September 2nd, 2021

завтрак аристократа

Эмиль Сокольский Тайные замочки души Эссе

КОНФЕТА НА ЗАВТРА

Когда я приехал в старинный Елец Липецкой области, мне показали памятник Жукову. Причем тут полководец Жуков? — подумал я; оказалось, это другой Жуков — Николай Николаевич, советский график, он провел в Ельце детские и юношеские годы. И как часто у меня бывает в подобных случаях — вскоре сама собой попадает в руки какая-то информация; на сей раз — в домашней библиотеке моих знакомых я увидел книгу Жукова: наблюдения, заметки. Меня ничего особенно в ней не заинтересовало — кроме одной записи, и я с ней вполне согласен: я умею так, как он:

«Укладывая меня спать, мать обычно давала мне в постель конфету. Вспоминаю, как вертел я ее в руках, любовался ею и засыпал счастливый. Иногда я ее разворачивал и съедал, но, когда утром просыпался, меня раздражала пустая бумажка. С этого неприятного чувства начиналось утро. Но если мне удавалось заснуть раньше, чем я успевал съесть конфету, утром меня ждала радость! — целая конфета! Так было лучше. Удовольствие делилось пополам. Вечером чувство предвкушения, а утром — нетронутая радость. Когда я стал старше, то извлек из этого случая урок: в каждый период жизни надо иметь неразвернутую конфету. Всем хочется, чтобы «завтра» было хорошим, и часто это зависит от нас самих: пресыщение жизнью — это неумение пользоваться ее дарами».

ОБВАЛ

Интересно, откуда у людей такая распространенная нелюбовь к мытью посуды?

Снова заглянул к знакомым (оба работают на дому над выпуском местной газеты):

— А вчера у вас посуды в раковине было больше: вижу, зазор между верхней тарелкой и носиком крана увеличился. Неужели Даша постаралась?

— О чем ты? Наоборот, посуды увеличилось. Просто — обрати внимание — я заменил кран. Видишь — он как шланг, «гибкий излив» это называется. Выгибай куда хочешь.

— Хорошее решение… Можно теперь пойти и дальше: купить новую посуду, а грязную выбросить!

Захожу через неделю:

— О-о, дело все-таки не в кране: вижу, посуды в раковине намного уменьшилось. Помыли все-таки?

— Какое там! Гора посуды настолько выросла, что рухнула на пол. Теперь, действительно, придется покупать новую…

УБИЙСТВО МИНУТ

Я вообще думаю, что ссориться нужно прекращать лет ну максимум в двадцать. Сколько было в жизни глупейших ссор и придуманных обид! Со временем понял, что ссоры имеют характер освободительной реакции. К силе характера это не имеет ни малейшего отношения. Сильный характер иногда проявляется в том, чтобы чего-то «не заметить», уступить, мудро уйти от пустого конфликта.

Обиды, скандалы… бездарная трата времени! Кожей чувствуешь, как бездарно умирает минута за минутой, скучно и бессмысленно тикают часы…

ЧУДЕСА

Я не историк, и тем более не богослов, но над некоторыми вещами нельзя не задумываться. Пишу в качестве размышления.

Читая священные тексты и художественные произведения на религиозные темы, мы чувствуем, с одной стороны, совершенную реальность происходящего, с другой — его непостижимую фантастичность. Как же к этому относиться?

Начну издалека. Что вообще такое рассказ? Это нечто вторичное к его объекту (без объекта рассказ невозможен: о чем же тогда рассказывать). Трансформированное, искаженное, преображенное, — как угодно, но — вторичное. То есть — существует некая объективная реальность, которая становится в результате трансформации-искажения-преображения реальностью субъективной (вплоть до создания сказки, мифа, легенды). Если вспомнить о религиях народов мира, то здесь нужно добавить: все эти трансформации происходили в духе веры этих народов.

По-моему, невозможно не заметить, насколько достовернее, реалистичнее жизнеописание Иисуса в последние годы его жизни, нежели наивный, стилистически иной рассказ о его рождении, когда никто еще не воспринимал Иисуса как сына Божиего.

Что я хочу этим сказать? А то, что повествование о реальных событиях было преподнесено в переосмысленном, мифологизированном виде. Они получили статус событий духовного, сверхъествественного, надмирного порядка, поскольку осмыслялись, трактовались с позиции религиозной веры. И это прекрасно.

Разве можно религиозные тексты понимать буквально? А ведь понимают буквально.

ЕЩЕ О ЧУДЕСАХ

Если говорить о религиозных текстах — я вот в чем всегда был уверен: чудо — это не то, что поражает воображение. Чудо — это то, что преображает дух. Второе: духовное событие — ни в коем случае не может быть физическим явлением.

СИНИЕ ПОЛИЦАИ

В 2012 году в Вологде у химика, педагога и краеведа Исаака Абрамовича Подольного вышла книжка (300 экземпляров) — документальная повесть «Такая музыка была…» (главная тема — еврейский вопрос и Холокост). Некоторыми страницами я зачитался, настолько интересно и познавательно. Вот, например, такое:

«В Кракове до войны проживало от 60 до 80 тысяч евреев. Район Казимеж в городе считался еврейским. Свои старейшие синагоги, свои общины при них, свои школы, больницы, магазины и кафе. Наконец, свой еврейский музей и кладбище. И все это рухнуло в одночасье с приходом немцев.

…Изнутри в районе немцы сформировали в помощь юденрату еврейскую полицию. Добровольцев на такую службу было найти трудно. Наиболее крепких парней вызывали в … комендатуру. Отказ от службы означал немедленную отправку в трудовые лагеря или на самые тяжелые работы, а позднее и в лагеря уничтожения. Вот и попробуй не принять такое назначение. Но известно, что «власть невольника над невольниками» беспощадно развращает людей. И в польской, и в еврейской полиции находились свои садисты и вымогатели мало-мальских ценностей у несчастных обитателей гетто.

…Служили «синие полицаи» (синие — по цвету формы) без оружия. Излишне не усердствовали, на многие нарушения немецких правил закрывали глаза.

А люди между собой говорили: «Каждый устраивается, как может…»».

Молодец Подольный, все записал, сохранил для истории…

БЫЛ ТАКОЙ ПОСОЛ

Еще выдержка из небольшой книги Исаака Подольного «Такая музыка была…».

«И уж коли идет речь о легендах спасения евреев в мировой войне, нельзя еще раз не вспомнить о японском дипломате в Литве. Он выдал спасавшимся от фашизма евреям около 2000 виз на выезд в Японию, откуда можно было добраться до Америки. Когда же по требованию Германии этого посла решили отозвать из страны, все последующие дни он круглосуточно выписывал визы несчастным евреям…

Перед его отъездом к послу пришли люди из Вильнюсской синагоги и поблагодарили за богоугодное дело: «Мы будем молиться, чтобы Всевышний вознаградил Вас и Ваших потомков!»

На родине посла лишили званий и привилегий. Оставшись без средств, чтобы прокормить семью, бывший посол открыл мастерскую по ремонту автомашин. Имя бывшего посла теперь известно всему миру: Мицубиси».

(Ошибка Подольного: действительно, был такой замечательный человек, только фамилия его не Мицубиси, а Сугихара. Кстати, после войны он долгое время работал в СССР.)

РУМЫНСКАЯ ПРАВЕДНИЦА

Еще отрывок из книги И. Подольного «Такая музыка была…». «В старинном израильском городе Цфат встретился я со старым евреем, поведавшем мне свою историю. Родом он был из Советской Молдавии. С приходом немцев и румын в июле 1941 года начались мучения его семьи. Евреев нещадно гоняли из лагеря в лагерь по страшной жаре, гоняли, не давая ни еды, ни воды. Убивали всех отстающих и немощных. Через каждые десять километров трупы сваливали в общие могильные рвы. В живых из семьи он остался один.

Охрана состояла из немцев, румын и местных полицаев. Кто был страшнее — сказать трудно. Нельзя было понять, куда же гонят несчастных. В итоге некоторые попали в концлагеря, а другие — в гетто. Но ближе к концу войны несколько изменилось отношение румынских властей к евреям. Из Румынии пришел железнодорожный состав, куда было приказано собрать всех российских детей, особенно тех, кто лишился родителей. А евреи знали, что немцы увозят людей из гетто в лагеря смерти. Детей ловили, а они всячески старались сбежать и спрятаться от румынских солдат. Когда же детей привезли в Румынию, почти всех поместили в больницы, хорошо кормили, окружили вниманием.

Оказалось, что эта акция была осуществлена по инициативе румынской королевы-матери, противницы антисемитской политики военной хунты генерала Антонеску. Стараниями королевы были спасены и частично переселены в Палестину до четырехсот тысяч евреев. Через много лет после окончания войны королеве-матери Елизавете было присвоено звание Праведницы Мира».

ПЛЕННЫЕ В ВОЛОГДЕ

И последний отрывок из книги И. Подольного.

«Многочисленные колонны пленных сначала провели под конвоем по улицам и площадям Москвы, затем посадили в эшелоны и развезли по лагерям. Первые колонны пленных шли по Вологде строем под командой своих офицеров. Шли аккуратно выбритые, подтянутые, в чем-то даже стремящиеся сохранить и продемонстрировать свое достоинство. Пели немецкие песни. У кого-то можно было видеть маленькую губную гармошку. Вокруг шагала многочисленная охрана в форме войск НКВД.

А потом началась повседневная тяжкая работа. Пленные разгружали баржи с лесом, вручную пилили на доски сырые бревна. Сначала строили жилье для себя, затем появились на всех вологодских стройках. Недолго они ходили строем. С Победой исчезла охрана: группы грязных и оборванных пленных на работу сопровождали бабушки из домоуправлений, расписывавшиеся за них в каких-то журналах, как за полученное имущество.

Жилось в ту пору всем тяжко и голодно. Понятно, что пленным жилось не слаще, чем победителям. Освоили они все мыслимые и немыслимые строительные профессии. Порой дело доходило до курьезов: пленные сами искали себе подработки. Однажды к директору нашей школы пришли два пожилых пленных и предложили расписать стены актового зала. Поскольку школа не могла платить им деньги, сошлись на том, что выполнят они работу «за обеды и ужины плюс порции хлеба в день каждому». Долго их рисунки явно скромного любительского достоинства украшали зал».

ЕЛОЧКА С МОРОЗА

— Удивителен цинизм детской песенки: «Маленькой елочке холодно зимой. Мы с мороза елочку принесли домой», — сказал Андрей Яхонтов. — Срубили, и пусть теперь отогревается. А мы будем встречать Новый год.



Журнал "Зинзивер" 2021 г. № 3

https://magazines.gorky.media/zin/2021/3/tajnye-zamochki-dushi.html

завтрак аристократа

Валерий Попов ...И душа оживает 01.09.2021

Исполняется 80 лет со дня рождения Сергея Довлатова


...И душа оживает


Да, много было писателей, современников Довлатова, очень неплохих, и даже замечательных. Но только его сочинения остались, заменив всю литературу советскую и антисоветскую, да, честно говоря, и литературу всех прочих эпох.

Нынешним, даже просвещённым и изощрённым читателям Довлатова вполне хватает. Страничку прочитал – и душа оживает. Теперь, когда почти ни у кого почему-то нет времени, Довлатов – в самый раз. Ты вырвался на минутку из утомительно-однообразной карусели нынешней жизни (ипотека, починка автомобиля, подготовка к ЕГЭ), «хватил рюмку» довлатовской прозы – и можно жить дальше. И ты не просто живёшь – ты дышишь духовной свободой. Говорю это вполне серьёзно. Для меня эта «рюмка прозы» – мой любимый рассказ «Ремень с офицерской бляхой», где дорогой нашим сердцам довлатовский герой, гениальный недотёпа, ещё и учит солдата, проломившего ему башку бляхой, как оправдаться – а тот в итоге «посылает подальше» всех, в том числе и своего «коуча», как сказали бы сейчас. Взрыв счастья – и для персонажа, и для читателя: «внезапное освобождение речи», как это определил Довлатов, когда вдруг, махнув рукой на все ужасные последствия, говоришь то, что хочешь! Что может быть слаще в жизни?

И Довлатов нам это дарит каждой своей страницей. И что важно – именно одной страницей, а не тяжёлыми томами, которые уж точно не вмещаются теперь в компактный рюкзачок студента-интеллектуала. А Довлатов вмещается. И замещает там всех. И боюсь, что навсегда.


https://lgz.ru/article/35-6798-01-09-2021/-i-dusha-ozhivaet/


История несостоявшегося «выстрела»Сергей Довлатов и «Аврора»


История несостоявшегося «выстрела»
По неведомым причинам Сергей Довлатов не попал в неофициальный список «ленинградских гениев»

















Исполняется 80 лет со дня рождения Сергея Довлатова. Предлагаем вашему вниманию отрывок из новой книги Михаила Хлебникова «Союз и Довлатов (подробно и приблизительно)».

В 1969 году в литературной жизни Ленинграда произошло яркое событие. Начал выходить ежемесячный журнал «Аврора». У новорождённого издания было целых три родителя: ЦК ВЛКСМ, СП РСФСР и Ленинградское отделение СП. Имена родителей намекали, что страницы журнала распахнутся для молодых авторов с берегов Невы. Одна из проблем ленинградских писателей: ограниченность доступа к периодическим изданиям, список которых исчерпывался двумя журналами: «Звездой» и «Невой». Новое издание благословил, пожелав счастливого плавания, маститый Николай Тихонов. В первом номере он ностальгически вспоминал:

«Я хорошо помню «Резец» и «Юный пролетарий». С их страниц на вас смотрели молодые, энергичные лица с улыбкой и задором. Вы читали прозу и стихи начинающих авторов».

Закономерно перебрасывается мостик к современности:

«Новый журнал просто необходим для молодёжи! На его страницах будет происходить этот оживлённый, никогда не оскудевающий разговор о сегодняшнем дне, о задачах и целях, о темах и о герое нашего времени, о своих переживаниях, о всей широте мира и о молодой жизни».

Журнал оправдал в какой-то степени ритуальные пожелания Тихонова. Он явно выделялся на фоне своих респектабельных старших коллег. С момента его открытия и до 1975 года редактором отдела прозы в нём проработала Елена Клепикова. Её муж – критик Владимир Соловьёв, ведущий авторского вечера Довлатова в декабре 1967 года. Осенью 1977 года их семья уезжает в Америку. Давнее знакомство в Ленинграде, а затем бытовое соседство с Довлатовыми в США послужили основой для нескольких книг воспоминаний о писателе. В них помимо чисто мемуарных разделов есть весьма живые разборки четы Соловьёва – Клепиковой с врагами семьи, которых накопилось немало. Проблема в том, что эти элементы трудно разделить. С другой стороны, подобная субъективность придаёт не только живость повествованию, сквозь него прорывается тот самый шум времени, который так ценил сам Довлатов.

Клепикова подтверждает уже неоднократно озвученный факт непопадания Довлатова в тогдашний – конца шестидесятых – неофициальный список «ленинградских гениев». Учитывая, что подобные звания раздавались легко и без особых оснований, как правило, за столом, между второй и третьей, можно смело утверждать, что Довлатов занимал в этом смысле уникальное положение:

«Никто его не принимал всерьёз – как оригинального писателя или даже вообще как писателя. Помню у Битова, у Бродского, у Марамзина, у Ефимова, у Гордина, да у многих такой пренебрежительный на мой вопрос отмах: «А-а, Довлатов» – его воспринимали как легковеса. Наперекор его телесному громадью. Что любопытно: почти все эти, важные для Довлатова, питерские «состоявшиеся» молодые писатели, игнорируя его, вовсе его не читали, вспоминая сейчас только самые ранние его рассказы. А он писательствовал на родине без малого пятнадцать лет. Точно сказано: «Серёжа был для них никто» – в смысле известности и пренебрежения им его коллег».

