеризует Анну как особу «крайне несимпатичную». Но не будем столь строги. Поступок этой «верной услужницы» надобно мерить нравственными мерками той эпохи, особенностями патерналистского менталитета, укладывающимися в традиционную формулу: «вручение себя государю». Воля Отца Отечества Петра, даже самая изуверская, не подвергалась сомнению, а тем паче душевным борениям, но лишь немедленному и беспрекословному исполнению. И показательно, что исполнив в точности столь чудовищное поручение, Крамер, как это признает и сам Гельбиг, «заслуживала только награды». Она и воспоследовала – Петр Великий за такое радение пожаловал ей остров Кренгольм и живописное имение Йола, что неподалеку от Нарвы, на берегу реки, где, по преданию, водились на диво жирные угри; при этом пилорамы вкупе с мукомольными мельницами Йолы приносили немалый доход.

Вскоре «смертные грехи» ее госпожи Марии Гамильтон вышли наружу: стало ведомо, что та (в который уже раз) умертвила новорожденного младенца. Писатель Александр Лавинцев (А. И. Красницкий) в повести «На закате любви» приписывает Крамер самое деятельное участие в сокрытии сего преступления. «Возьми-ка ты кулечек, в коем с кухни сухую провизию носим, – обращается здесь Крамер к дворовой девке Гамильтон, Екатерине, – да положи в него мертвенького и вынеси в свое жилье, а оттуда уже сама знаешь, куда бросить: и Фонтанная, и Нева не за горами». Подтверждений сему нет никаких, а объяснения Лавинцева, будто Анна могла пойти на такое, ибо не боялась Страшного суда («она была лютеранка и к тому свету относилась сравнительно равнодушно»), едва ли убедительны. Если бы Крамер хоть каким-то боком была причастна к делу, гнев императора незамедлительно обрушился бы и на нее. Но казнена на эшафоте была Гамильтон, и Анна видела, как Петр поднял ее отрубленную голову и страстно поцеловал ее в губы. Подумала было, что жива еще была в нем любовь к красавице фрейлине, но самодержец, не выпуская окровавленной головы из рук, словно заправский профессор-анатом, спокойно стал объяснять толпе зевак строение телесных жил…

Дальнейшая судьба Анны была решена: она была взята ко двору Екатерины Алексеевны, сначала первою камер-юнгферою, а потом и фрейлиной, и, как говорит современник, «в этом звании приобрела совершенную доверенность от императрицы». Ее благоволение она заслужила не только тем, что была «умна и более чем ловка», – плотоядная монархиня чрезвычайно ценила в своих камер-фрау вполне определенные качества. В обязанности каждой из них входило переспать с очередным кандидатом в любовники Екатерины и дать ему оценку и рекомендации для государыни. Вот и нашей героине с ее женским шармом легко удавалось обольщать таких потенциальных амурщиков и потрафлять тем самым ее царскому величеству.

И сколько было их, искателей ласки венценосной прелюбодейки! Вот лифляндец Рейнгольд Густав Левенвольде, этот записной альфонс, на монаршие милости позарился и свое получил – и чин, и графское достоинство, и орден Александра Невского в петлице. А камергер Виллим Монс, человек деликатный, и взаправду влюбленный был, стихи государыне все писал про купидонов, но тоже свою пользу знал – до взяток был охоч, казенными местами приторговывал… Но Анну недаром называли «бесчувствительной» – эта череда кавалеров с их политесом и заученной нежностью прошла как будто не через, а мимо нее. Все это было для нее мелюзгой, чьи даже самые изощренные сексуальные фантазии она, не колеблясь ни минуты, отдала бы за один властный окрик и грубую ласку исполина Петра. Нет, не понимала она свою царственную хозяйку Екатерину. И воображение рисовало картину, что будто это она, Анна, после пленения под Нарвой была взята Петром во дворец, стала ему подругой и самой верной женой, и, поняв, что вернее человека нет и быть не может, он тут же делает ее российской императрицей…

И когда Петру открылась вдруг вся правда, что Екатерина, оказывается, длительное время изменяла ему с камергером Монсом, смешанные чувства овладели нашей героиней. Она втайне торжествовала, что ее кумир распознал наконец истинную цену ее счастливой сопернице и над императрицей навис дамоклов меч. Каким же неистовым, беспощадным стал к изменщице разгневанный монарх! «Приступ гнева Петра против Екатерины был таков, что он едва не убил детей, которых имел от нее… Он имел вид такой ужасный, такой угрожающий, такой вне себя, что все, увидев его, были охвачены страхом. Он был бледен, как смерть, блуждающие глаза его сверкали. Его лицо и все тело, казалось, было в конвульсиях. Он несколько минут походил, не говоря никому ни слова, и, бросив страшный взгляд на своих дочерей, он раз двадцать вынул и спрятал охотничий нож, который носил обычно у пояса. Он ударил им несколько раз по стенам и по столу. Лицо его искривлялось страшными гримасами и судорогами. Эта немая сцена длилась около получаса, и все это время он лишь тяжело дышал, стучал ногами и кулаками, бросал на пол свою шляпу и все, что попадалось под руку. Наконец, уходя, он хлопнул дверью с такой силой, что разбил ее».

