September 3rd, 2021

завтрак аристократа

Эмиль Сокольский Тайные замочки души Эссе - 2

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2838918.html





ПОДАРОК ПРОДАВЩИЦЫ



Из будней знаменитой актрисы театра и кино Аллы Тарасовой; вспоминает график-иллюстратор Е. Ю. Морозова (два фрагмента дневниковых записей):

«После репетиции «Чайки» Алла Константиновна прошлась по магазинам, выстояла несколько очередей и с целой горой свертков вернулась домой. Она не брала с собой сумок и все продукты, которые покупала, носила в руках в виде свертков и никогда не роняла. «Я как жонглер», — шутила она» (28 ноября 1959 г.)

«В театре собрание. В Москве жара. Алла Константиновна во всем белом: платье, шляпа, перчатки, сумочка. В этом же наряде после собрания она ходила по магазинам и купила ящик помидоров. Продавщица ахнула, узнав ее, и дала Алле Константиновне свою сетку» (10 июля 1964).

К этому времени Тарасова уже давно была народной артисткой СССР, лауреатом пяти Сталинских премий…



НА ВЕРШИНЕ



Перебирал какие-то древние свои бумажки; на одной из них с трудом прочитал выписку из Джека Лондона (чернила выцвели). Какой это рассказ я читал — вспомнить невозможно; помню только, что герой все глубже и глубже погружался в яму неприятностей (или — поднимался к вершине несчастий). Кажется, был очень голоден — и то ли потерял пирожки, которые каким-то образом ему достались (может, украденные?), то ли отравился ими… не знаю, да и не важно. Главное — скорее то, что юмор, содержащийся в этой фразе, и тогда был очень близок мне своим (обоснованным!) оптимизмом:

«Пирожки знаменовали вершину моих несчастий. Хуже ничего уже не могло случиться; с этой минуты дела мои должны были идти на поправку».



ОТ СТРАХА К БЕССТРАШИЮ



Пять лет назад я летел на самолете в райцентр Архангельской области (в салоне всего двенадцать мест), и как-то страшновато стало, когда оторвались от земли (ничего подобного в детстве у меня не было, когда летал!). Это заметила узкоглазая пухленькая девушка, сидевшая на соседнем сидении, и стала улыбаться. «Я боялась только в первый раз, — потом сказала она, — а потом вспоминала о своем страхе, и не хотелось бояться».

А ведь мне понятна эта мысль! В «Хаджи-Мурате» герой, рассказывая о своей жизни, удивил собеседника, признавшись, что в юности во время жаркой схватки бежал от испуга. Но дальше были такие слова: с тех пор я всегда вспоминал свой стыд — и вспоминая, уже ничего не боялся!



КРЫЛЕЧКО



Какая-то неисчерпаемая это тема — обиды, вчера снова пришлось об этом беседовать. Мне говорят: да, понятно, если обида нанесена специально, то обижаться бессмысленно, можно либо разгневаться, либо прекратить общение; а если нас не хотели обидеть, достаточно сообщить невольному обидчику, что он причинил нам боль, и человек устыдится; но почему же на деле не всегда так получается — не обижаться?

Опять следует копать глубоко? Опять детство виновато? Спотыкается ребенок о крылечко, плачет; не хочет больше переступать через это крылечко, дуется, даже отказывается в комнату войти! Глупо? Глупо.

Но что происходит во взрослом возрасте? Обида тянется, разрастается, питается самой собой, выражается неприятием того, кто «обидел», бывает — даже вымоганием у него чувства вины, и так далее и тому подобное…

И все-таки при чем тут ребенок и крыльцо? Ведь крыльцо неодушевленное, оно не виновато. Ну да, крыльцо не виновато, а обидчик, лицо одушевленное — виноват, безусловно виноват!

…Конечно, никуда не деться от обиды, это такое же человеческое чувство, как радость, печаль… К тому же человек существо эгоцентричное. Но… смешно ведь: как крыльцо существует само по себе (что делает нашу обиду на него невозможной), так же и… даже близкий нам человек существует не обязательно как часть нашей жизни, но — как сам по себе, идущий по своему пути, а потому и наша оценка его вины может быть односторонней и только односторонней.