Учитывая как особенное, то есть хорошее, отношение Клепиковой к «легковесу» Довлатову, так и должность, которую она занимала, можно предположить, что удача улыбнётся ему именно в «Авроре». Увы, этого не случилось. Довлатов приносит в новый «либеральный» журнал рассказы, пытается наладить контакты, завязать неформальные отношения. Клепикова рисует жёсткую сцену приёма Довлатова в редакции журнала:

«Он стоял в пальто, тщетно апеллируя к аудитории, – никто его не слушал. Был старателен и суетлив. Очень хотел понравиться как перспективный автор. Но главная редактрисса смотрела хмуро. И ни один, из толстой папки, его рассказ не был даже пробно, в запас, на замену рассмотрен начальством для первых «авроровских» залпов».

soyz-i-dovl150x225.jpg
Михаил Хлебников. Союз и Довлатов (подробно и приблизительно).
– М.: ИД «Городец», 2021. – 368 с. – 1000 экз. – (Книжная полка Вадима Левенталя).

Тут требуется небольшое отступление. Не претендуя на сенсационность, напомню читателям о первом номере «Авроры» с напутственным словом Тихонова. В номере есть хорошо известные или не полностью ещё забытые сегодня имена: Гранин, Шефнер, Володин, разбавленные неизбежной подборкой из «поэтической ленинианы». Переворачиваем страницы и переходим к разделу «Публицистика». Вот начало большого расследования Михаила Сагателяна «Преступление в Далласе: «Кто?», «Как?», «Почему»?». А вот знаменитый питерский краевед Лев Успенский представляет главы из своей новой книги «Записки старого петербуржца». Хорошо, но мы помним слова Тихонова о «неоскудевающем разговоре о дне сегодняшнем». Где актуальные материалы? Есть и они: очерк «Комментарий к песне». Автор – Сергей Довлатов. Текст начинается деловито:

«Одиннадцать лет назад триста девяноста девять интеллектуалов из МГУ построили за два месяца пятнадцать жилых домов и несколько животноводческих ферм, войдя под именем «колумбов целины» в историю студенческой республики.

Прошлым летом двести семьдесят тысяч рядовых её граждан, скромных поселенцев её новой планеты, принимали участие в сооружении семнадцати тысяч строительных объектов».

Как ни странно, далее серьёзность автора и интонации только возрастают:

«Целина начинается с песни и кончается песней, но между самым первым и самым последним аккордом гитары происходит нечто такое, что не укладывается в привычный песенный размер, не рифмуется с задорными туристическими словечками, не ложится на музыку дворовых серенад».

Весной под устрашающим лозунгом «Кто не пылает, тот коптит» на восток устремляются эшелоны с гражданами «студенческой республики». Довлатов не ослабляет нажима и наносит неожиданный удар по коллективному читателю и авторам «Юности»:

«Десять лет назад по страницам наших молодёжных журналов потянулись толпами и в одиночку бородатые туристы с томиком Хемингуэя в рюкзаке и неизменной гитарой. Они бродили по лесам, горам и весям, бойко утверждая на земле романтику дальних дорог, пафос комариного укуса и острые принципы боксёрской морали. Они разговаривали с лёгким голливудским акцентом и были неизменно остроумны: «Интересно, что у него в голове», – задумчиво промолвил Стас. «Я знаю, что у него в голове, – откликнулся Давид, – у него в голове перхоть»... «Перекати-повесть» – классифицировал это жанр знакомый критик Андрей Арьев».

Дальше автор подмигивает читателю парафразой из Ницше:

«Если долго смотреть в степь, пристально и внимательно, она тоже начинает вглядываться в тебя».

В хорошем проблемном очерке невозможно обойтись без портретной зарисовки или интервью. Читателю представляется скромный герой очерка: «ветеран студенческих строек, выпускник Ленинградского кораблестроительного института, инженер Юрий Щенников». Место учёбы «ветерана» нам уже знакомо. Да, там, в институтской газете «За кадры верфям», работает журналист Довлатов. Точнее, работал. Напомню, осенью 1965 года писатель принимается на должность литературного сотрудника газеты. Ну а дальше феерический карьерный взлёт: с 7 февраля 1967 года Довлатов – исполняющий обязанности главного редактора издания. Конечно, мы понимаем, что в многотиражке главный редактор – зачастую номинальная должность. Но тем не менее повышение говорит о том, что руководство института относилось к нему хорошо. Необходимо учитывать ещё один фактор – институт относился к закрытым учебным заведениям с особым режимом безопасности и контроля. Подтверждают сказанное и слова жены писателя:

«С самого начала было понятно, что работа в любой газете, в том числе и в многотиражке «За кадры верфям», для него окажется временной. Ему просто нужно было создать какую-то материальную базу. Тем более что такая журналистика не предполагала дико напряжённого режима. Серёжа мог себе позволить определённые послабления, и часть рабочего времени он использовал для написания рассказов. В первое время после армии он писал очень много».

Добавлю, что послабления Довлатов мог себе позволить с молчаливого согласия руководства. Неожиданно в апреле 1969 года Довлатов покидает спокойную газетную гавань. Уход вряд ли связан с обстановкой внутри редакции или давлением со стороны начальства. Видимо, накопилась усталость от нескладывающейся литературной судьбы, возникло ощущение бега по кругу.

Но старые знакомства сохранились. Одним из приятелей Довлатова был студент института Юрий Щенников – фотограф-любитель, снимки которого печатались в газете. В январе 2004-го он дал интервью, раскрывающее историю написания «Комментария к песне»:

«Я уже кончил институт в 1968 году, уже работал на закрытом заводе. Серёжа мне позвонил домой, говорит: «Юра, давай встретимся, дело есть». Мы встретились в одном кафе, он говорит: «Открывается новый журнал «Аврора», и мне дали там место сделать интервью желательно с ветераном студенческих строек, а я знаю, что ты 4–5 лет был на целине на студенческих стройках, видел твои снимки, помню твои рассказы, я уже кое-что набросал, мне надо кое-что уточнить». И вот он задал мне 2–3 вопроса, мы с ним посидели, выпили, потом он мне позвонил, сказал – журнал вышел. Это 1969 год, номер один. Там интервью – «Комментарий к песне» Сергея Довлатова».

В ходе общения автор очерка затрагивает денежный вопрос:

«– Юра, что ты скажешь о злополучном длинном рубле?

– Зарабатывали мы неплохо. Когда вкалывали, не думали о деньгах, а потом они оказались очень кстати. Обрати внимание, как одеты студенты нашей корабелки. Ведь студенческий бюджет не резиновый, а в него всё надо втиснуть. Тоскливо жить без книг, без транзистора, без модного костюма.

– Но ведь деньги – зло.

– Зло, говоришь? Пожалуй. Но особенно те, которых у нас нет. Я не шучу. Заработанные на целине рубли (не длинные, не короткие, обыкновенные, советские) очень нам пригодились. Это ощущается в течение целого года. Когда работали, забывали обо всём, а кончился срок – и пошли за расчётом, не заставили себя уговаривать. И что-то не было среди нас таких, кто бы с негодованием вернул деньги кассиру».

Заканчивается очерк так:

«Так как там поётся в песне?

«А я еду, а я еду за туманом...»

Между прочим, туманы на целине крайне редки».

Эффектный финал, закольцовывающий текст. Внешняя прозаичность, как бы снижение юношеского романтизма, за которыми скрывается «реальность мечты», очищенная от инфантильного суперменства. Ради справедливости замечу, что в песне за «туманом» следует «запах тайги», хорошо сочетающиеся между собой. Из приведённых воспоминаний Юрия Щенникова видна серьёзность настроя Довлатова. Он не пишет по памяти, специально встречается с приятелем, уточняет фактические данные. В целом испытывает явный подъём по поводу открывшейся возможности: «...мне дали там место». В отличие от рецензий в «Звезде» очерк даёт больше возможности показать автора. Довлатов вкладывается в очерк по полной. Отсюда и необязательные, но красочные вставки о «бородатых туристах» с метафорами «ручной выделки» – «пафос комариного укуса», безусловно, цепляет сознание. Лёгкий наезд на молодёжные журналы, рискованное, но аккуратное использование известной цитаты из Ницше.

Если бы подобный очерк написал подпольный ленинградский прозаик, неожиданно получивший доступ к официальному изданию, то публикация подняла бы некоторую волну. Шёл бы разговор о том, что талант и на узком пятачке очерка смог показать себя. За этим следовали бы заключения о том, какие шедевры должно быть скрыты на страницах его настоящей прозы. Репутация гения крепнет. Проблема в том, что Довлатова не относили к «подпольным гениям».


https://lgz.ru/article/35-6798-01-09-2021/istoriya-nesostoyavshegosya-vystrela/


Фестиваль на улице Рубинштейна. Далее везде


Фестиваль на улице Рубинштейна. Далее везде
Памятник писателю на улице Рубинштейна появился в 2016 году
















С 3 по 5 сентября в Санкт-Петербурге пройдёт «День Д».

«День Д» – ежегодный фестиваль, посвящённый памяти Сергея Довлатова, – возник постепенно и скорее спонтанно. В 2007 году на Пятом канале вышел мой двухсерийный документальный фильм, посвящённый Сергею Донатовичу. На премьеру мы пригласили из США вдову писателя Елену и дочь Екатерину. Ну а чтобы встретить их достойно и показать, как любят Довлатова в их родном городе, нам благодаря Валентине Матвиенко удалось пробить установку мемориальной доски на улице Рубинштейна, 23, где семья Довлатовых жила со времени возвращения из эвакуации в 1944-м до 1972-го, когда Сергей Донатович уехал из Ленинграда в Таллин.

Улица Рубинштейна во времена Довлатова была вполне рядовой, без особых достопримечательностей. В начале 2000-х на ней случился подлинный ресторанный бум – по количеству и качеству заведений общепита, обилию туристов она вошла во все мировые путеводители. Росла и популярность Довлатова: по количеству проданных экземпляров его книг – он самый популярный русский прозаик второй половины XX века. Туристы и горожане всё больше интересовались Ленинградом Довлатова.

Поэтому мы решили, что на Рубинштейна должен быть памятник, а день рождения писателя следует отмечать мини-фестивалем. Первый «День Д» состоялся в 2016-м. В этот день у дома Довлатова появился памятник работы известного петербургского зодчего Вячеслава Бухаева. На открытии присутствовали вдова и дочь писателя, его петербургские и нью-йоркские друзья. Тогда же определился формат фестиваля, сохраняющийся до сих пор: вечер воспоминаний, лекторий, экскурсии по памятным довлатовским местам, спектакли по произведениям писателя, документальные и художественные фильмы, выставки (в том числе фотографов Нины Аловерт, Марка Сермана, Натальи Шарымовой, много снимавших Довлатова в эмиграции), аукционы, джазовые концерты, квесты, уличные гулянья, парад фокстерьеров (в честь любимой довлатовской собаки Глаши). Вышел (тремя изданиями) наш с Софьей Лурье путеводитель «Ленинград Довлатова».

skverdovlatova450x300.jpg
В сквере Сергея Довлатова увековечат любимую собаку прозаика

Фестиваль проходит уже пятый год. Большая часть денег идёт не из городского бюджета, а собирается фандрайзингом. Вслед за нами довлатовские фестивали стали проводить в Таллине, Уфе (где Довлатов родился), Пушкинских Горах. В Нью-Йорке в честь него назвали улицу.

В этом году Довлатову – 80 лет. В программе пятого «Дня Д» – открытие памятника Глаше в сквере Довлатова (есть теперь и такой), лекторий в Новой Голландии о способах выживания советского писателя в условиях застоя, фестиваль фильмов 1960–1970-х годов на «Ленфильме» (совместно с журналом «Сеанс»), презентация путеводителя А. Арьева, Е. Скульской, А. Гениса по довлатовским Ленинграду, Нью-Йорку и Таллину, моей книги «Над вольной Невой» – о Ленинграде 1940–1970-х годов, концерты, конкурсы, интеллектуальные игры и квесты.

Лев Лурье, писатель, историк, председатель Попечительского совета фестиваля «День Д»



https://lgz.ru/article/35-6798-01-09-2021/festival-na-ulitse-rubinshteyna-dalee-vezde/

завтрак аристократа

Виктор МАРАХОВСКИЙ Кто запретил Шекспира в 2021 году, или Антиутопия зануд 24.08.2021

Чудовищная идеологизация масскульта, наблюдаемая в последние пять лет, включая такой, казалось бы, несокрушимый бастион, как американский кинематограф, отчасти является следствием вымывания личного лирического чувства и личной культуры из числа приоритетов современника.



Самой популярной в XX веке (пожалуй, даже типовой) формой антиутопии была идея государства (тоталитарного в той или иной степени), получавшего полный контроль над людьми-юнитами путем избавления их от человеческих эмоций, способности «сострадать, мечтать, восхищаться и вожделеть».

В замятинском «Мы» эмоции истреблялись сначала путем идеологической индоктринации носителей, а затем — в финале — путем хирургической операции на головном мозге.

В «Дивном новом мире» Хаксли расчеловечил людей комбинацией из генной инженерии, инженерии социальной (через уничтожение семьи и всякого интереса к культуре) и, наконец, всеобщей наркотизации химическим счастьем.

В «1984» Оруэлл, увлекшись уничтожением не эмоций, но понятий, несколько отступил от общей схемы, но уже Айра Левин в «Дне совершенства» вернулся к медикаментозной антиутопии, которую впоследствии воспроизводили бессчетное число раз в книгах и кинофильмах (и продолжают воспроизводить в нашем веке). В результате условное Царство Темного Властелина, где все ходят в одинаковом и не улыбаются, размножаясь либо через пробирки, либо как автоматы, а за хранение сонетов Шекспира полагается расстрел, — стало штампом в мире, где популярность Шекспира и без всяких запретов катилась к нулевой отметке.

Нам сегодня не кажется, что мы лишены лирического чувства — до тех пор, пока мы не сравним себя с предками, жившими хотя бы сотню лет назад.

Тут уместно привести колонку в майской британской Times, посвященную, по выражению автора, «культу тупости и банальности».

Согласно приложению «Как это потратить» от Financial Times, за 127 тысяч фунтов можно приобрести «крайний/предельный» (ultimate) электрический рояль-самоиграйку Steinway, пишет колумнист Times. «Предельность» данного рояля состоит в том, что он не только воспроизводит до терции времени игру великих пианистов-людей, но также полностью повторяет силу давления их гениальных пальцев на клавиши.

Иными словами, за 127 тысяч фунтов богач может приобрести себе набор невидимых гениев, играющих на более-менее настоящем инструменте, что сообщает ну совершенно тот же живой звук, не пропущенный через колонки.

«Приобретение такого рояля привлекает внимание к хобби, которого вы на самом деле не имеете. «Глядите на меня, говорит этот роборояль! Мой хозяин несколько менее скучный тип, чем вы думали». Этот инструмент сигнализирует: вы можете приобрести большой рояль, но вы слишком заняты и значительны, чтобы играть на нем».

Происходит следующее: в соревновательно-трудоголическом современном мире (разумеется, речь о мире высоких достижений, а не о получателях стимулирующих чеков. — В.М.) преуспела Скучность. Быть скучным, механическим, демонстративно бесчувственным стало своеобразным символом статуса.

Цукерберг хвалится своей вечной серой футболкой, потому что «не чувствует, что занят своей работой, если тратит время на вещи глупые или фривольные». Безос хвалит скучные книжки, которые «помогли ему развить свою схему минимизации сожалений». Билл Гейтс, перспективный холостяк, интересуется более всего тем, как бы сократить население Земли и перевести его на поддельное мясо. Джек Дорси, асексуал и веган, медитирует в бороде. За всех отжигает один Маск — и тот, сказать по правде, балует мир только глубоко скучными айтишными приколами уровня «назвать сына кодом вместо имени» и «устроить менаж-а-труа с голливудскими красотками».