Изучив хорошенько характер Петра, Анна понимала, каким страшным ударом стало для него предательство той одной, которой он доверял и называл «свет-Екатеринушка». И ведь как в воду глядела, ибо сей адюльтер ускорил кончину императора. И она, Анна Крамер, осталась сиротой, обделенной большой любовью. И никогда уже не выйдет замуж, потому как мужей, Ему подобных, не встретит. Да и нет таковых на свете, не бывает! И она вновь и вновь винила во всем сладострастную Екатерину.

Но как сказал один из великих, «язык дан человеку для того, чтобы скрывать свои мысли». Ничего подобного Анна не высказывала и не выказывала. Напротив, после смерти Петра она, казалось, еще теснее сблизилась с Екатериной, отныне самодержавной императрицей, оказывала ей теперь заметно участившиеся интимные услуги, принимала участие в попойках и кутежах, которые велись уже денно и нощно. И придворные стали примечать исключительное влияние этой сильной волевой фрейлины на слабеющую умом Екатерину Алексеевну. И сим не преминули воспользоваться, сделав Крамер невольной вершительницей судеб дома Романовых.

Честолюбивый сын конюха Александр Меншиков возжелал возвести на трон малолетнего сына казненного царевича Алексея, Петра, и стать при нем регентом империи. Говорят, что мысль эта была внушена ему австрийским посланником в Петербурге Игнацием Рабутином. Ведь его патрон, император Священной Римской империи Карл VI, был крайне заинтересован в том, чтобы корона досталась юному Петру, поскольку тот приходился племянником его жене, Елизавете-Христине Брауншвейг-Вольфенбюттельской. В случае успеха Карл VI сулил Меншикову Козельское герцогство в Силезии, членство в имперском сейме и звание электора. Обещал также сделать все для того, чтобы заставить отрока Петра жениться на его старшей дочери Марии Меншиковой. Оставалось теперь самое трудное: добиться от Екатерины завещания, лишавшего российской короны ее любимых дочерей в пользу сына царевича, для чьей гибели она немало потрудилась. И хотя Меншикова и Екатерину связывала испытанная временем дружба и это благодаря его, Меншикова, усилиям та взошла на престол, действовать самостоятельно он не решился. А посоветовал австрийскому императору «подарить 30 тысяч дукатов девице Крамер», чтобы та все и устроила.

Анне претило такое щекотливое поручение, ей живо представлялся обезглавленный Алексей Петрович, в деле которого ей довелось сыграть столь неприглядную роль, но все-таки речь шла о… Его, Петра Великого, внуке! И уж слишком приманчиво высока была цена вопроса! «Завещание было составлено, – резюмирует князь Петр Долгоруков, – и, что здесь особенно занимательно, подписано от имени и по приказу Екатерины I ее второй дочерью Елизаветой, ибо сама Екатерина не умела ни писать, ни читать, обыкновенно приказывая подписывать свое имя какой-нибудь из своих дочерей». Стало быть, сила убеждения Крамер была такова, что и цесаревна Елизавета собственноручно отказалась от претензий на трон в пользу своего племянника.

Еще при жизни Екатерины Анна Крамер была взята гоффрейлиной и гофмейстериной ко двору старшей сестры Петра Алексеевича, великой княжны Наталии (1714–1728). «Поживи она дольше, могла бы стать ангелом-хранителем России», – говорили об этой добродетельной отроковице, вызывавшей общее удивление ранним развитием чувств, сердца и ума, а также не по возрасту разумными суждениями. Но в ее придворном штате, подобранном Екатериной, подвизались персоны не самой высокой нравственности. То были пройдошливые немки Юстина Грюнвальд и Иоганна Петрова, а также престарелая моралистка – француженка Каро (та, по слухам, прошла через гамбургский дом терпимости), выполнявшая роль воспитательницы (!). Как отмечает писатель Евгений Карнович, великая княгиня сих дам не жаловала, а особенно Каро, поскольку примечала ее корыстолюбие и наушничество. Рано осиротевшая, она была так одинока в этом бездушном ледяном окружении. И только красивая и рассудительная Крамер стала для нее светом в окошке, сделалась главной наперсницей. И та платила ей поистине материнской любовью. Наталья видела, как светилась Анна, душа родная, когда 20 ноября 1726 года на нее, великую княжну, надели белую ленту ордена Святой Екатерины!