За этими примерами тянутся тысячи и миллионы других скучных искателей успеха — самое плохое в котором не то, что этот успех бесстыден, а то, что он зануден, механистичен, лишен внутренней эстетики.

У процитированного ранее автора Times есть убийственное по-своему воспоминание: «Помню свой выпускной год в университете. Старичок-преподаватель смотрит на нас, свою аудиторию, с улыбкой и говорит: «Ну, в вашем возрасте вы все, видимо, пишете стихи».

Повисает неловкая пауза, аудитория смущенно вертит вихрастыми головами — не-а, не пишем. Мы не писали стихов, мы писали заявления на стажировки.

Позже мне довелось работать в университетской библиотеке и каталогизировать викторианские альбомы: бесконечная череда поэм, акварелей, сушеных цветов».

Досуг XIX и даже большей части XX столетия был досугом деятельным и довольно творческим: сколь бы ни были домашние концерты и домашние пьесы продиктованы желанием подражать высшим классам, законодателям образа жизни — эти подражания не были копиями. Они нередко превращались не только в настоящие личные переживания, но и позволяли вырастать новым творческим величинам.

Современность нанесла массовому лирическому чувству, культуре эмоций сразу два мощных удара.

Во-первых, в нашу жизнь ворвались Высокие Технологии (так принято называть вычислительные и коммуникационные прорывы последних десятилетий), что не просто утолило вечную человеческую скуку и нужду во впечатлениях, но захлестнуло человечество избыточной, хищной, даровой, агрессивной тысячеглавой волной впечатлений, информаций и переживаний.

Объем ущерба, наносимого человеческой способности воображать современным «лимбическим капитализмом», то есть комплексом технологичных приемов по моментальному удовлетворению простейших запросов лимбической системы нашего мозга в обмен на наше время и (очень небольшие) деньги — только предстоит оценить. Какой ущерб нанесен и наносится этим лимбическим капитализмом способности творить, мы тоже поймем окончательно тогда, когда выйдут на покой последние представители «поколения икс», выросшие еще в обстановке мотивирующей скуки.

Во-вторых, наша эпоха является, по меткому высказыванию одного известного российского финансиста, первой эпохой, в которой до действительно огромных денег и даже настоящей власти дорвались представители «алгоритмической интеллигенции». То есть увлеченные, но зачастую довольно асоциальные создатели программ, приложений, схем, работающих без человека и скорее форматирующих его под себя, нежели понимающих его и пытающихся к нему приспособиться.

Этот новый вид элиты, безусловно, трудоспособен, меритократичен, на свой лад очень креативен и, вероятно, заслуживает своего успеха, но его трудно упрекнуть в высоком уровне гуманитарной культуры.

Эта алгоритмическая элита лимбического капитализма, если и пишет стихи сама, то, скорее, по своей собственной старой (доинтернетовских времен) гуманитарной памяти. Те же, кто пришел следом, современные «от тридцати и младше», уже обучаются у нее чему угодно, но не эстетике и лирическому чувству.

Итог — еще очень ранний — можно наблюдать уже сегодня: не только писание собственных стихов и чтение чужих, от Гомера до Шекспира и от Пушкина до Леонарда Коэна, сегодня приближается к забвению и исключено из массового представления о социальном стандарте. На спаде такое явление, как хобби, в развитых странах исчезают (постепенно, но быстро) коллекционирование марок, моделирование и всякое рукоделие с декупажем. В Великобритании перед пандемией три года подряд наблюдалось падение посещаемости музеев и галерей, и это не только ее проблема.

Возможно даже, что и чудовищная идеологизация масскульта, наблюдаемая в последние пять лет, включая такой, казалось бы, несокрушимый бастион, как американский кинематограф, также отчасти является следствием вымывания личного лирического чувства и личной культуры из числа приоритетов современника.

Теснимая, с одной стороны, перепроизводством лимбического «доширака для восприятия», а с другой — ролевыми моделями в виде горделивых утомительных зануд, получивших главный доступ к золоту, власти и дочерям человеческим, персональная культура в целом сегодня находится не то чтобы под запретом или под гнетом, нет, гораздо хуже. Она просто вытеснена в маргинальность, на периферию человеческих ценностей.

Против нее работают два величайших оружия на свете — развлечение и престиж.

И реабилитация этой, казалось бы, непрактичной и даже излишней для успешности 2020-х сущности состоится, надо думать, не раньше, чем ее недостаток приведет антиутопию XXI века, сформировавшуюся без всякого внешнего насилия, к известному нам из книжек финалу.



https://portal-kultura.ru/articles/opinions/334578-kto-zapretil-shekspira-v-2021-godu-ili-antiutopiya-zanud/
завтрак аристократа

Андрей Манчук Украинский трансгуманизм в новом романе Пелевина 29.08.2021




Новый роман российского писателя иронически вспоминает о современных украинских реалиях

«Transhumanism Inc.» — восемнадцатый роман Виктора Пелевина — появился в продаже 26 августа, но уже удостоился разгромной рецензии в одном из российских либеральных изданий. Эта статья, опубликованная на сайте Афиша Daily, обличает писателя со страстью отвергнутого любовника, обвиняя его в попытках дискредитировать светлое либеральное будущее человечества — «как будто Пелевин перепутал план романа с темником».

Пелевина почему-то представляют нам в качестве «консервативного эзотерика». По словам рецензента, он не способен воспринять прогрессивную повестку, позволяет себе иронизировать над гендерной проблематикой, высмеивает ритуальную политкорректность, подвергает сомнению стандарты Identity politics. И зачем-то противится неотвратимо наступающим переменам, которые сулят нам новый Золотой век — со страпоном и без карбона.

Однако новая книга развеивает эти обвинения на корню. «Transhumanism Inc.» напротив говорит нам о том, что Пелевин по-прежнему не боится смотреть в будущее и вполне осознает его неизбежность. Другое дело, что он видит это будущее таким, каким оно вырастает из нашей современной реальности. А не в лучезарно-радужном образе, который транслируют современные идеологически прокачанные политруки. Писатель походя вытирает о них ноги в своем романе — рассказывая, что современные либеральные медиа превратились в рупор лицемерной пропаганды правящих классов.

Собственно, здесь нет ничего нового. Несмотря на свою футуристическую оболочку и фантастические сюжеты, пелевинская проза всегда работает с актуальными проблемами наших дней. Книга «Transhumanism Inc.» предупреждает о том, что самые радикальные гендер-квир-перемены, помноженные на самые прорывные достижения технологии и науки, все равно не меняют суть сложившегося сегодня миропорядка — а, наоборот, цементируют заложенные в нем противоречия и проблемы.

«Все течет, все меняется и остается таким, как было» — пишет писатель в начале своей книги, раскрывая этот тезис в ее новеллах. Будущее человечество представляется Пелевину раем для кучки сверхбогачей, которые оплатили себе вечную загробную жизнь в виртуальном мире. Остальное человечество «уменьшилось до размера обслуживающего персонала». Оно состоит из новых дворян, мечтающих пробиться в избранную касту бессмертных, и неприкаянных разночинцев, которые выполняют роль поддерживающих экономику потребителей — послушно покупая все то, что навязывают им вживленные в мозг импланты.

Эти чипы также используются для социального контроля над человеком, понижая его рейтинг за неполиткорректные фразы и вольнодумные мысли. Нарушители установленного порядка могут предстать перед Трибуналом разума, действующим в Житомире — очевидно, потому, что украинские цензоры уже сейчас мечтают о возможности наказывать за мыслепреступления против государства.

Впрочем, система достаточно либеральна — радикальные атлантисты-западники сосуществуют в ней с охранительно настроенными традиционалистами-почвенниками, представляя собой зеркальное отражение оппонентов. Им даже разрешается выпускать пар, бунтуя в специально отведенных загонах. Потому что эти митинги не представляют угрозы для укрывшихся в виртуальной реальности небожителей, которые удерживают в своих несуществующих руках хорошо прочипированное общество, основанное на тотальном наблюдении, подчинении и контроле.

Все это происходит на фоне победившей феминистской революции и полной декарбонизации экономики. Высокотехнологичное будущее внезапно оказывается на удивление архаичным — в нем ездят на гужевом транспорте и живут в деревянных двухэтажных домах, ходят в лаптях, онучах и вышиванках, а улицы завалены экологически чистым, но весьма пахучим лошадиным навозом.

Промышленные предприятия вынесены на территорию Африканского континента, а обслуживающий персонал составляют «хелперы», больше известные под просторечивым словом «холопы». Эти специально выращенные андроиды выполняют роль крепостных — причем, писатель прямо указывает на то, что они заменят в новом мире армии трудовых мигрантов. Эти создания официально не признаются людьми, не имея ни прав, ни голоса. Они не способны мыслить и бунтовать, выполняя любые хозяйские прихоти — вплоть до интимных контактов, которые воспроизводят классические сюжеты русской литературы, пародируя отношения между скучающим в имении барином и его бесправной служанкой.

Украина имеет в этом мире собственную специфику, которая тоже является достаточно характерной. На расположенной в Виннице робофабрике выпускают несовершеннолетних сексуальных рабынь — так называемых лолит, известных под торговой маркой «Горпина». Их нелегально продают арабским шейхам и японским якузда — причем, это происходит под неусыпным контролем американских кураторов. Пелевин, опять-таки, намекает здесь на реалии наших дней, когда украинское государство считается одним из главных поставщиков живого товара, поставляя девушек для ближневосточных и европейских борделей. И говорит о том, что здесь тоже не стоит ожидать больших изменений.

«Главный вопрос, который ставит перед нами будущее — это кого туда пустить» — говорит Атон Гольденштерн, номинальный владелец корпорации «Transhumanism Inc.», которая является центром футуристической цивилизации по Пелевину. Эти слова являются главным принципом современной глобальной элиты, и она не скрывает намерений претворить их в реальность. Выдающиеся достижения технологического прогресса, способные освободить от бедности, тяжелого физического труда и болезней, будут использоваться для того, чтобы укрепить существующее угнетение и неравенство. А человечество рискует окончательно разделиться на касты рабов и полубогов, постепенно принимая черты двух разных биологических видов — как это и отражено в сюжете романа.

Ожесточенная идеологическая критика, которой одаривают Пелевина постсоветские либералы, объясняется именно тем, что он выражает в своей книге их тайные мысли, проговаривает невысказанные мечты. Ведь эта передовая публика давно мечтает нейтрализовать примитивных, цепляющихся за свое прошлое простолюдинов, безнадежных совков и вату — чтобы не тормозить победоносную поступь прогресса. Она с удовольствием превратила бы их в бессловесных и бесправных рабов, чтобы в окружающем нас мире правили продвинутые просвещенные господа. А восстановление крепостных порядков наверняка порадовало бы современных декоммунизаторов, которые стремятся окончательно ликвидировать тяжелое наследие Октября.

Пелевин вскрывает лицемерие постсоветской интеллигенции. За ее прогрессистской риторикой кроется реакционная и консервативная по своей сути программа, направленная на то, чтобы избавиться от лишних для правящего класса людей, лишить их базовых социальных прав и полностью подавить способность к сопротивлению. Как это произошло в постмайдановской Украине, где министр финансов честно пообещал вчера прекратить выплату пенсий — под аплодисменты реформаторов и забитое молчание пролов.+

Этот «трансгуманизм» представляет собой модернизированную версию фашизма — подавая его в тех формах, которые вполне приемлемы у нашей политкорректной публики, и даже вошли у нее в моду. Хотя можно не сомневаться: многие люди с хорошими лицами в итоге сами окажутся жертвами наступившего завтра. Ведь нас не обманули — в будущее пустят «не только лишь всех».
завтрак аристократа

Как русские купцы делали себе имя в Нижнем Новгороде 1 августа 2021

Звездные часы Бугровых, Рукавишниковых, Морозовых пробили на ярмарке у слияния Оки и Волги


Чем они были знамениты и как сделали себе имя на всемирном торге у слияния Оки и Волги.


Поднятие флагов на открытии Всероссийской выставки 1896 года.
Поднятие флагов на открытии Всероссийской выставки 1896 года.

Купцы Бугровы: от шляпок до герба


Купцы-старообрядцы Бугровы - самая знаменитая, пожалуй, предпринимательская семья Нижнего Новгорода. Удельный крестьянин Петр Егорович долго выбивался в люди: работал батраком, шляпным мастером, бурлаком. Капитал заимел, став транспортировщиком соли, а затем занявшись мукомольным производством.

Николай Бугров.
Николай Бугров

.

Репутация отличного плотника и блестящего организатора привели его в ярмарочный строительный подряд. Ярмарка ежегодно нуждалась в наведении мостов, строительстве и починке торговых рядов, а эти работы были, по сути, "золотыми". В 1852 году Петру был доверен ремонт Главного выставочного дома. По ярмарочному подряду у него было занято 610 чернорабочих, 435 плотников, 84 маляра, 30 молотобойцев, 21 кузнец и 6 слесарей. Про него Владимир Даль, который собирал на Нижегородской ярмарке пословицы и поговорки, писал: "Это один из тех умов, который, начав с ломового крючника, добился звания лучшего подрядчика".

Сын Петра Александр не сумел удержать выгодный подряд, но стал успешным лесопромышленником и главным поставщиком строительных материалов на Нижегородскую ярмарку. Кроме того, он расширил мукомольное производство и в 1870 году имел 10 мест в мучном ряду. По масштабности начинаний Александр Петрович уступал отцу, но сумел умножить семейный капитал.

Самым ярким предпринимателем в династии Бугровых оказался сын Александра Петровича - Николай. Он с выгодой занимался не только лесом и мукомольным делом, но и создал собственное пароходство - десятки буксиров и барж. А мукомольный комплекс Николая Бугрова экспонировался на Всероссийской выставке 1896 года и был отмечен высшей наградой - правом помещать на документах и товарах изображение Государственного герба Российской империи. Слыл Бугров человеком умным, ироничным, общительным. Своему бухгалтеру, мающемуся от безделья, он частенько говорил: "Эх, нанял я тебя, поддавшись моде, а ведь вся бухгалтерия у меня в голове...".

Вдовий дом Николая Бугрова.
Вдовий дом Николая Бугрова.

Особую славу Николаю Александровичу принесла его благотворительная деятельность. В 1887 году он построил Вдовий дом, где получили пристанище 160 вдов с детьми. Каждая семья бесплатно пользовалась отдельной квартирой с отоплением, освещением, а также общественными кухнями, баней и прачечной. Дети получали образование и медицинскую помощь.

Бугров построил и подарил городу и ночлежку на 900 человек, где на 5 копеек можно было получить тарелку щей, фунт хлеба и чай. Писатель Максим Горький не раз вспоминал, как он с матерью находил здесь приют.


Промышленники Рукавишниковы: "железные" люди


Династия Рукавишниковых берет начало с кузнеца Григория Михайловича. Он работал в кузнице еще в районе Макарьевской ярмарки, а затем перебрался вместе с ярмаркой в Нижний Новгород. Здесь он купил несколько лавок и начал торговать железом. Дела шли так удачно, что через несколько лет Григорий стал обладателем стального завода.

Дело отца подхватил сын Михаил. Он сумел развить производство и вскоре стал в губернии монопольным поставщиком железа. Его сталелитейный завод в Кунавине (район Нижнего Новгорода) производил едва ли не самую лучшую сталь в России. В 1843 году в местной прессе отмечалось, что на заводе стали "...выделывается до 50 000 пудов. Всего на сумму 90500 рублей серебром". И практически весь металл сбывался на Нижегородской ярмарке.

"Железный старик" - так называли Михаила и не только за металлургическое дело, но и за характер. Окружающие отмечали, что он был строг и не терпел в людях лени. Зато очень щедр в меценатстве: помогал гимназиям, малоимущим семьям, церквям, тем самым подавая пример своим детям. И их у него было немало: семь сыновей и две дочери. Каждому после смерти отца досталось примерно по четыре миллиона рублей. Потомки Михаила Григорьевича не подкачали - продолжили дело "железного старика" и в бизнесе, и в благотворительности. Старший сын Иван Михайлович вместе с братьями и сестрами построил в Нижнем Новгороде "Дом трудолюбия для занятия трудом бесприютных бедных и нищих". На проходившей в Нижнем Всероссийской выставке 1896 года изделиям Дома трудолюбия были присуждены дипломы, соответствовавшие золотой и бронзовой медалям. Дом посетил Николай II c супругой.

Дом трудолюбия - детище предпринимателей Рукавишниковых.
Дом трудолюбия - детище предпринимателей Рукавишниковых.

Одной из жемчужин архитектурного искусства в Нижнем Новгороде и по сей день является белоснежный дворец на Верхне-Волжской набережной, выстроенный сыном Михаила Григорьевича - Сергеем.


Николай Шустов и оригинальная "витрина" его московского завода.
Николай Шустов и оригинальная "витрина" его московского завода.


Виноделы Шустовы: ликеры ведрами


На Всероссийской выставке в 1896 году в Нижнем Новгороде продукция Николая Шустова получила золотую медаль. Похвалил Николая Леонтьевича и посетивший павильон император Николай II. Неизвестно, пробовал ли он в тот раз шустовскую продукцию, но на многочисленных обедах и приемах в ходе выставки-ярмарки - уж наверняка. Секреты многочисленных наливок и настоек достались Николаю от отца, который любил настаивать водку на ягодах и травах и знал множество рецептов. В конце ХIХ века Николай Шустов с сыновьями развил производство алкогольных напитков настолько, что в год они сбывали около 100 тысяч ведер ликеров и наливок и около 400 тысяч ведер (1 ведро = 12,3 литра) дистиллированного вина.

Прославился Шустов и оригинальным продвижением продукции. Один из его рекламных трюков выглядел так. Нанятая фирмой группа студентов ходила по дорогим ресторанам и по ходу обеда требовала шустовской водки. Поскольку такая водка оказывалась не всегда, дело обычно заканчивалось скандалом и последующей дракой. Естественно, эти происшествия попадали в газеты, а студенты в полицейские участки. Отличная реклама!


Савва Морозов и витрина Никольской мануфактуры Морозова и сына на Нижегородской ярмарке.
Савва Морозов и витрина Никольской мануфактуры Морозова и сына на Нижегородской ярмарке.

Завещание Саввы Морозова: Россия должна быть одной из первых

Род Морозовых участвовал в Нижегородской ярмарке с 1840го по 1917 годы. У Саввы Тимофеевича Морозова было 32 лавки в текстильных рядах.



Русская пресса окрестила Савву Морозова "купеческим воеводой". Он восемь лет с -1891-го по 1897-й - был председателем ярмарочного комитета. На Всероссийской выставке в Нижнем Новгороде Морозов подносил царю хлеб-соль. А позже на банкете произнес боевую речь. В ней Савва Тимофеевич сказал такие мудрые слова, что они и сейчас звучат как завещание потомкам:

"Богато наделенной русской земле и щедро одаренному русскому народу не пристало быть данниками чужой казны и чужого народа... Россия, благодаря своим естественным богатствам, благодаря исключительной сметливости своего населения, благодаря редкой выносливости своего рабочего, может и должна быть одной из первых по промышленности стран Европы".


P.S. 1895 году только от Нижегородской губернии ярмарку посетило 742 купца, в 1903-м - 944 купца, в 1907-м - 709, в 1913-м - 565. Больше было только купцов из Московской губернии.

Взгляд иностранца

Разгрузка хлебной баржи на Волге.
Разгрузка хлебной баржи на Волге.

Здесь и перс, здесь и финн - 200 тысяч приезжих

Нижегородская ярмарка, ставшая ныне самой значительной на земном шаре, является местом встречи народов, наиболее чуждых друг другу, народов, не имеющих ничего общего между собой по виду, по одежде, по языку, религии и нравам. Жители Тибета и Бухары - стран, сопредельных Китаю,- сталкиваются здесь с финнами, персами, греками, англичанами и французами. Это настоящий судный день для купцов. Во время ярмарки число приезжих, одновременно живущих на ее территории, равняется двумстам тысячам. Отдельные единицы, составляющие эту массу людей, постоянно сменяют друг друга, но общая сумма остается постоянной, а в дни особенно оживленной торговли доходит даже до трехсот тысяч. По окончании этих коммерческих сатурналий город умирает. В Нижнем насчитывается не более двадцати тысяч постоянных жителей, теряющихся на его голых площадях, а территория ярмарки пустует в течение девяти месяцев в году. Такое огромное скопление людей происходит, однако, без особого беспорядка. Последний в России вещь неизвестная. Здесь беспорядок был бы прогрессом, потому что он - сын свободы[...]

Из книги маркиза Астольфа де Кюстина
"Россия в 1839 году"


Поднятие флагов на открытии Всероссийской выставки 1896 года.
Поднятие флагов на открытии Всероссийской выставки 1896 года.



завтрак аристократа

Юлия Богатко Романтическая дружба немецкого художника с русским поэтом

Василий Жуковский и Каспар Давид Фридрих были дружны почти 15 лет: первый часто ездил в гости ко второму и подсадил на его пейзажи русскую царскую фамилию и дворян из своего окружения


Первый раз Василий Жуковский увидел картины Каспара Давида Фридриха на стенах дворца прусского короля во время путешествия по Германии со своей ученицей — великой княгиней Александрой Федоровной, которая ранее была принцессой Прусской, — в 1820 году. Полотна «Монах на берегу моря» и «Аббатство в дубовом лесу» (оба 1809–1810 годов) были куплены братом принцессы, принцем Фридрихом Вильгельмом, вскоре после удачного для художника скандала с мистической картиной «Крест в горах» (1808): кто-то пустил слух, что мрачный пейзаж с крестом будет выставлен в алтаре капеллы замка Течен вместо традиционного образа Спасителя. Оказалось, что ни в каком алтаре картину выставлять не собирались, но скандал сделал имя художника известным всей Пруссии, а «Крест в горах» стал с тех пор называться «Теченский алтарь».


Каспар Давид Фридрих. Крест в горах (Теченский алтарь). 1808 год © Staatliche Kunstsammlungen Dresden

Поэта Василия Жуковского, который в конце жизни назовет себя «родителем на Руси немецкого романтизма и поэтическим дядькой чертей и ведьм немецких и английских», переводчика Гофмана, Грея, Шиллера, Гете и других романтиков, волновали уже одни названия фридриховых картин: «Могила великана в снегу» (1807), «Странник над морем тумана» (1818), «Двое, созерцающие луну» (1819–1820). Кроме того, Жуковский и сам немного рисовал. Именно в этом своем заграничном путешествии он начал заполнять путевые альбомы рисунками. Вскоре в них уже можно было обнаружить некоторые приемы, свойственные немецким романтикам: контурный рисунок, особенности композиции, обязательные романтические мотивы и надписи, сопровождающие изображение, — то, что искусствовед Михаил Либман называл «специфически фридриховской стенограммой пейзажа».

Николай Гоголь в Риме. Рисунок Василия Жуковского. 1839 год© n-v-gogol.ru

В 1821 году, когда Жуковский впервые лично встретился с Каспаром Давидом, он был удивлен, что выглядит тот совсем не как настоящий романтик. Жуковский рассказал о своих впечатлениях ученице — Александре Федоровне:

«Кто знает Фридриховы туманные картины и по этим картинам, изображающим природу с одной только мрачной ее стороны, вздумает искать в нем задумчивого меланхолика с бледным лицом, с поэтическою мечтательностью в глазах, тот ошибется. Лицо Фридриха не поразит никого, кто с ним встретится в толпе... простодушие чувствительно во всех его словах, он говорит без красноречия, но с живостью искренности и чувства, особливо когда коснешься до любимого его предмета, до природы, с которою он как семьянин...»

Каспар Давид Фридрих. Автопортрет. 1810 год© Kupferstichkabinett Berlin

В этом же письме Жуковский подробно описывает великой княгине одну из только что начатых картин Фридриха — «Восход луны на море», которую впоследствии для нее купит.

Каспар Давид Фридрих. Восход луны на море. Около 1821 года© Государственный Эрмитаж

Круг русских поклонников и покупателей Фридриха расширяется. В 1825 году в мастерскую художника заходит близкий друг Жуковского — историк и государственный деятель Александр Иванович Тургенев, о чем он оставляет запись в дневнике:

«...Он выражает в них [картинах] обыкновенно одну простую мысль или чувство, но неопределенное. Можно мечтать над его произведениями, но ясно понимать их нельзя, ибо и в его душе они не ясны. Это мечтания — сон, видения во сне и в ночи. В предметах природы часто избирает он самое простое положение: льдину, волнуемую в море; несколько деревьев, в долине растущих; окно его комнаты; задумавшийся над развалинами или над памятником рыцарь; монах, вдаль или в землю устранивший взор свой, — но все трогает душу, погружает в мечтательность, все говорит, хотя и неясно, но сильно воображению. Так и слова его: он сам говорит, что объяснить ни мысль, ни картины, их изображающие, не может, а всякий пусть находит свое, т. е. свою мысль в чужом изображении: так — сова в мрачных облаках, так — терновый венец в радужном сиянии солнца. Первая картина (у вел. кн. А<лександры> Ф<едоровны>) для меня непонятна, вторую постигает сердце страдальца-христианина...»

В 1827 году уже вместе Жуковский и Тургенев заезжают в Дрезден и заказывают Фридриху новые «печальные картины». К этому времени первый лишился своей любимой (в 1823 году в родах умерла Мария Протасова-Мойер), второй — брата Сергея; оба они, хотя не были непосредственными участниками, пережили трагедию декабрьского восстания 1825 года.

Иван Киреевский, философ-славянофил и публицист, увидевший эти картины, когда они вместе с другими работами Фридриха уже висели у Жуковского, пишет о них матери:

«...Ночь, луна, и под нею сова. По полету видно, что она видит. В расположении всей картины видна душа поэта. С обеих сторон совы висит по две маленьких четвероугольных картинки. Одна — подарок Александра Тургенева, который сам заказал ее Фридрихсу. Даль, небо, луна — впереди решетка, на которую облокотились трое: два Тургенева и Жуковский. Так объяснил мне сам Жуковский. «Одного из этих мы вместе похоронили», — сказал он. Вторая картина: ночь, море, и на берегу обломки трех якорей. Третья картина: вечер, солнце только зашло, и запад еще золотой, остальное небо, нежно-лазуревое, сливается с горою такого же цвета. Впереди густая высокая трава, в середине которой лежит могильный камень. Женщина в черном платье, в покрывале, подходит к нему и, кажется, боится, чтобы кто-нибудь не видал ее. Эта картина понравилась мне больше других. Четвертая к ней, это могила жидовская. Огромный камень лежит на трех других меньших. Никого нигде нет. Все пусто и кажется холодно. Зеленая трава наклоняется кой-где от ветра. Небо серо и испещрено облаками, солнце уже село, и кой-где на облаках еще не погасли последние отблески его лучей. Этим наполнена вторая стена против двери. На третьей стене — четыре картины также Фридрихсовой работы. На одной, кажется, осень, внизу зеленая трава, наверху голые ветви деревьев, надгробный памятник, крест, беседка и утес. Все темно и дико. Вообще природа Фридрихсова какая-то мрачная и всегда одна...»

Теперь картины Каспара Давида при посредничестве Жуковского регулярно отправляются в Петербург. И хотя в Пруссии «первооткрыватель трагедии в ландшафте» уже вышел из моды, и даже Жуковский пишет о нем как о человеке, «пережившем свое дарование», в России собирается неплохая его коллекция. Восемь работ принадлежали царской семье, девять живописных полотен и пятьдесят рисунков были в собрании самого Жуковского. Впоследствии в государственные музеи — Эрмитаж, Музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина — они поступали также и из частных коллекций князей Вяземских, Барятинских и других.

Сам Фридрих в конце жизни занялся экспериментами: между 1830 и 1835 годами, до того как его разбил паралич, он, учитывая романтическое влияние света, пробует технику живописи на кальке. В зависимости от освещения — дневного или вечернего — картины приобретали различные эффекты. Для создания дополнительного настроения демонстрацию таких картин он предлагал сопровождать игрой на поющих бокалах.

Каспар Давид Фридрих. А. И. Тургенев, В. А. Жуковский, С. И. Тургенев. 1827 год© Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина

В 1835 году Фридрих пережил инсульт и больше не мог писать маслом, ограничивался небольшими рисунками сепией; Жуковский ходатайствовал о нем перед великим князем Александром Николаевичем, напоминая слова, будто бы сказанные в 1820 году императором, тогда еще великим князем, Николаем Павловичем: «Фридрих, если будешь в нужде, дай мне знать, я тебе помогу», и добавил от себя: «Заступите теперь место государя и помогите ему. Позвольте мне именем вашим [если сами не найдете времени] взять у него на одну или две тысячи [рублей] рисунков и картин, что найдется».

Последний раз Жуковский побывал в Дрездене за два месяца до смерти Фридриха, отбирая рисунки для Александра: «19 марта 1840 года. К Фридриху. Грустная развалина. Он плакал, как дитя. 20 марта. Середа. Пребывание в Дрездене. Выбор рисунков Фридриха для великого князя». После смерти художника закупка картин стояла обязательным номером в берлинских и дрезденских поездках Василия Андреевича, что продолжительное время было заметной помощью обнищавшей семье Фридриха. 




Источники

  • Богемская К. Пейзаж. Страницы истории.
    М., 2002.

  • Дневники В. А. Жуковского.
    СПб., 1903.

  • Иванова Е. В. В. А. Жуковский — коллекционер и художник.
    Материалы XII Боголюбовских чтений (29 июня — 1 июля 2010 года).

  • Либман М. Я. Жуковский и немецкие художники.
    Взаимосвязи русского и советского искусства и немецкой художественной культуры. М., 1980.

  • Норберт В. Фридрих.
    М., 2006.

  • Янушкевич А. С. Письма В. А. Жуковского к царственным особам как феномен русской словесной культуры и общественной мысли.
    Жуковский. Исследования и материалы. Вып. 2. Томск, 2013.



https://arzamas.academy/materials/238
завтрак аристократа

Вячеслав Тюев Голос из толпы дневниковые записи - 2

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2838277.html


ЧАСТЬ I



1951–1954 ГОДЫ



1951 ГОД




8 июня, пятница. На Невском видел Жарова в белой шляпе, в белом плаще, высокого роста, глаза сощурены или заплывшие смотрят поверх толпы17.


16‐е, суббота. Я, Витька Калинин, Петька Замятин, Лида Песочникова, Нина Михайлова и другие девчата катались на лодке по Неве. Я греб, был участником их разговоров, видел их отношения, и явилась мысль, немного удивившая меня и обрадовавшая: у нас в группе меж ребят коллектива все-таки нет, а вот у Витьки и Петьки, живущих в университетском общежитии, и у этих девушек, тоже из общежития, – вот у них, хотя они из разных групп, коллектив есть. Я видел, слышал, какими простыми, открытыми, ничего не таящими про себя были они друг с другом. Лида купила всем по пирожку, а остальные говорили: у меня есть еще столько-то денег; там у нас, в общежитии, есть то-то и то-то – как-нибудь проживем. Это Лиде говорили. И я верю, что они так дружно живут. Вот бы всю нашу группу поселить в общежитии!


17‐е, воскресенье. Умер Павленко, писатель. Славят Горького. И здорово. Так что кажется: лучше Горького не было писателя. Последние известия по радио с него начинают!

День начался с того, что пошел в Палевский сад. Читал «Детство» Л. Толстого и загорал. Потом нечаянно-негаданно, как с неба свалились Валька, Сережка, двоюродные братья, и их приятель Алька Соколов. Здесь же, в саду, играли в козла, у меня дома пообедали и вернулись к Вальке, он завтра уходит в армию – в артиллеристы.