Когда же воцарился Петр II, разве не Крамер помогала ей советами, как наставить на путь истинный подверженного дурным влияниям разгульного брата? Разделяла любимая фрейлина и страсть Натальи к драгоценностям, которые за баснословные суммы доставлял во дворец гофкомиссар Леви Липман. Под водительством любимой фрейлины она примеряла их перед зеркалом, смотрела гордо, охорашивалась в томном ожидании жениха – царевича или, по крайней мере, принца крови. А та настоятельно советовала ей искать самую блестящую партию. И когда предерзкий Меншиков вознамерился женить на ней сынка своего худородного, Александра, разве не Крамер забила во все колокола? И разве не она указала, что этот низкий человек прикарманил те 9 тысяч червонцев, которые брат ей жаловал? Говорят, что Анна находилась при великой княжне неотлучно. И в ту последнюю ночь, 22 ноября 1728 года, когда Наталья уходила из жизни, только гоф-фрейлина находилась у ее ложа. «Помолившись, хотела лечь спать, – рассказывала Анна, – но напали судороги, и она скончалась не более как в две минуты». Торжественные похороны венценосной отроковицы состоялись в Вознесенском соборе Вознесенского девичьего монастыря Московского Кремля. На ее могильной плите были вырезаны такие слова: «Не умре девица, но спит (Матфея, гл. 9). Свет очию моею, и той есть со мною, погребена на сем месте».

А через некоторое время при осмотре фамильных драгоценностей Натальи Алексеевны была обнаружена огромная недостача. И вдруг бриллиантовый перстень, принадлежавший покойной, нашелся на пальце слуги и флейтиста обер-камергера двора Ивана Долгорукова Иоганна Эйхлера, с которым Каро водила дружбу. А дальше с вороватой француженкой случилось ровно то, о чем скажет потом Александр Герцен, – «попала в тюрьму за кражу бриллиантов». Понятно, что тень подозрения пала и на нашу героиню как непосредственную придворную начальницу Каро. И хотя никто не обвинял ее прямо, Анна рассудила за благо навсегда оставить русский двор и удалиться в подаренное Петром I живописное имение Йола.

Там она взялась за доставшееся ей хлопотливое хозяйство и вела его энергично и рачительно. На паях с оборотистыми братьями торговала рыбой, хлебом, древесиной. В 1736 году Крамер обратилась с прошением к императрице Анне Иоанновне разрешить ей рубить лес по рекам Нарове и Плюсе и их притокам. И монархиня согласилась на такую исключительную привилегию (по-видимому, сему поспособствовал прежний амант Крамер Рейнгольд Левенвольде, который стал теперь обер-гофмаршалом двора), оговорив, однако, что рубить надлежит не более 27 тысяч деревьев в год и лес должно отправлять за кордон только в распиленном виде.

Шли годы. На российский трон взошла Елизавета, у коей с Анной всегда были самые теплые отношения. Анне нравилось то, что новая императрица свято чтит память великого отца и все называют ее не иначе, как дщерь Петрова. Елизавета Петровна настойчиво звала ее ко двору, но та не пошла, сославшись на преклонные лета. На самом деле она вполне свыклась со своей новой ролью предпринимательницы и предпочла донашивать эту жизнь вдали от светской молвы.

Есть сведения, что когда императрица Екатерина II проезжала в 1764 году через Нарву, Крамер «была принята ею в частной аудиенции, продолжительность которой была всеми замечена». О чем беседовали эти две замечательные российские женщины? О судьбах империи? О превратности придворного счастья? Или об исполине Петре, к величию и славе которого ревновали они обе?




http://flibusta.is/b/532486/read#t13

завтрак аристократа

А.Г.Волос из романа-пунктира "Хуррамабад" - 12

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2719269.html и далее в архиве



Глава 6. Начальник фонтана



1


Когда лет шесть или семь назад его выгнала жена, Беляш окончательно переселился в ту каморку, где находились фонтанные вентили. Вход в нее, закрывавшийся ржавой железной дверью, располагался справа от здания Оперного в облицованной стене у подножия холма. С трех сторон за неоштукатуренными кирпичными стенами лежала толща земли, поэтому окон не было, и подводку света Беляш организовывал сам, сговорившись для этого с театральным электриком.

Надо сказать, город Хуррамабад всегда гордился не то пятью, не то шестью большими фонтанами, однако только три из них достойны упоминания здесь.

Во-первых, это гранитные чаши перед зданием ЦК. Там солнце расцвечивает каскады дробленой воды тысячами мелких быстрых радуг, и они разлетаются, словно стая волшебных птиц, напуганных мрачной фигурой автоматчика, охраняющего вход.

Во-вторых, двадцать пять серебристых струй, которые торчат из глубоких мраморных лоханей под стрельчатыми окнами Совмина.

Однако в те годы, когда с наступлением сумерек можно было только в крайнем случае напороться на нож простого хуррамабадского хулигана, старики и влюбленные предпочитали демократическую прохладу третьего фонтана — того, что на площади перед Оперным театром.

Этот фонтан был гораздо больше первых двух. Он и должен был быть большим, потому что архитектору приходилось соразмерять его с предметами весьма значительными, — прямо за ним, если смотреть с широкого проспекта, находился холм, на вершину которого взгромоздился всеми своими колоннадами Оперный театр, справа — гостиница, а слева — большое четырехэтажное здание с гастрономом в первом этаже.

Если б не скругленные углы, облицованную гранитом чашу можно было бы назвать квадратной. Вода шумно изливалась с четырех ее сторон, время от времени гулко постреливая воздушными пузырями, а из самой середины с неудержимым свистом била главная, самая большая струя, и увидеть ее целиком можно было, только порядочно задрав голову.

Вокруг фонтана лежало кольцо аллеи, засыпанной мраморной крошкой, дальше — высокий бордюр, за которым цвели кусты жасмина и роз, по углам высились четыре старых каштана; в тени одного из них располагался книжный киоск, а на корявой коре другого было кем-то красиво вырезано имя ГУЛЯ…

Беляш пользовался только одним вентилем из шести — главным, а прочие, второстепенные, управлявшие напором отдельных струй, были им выставлены раз и навсегда и на всякий случай замотаны проволокой, чтобы, не дай бог, перепутав спьяну, не нарушить регулировку… В трех местах старые трубы слезились, но по хуррамабадской погоде это доставляло неудобство только зимой. От холода и сырости Беляш спасался с помощью ржавого промышленного электронагревателя, положенного на два кирпича (на него же, если надо было картошек сварить, ставил алюминиевую кастрюльку), а летом, напротив, было хорошо — прохладно.

Спал Беляш на красной тахте, какую поискать. И тут спасибо Камолу-фокуснику — это он однажды примчался с вестью, что буквально пять минут назад люди вытащили на дальнюю помойку возле обувного замечательную тахту и Камол уже поставил возле нее первого попавшегося пацана в качестве охраны… Беляш потом все думал — почему он себе-то ее не забрал? Живет в кишлаке за автобазой, а в кишлаке за такую ста сот бы не пожалели!.. Короче, они рванули к помойке не медля и правильно сделали — хромая Саида с Нагорной, задыхаясь и грозя клюкой перепуганному мальчишке, уже волокла ее в сторону базара…

— Хорошие вещи не залеживаются, — рассуждал Беляш, когда они несли к фонтану отбитую у бешеной старухи тахту. — Видишь, какое дело! Сему Кота помнишь? Он раз тут перчатки нашел. Стоит как дурак, рассматривает их — брать, не брать? Я глянул — ну совсем почти новые перчатки! Говорю — бери, Сема, бери! Такие перчатки, говорю, на дороге не валяются…

Они выкинули старый топчан, поставили тахту и на радостях как следует выпили. Потом Беляш раскрутил вентиль на полную катушку, и сразу к прохладе фонтана стала неспешно стекаться довольная публика… Помаргивая, Камол сидел на скамейке рядом с пьяненьким Беляшом и с застывшей улыбкой смотрел на струю. Огромная, шумная, она била в темнеющее небо, по которому зигзагами носились летучие мыши.

— Кто начальник фонтана? — бормотал Беляш. — Я начальник фонтана!.. Ладно… пусть уж… Захочу — выключу… да, Камол?.. а пока пусть, ладно…

2


Трюк, которым Камол-фокусник зарабатывал на жизнь, производил неизменно сильное впечатление на торговцев виноградом, баклажанами и картошкой, которые, сбыв с рук товар, на радостях баловались водочкой в базарной чайхане и были не прочь сыграть в орлянку. Уговорившись и ударив по рукам, Камол доставал из кармана серебряный полтинник двадцать второго года и звонким пропеллером пускал над головой. Поймав его, он вскидывал кулак и, не задумываясь, говорил, как легла монета; а помедлив мгновение, осторожно, словно боясь вспугнуть удачу, раскрывал ладонь… Любой интересующийся мог убедиться в том, что он снова прав. Кое-кто из проигравших высказывал мнение, что Камол-фокусник таинственным, но недобросовестным образом умеет управлять монетой в полете, заставляя ее сделать, если нужно, лишние пол-оборота, — и это превращает честный спор в чистое жульничество.

Однажды Беляш, относившийся к его искусству с суеверным уважением, все-таки спросил у Камола, как ему это удается. «Просто знаю — и все,» - ответил Камол. Беляш спьяну не поверил. «Ну как это! Ну как это — знаешь! — горячился он. — Как это!» Камол бесстрастно пожимал плечами: «Ну знаю — и все! Как будто вижу… понимаешь? Когда подбрасываю — уже вижу. Понимаешь?»

Как ни неприятно было морочить другу голову, а все же не мог он рассказать Беляшу (что знают двое, то знают все!), что владеет одним простым приемом, которому научился в детстве у дедушки Нурали. Прием этот заключался в том, чтобы, ловя монету, зажать ее не всеми пальцами руки, а лишь указательным и безымянным, — а средним прихлопнуть мигом позже, когда уже увидел все, что надо…

— …Давай еще раз! — наступал сейчас на него ражий, налившийся недоброй кровью усатый дангаринец. Он был несказанно расстроен копеечным проигрышем, жаждал отыграться и уже вытребовал у Камола, чтобы тот бросал не заветный свой полтинник, а простой пятак. Впрочем, и с пятаком вот уже три раза подряд получилось то же самое. — Давай, говорю, крути!