Купив два пол-литра, направились к Вальке на Конную улицу. Там, подавив разыгравшееся чувство досады на то, что загубил вечер, поехав с ними, сел в стороне от стола, взял журнал и уставился в него, ожидая, что будет дальше. От того, как и какую закуску они готовили, мне стало противно. А тут еще во рту появилось горькое, неприятное ощущение от вкуса водки. Зачем пожертвовал вечером, чтобы пить эту дрянь! Одно утешает: ведь это проводы брата в армию.

Но вот мне дан стакан. Я быстро его выпиваю и ничем не закусываю, кроме кусочка хлеба и белого сыра (оно так называется, это белое вещество). Ничем другим закусывать не решаюсь, брезгую. И в течение всей попойки ничем другим не закусывал, ссылаясь на то, что плотно пообедал дома. Пью, а меня преследует мысль, будто рядом со мной находится Рона, объект моей платонической любви на филфаке, я тихо ее предупреждаю, что, мол, потерпи из‐за брата моего. А терпеть, мыслится, ей надо: водку она не пьет, ей противно то, что ее окружает, то, как едят, как пьют, противен мой вид со стаканом водки в руке (специально из‐за нее, мыслится, я сбегал в магазин за вином. Не пить же ей то, что и я-то заглатываю с усилием!).

Закурили. Голова чуть закружилась. Постепенно брезгливость и сожаление о загубленном вечере пропадают. Водка берет свое. Мне приятно мусолить сигарету в мундштуке – это главное, что в мундштуке; от такого форса чувствуешь удовольствие.

Запели. Валька играет на рояле, я пою басом. Все удивляются моему голосу, у меня ж в мозгу мелькает: вот бы сюда Гайдаренко, он бы их удивил!.. О Роне забываю.

Водка кончилась. Послали меня за новой водкой – кабачок внизу.

Влетел в кабак и – петь. Веселый был, чуть ли не за студента консерватории себя выдавал. И кричал всё, что брат в армию уходит. Это обстоятельство, казалось мне, увеличивает мой вес в глазах слушателей: дескать, не смотрите на меня как на впервые загулявшего мальчика, смотрите как на взрослого, брат которого, ровесник этого взрослого, уходит в армию. Потом, помню, жали друг другу руки с каким-то папашей, с ним был сынок годков трех-четырех. Папаша: «Родина вам во что дала! Чтите!» Я, откликаясь на его призыв всем своим пьяным сердцем, снова жму ему руку, улыбаюсь и говорю, указывая на сына-пузана: вот тоже, мол, герой, замечательный человек растет.

Вернулся к ребятам, а дома уже Василий, Валькин отец. Заспорили о Шаляпине, Рейзене. Спор затянулся. «У тебя батькина хорошая черта, – говорит Василий. – Споришь хорошо. Хоть и не знаешь. На вот, выпей…» И я снова пью. В споре о моем голосе Василий, довоенный выпускник консерватории по классу вокала, утверждает, что у меня или тенор, или нет голоса вообще. Я, Сережка и Валькина мать настаиваем, что у меня бас. В общем, талант, приходят все к общему выводу, и мне весело думать о себе так.

Потом пошли гулять. Уже ночь, хотя и светло. Дворовые ворота закрыты. Пришлось лезть через забор во дворе.

(Спутал! Это был уже второй наш выход в ночь. Первый раз пошли гулять часов в 12, к Мишке пошли. Идем по улице, поем про негра. Хоть и пьяны, поем на удивление не похабную песню, а пропагандирующую мир; у негра черная кожа, но он тоже человек – такова главная мысль песни. Идем обнявшись. Прохожие смотрят, провожают взглядами, улыбаются, а мы идем с таким ощущением, будто победители по освобожденному ими городу; оттого и весело тем людям, что смотрят на нас, они, может, смеются над нами, но мы не догадываемся об этом, мы, победители, идем гордо, по самой середине улицы и поем про негра. Потом, помню, хватали девок, пытались их ловить.)

Но вот идем теперь уже глубокой ночью. Я держусь по сравнению с Сергеем18 так, как будто мало пил, а пил я и больше его, и так, как никто не пил («Выпьешь по-польски?» – «Выпью!» И я выпил мелкими глотками почти стакан. И горло прополоскал водкой). Ребята говорят:

– Славка здорово держится.

– Еще бы, он физически сильнее.

То, что я, по их словам, физически сильнее, мне слышать приятно, и все последующее время я только и делаю, что стараюсь показать, что я почти не пьян, т. е. сильнее их физически. Мысль о том, чтобы не упасть в их глазах, все время сторожит меня.

Сергей признается мне, какие у него проблемы с бабами. От этого он становится мне почему-то ближе, милее. «Дорогой Сергей, – думаю я пьяно. – Тебе бы бабу, но ночью бабы не найти. Жалко».

А потом было…

летчик с девушкой. «Лучше, ребята, не связывайтесь!»

карты,

игра в булыжник посреди мостовой, как в футбол,

пьем газированную воду на Невском, отколупнув крантик в емкости, где эта вода содержится.

И еще: стою у умывальника, голова на кране, думаю: «Я пьяный, вдруг упаду, ведь может это быть, ведь я пьян», – мысль эта забавна.

Мне смешно от того, как было бы нелепо, если бы человек, находясь в здравом уме, вдруг упал возле умывальника; это необыкновенно, непростительно – упасть ни с того ни с сего рядом с умывальником. Однако сейчас, в ином человеческом состоянии, упасть мне можно, и это мне простится, это не будет никому казаться необыкновенным (а ведь и сейчас я все-таки нормальный!). И мне забавно, что сейчас мне можно упасть и что меня за это не осудят. И я чувствую, что мне хочется упасть, и мне задорно видеть себя упавшим и одновременно ждать: вот-вот упаду.

Возвращался от Вальки в семь утра. Не иду, а влачусь, голова трещит, в ней готова разорваться бомба. Губы, зубы пересохли, они мерзко, сухо соприкасаются друг с другом. В животе, во всем организме – яд. Чувствую: сейчас вырвет. Стону, и от того, что стону (хотя мог и не стонать – стонать в этом положении мне кажется картинным), мне все же легче.


25‐е, понедельник. Сегодня футбол: «Зенит» (Л-град) – «Динамо» (М-сква). Матч (состязание, как официально стали говорить недавно. Не привьется это «исконное» словечко, наверное. В лучшем случае эти два слова лет через десять будут существовать на равных правах) – этот матч имеет большое значение. Решается вопрос о третьем месте по результатам первого круга. А «Зенит» так успешно играет в последних турах и так много новых болельщиков у него появляется, что дух захватывает. В прошлом году «Зенит», правда, в общем-то лучше выступал и был на третьем месте, однако в этом году начал ведь с серии поражений. Никогда в этом году еще не ехало на стадион такое множество людей. На солнце блестят бесконечные ряды машин. Точно саранча. Даже посередине моста машины стоят и, постояв, медленно сползают с него и снова притормаживают – пробкам не рассосаться. Гордые чувства поднимаются из‐за того, что видишь столь могучую армаду автомобилей, видишь воочию мощь и силу страны, а во-вторых, из‐за того, что столь популярен «Зенит», что так его любят (наше «Динамо»19 идет на предпоследнем месте). Трамваи набиты битком. Ни в прошлые годы, ни тем более в этом году их так не осаждали. Едут, цепляясь за борта, за рейки окон. Бортов трамвая не видно – сплошь люди. Трамваи не идут – плетутся. Глядишь на все это и думаешь: вот бы зенитчики посмотрели, почувствовали, как их любят, как надеются на них, тогда бы они сыграли ого как!

Я ехал на борту. Никогда еще в жизни так не утруждал рук: после поездки висят и больно от того, что они тяжелы, висящие, точно чугунные, и поднять нельзя – не гнутся в локтях; лишь только сделаешь попытку согнуть, ноют и болят невыразимо.

Да, никогда в этом году еще не было столько народу, никогда в течение семи лет я не слышал песенки, что играло сегодня радио на стадионе: «Там ждет тебя далекая, подруга синеокая» из фильма военной поры «Антоша Рыбкин»20.

Ну и игра была! Замечательная. Здесь, в Ленинграде, был знаменитый радиокомментатор Синявский. Специально приехал. Счет 1:1. Первый гол Трофимова, второй – наш, Жилина.


28‐е, четверг. Слышал в трамвае:

– Дармоеды! (Это о милиционерах.) Одеты словно генералы (в белых кителях и фуражках). Вот если бы женщины были милиционерами, то их бы все уважали, и слушались бы, и хорошо было бы.


Загорал в Палевском саду, читал книгу.

Минут двадцать-тридцать готовился к экзамену по истории славянских стран. Невдалеке сидели две девушки и парень. Девушки повизгивали, когда парень их тискал. Тут они увидели третью – шедшую с ребенком по садовой дорожке. Наверное, она была им знакома, потому что они так же весело и шумно, как и возились, закричали: «Что, твой?» – «Да, мой», – подумав, так же задорно ответила та, третья. «Здорово работаешь!» – закричали первые две. «Пятилетку – за четыре года!» – добавил парень, и вся троица засмеялась. Потом, когда их знакомая с ребенком прошла, они как ни в чем не бывало продолжали разговаривать, шутить и возиться.

Сперва эта сценка вызвала во мне гадливость, особенно «Здорово работаешь!», но потом вдруг неожиданно я понял и почувствовал, что этот короткий шутливый разговор вовсе не пошл и не должен вызывать гадливости. Я видел, как они сами все это воспринимали, как они оставались обыкновенными, не жеманились и не гримасничали, как это наверняка сделали бы Рона и остальные факовые21 девушки. Для них, факовых, которые (я почти уверен в этом) и матюгаться умеют, и думают о разных пикантных вещах, это было бы неприличием, сугубо внешним, а для этих, садовых, подобный разговор – дело житейское, как бы естественное, как сама жизнь. Он вызвал у них улыбку, а не гримасы жеманности и брезгливости. Главное, ничего похабного не было ни в их словах, ни в их мыслях. Каким простым, безыскусным показалось мне вдруг даже это «Здорово работаешь!» в их устах – оно выражало самые обыкновенные чувства! Как хорошо стало от их простой, умной естественности, особенно в противопоставлении этих троих тем, кто похож на девушек нашего факультета!


Сидел в шахматном клубе Невского дома культуры. Здесь же находились пятеро ребят и вроде бы их руководительница. От делать нечего я стал играть с 13-летним клопом (у него первый разряд, но, конечно, не играет в его силу). В клуб заходит новая группа его приятелей:

– Рыжий, выходи!

– Сейчас.

– По-быстрому делай этого лба (меня то есть) и выходи.

Потом, не дождавшись его, заглянули в открытое окно:

– Выходи же, рыжий!

– Да погодите…

– П….! – коротко бросили они и скрылись.

Парнишка сидит красный. Руководительница тоже.

Приятели вновь подошли к окну и, когда руководительница поднялась, чтобы закрыть окно, послали ее на х… Да, вот еще какое есть детство!


5 июля, четверг. В библиотеке рабочему предлагают книгу про литовцев.

– Про литовцев? Не надо, не надо! – торопливо проговорил он. – Про латышей я не буду.

Вот какая неприязнь! Может быть, побывал в Литве в войну, тогда понятно.

Настаивает: дайте ему книгу про путешествия. Любит он.

Библиотекарша предложила какую-то книгу. О путешествии. Но такую, какие никто не читает.

– Я читал, – сказал он и стал излагать содержание книги.

Он взял другую книгу. Про путешествия таки.


7‐е, суббота. Вечером с Витолем были в Бабкином саду (сад им. Бабушкина). Там проводы белых ночей. Вход платный.

Витоль успел сигануть через решетку, а меня заарканил милиционер, несподручно в новом моем макинтоше лезть через забор. Пришлось уплатить трешку.

Играли в шахматы. А больше нечего было делать. И не только нам, а и всем. Люди толпами бродили по парку взад и вперед, народищу много – не протиснуться. Единственное, что запомнилось: фейерверк и «котел», взрывающийся ракетами.


14‐е, суббота. Идет парень лет двадцати пяти со щенком на руках. Щенка крепко прижимает к груди. Навстречу парень с двумя девушками. Одна из девушек увидела щенка: «Ой, какой!» Погладила его и пошла дальше, оглядываясь на щенка, улыбаясь и приговаривая: «Какой хорошенький!» А парень со щенком стоит, смотрит им вслед и тоже улыбается.


21‐е, суббота. Вечером играл в Бабкине в шахматы с немецким мастером. Жали друг другу руки, улыбались (он вроде бы где-то на заводе работает). Первую партию я проиграл, зато во второй «зажал» его, он ушел, не докончив партии, – жена торопила.

Чувствовал себя с немцем смущенно – словно крестьянского парнишку позвали играть в шашки с барином. Ругал себя за это рабское чувство, возвращаясь домой.


Когда иностранцы по радио говорят: «Россия», у меня – гордость и радость, что говорят именно так, а не «Советская Россия» или «Советский Союз».


23‐е, понедельник. Собрались с отцом в Поповку.

Выехали пижонами, в плащах по 400 рублей каждый. В уголке вагона, где мы сидели, примостился еще один пассажир. Я сразу подумал о нем с неудовольствием; при этом всплыла мысль о наших с отцом дорогих плащах. И когда это люди, подумалось мне затем, перестанут бояться друг друга, смотреть один на другого подозрительно. Уверен: только уж совершенно простодушный человек мог бы не подумать плохо о человеке, затаившемся в углу и эдак фокусно поглядывающем на наши необычно шикарные для окружающих макинтоши. Может, бандит? Да, и такие мысли о нем были. Я тут же заклеймил себя за эти мысли, но потом с грустью продолжал думать, что большинство на моем месте не избежало бы их, этих мыслей – мыслей человека в новой, дорогой одежде среди периферийных рабочих.

С жадностью вглядываюсь в ландшафт за окном и чувствую наслаждение видеть то, что сделано людьми. Ведь когда возвращался из эвакуации в Ленинград, когда ездил в Гатчину за ягодами, все под Ленинградом было разрушено.

Вот и Поповка. Жуть! Какую я помню Поповку до войны и какая она сейчас! Домики с конуру, с одним оконцем. Есть и получше, но они только строятся. А сколько домиков-лачужек! И пустота кругом. А я такую помню Поповку, что рай кругом, город по сравнению с этой. И дома почти везде были двухэтажные. Здесь же, кажется, всего один такой. Везде пусто, голо и «младые рощи разрослись»22.

Не зная, где живут Тюевы, все же их нашли. Тут целый детсад. И Танька, и Славка. И дед 82 лет. Прадедушка Таньки и Славки. А голос у деда молодой и читает без очков («Евгению Гранде»!). Но ходить не может. Он рассказал, как в их деревню пришли наши: «Старуха плачет: вот и русские убьют! Я (дед то есть): нарочно-то не убьют, если только нечаянно. Вижу – идут. Дверь открыл и кричу: “Товарищи!..” Боюсь, чтобы за немца не приняли и не убили. Вышел. Солдаты навстречу бросились. Старуха заплакала: сейчас убьют. Они подбежали, обняли, на руках в избу внесли. В деревне-то, кроме нас, двух стариков, никого не было – всех в Германию угнали».

Ходили с Сергеем Тюевым, двоюродным братом, по Поповке.

…Вот ребятишки, пятеро, играют в городки. Одеты не совсем по-деревенски, но босы, кроме одного, он в русских сапогах.

Посреди улицы – искореженный осколками железный тарантас, еще что-то. Даже каска в канаве. Черная кость. Может, и не лошади.

В лесу, говорит Сергей, много черепков. Школьников посылают собирать кости, их потом закапывают.

Железных таких тарантасов везде много. Железо сейчас почти не собирают, продолжает Сергей, только броню: за сталь больше платят. Эту броню подтаскивают к железной дороге и увозят на завод.

Действительно, сейчас там башни танков и еще что-то массивное…

До места, где раньше был дом Сергея, не дошли. Все заросло. Нынешняя Поповка здесь кончается.

Зашли в болотистые кустики, нашли саперную лопату. Везде железные обломки и ямы, сплошные ямы (воронки), заросшие травой и наполненные водой. Здесь была вторая линия немецкой обороны, рассказывает Сергей, так что даже труб от домов не осталось.

Нашел часть немецкой каски, повертел ее в руках и с жалостью и содроганием от представившейся в воображении картины, что тут было лет 7–8 назад, сказал: «Вот когда-то человек ее носил, и это у него на голове так разорвало каску». – «И не только каску, – спокойно ответил Сергей, – и самого на кусочки». Нет, он не испытывал той жути, что я (что ж, Сергей ведь с отрядом партизан прошел до г. Себежа Псковской области, был ранен).

Возвращаемся к станции. Тишина. Возле насыпи сидят два парня. Третий, в безрукавке и шляпе, возится в луже под насыпью, не может выудить из лужи велосипед. На насыпи стоит чуть ли не старик (издали не видно) с палкой. Парень в шляпе и старик злобно переругиваются.

Старик, бранясь, говорит: «Меня не тронь! Я один и их пять» (хотя вдалеке видна одна старуха). Старик покричит, передохнет и снова, захлебываясь матом, крутит палкой: «Меня не тронь! Я один и их пять…»

Молодой в шляпе тоже ругается. Наконец он вытащил велосипед из лужи. Поехал. А потом повернул и – к старику. Сейчас будет драка – с замиранием сердца подумал я.

Нет. Парень проехал по луже, качаясь. Но все-таки лужу одолел. Пьяный, говорит Сергей, в первый раз лужу не переехал.

Молодой в шляпе и старик опять вступили в перебранку.

Идем с Сергеем дальше. Строится дом. Стены уже есть – крыши нет. Из дома доносятся громкие звуки патефона. Я мельком заглянул за стены дома – какая-либо обстановка отсутствует. Патефон, вероятно, стоит прямо на полу.

Всюду строятся. Застройщикам выделяют по 12 соток.


…Возвращаемся с отцом из Поповки. Глядя в окно, узнаю очертания уже заросших травой окопов, блиндажей. Охватывает воспоминание о войне. Вот развалины печи. Высоко в небо устремилась изрешеченная пулями кирпичная труба. Это первая труба, увиденная мною сегодня. И неспроста ее не снесли! Сперва я не поверил своим глазам. Но нет, это так: вокруг кресты, 6–8 крестов и звезды на них – кладбище. И следы пуль на еще белой в некоторых местах печи. Герои… Братская могила. Вокруг – места, где они отчаянно защищались. Тяжелое, грустное, грозное чувство сжало сердце, и вдруг затрепетало оно, вдруг поднялось необыкновенной силы возмущение. О, как я ненавидел в ту минуту всех немцев! Даже Гейне, даже Вильгельма Пика, всех, всех немцев, всю нацию, этих гадких людей, которые пришли на чужую землю, незваные, непрошенные и убивали людей, моих, родных, русских. Они пришли на чужую землю!.. Только сейчас я всем сердцем и телом понял, что такое освободительная война, что значит смерть на своей земле, что под этими крестами, в могилах этих мои, русские люди, и я, ими защищенный, их брат, тоже русский. Герои… А гадов-немцев всех, всех надо убить! Это был неистовый гнев – и одновременно радость за наших людей!


Еду в трамвае. А кругом возводятся все новые и новые здания. Это в нашем, нецентральном районе. Стройка кипит, и почему-то представляешь, какими будут эти здания, когда на них посыпятся бомбы.


27‐е, пятница. Сегодня, как обычно, был в Палевском саду.

Пришла шумная ватага ребят. Стали играть в футбол. С криками, ругательствами. Все отчаянно матерились, так что босоногая девка, что работала с тележкой вдали по уборке сада (там много курносых девок работает сейчас), не выдержала, крикнула: «Эй, вы! Перестаньте ругаться, а то я вас из сада повышвыриваю». Куда там!

Сперва на душе у меня стало горько за наше матерящееся будущее. Потом подумалось: повзрослеют – перестанут матюжничать. Да нет, не перестанут. Впрочем, матюг – не главное в них, это от их отцов, и еще не одно, не два поколения сменятся, пока искоренится мат.

Это были, кажется, ремесленники. Сколько характеров! Один выделялся среди всех. Матюгался на всех, играл лучше всех и никому не пасовал. На него почти все злы: «Жила, жила!» Но большего допустить по отношению к нему не смеют. Он даже поддал одному пацану под зад и выгнал из игры: «Ты что глотничаешь23!» Против него были настроены, пожалуй, все, и были они сильнее его физически. Да слабже характером.

Интересны такие люди, задиры. Интересна их судьба в коллективе – держится такой задира силой, храбростью, но в конце концов доводит ребят до озлобления, и те когда-нибудь изобьют его. Если найдется в коллективе настоящий герой, он первым выступит против задиры и поведет за собой остальных, уже давно готовых последовать за ним.

Вот другой характер. Задира поспорил с одним из пареньков: была или не была рука. Подбежал третий (кажется, он ни разу не матюгнулся) и заговорил быстро-быстро: пускай будет рука, т. е. пускай бьют 11‐метровый штрафной удар, если они выиграют, то нечестно, а мы будем честно играть.

Еще о задире. Как ругается! Сколько фантазии, смекалки! Художественная ругань. У задиры звонкий голос. Говорит скороговоркой, как бабы ругаются. Он и смеется хорошо: согнется, руку под живот (правую) и зальется звонким смехом, немножко, может, неестественным, – уж больно шибко смеется.

Ребята вместо выгнанного взяли в свою команду чужого паренька. Задира: «Е…л я вас вместе с ним. Пусть не играет!» Но тот стал-таки играть… Он поживее и вроде поголовастее задиры и играет хорошо. Только и слышно: «Пацан, пасуй! Пацан!» Он стал держать задиру, на которого шла вся игра. Сам стал держать, по своей воле. Тоже – характер. Не суетился и действовал умело. И задира не кричит на него, хотя пацан и мешает ему играть. Под конец, правда, задира и на него заматерился. «Сам лезешь, сам на руку наскочил», – отвечал пацан, и хотя он был посильнее, но чувствовалась в голосе неуверенность, видимо, опасался, что за задиру вступятся все остальные, если что… Я думаю, не вступились бы.





http://flibusta.is/b/634538/read#t2
завтрак аристократа

А.Г.Волос из книги "АЛФАВИТА. КНИГА СООТВЕТСТВИЙ" - 3

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2836373.html и далее в архиве



Бурмастер



Был зимний вечер, в физиономию дул, как и положено, пронзительный ледяной ветер. В нескольких километрах от главной площади поселка

Кенкияк (см.) множество пятисотсвечовых ламп освещало громады тяжело ухающих парогенераторов, и оттого весь поселок был залит мертвенным отраженным светом, струящимся с хмурого неба.

Главная площадь поселка представляла собой громадный пустырь. Я жил с одной его стороны, а бурмастер Трофимов — с другой.

Надвинув шапку на глаза, опустив голову и закрываясь воротником, я миновал примерно полпути, когда увидел всадника.

Лошадь шла бодрой рысью и быстро приближалась.

В седле, сооруженном из каких-то тряпок, с веревочными подпругами, восседал казах (см.), одетый в рваный овчинный тулуп, также повязанный веревкой в качестве кушака. На башке криво сидела рваная меховая шапка, которую кроме как «треухом» никак было не назвать.

Штаны, судя по их цвету, форме и фактуре, тоже явились откуда-то из восемнадцатого века, из времен пугачевщины.

Я полагал, что он скачет с определенной целью, и замедлил шаг, чтобы мы смогли разминуться.

Каково же было мое изумление, когда оказалось, что его целью был я.

Метрах в трех он, радостно оскалясь, отчего его круглая, как сковорода, рожа стала окончательно зверской, поднял лошадь на дыбы.

Я шарахнулся.

— Ты чего?! — крикнул я. — Сдурел?

Он не отвечал. Может быть, он был слишком пьян, чтобы говорить. Так или иначе, он только скалился в ответ, гыкал и поворачивал лошадь то так, то этак, закрывая мне дорогу.

Одна из немногих мыслей, что в тот момент озарила мое смущенное сознание, — это схватить лошадь под уздцы. А дальше что? К тому же в правой руке пьяный наездник держал плетку — длинный жгут, вырезанный из автомобильной покрышки, на короткой деревянной ручке.

Так мы топтались минут пять. Я орал и бранился. Он — перекрывал мне дорогу, скалился, по-прежнему неопределенно гыкал и молчал.

Потом вдруг завизжал, огрел животное камчой, отчего оно снова встало на дыбы, и поскакал прочь. Копыта жестко звенели о мерзлую землю.

Я перевел дух и двинулся своей дорогой.

Через десять минут я сидел за столом в теплой комнате, пил чай со смородиновым вареньем и рассказывал бурмастеру Трофимову об этом странном происшествии.

— Ну и чего ты растерялся? — спросил Трофимов, усмехнувшись.

Я пожал плечами:

— А что мне было делать?

— Ты вот говоришь — под уздцы, — вздохнул он. — Это неправильно. Он тебя точно огрел бы пару раз по роже. Еще, чего доброго, и глаз бы вышиб. И сливай воду. Нет, не так.

— А как? — спросил я.

Он снова вздохнул, разминая железные кулаки.

— Я обычно как делаю?.. Хватаешь ее за морду обеими руками… — Он показал это страшное при его грабках объятие. — И крутишь! И валится она как миленькая! — Трофимов махнул рукой, запястье которой по ширине не отличалось от ладони. — А когда свалил, тут и делать нечего. По башке ему пару раз. И пенделя потом, чтобы бежал быстрее!..

Я посмотрел на собственное запястье и невольно вздохнул.

— А как еще? — строго спросил Трофимов. — С моими помбурами (см.) только так.

Он поднял чашку, несколько раз отхлебнул, а потом расстроенно закончил:

— У меня ведь все сидельцы.


Бутылит



Три водопроводных крана над одной раковиной можно увидеть только в городе Шевченко (см. Казахи). Из одного льется холодная соленая вода. Пить ее нельзя. Из другого — горячая соленая вода. Пить ее тоже нельзя. И лишь из третьего крана течет пресная. Точнее — опресненная. На атомной, между прочим, станции. Излишне говорить, что, как правило, более или менее действует лишь какой-нибудь один кран. Обычно это второй — с горько-соленой горячей влагой.

Город стоит на берегу Каспийского моря, на высоком обрыве. Обрыв — популярное место отдыха горожан и гостей города. И впрямь — даже в июле, когда марсианские пейзажи полуострова Мангышлак плавятся и текут в безмерно жарком воздухе пустыни, здесь под вечер над палящей бирюзой Каспия все-таки что-то шевелится: какое-то робкое дуновение… вот еще… потянуло, а?.. точно потянуло!.. и вот уже дует, дует!..

Мы сидели на этом обрыве, свесив ноги, и пили кислое пиво из теплых бутылок. Мы были не одни — сколь хватало глаз, точно так же сидели, свесив ноги, люди. И тоже что-то пили.

Метрах в тридцати под нами катило свои волны древнее Хазарское море.

Круто просоленные волны были тяжелы. У берега они сердито бычились, зло гнули вспененные шеи и жестко обрушивались на изумрудный пляж…

О, этот пляж! Он был фантастически красив на закате, этот пляж! Он звал к себе — правда, хотелось прыгнуть вниз! — и только мысль о том, что обратно уж вряд ли выберешься, кое-как меня останавливала.

— Стас, — сказал я, томясь невысказанностью. — Красиво-то как!..

А почему у вас тут галька зеленая?

Стас пожал плечами. Потом допил пиво и швырнул пустую бутылку.

Она беззвучно лопнула, ударившись с разлету о берег, и тут же исчезла в шумной пене накатившей волны.

— Минералогии (см. Роговая обманка) не знаешь, — ответил Стас. - Это же бутылит!.. Ну что, еще по одной?



Вечность



Зашел приятель. Посидели, поболтали.

— Все пишешь? — спрашивает.

Я пожал плечами: все пишу, мол (см. Писатели). Как видишь.

Он говорит:

— А зачем?

Я опять плечами пожимаю:

— В каком это смысле — зачем?

— Ну в таком, — настаивает он. — Зачем? Или — для чего?

— Как тебе сказать…

И правда, не знаю, что сказать.

Потом взял и брякнул — вроде как пошутил:

— Для вечности!

А он, собака такая, оживился, да еще как глумливо:

— Это что же это за издание такое — «Вечность»? В первый раз слышу!

«Науку и жизнь» знаю, «Столицу» знаю… «Согласие» вот еще есть такой журнал, «Новый мир», «Наш современник»… А «Вечность»?

Занятно! А какие там, позволь спросить, гонорарные ставки?



Вещи



Несомненно, когда я ухожу из дома, вещи продолжают жить своей жизнью. Ковер лежит на полу ничком, потерянно вытянувшись. Он не любит тишины, не выносит уединения. Ему, наоборот, нравится, когда я расхаживаю по нему со стаканом в руке — тогда он неслышно покряхтывает, блаженно расправляется: точь-в-точь как начальник в бане под пятками злого массажиста… Стоит книжный шкаф, строгий и собранный, будто часовой у ракетного склада. Этому, напротив, лафа.

При мне-то он не смеет и бровью повести — с утра до ночи топырит стеклянную грудь, деревянно держит прямые углы — хоть транспортир прикладывай. А теперь переводит дух, пошевеливая занемелыми членами, с едва слышным поскрипыванием переступает с ноги на ногу.

Но, конечно, веселее других ведут себя книги. Почуяв свободу, они начинают перешептываться. Их разноголосый бубнеж напоминает ропот статистов. Каждый том упрямо твердит свое, каждая книжица талдычит, что знает. «Гипостаз, гипостиль, гипосульфит», — настаивает одиннадцатый том энциклопедии (см.). «Паханг, пахари, Пахельбель,

Пахер!..» — пыхтит тридцать второй. Сочно причмокивая, кулинарная книга бормочет что-то о борщах и запеканках.

А кто громче всех? Ну конечно: копеечная книжулька, которую побрезгуешь пустить даже на подклейку переплета, дрянная брошюрешка, достойная лишь по безалаберности служить подставкой чайникам и сальным сковородкам, — так вот именно она, заглушая соседей, во весь свой дребезжащий голос трактует вопросы изготовления самогона в домашних условиях!..

Зачем посещать собрания людей, если можно обратиться к собранию книг? Эти тоже не слушают других — дай бог свое успеть сказать.



Вино



Отец мой был человеком весьма скрупулезным. Энциклопедия (см.) у него всегда была под рукой, а если ее не хватало, он обкладывался специальными изданиями.

Когда виноградник в саду вошел в силу, отец наладил процесс виноделия и поставил его на самые серьезные рельсы.

Стоит ли объяснять, что такое был наш сад? В России подобные заведения называют дачами. В Душанбе это слово не прижилось. Те шесть соток, что, выйдя на пенсию, получил мой дед Иван

Константинович Воропаев (см. Родословная), именовались именно садом.

Оно и впрямь было как-то уместней. На даче люди отдыхают (так по крайней мере принято считать). Отдыхать в нашем саду никому и в голову не приходило. Лютое среднеазиатское солнце в сочетании с мутной водой из арыка сводило растительность с ума, и она перла как бешеная. Ну буквально: отвернешься на минуту, глядь! — уже что-то всюду выросло. Поскольку же неполезная растительность вела себя точно так же, как и полезная, борьба с ней превращалась в изнурительную битву. Участки под сады располагались на длинной узкой полосе неудобий между дамбой Гиссарского канала и хлопковыми полями, и первые годы, пока не поднялись деревья, не вырос дощатый домик по типу домовладения дедушки Порея, в тени которого худо-бедно можно было перевести дух, садовая деятельность представляла собой чистую каторгу. С годами под неусыпным дедовым призором и его же кетменем здешний безродный суглинок превратился в благородную культурную почву. Как ни странно, даже сорняки, похоже, стали чувствовать, что им, со свиным-то рылом, сюда, в калашный ряд, как-то несподручно.