— Слушай, брат! — негромко и ласково сказал Камол, которому уже хотелось от него мирно отвязаться. — Хватит, а? Ты вот мне не веришь, а я тебе как брату говорю — я всегда угадываю! Понимаешь?

— Давай! — бычился дангаринец, отчего офицерский ремень на брюхе угрожающе напрягался. — Ты меня опозорить хочешь?! Я проиграл? — проиграл! Ты почему мне отказываешь? А ну-ка держи, держи! — и совал Камолу очередную бумажку. — Давай! А не хочешь так — тогда я сейчас сам буду кидать, а тебя угадывать заставлю!

Это требование вызвало удивленно-одобрительный гул публики, которая, рассевшись за чайниками частью у столиков, частью на топчанах-катах, следила за поединком.

От дангаринца так несло водкой, что впору было закусывать.

— Ну ладно… — Камол развел руками. — Я тебе все сказал, да? — И добавил по-русски: — За подляну не прими, но я тебя предупредил…

Он осторожно, словно от этого напрямую зависел исход дела, плашмя приладил монету на указательный палец, со свистом втянул воздух сквозь гниловатые зубы — и через мгновение пятак желтой жужжащей пчелой взмыл вверх, едва не коснувшись пыльных дырявых листьев старого тутовника.

— Хоп! — сказал Камол, ловя его в кулак.

Он зажмурился и задрал лицо к солнцу. Орел!

— Вот сейчас сам увидишь, что решка, — скучно пообещал он и раскрыл ладонь.

— А-а-а-а! — завопил счастливый дангаринец, хлопая себя по коленкам. — Я же говорил! Ему просто везло! А теперь не повезло! Тоже мне — фокусы!..

Хмуро улыбаясь, Камол отдал проигранные напоследок деньги и побрел к своему столику.

— Чайник новый неси, — сказал он шустрому мальчишке, который работал у чайханщика Фируза подавальщиком. — Плов готов?

— Нет, устод… — огорченно покачал головой пацан. — Через час, не раньше. Устод, а вы еще будете фокусы показывать?

— Э! Что такое! Лучше конфет давай, — не всерьез рассердился Камол. — Парварду давай, нават давай!

И небрежно бросил на стол одну из выигранных бумажек.

Мальчишка бегом притащил заказанное — поставил чайник, свежую пиалу, тарелочку со сладостями, — и высыпал на стол сдачу, из которой Камол, успокоительно кивнув, небрежно придвинул ему ровно половину, принеся тем самым необходимую жертву, гарантирующую продление удачи.

— Спасибо, устод! — весело сказал мальчик. — А вы меня научите монету кидать?

Камол отмахнулся. Мальчишка подхватил грязную пиалу и исчез, оставив вместо себя небольшой вихрь потревоженного воздуха.

3


Было тепло, солнце грело серый асфальт и сверкало в лужах, где барахтались воробьи. Камол-фокусник щурился, посасывая мучнистый сладкий камушек парварды. Он выглядел вполне довольным. Даже глубокие морщины по бокам крючковатого носа, казавшиеся на его смуглом скуластом лице черными прорезями, немного разгладились.

Покачивая в руке щербатую пиалу, Камол заинтересованно присматривался к двум корейцам, забежавшим в чайхану перекусить на скорую руку. Должно быть, это были торговцы луком или арбузами. Он слышал, что корейцы чрезвычайно азартны в игре, легко увлекаются и входят в раж; рассказывали также, что есть у них специальные заведения — только для своих, где играют по-крупному, безжалостно просаживая или приобретая за ночь баснословные суммы. Для его мелкого дела это тоже было важно, поскольку от степени увлеченности клиента зависело, как долго его можно обыгрывать, не рискуя нарваться на скандал. Впрочем, лукоторговцам, похоже, было не до развлечений: обжигаясь и хлюпая, они торопливо смели по двойной порции лагмана, расплатились, подхватили сумки и покинули заведение.

Вообще, Путовский базар был сегодня как-то суховат, тороплив, неинтересен. Почему-то не работал пивной ларек возле северных ворот, не дымили мангалы шашлычной. Опустела местная барахолка, где обычно старичье безнадежно продавало всякий хлам. Несколько магазинчиков в помещении бывшей столовой тоже были закрыты. Казалось, и торговцев занимала вовсе не торговля, а что-то иное. Камол с удивлением отметил, что странное возбуждение достигло неслыханного прежде градуса: даже продавцы были готовы бросить свои прилавки и наравне с другими бездельниками толочься между рядами, что-то горячо обсуждая…

— Вот ты где! — недовольно сказал Беляш, с грохотом разворачивая стул, чтобы сесть. — Чай пьешь!