Но дело не в этом.

Кто знает, тот знает: виноделие — дело тонкое. Смешно мне слушать разговоры о том, как кто-то там умеет делать прекрасное, ну просто восхитительное, прямо-таки марочное вино из черной смородины, в которую, главное дело, не жалеть сахару, для сохранности закрывать резиновой перчаткой, а крепить самогоном, который, чтоб не сильно вонял, предварительно чистить простоквашей, конским навозом или еще какой-нибудь дрянью.

Все это чистой воды профанация и издевательство над самим понятием виноделия. Правда, русские люди не виноваты в этом. Они бы и рады делать все иначе. Да куда деваться: Россия — страна бедная. Однажды я привез в деревню несколько спелых плодов хурмы — в качестве гостинца бабе Ане, у которой тогда жил. Она долго рассматривала их, недоверчиво качая головой. По моему настоянию стала пробовать.

Оказалось сладко, понравилось. Косточки собрала, чтобы посадить в горшок — авось что и вырастет. А потом грустно сказала:

— Ишь какие дива-то бывают!.. А у нас что? — картошка да рябина…

В папиных руках дело обросло множеством предметов и понятий. Две здоровущие дубовые бочки. Пресс. Двадцатилитровые бутыли. Водяные затворы — привязанные к горлышкам бутылей аптечные пузырьки с водой: в воду пробулькивает из бутыли углекислый газ, а воздух не проникает. Элементарная сера. Резиновые шланги. Бентонит — желто-серая пыль в бумажных мешках. Разнообразные словечки, за каждым из которых брезжит целая вселенная: техническая зрелость, гребни кистей, мезга, оклейка, букет… Переливка, сусло, купаж…

Дубильные вещества. Доливка. Бурное брожение (вот уж точно, бурное: бочка становится горячей и дня три угрожающе гудит, понемногу затихая). Выдержка…

Молодое вино — еще беспокойное, дображивающее — полагалось выносить греться на осеннем солнышке и переливать, снимая с бесконечно падающего на дно бутыли осадка. В выходные этим с удовольствием занимался отец. Среди недели — дед. Поскольку врачи запретили ему поднимать тяжести, в среду или четверг мы приезжали в сад вдвоем.

Пятнадцатый автобус всегда набивался битком. Его пассажирами были старухи в белых покрывалах на головах. Белобородые старцы — эти в халатах, из широких рукавов которых высовывались коричневые руки, державшие кривые посохи, в мягких сапогах с калошами. Подростки с простыми клеенчатыми портфелями, озабоченные мужчины в пиджаках и тюбетейках, женщины, одетые в более или менее национальном (см.

Национальность) стиле. Короче говоря, это был преимущественно таджикский автобус, и шел он на дальнюю таджикскую окраину русского города Душанбе (см. Таджики).

Покинув его на остановке с названием «Вторчермет», мы шагали по залитой гудроном дороге мимо длинного бетонного забора. За ним торчал мостовой кран и виднелись огромные груды искалеченного металла. Кран выл и ездил, чтобы уцепить магнитом охапку ржавых железок и с оглушительным грохотом бросить ее затем на железнодорожную платформу.

Свернув направо, мы шли по берегу ручья, а потом через небольшое поле. Тропа прибегала к асфальтированной дороге через кишлак.

У ворот сидели собаки и дети. Собаки неодобрительно следили за нами.

Дети чему-то радовались и громко кричали:

— Издрасти! Издрасти!..

Дед невозмутимо насвистывал вечную свою песенку — фью-фью-фью, фью-фью-фью, — а я кивал им в ответ и тоже произносил что-то вроде «здравствуйте».

Когда дорога взбегала на дамбу, мы сворачивали влево и топали по ней еще километра полтора.

Справа тускло блестела быстрая вода канала, слева курчавились деревья садовых участков. За ними зеленело и серебрилось море огромного, чуть ли не до горизонта, хлопкового поля. Невдалеке воздымался остров — большой высокий бугор с отвесными глиняными берегами. Там росли деревья и трава, а весной было несметное количество черепах. Ряды хлопчатника набегали на него и разбивались, как волны…

Сад опадал.

Светило теплое солнце, сухая листва курчавилась и шуршала. Белые хризантемы добавляли горчинки в пряный воздух.

Одну за другой я выносил из хибары прохладные бутыли, выставлял на солнце. Вино начинало мягко светиться.

Дед зажимал на конце полуметровой алюминиевой проволоки желтый кусочек серы, поджигал в коптящем пламени спичек. Сера невидимо горела, источая удушающий дым — не дай бог вдохнуть, полчаса будешь кашлять. Аккуратно всовывал серу в горлышко чисто вымытой и просушенной бутыли. Скоро она наполнялась сизым туманом, в котором умирало все живое — даже вредоносные бактерии.

Я ставил подготовленную пустую бутыль на землю, а полную, нагретую солнцем, — на табуретку рядом. Опускал тонкий шланг, посасывал — и по закону сообщающихся сосудов начинала дрынить струйка вина.

Наполняя новую бутыль, вино медленно вытесняло слоящийся серный дым, и он невозвратно рассеивался в горьковатом воздухе.

Когда в верхней бутыли оставалось меньше трети, нужно было особенно внимательно следить за процессом, чтобы не позволить шлангу всосать, упаси бог, даже малую толику тонкого осадка, лежащего на дне серым покрывальцем. Хоп! — я выдергивал шланг и отставлял полную бутыль свежеперелитого вина в сторону.

Вкус вина мне нравился. Оно было замечательно вкусным, это вино. Я еще не знал, что такое опьянение. Пить вино мне нравилось из-за его вкуса. Оно было вкусным, ароматным, оно холодило нёбо, оставляло во рту ощущение свежести.

Приступая к переливу, я всегда делал пару-другую контрабандных глотков. Ну невозможно было удержаться, такое вкусное оно было, это вино!.. Оно было вкусным и в октябре, совсем молодое, свежее, живое.

Оно было вкусным зимой, когда в нем проступали неслышимые прежде ноты. И весной оно было вкусным, и следующей осенью… К моему выпускному вечеру дед выкопал бутыль муската, два года пролежавшую в земле. Слова бессильны! — не буду их тратить…

Отец в ту пору много работал, и когда дед умер, сад стал приходить в упадок. В конце концов его продали. Зимой первого курса, приехав домой на каникулы, я сделал последние глотки…

…Наверное, этот рассказ следовало бы разместить в «Алфавите» под буквой «П» — «Предатель». Потому что как ни крути, как ни оправдывайся, а ведь я предал вкус нашего вина. Внутренне предал, забыл, отказался.

Да и как было не отказаться? В Москве продавались самые разные сухие вина — отечественные и импортные, белые и красные. Все они блистали строгими или цветистыми этикетками, все гордо несли на горлышках своих бутылок пластиковые или даже свинцовые капсулы, под которыми прятались настоящие пробки из коры пробкового дерева. (Некоторые, впрочем, самые простые и приблудные, — чернь в мире виноделия — укупоривались полиэтиленовыми нахлобушками.) И все они даже отдаленно не были похожи на то вино, вкус которого я знал с детства.

Но никуда не деться: бутылки, пробки, капсулы, этикетки неопровержимо доказывали, что именно это было настоящее вино!..

Долго ли, коротко, но терпкий и, как правило, кислый вкус, изжогу после двух стаканов, тяжелую пробочную отрыжку после трех и головную боль наутро после бутылки я стал считать неотъемлемыми свойствами настоящего сухого вина. Что же касается нашего, то… да что там!

Мало ли какие бывают в жизни заблуждения!.. Нет, ну действительно, что там дед с отцом могли такого понасоздавать — с прессом этим своим недоделанным, с дырявыми бочками, с дурацкими синими и желтыми бутылями… со шлангами нелепыми своими, с вонючей этой серой… с рваными кульками глиняной трухи и прочей чепухой!.. Люди вон заводы целые строят, чтобы настоящее вино делать, а тут!.. Ну смешно же, смешно!

Прошло чуть ли не двадцать лет.

Я приехал в Париж — это была командировка. Советская эпоха практически кончилась, какая-либо иная еще не началась, но само наше появление здесь, на станции метро «Трокадеро», было уже довольно многообещающим.

Днем мы торчали на выставке, рассказывая интересующимся о преимуществах нашего программного обеспечения, вечером и ночью бегали по городу в тщетных попытках объять необъятное.

Вино тоже пили. Вино как вино, ничего особенного. Правда, мы покупали дешевое, в супермаркете.

Как-то раз я замедлил шаг у витрины винного магазина, мельком схватив буквы на одной из этикеток. Вспомнилось что-то детское, приятное…

— О! — сказал я. — Серега (см. Чемодан), винцо-то из «Трех мушкетеров»! Помнишь?

Зашли в магазин.

— Да-а-а, — протянул Серега, глядя на ценник. — Не бедные люди были эти мушкетеры… Может, ну его?

Но я все-таки купил бутылку.

Впоследствии мне не раз доводилось пробовать вина этой французской провинции. Разных марок, лет и винных домов. Все они чуточку отличались от того, что было случайно увидено мной на одной из бессчетных улиц Парижа.

Но это!..

Мы сидели за столом, и мой бокал почти не был тронут.

Я сделал лишь глоток — но и его мне хватило с лихвой, чтобы время швырнуло меня себе за спину, как ловкач баскетболист швыряет мяч.

Это было то самое вино — то самое, дедовское, папино.

То самое вино.

И я точно знал, как его делали!..




http://flibusta.is/b/156852/read#t11
завтрак аристократа

ВАСИЛИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ НАЩОКИН ЗАПИСКИ - ХII

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2814694.html и далее в архиве




Документы, приложеннные В. А. Нащокиным к “Запискам”









13

Прибавление к С.-Петербургским ведомостям 9 августа 1756 года

Из Константинополя от 7 мая. Ее императорского величества чрезвычайный посланник действительный статский советник князь Долгоруков по указу от Порты в пути от Хотина препровожден и здесь принят и содержится со всяким достойным его характеру почтением и удовольствием. К приезду его изготовлены в квартиру ему и свите его три дома в Константинопольской Пере, из коих один для самого посланника, лучший из всех в той улице.

При надближении его посланника в подхожий стан назначено от города в 8 верстах местечко, именуемое Топчиляр, откуда он публичный въезд в город имел 25 апреля.

Того числа поутру определенный от Порты для приема посланника Капичи-баша с прочими турецкими чинами, в означенное в подхожий стан местечко Топчиляр приехав, его дожидались. Туда же присланы были от Порты лошади для посланника в богатом полудиванском уборе и для свиты его 40 лошадей под турецким же убором.

И когда посланник в то местечко приехал и вышел из кареты, то Капичи-баша и прочие турки шли перед ним и остановились в изготованном для того под деревом месте. Тут Капичи-баша просил посланника сесть и по поздравлении его, посланника, счастливым приездом и по других взаимных и приятных разговорах потчевал кофе, сластями и шербетом. Потом начался выезд в город следующим порядком.

Во первых шло 60 янычаров со своими офицерами, наряженные для караула к посланнику в церемониальном платье.

Потом ехали Кулагус-чауш, Габерджи-чауш, Мехтер-чауш и Дуаджи-чауш (офицеры чаушской команды) с 30 чаушами (рассыльщиками), все в церемониальных чалмах.

За ними 4 чауша с перьями в чалмах, бывшие при посланнике от Хотина.

Конюший посланничий на лошади в немецком уборе, за ним вели четырех посланничьих лошадей.

Дворецкий резидента Обрескова верхом.

12 лакеев резидентских пешие, по два в ряд, в богатой ливрее.

Дворецкий посланничий верхом.

Позади его шли 8 человек посланничьих лакеев, по два в ряд, в богатой ливрее.

За ними камердинеры, 4 резидентских и 4 же посланничьих по два в ряд.

Потом ехали:

переводчики, кои при резиденте, Марини и Дементьев, рядом.

За ними переводчик же Дандрия.

Ахирь Хазнадари и Ахирь Киатиби (казначей и писарь султанской конюшни) в церемониальных платьях. Подле них шли их чегодари.

Мигмандарь или пристав посланничий с Чурбаджием (полковником), определенным на караул к посланнику, и сей последний был в церемониальной шапке.

Тешрифаджи-эфенди и Тешрифаджи-калфасы (обер-церемоний-мейстер и церемониймейстер) с их чегодарями.

Кавалеры посольства, по два в ряд.

Чаушляр Эмини и Чаушляр Киатиби (первые офицеры чаушской команды) в церемониальных чалмах.

Посланник на лошади, которая была в полудиванном уборе; с правой стороны у него ехали Киничи-баша, а с левой булюк Агасы (сей чин поменьше Каничи-башинского, а свыше всякого Едиклы займа или дворянина) в церемониальных же чалмах.

По сторонам же посланника шли 4 гайдука и 6 человек его чегодарей.

За ним ехал его старший сын, как секретарь посольства.

Секретарь Пиний и переводчик Щукин, кои при резиденте, рядом.

Несколько российских купцов, верхами же.

Киевский от рейтар прапорщик Мельников.

За ним 8 человек рейтар, по два в ряд.

Заключил кортеж той же команды вахмистр.

За тем везена карета посланникова, в которой ехал он в дороге.

Посланник в назначенную квартиру, где его резидент Обресков дожидался, прибыл в час пополудни.

26. Сделано формальное обвещение Порте о прибытии посланника.

28. Переводчик Порты приезжал от стороны верховного везиря и всего турецкого министерства посланника с приездом его поздравить и привез с собою, по обыкновению, несколько лотков с овощами и цветами.

Между тем по сношению с Портою назначено посланнику быть на аудиенциях у везиря 9, а у салтана 12 мая.

9 мая, в день везирской аудиенции, посланник и резидент, убравшись со своими свитами, в 9 часов пополуночи из домов поднялись и следовали сами в портшезах, а прочие все свиты их люди пешком до пристани Тонханы, где посланник в чауш-башинскую, резидент с дворянами посольства в свою седьмивесельную, а прочие все в 44 барки, на Тонхане нанятые, сев, переехали залив к константинопольской пристани, называемой Бакчекапысы. Вышед из барок, посланник и резидент вошли в приготовленную камору для дожидания Чауш-баши, а прочие между тем на высланных лошадей, коих было 40 (да две для посланника и резидента под целыми ливанскими уборами), садились и устроивались. Спустя четверть часа времени приехал и вышеупомянутый Чауш-баши, который по разных комплиментах подчивал посланника и резидента сластями, кофе и прочим, как то турецкий обычай есть. Потом, одевшись, как он, Чауш-баши, так и прочие турки, в кортеже быть определенные, в церемониальное платье и сев все на лошадей, поехали следующим порядком:

1. Кулагус-чауш.

2. Хасас-баши и Су-баши, рядом, а перед ними шли в два ряда 40 человек янычар.

3. 60 человек янычар, стоящих у посланника на карауле со своими офицерами.

4. 30 человек чаушей.

5. 4 офицера чаушского корпуса, по два в ряд.

6. Поручик Соловков и прапорщик Мельников, рядом, яко конюшие.

7. 4 заводные лошади резидентские.

8. 6 заводных лошадей посланника, кои все ведены были лакеями в меньшей ливрее.

9. Дворецкие, посланничий по правую, а резидентский по левую руку.

10. 12 лакеев резидентских в богатой ливрее.

11.8 человек лакеев посланника, також в богатой ливрее.

12. 4 камердинера резидентских.

13. 4 камердинера посланника.

14. Переводчики Марини и Дементьев.

15. Переводчик Дандрия.

16. Ахирь Кегаясы и Ахирь Хазнадари.

17. Пристав и караульный Чурбаджи.

18. Секретарь Пиний.

19. Чаушляр Эмини и Чаушляр Киатиби.

20. Посланник, а по правую его руку Чауш-баши, который вел себя весьма учтиво так, что в узких местах наперед добровольно проезживал. По сторонам и впереди посланника шли 4 гайдука и 6 чегодарей.

21. Резидент; по сторонам его шли 6 человек чегодарей.

22. Секретарь посольства князь Александр Долгоруков и переводчик Щукин, обретающийся при резиденте, с верющими ее императорского величества грамотами; лошадь каждого вели по два лакея в меньшей ливрее

23. Дворяне посольства, князь Володимер и князь Николай Долгоруковы.

24. Дворянин же посольства князь Василий Долгоруков и с ним один духовный.

25. Капитан Студер и дворянин посольства Петр Воронцов.

26. Лекарь посланника и его же канцелярист Шарапов.

27. Лекарь резидентский и купец Пирожников.

28. Шесть человек российских купцов, по два в ряд.

29. Рейтарские вахмистры Фотеев и Шевырин, в замке.

Все вышеобъявленные, кроме янычар, лакеев, чегодарей и гайдуков, ехали верхами.

По въезде на другой двор Порты, в котором также и по крыльцам множество турок и в разных одеяниях в параде стояли, Чауш-баши, как то обыкновенно, оставя посланника и сойдя с лошади у другого рундука, пошел в везирские покои, а посланник и резидент стояли у того же рундука, у которого везири на лошадей садятся и оседают. При всходе на верхнее крыльцо переводчиком Порты, а при вступлении в Диван или судебную салу, в коей весь везирь кегаинский двор в параде стоял, встречены церемониймейстером Чаушляр Эминием и Чаушляр Киатибием, и проведены в камору отдохновения, в которой с пять минут помешкав, поведены в аудиенц-камору до места, где табуреты поставлены были: по правую для посланника, а по левую, несколько поотступя, для резидента. В сию палату чрез весьма короткое время в другие двери вошел везирь со своим кортежем и, как скоро он в место свое сел (у коего по правую руку в некотором расстоянии вдоль по софе стояли Рейс-эфенди, Чауш-баши, большой и малый Тескереджи да Мехтупчи-эфенди, а по левую везирский Кегая Музур-ага и Дели-баша, капитан везирской гвардии; протчими же чинами вся аудиенц-камора, сколько ни пространна, наполнена была) и Селямагасы двоекратно прокричали поздравление, а посланник и резидент сели на табуретах, то верховный везирь наведывался о здоровьях посланника и резидента, на что по пристойности ответствуя, посланник начал свою речь.

Речь посланника князя Долгорукова к верховному везирю

“Ее императорское величество всероссийская, моя всемилостивейшая государыня, соизволила прислать меня в характере своего чрезвычайного посланника для поздравления его салтанова императорского величества восшествием его величества на наследный Оттоманской империи престол и для засвидетельствования истинного намерения ее императорского величества о содержании совершенной дружбы и доброго соседства по трактатам вечного мира, как Ваше сиятельство усмотреть изволите из высочайшей грамоты ее императорского величества, которую имею честь вам вручить. Из оной еще Ваше сиятельство увидите желание ее императорского величества, моей всемилостивейшей государыни, дабы Вашим старанием склонная аудиенция у его салтанова императорского величества была мне исходатайствована; я же имею честь поздравить Ваше сиятельство вступлением Вашим в чин первенствующего блистательной Порты министра. Еще имею честь поздравить Ваше сиятельство от его сиятельства российского императорского канцлера и вручить его письмо. При том не могу оставить, чтоб не благодарить Ваше сиятельство за все показанные мне в пути и здесь удовольствия и ничего больше не желаю, как заслужить моими поступками Вашего сиятельства благосклонность”.

И проговоря слова: как из сей ее императорского величества грамоты усмотрит, принял оную от секретаря посольства князя Александра Долгорукова и, подступя, отдал в руки приближавшемуся Рейс-эфенди, которую оный министр положил на подушку близ везиря, а лист его сиятельства канцлера по окончании речи чрез посредство переводчика Порты ему же, Рейс-эфенди, в руки доставил, который он тут же с грамотой ее императорского величества близ везиря положил, и как скоро переводчик Порты оную речь везирю по-турецки пересказал, то резидент начал свою.

Речь резидента Обрескова к верховному везирю

“Ее императорское величество, моя всемилостивейшая и всеавгустейшая государыня по непременному своему желанию с его салтановым императорским величеством соседственную добрую дружбу ненарушимо содержать, высочайше определя министерство мое при блистательной Порте продолжать вновь, императорскою своею грамотою как к его салтанову величеству, так и к Вашему сиятельству в прежнем резидентском моем характере акредитовать соизволила, как из сей ее императорского величества грамоты и из листа его сиятельства ее императорского величества великого канцлера, который Вашему сиятельству мне особливое его почтение засвидетельствовать поручил, увидеть изволите, и Ваше сиятельство прошу благосклонно исходатайствовать мне доступ к его салтанову величеству вместе с чрезвычайным посланником князем Долгоруковым на аудиенцию для поднесения упомянутой ее императорского величества к его салтанову величеству грамоты. При сем же позвольте, Ваше сиятельство, принести мое чистосердое поздравление с возвращением Вашим в настоящее высокое достоинство и просить о дозволении прежней Вашей неоцененной милости и благоволения, в которое со особливым респектом препоручить себя честь имею”.

В подании грамоты ее императорского величества и листа его сиятельства канцлера резидент последовал примеру посланника.

Везирь по выслушании от переводчика Порты оной речи посланнику и резиденту ответствовал, что чинимые ими поздравления и подаваемые обнадеживания от стороны ее императорского величества о непременном содержании мирного трактата и постоянной соседственной дружбы с приятностью приемлются, и, напротив того, обнадеживает, что и от стороны его салтанова величества не токмо настоящую соседственную дружбу ненарушимо содержать, но оную еще более приумножить и укрепить старание приложить оставлено не будет, в чем он по своему чину прилежно споспешествовать не оставит, також как им министрам, так и к делам их всякая аттенция оказывана будет, а на аудиенцию к его салтанову величеству допущены будут в приближающееся воскресение, то есть 12 мая.

За все сие пристойно возблагодаря, посланник и резидент обещались о таких его везирских уверениях высочайшему ее императорского величества двору всеподданнейше донести и вновь высочайшее и твердое ее императорского величества намерение с его салтановым величеством дружбу содержать подтвердили.

Между тем подносили везирю, посланнику и резиденту сласти, кофе, шербет, розовую воду и окуривание, а потом надели на посланника и резидента собольи шубы, на трех сыновей посланника (аймеши, на секретаря и на дворян посольства) по рясе ангорского тонкого камлоту (в сем оказана особливая аттенция, ибо когда от других держав и чрезвычайные послы бывают, то оные токмо на двух из свиты их надеваются), а на прочих 38 кафтанов. И как все оное отправилось, посланник и резидент, с позволения везирского встав и повторя благодарения их, простились. В то время церемониймейстер вложил им за пазухи по два платка да сыновьям посланника по платку, с чем откланясь вышли и провожены были до крыльца теми же чинами, кои встречали, и, сев на лошадей, возвратились тем же порядком и с теми же чинами, как и ехали, кроме того, что резидент ехал по левую руку посланника, ибо Чауш-баши никакого министра обратно не провожает, но остается при Порте.

12 мая, в день салтанской аудиенции, посланник и резидент, убравшись со своими свитами, поднялись из домов в 3 часу пополуночи и следовали от Топханы и канал переехали тем же образом, как и на везирской аудиенции было, с тою токмо прибавкою, что каждый лакей имел зажженный факел. И как в камеру вошли, то весь чауш-башинский кортеж уже дожидался, а с четверть часа после и Чауш-баши, приехав, прошел прямо в близости находящуюся мечеть, где, исправя утренние молитвы, вошел в камору к ним и по всех обыкновенных церемониях поехал с теми же чинами и равным же образом, как и прежде, кроме что при лошадях посланника и резидентской шли по два пейка (конюхи салтанской конюшни) в высоких колпаках, из валеного белого сукна сделанных. По приближении к улице, лежащей от первых ворот к Порте, на самом рассвете, остановясь, дожидались проезда везирского в Сераль около четверти часа, за коим следовали, и при въезде на первый Сераля двор отъехали с мостовой вправо, дабы возвращающемуся везирскому Кегае место дать, и пока он проехал, поодержались, а потом, приближась к рундуку вторых ворот, с лошадей сошли, ибо на второй двор ниже везирю въезжать не дозволяется. Тут встретил переводчик Порты, с коим в тех воротах посидели, пока повестили, чтоб шли. И едва из оных ворот выступили, встретя Чауш-баши с церемониальным своим посохом, пошел по правую руку посланника, и в то же время янычары бросились к расставленным по земле чашам с пилавом и с другими яствами, а не доходя до преддиванной колоннады сажень с 10, встретили салтанского Капичилар-кегаясы также с церемониальным посохом, к которому Чауш-баши присовокупясь, шли перед посланником, постукивая посохами.

При вступлении в Диван и приблизясь к табуретам, на левой руке поставленным, к нисанжинской лавке для посланника, а резидентской подле по правую руку, остановились, дожидаясь везиря, который неукоснительно из боковых дверей вошел, и как скоро в место свое сел, а тоже посланник и резидент сели, подозвал он переводчика Порты и наведывался о здоровьях их; потом отправлялись их турецкие обыкновенные церемонии, как то доклад к султану посылать: соизволить ли министров к себе допустить, прием оного дозволения и суд, а чрез то время его салтаново величество в окошке, над самым везирским местом сделанным, за решеткою на все происходящее смотрел. По сем накрыли столы, и посланник посажен с везирем, а резидент с Нисанжи-пашою, потому что капитан-паша, с которым ему сидеть надлежало, был тогда в отлучке; дворяне же посольства посажены были за стол с тефтердарем.

По окончании обеда, в продолжение которого везирь с посланником неумолчно разговаривал, тако же по обмывании рук, взятии кофи, розовой воды и окуривания поведены были до лавочки, где шубы на министров, а прочие на свиту надевают и прохода везирского ожидают. А как скоро из Дивана вышли, переводчик Порты резиденту отозвался, что верховному везирю посланник весьма понравился, чего ради с ним охотно и разговаривал. По приближении к вышепомянутой лавочке надеты на министров собольи шубы, на трех сыновей посланника камлотовые рясы, а на свиту 42 кафтана, и в сем убранстве министры, с переводчиком Порты сидя, а свита стоя в линии, дожидались прохода везирского, коего предварили два кадилескера, обыкновенно в Диване заседающие, а за везирем и министры к третьим воротам поведены с 11 человеками свиты их, в салтанскую аудиенцию допущены быть имеющими. По пришествии к воротам как министров, так и прочих, каждого взяли под руки двое капичи-башей: по вступлении в аудиенц-камору нашли его салтаново величество, под балдахином на краю трона сидящего несколько накось, чтобы лучше министров видеть мог; по правую у него руку к стене стоял везирь, напротиву его величества трехбунчужный паша, янычар-ага, а у конца трона, несколько поодаль, четверо белых евнухов; и по приближении в надлежащую дистанцию к трону и по исправлении третьего поклона посланник говорил речь следующую.

“Ее императорское величество всероссийская, моя всемилостивейшая государыня, соответствуя дружескому объявлению, сделанному от Вашего салтанского императорского величества чрез нарочное посольство, о вступлении Вашего величества на престол Оттоманской империи, всемилостивейше соизволила меня послать в характере своего чрезвычайного посланника для поздравления Вашего величества восшествием Вашим на родительский Ваш императорский престол, желая Вам благополучного и долговременного государствования. Ее императорское величество изволила же мне приказать возобновить Вашему салтанову величеству обнадеживания о ее совершенной дружбе и что как доныне, так и впредь к постоянному содержанию между обеими империями трактата вечного мира, доброго соседства и дружеского согласия со стороны ее императорского величества, моей всемилостивейшей государыни всегда неотменная склонность действительно оказана будет, будучи уверена о взаимных Вашего салтанова величества намерениях, и то ее императорское величество, моя всемилостивейшая государыня наикрепчайше засвидетельствует своею императорской грамотой Вашему салтанову императорскому величеству, при подании которой я с моим глубочайшим почтением имею честь Ваше величество поздравить, ничего счастливее для себя не почитая сей порученной мне комиссии, которая мне случай подает видеть такого великого монарха и себя в милость Вашего салтанова императорского величества рекомендовать”.

По переводе переводчиком Порты оной посланникова речи резидент говорил свою.

“Ее императорское величество, моя всемилостивейшая и всеавгустейшая государыня, имея склонное желание пребывающую с Вашим салтановым императорским величеством соседственную дружбу ненарушимо содержать и высочайше усмотря всеприлежное мое к распространению и вящшему оной укреплению попечение, вновь меня при дворе Вашего салтанова императорского величества в резидентском характере сею ее императорского величества грамотою, которую Вашему салтанову императорскому величеству поднести честь имею, всемилостивейше акредитовать соизволила. И как я высокой Вашего салтанова императорского величества милости уже неизчетные знаки имею, то по благоговейном поздравлении со счастливым Вашего императорского величества на наследный императорский престол восшествием иного мне просить не остается, как о неотменном оной императорской милости и протекции продолжении”.

В подании грамоты резидент следовал во всем посланнику, которую везирь, приняв, на прежнюю положил.

Потом его салтаново величество тихим голосом приказал везирю, а сей именем салтанским ответствовал, что его величество поздравление от стороны всероссийской императрицы, тако ж и данные обнадеживания о сохранении мирного трактата и соседственной доброй дружбы с приятностью слышит и со своей стороны взаимно к тому прилежать не оставит и как посланнику во время его пребывания, так и резиденту, министерство продолжающему, императорскую свою протекцию высочайше дозволяет.

По выслушании чего министры поклонились, коих держащие капичи-баши под руки по турецкому обыкновению, оборотя к салтану спиною, вывели.

Во время, как речи переводились, его величество салтан всякого оглядел с приятным видом.

По выходе за вторые ворота сели на лошадей и, устроившись, дожидались проезда везирского, которого все чины, в Серале бывшие, предварили, за ним выехали и следовали посланник и резидент рядом, а прочие по-прежнему, до пристани Багче-капысы, а оттуда в домы.

(Сие посольство было отправлено вследствие такового же со стороны турецкого салтана, которое было принято при российском дворе 24 апреля 1755 г.).

14

Вчерась, то есть 5 генваря 1757, в 5 часов в три четверти вечера, король, вышед от французских дам (Mesdames de France (фр.) — титул сестер короля Франции), садился в карету в намерении ехать в Трианон, один злодей нашел тогда способ подойти к его величеству, и гвардия, которая была около короля, не усмотрев, что у него был нож приготовлен двуконечный, у которого было одно лезвие обыкновенное ножовое, а другое наподобие перочинного ножика, шириною пять или шесть линии, а длиною около пяти дюймов, которым ударил короля в правый бок, между четвертым и пятым ребром, снизу вверх и разрезал около четырех пальцев рану. Король, получа оную, подумал, что он только ударен кулаком, но потом почувствовал маленький жар и по то время не знал, что он ранен, пока кровь показалась. Его величеству пустили кровь в 6 часов, и хотя сие пускание сделало великое облегчение, однако для лучшей безопасности чрез 4 часа пущена была вторично. Его величество, хотя мало почивал ночь, однако оную препроводил спокойно. Поутру была легкая испарина, и по сне одного часа в 10 часов по перевязании раны найдено, что опухоль оной очень опала, и по отправлении сих писем его величество находится в таком состоянии, как в таком случае желать можно, и все показывает, что удар не пронзил до груди. Сей убийца пойман в то же время, которого дело следуют.



http://drevlit.ru/texts/n/naschokin_text4.php