Камол ухмыльнулся.

— Работаю! — сказал он, щурясь на теплое февральское солнце.

Потом выплеснул на бетонный пол опивки, налил свежего чаю и, приложив ладонь к груди, протянул пиалу Беляшу.

— А-а-а… — вяло отмахнулся тот. — Чай не водка, много не выпьешь…

Но пиалу взял и даже отхлебнул, невольно скривившись.

Как правило, на гуттаперчевой физиономии Беляша (казавшейся чуть великоватой при его приземистой, рыхлой фигуре, неладно скроенной, да, похоже, и сшитой не лучше) побои не оставляли никаких следов. Но сейчас она была украшена застарелым синяком под левым глазом (чуть более заплывшим, но, как и правый, сохранявшим выражение обиженной настороженности) и, во-вторых, свежей ссадиной на щеке, о происхождении которой Беляш мучительно размышлял с того самого момента, как проснулся или, точнее, — пришел в себя.

У Камола с памятью было немного лучше, поскольку пусть самым краешком души, но он все же оставался мусульманином и никогда не пил столько водки, сколько русский Беляш, который в канун каждой Пасхи вспоминал, что он православный.

Поэтому он мог бы напомнить другу, что на излете вчерашнего вечера они оказались в полуподвальном помещении пивнушки возле ресторана «Памир». Последние деньги были потрачены на кислое хуррамабадское пиво, после чего Беляш окончательно окривел и стал, переходя от стойки к стойке, враждебно и крикливо рекламировать его, Камола, необыкновенные способности по части орла и решки. Несмотря на поздний час и то, что завсегдатаи заведения знали обоих, со всеми их способностями, как облупленных, нашелся человек, решивший-таки вложить небольшие деньги в предлагаемое Беляшом предприятие. Однако, когда дошло до дела, никаких способностей Камол проявить уже не смог — лица плыли, потолок приятно покачивался, его разбирал смех… и уж то хорошо, что не затерялся в каком-нибудь заплеванном углу серебряный полтинник, который он метал в дымный воздух неверной рукой, то и дело со звоном попадая в люстру… А поскольку играли все-таки на деньги… ну, значит, и стали разбираться… Сам-то он ничего, а Беляш залупился… вот ему и смазал кто-то, да неудачно как — с царапиной.

— Бабки-то есть? — жалобно спросил Беляш, осторожно ощупывая щеку и глядя на сладости с явным осуждением. — Давай по соточке, а? Глаза не смотрят.

4


Стол, где сидели Беляш и Камол, стоял на солнышке у металлического заборчика, ограждающего чайхану, и был, на взгляд присутствующих, оснащен всем необходимым: солонкой, тремя пустыми, но еще влажными стаканами, несколькими кусками лепешки и надколотой тарелочкой с зеленым крошевом варварски порубленной канибадамской редьки.

Стаканов было три, потому что к ним подсел Хамид Чумчук со своими ста граммами и лепешкой, и теперь они, выпив, умиротворенно беседовали — преимущественно по-таджикски, но все же время от времени, подчиняясь неизъяснимым изгибам языковых течений, переходили на русский.

— Вот ты, Беляш, уважаемый человек… — говорил Хамид Чумчук, беспрестанно улыбаясь, а иногда еще даже и посмеиваясь в знак расположения.

Много лет назад Хамид был перекошен какой-то болезнью позвоночника. С тех пор он опасно кренился при ходьбе и сильно отмахивал левой рукой, чтобы сохранить равновесие. В сидячем положении его порок почти не был заметен, — только седая голова, увенчанная засаленной ленинабадской тюбетейкой, была у Хамида немного набок — так, словно он прилаживался посмотреть в замочную скважину.

— …очень уважаемый человек… хе-хе… — говорил он, любовно разглядывая Беляша. — Шутка сказать — начальник большого фонтана! Тебе, Беляш, государство платит деньги каждый месяц! Все большие люди получают деньги каждый месяц! А мне… хе-хе! хе-хе! — Хамид приветливо рассмеялся, чтобы Беляш, не дай бог, не подумал, что в его словах заключен хоть мало-мальский попрек, — а мне не платят денег, поэтому приходится самому крутиться… Знаешь, сколько у меня детей, Беляш? У меня семь человек… Смотри: трое еще совсем маленькие… с ними хлопот никаких, только корми, да и все! — Он весело подмигнул Камолу, который, впрочем, не слушал его излияний, — зажмурился и запрокинул лицо к солнцу. — Две девочки постарше… ну, с ними тоже забот мало, это пусть те думают, кому за них калым собирать! А вот два сына самых первых — вот с ними беда… Где работать? Школу кончили по восемь классов… один торговать хочет идти… а как ему торговать, когда даже вон подавальщиком к Фирузу — и то сколько денег нужно сунуть, чтобы взяли! А второй… второй… хе-хе!.. хоть бы до армии додержался, вот чего я хочу, Беляш!.. Связался с какими-то… а! шакалы, а не люди!.. — Хамид сплюнул на асфальт и махнул рукой. — Не-е-е-ет, Камол! Слишком много у нас рожают, слишком! Не хватает на всех работы!..

Камол безразлично пожал плечами.

— Ничего! — буркнул Беляш. — Вот скоро все русские уедут… много места освободится. Мне Косой Уртак сказал, закон какой-то издали… скоро все по-таджицки будет. Газеты по-таджицки, телек… Детей учить — тоже по-вашему… а на хрена это русским надо?

— Врет Косой, — твердо сказал Камол, раскрыв на секунду узкие глаза. — Врет, сволочь! Как это! Это что же, все вывески переделывать?

— Ну и что! — возразил Беляш. — Подумаешь — вывески!

— Не знаю… — протянул Камол, щурясь. — Если вывески переделать — вот тогда уж точно все русские уедут!

— А что тебе русские? — удивился Хамид. — Какая тебе разница — уедут, не уедут! Ты целыми днями в чайхане на базаре сидишь! Тут и сейчас ни одного русского нет!

— Как это! — вскинулся Беляш. — А я?

— Да какой ты русский! — сказал Камол, смеясь. — Ты уж давным-давно отаджичился!

— Не надо! — сказал Беляш твердо. — Если я и говорить могу, и вообще… так что ж я — таджик?

— А чем тебе не нравятся таджики? — спросил Хамид, наивничая и посмеиваясь. — Чем они хуже русских?

— Я же не говорю, что хуже! — закипел Беляш. — Я же не говорю! Такие же! Тут базара нет! Но и меня не надо!.. Я русский!..

— Да ладно тебе, — махнул рукой Камол. — Успокойся. Кстати, Хамид… — он выпрямился, — спорим, если монетку кинуть, я угадаю — орел или решка!

В первый раз за все это время улыбка сползла с лица Хамида.

— Э-э-э, я свое отспорил, — скрипуче сказал он. — Ты вон иди с молодыми потягайся. Им еще интересно знать — решка или орел… А мне уже давно наплевать! Я только о том думаю, как детей накормить…

Они помолчали.

— Кормежка — это да… Ну, вот я, к примеру, был маленьким… — вздохнул Беляш. — Мы небогато жили. Но все-таки суп каждый день — это р-р-раз! — он загнул палец. — Картошка каждый день — д-д-д-два! Утром каша… А у вас чего? Лепешка с чаем с утра до вечера, вот тебе и все усиленное питание!..

— Нет, почему… — заметил Камол, не раскрывая глаз. — Если деньги есть — пожалуйста… шурпу люди едят… плов… — он сладко вздохнул, — манты…

— А! — усмехнулся Хамид. — Где ты видел, чтобы у таджика были деньги! Наше богатство — дети, Камол! Хе-хе-хе-хе!.. А у кого деньги есть — у того один ребенок… или два… зачем им много детей, они и так богатые!.. А мы стелим на пол одну курпачу, потом на нее кладем детей — одного, второго, третьего, четвертого, пятого… всех… накрываем второй курпачой… а самим уже и лечь негде, хе-хе-хе! Сиди, любуйся на свое богатство!..

Он пригнулся к столу и спросил негромко, переводя взгляд заискивающих глаз с одного на другого:

— Слышали? Из Баку армян привезли… говорят, четыре тысячи армян приехало! Два поезда вчера прибыло! Там их азербайджанцы громили, так теперь они здесь будут жить… а где жить, знаете? — Он сделал паузу. — Им всем будут давать квартиры! — закончил Хамид, победно распрямляясь. — Это я точно знаю! Двоюродный брат моей жены работает в исполкоме! Он вчера сказал…

— Как это? — удивился Беляш. — Приехали — и сразу квартиры? Что, они в общежитиях не могут жить?

— Э! — сказал Хамид, грустно кривясь. — Ты, Беляш, большой человек, а рассуждаешь как ребенок! Ты подумай! Вот скажи, почему их пригнали в Хуррамабад? Почему не в Ташкент, не в Термез? Почему не в Ашхабад? А? Почему?

Беляш наморщил лоб.

— Хрен его знает! — сказал он, подумав. — Ну, почему?

— А-а-а! То-то! Почему! Вот и я думаю — почему? Потому что здесь и так уже живет много армян! Знаешь, где они работают? Они в исполкоме работают, — посмеиваясь, Хамид стал загибать пальцы, — в правительстве работают, в ЦК работают! Им позвонили армяне из Баку и сказали: братья, нам здесь плохо, нас убивают, режут наших детей! Возьмите нас к себе! Вот скажи, ты бы смог брату отказать?

Брат у Беляша, натурально, когда-то был. Он уже не помнил, когда видел его в последний раз… когда это было? Хрен знает, когда это было… После того как Беляш с зоны откинулся, сразу приехал, повидались… это точно! Потом еще раз или два… Выходит, не меньше трех лет прошло… Люська его, стерва худая, все кобенилась — не надо к нам пьяным! не надо к нам грязным! Он же помнил, он же и сейчас еще отлично помнил — ему хорошо с братом было! Он помнил то сладкое щекотание в горле, те нестыдные слезы! Беляш обнимал его и говорил: «Братишка! Ну ты пойми!.. Ты пойми!..» А потом хватал за руку и крепко-крепко сжимал, часто моргая и молча глядя прямо в глаза. Что он хотел этим сказать — ему и самому было всякий раз неизвестно. Да и неважно! Главное — хорошо ему было с братом! Он ведь и денег почти никогда не просил, приходил так просто — посидеть, посмотреть на них… А Люська вон чего — рассорила, отвадила, сука!..

— Брату… — вздохнул он. — Как брату откажешь…

— Во-о-о-от!.. И они не могут!

— Ну так и селили бы к себе, — буркнул Беляш. — Почему в новые квартиры? Я вон сколько когда-то на очереди стоял — хрен да маленько я получил, а не квартиру! Так и жили с тещей, чтоб ей!.. — Лоб у него покраснел от обиды. — А тут сразу, что ли?

— Врут, наверное… — безразлично сказал Камол. — Четыре тысячи! Это где же столько квартир взять! Это что же? Ну, допустим, четыре человека в квартиру… это сколько же? Это тысяча квартир, что ли? — он безнадежно присвистнул. — Врут как нанятые! Откуда столько квартир? Ну сам посуди — строят, строят, никак ничего не построят… А тут сразу тысяча!

— А вот так и будет — что ни построят, то им и будут отдавать! А ты облизывайся! — сказал Хамид.

Ватага парней — большинство в халатах, в тюбетейках — тесной гурьбой шагала по ряду — шагала размашисто, твердо, громко перекидываясь незначащими словами, ни с того ни сего взрываясь вдруг оглушительным хохотом, независимо и немного свысока посматривая на прижухнувшихся торговцев. Впереди всех шел высокий мужик… да, не парень, понял Беляш, присмотревшись, а довольно плотный, рослый, подтянутый мужик — в новом черном халате, блестящих сапогах и ослепительно-белой чалме. Беляш почувствовал, как вдруг заломило переносицу от нехорошего, знобящего предчувствия — точно перед серьезным мордобоем.

— Кишлачные, что ли, — протянул Камол, щурясь. — Во раздухарились!..

— Эй, мусульмане! — закричал предводитель, неожиданно оказавшийся стоящим на одном из пустых прилавков. Беляш не заметил, сам он вспрыгнул или его подсадили. — Правители едят ваше мясо! Они едят ваше мясо и запивают вашей кровью! Им дела нет до того, что вы бедны, а дети ваши недоедают!.. Мало вам русских, которые устанавливают на вашей родине свои законы и запрещают вам жить по заветам предков! Теперь вам будут навязывать законы армян! Беженцам из Баку уже отдали все новые квартиры! Это только начало, мусульмане! Это только начало! Скоро им отдадут ваш хлеб и вашу работу!..

Ватага взревывала после каждой фразы.

— Что он на русских-то… — пробормотал Беляш. — Чем ему русские-то помешали…

— …Они все вместе тянут из вас соки! Каждый из вас знает, сколько пота проливает народ, выращивая хлопок и виноград, рис и яблоки! Где все это? Почему ваши дети довольствуются куском черствой лепешки? — и это еще светлый день, когда он есть!.. Потому что русские вывозят все к себе! В России нет хлопка, нет риса и винограда — все это они отнимают у ваших детей!..

— Прямо уж — увозят! Прямо уж! — буркнул Беляш, пожав плечами. — Что мелет?

Должно быть, оратор невольно увлекся. Гневно взмахнув рукой, он сделал короткий шаг по прилавку и заступил на горку изюма. Торговец, стоявший рядом и опасливо за ним наблюдавший, предостерегающе крикнул и схватил его за штанину.

— Скотина! — Оратор стал топтать изюм, расшвыривая его с футбольным ожесточением. — Только о своей шкуре думаешь! Скоты! Мерзавцы! Вы все дрожите только за свои шкуры! Только за свой товар!..

Торговец отчаянно визжал, пытаясь обнять его ноги — то ли для того, чтобы умилостивить, то ли просто чтобы помешать уничтожению драгоценного товара.

— За свое барахло! — ожесточенно кричал человек на прилавке.

Он высвободил ногу и безжалостно пнул торговца в лицо. Тот отшатнулся, закрываясь ладонями.

Ватага взревела и мгновенно сошлась вокруг него.

Те, кому не хватило места, чтобы дотянуться до избиваемого, стали переворачивать ближайшие прилавки.

— А-а-а-а!!! — многоголосо ревел потрясенный базар. — А-а-а-а!!! А-а-а-а!..