Я думаю, так…



ПРОСТО ЧЕЛОВЕК



В одном из отделов большого культурного учреждения скромно празднуют юбилей сотрудницы. Заходит на несколько минут директор. Как же приятно — помнит! — принесла цветы, скромный подарок, благодарит за многолетнюю достойную работу. Конечно, директора усаживают, предлагают одно, другое, третье… «Знаете, я ничего не хочу, но вот чаю — выпила бы с удовольствием». Чай готов; но юбилярша продолжает настаивать: возьмите же этот бутерброд, или вот другой, конфеты, торт… Директор столь же настойчиво отказывается, и наконец — хоть и с просительной интонацией, но решительно — произносит: «Прошу вас: можно мне хоть сейчас не чувствовать себя директором? А побыть просто человеком…».



НАШИ ОТРАЖЕНИЯ



Интересно: мы не просто склонны приписывать другим свои черты характера, свои побуждения, свои наклонности; мы склонны их приписывать, сознавая, что они не особо-то и благородного свойства!

А еще лучше, когда мы получаем подтверждения: все так делают! (обманывают, воруют, изменяют и так далее).

Интересно еще и то, что наши недостатки (в которых мы признались бы кому-то разве что под пистолетом) нам проще всего заметить именно у других: замечательная способность, избавляющая нас от самоосуждения, самокопания, самобичевания…



ДОЖДЕВЫЕ РАДОСТИ



Священник был веселым человеком, любителем анекдотов. Мы сидели в церковном дворике под навесом, по крыше барабанил дождик. Я вспомнил известный (вроде бы) еврейский анекдот (вообще-то я не знаток анекдотов). Смысл такой: приехал, скажем, какой-нибудь… назову его Лазарь Гольдбаум — на курорт, а там зарядил дождь: один день льет, второй, третий, четвертый… Стал собираться домой. Хозяин гостиницы: «В чем дело?» — «А то вы не видите!» — «Но у вас там тоже может идти такой же дождь!» — «Знаете, наш дождь дешевле».

Священник улыбнулся:

— А ведь везде можно найти положительные стороны. Вот дождь. Разве это плохо? Да это радость! Дождь прибивает пыль, и воздух становится чище. Он поливает деревья и цветы, и все вокруг преображается. Он смывает грязь с улиц, наполняет ямки, кадки во дворах, поливает сады и огороды. Благодаря дождю хорошо растут грибы, ягоды, лучше клюет рыба. Идет дождь — нечего слоняться по улицам, отдохните, почитайте, поспите — а как хорошо спится под дождь! Чему вы улыбаетесь: вам послышалось «спиться»? Намек понял: вы промокли, а у меня «зубровка» есть, вам надо посушиться — пойдемте ужинать, матушка уже все приготовила…



ДРУГАЯ ЛОГИКА



То, что логика иногда бывает совершенно неуместной про причине того, что не все поддается логике — это даже не первый, а второй вопрос. Главное, по-моему, то, что можно ведь, рассуждая логически, исходить из неверных представлений — о вещах, об отдельном человеке, или — исходить из ложной информации. Например, человек любит грибы. И на основании этого готовит к столу мухоморы или бледную поганку. Логично ли он поступает? Вполне логично. Но дальше пойдет другая логика — уже не та, что придумана головой…



ДВА ВОДИТЕЛЯ



Два монолога. Жена водителя:

— Как куда ни едем, только и слышу — ругается: «Да куда ты прешь?» «Придурок!» «Идиот!» «Да езжай же ты, сука!..» «Ну чего застыл, мозги в ж. засунул?!» Я мечтаю только об одном: да когда же мы наконец приедем, невыносимо всю дорогу слышать эту ругань…

Начинающий водитель, который в почтенном уже возрасте приобрел автомобиль и сдал на права:

— Пока еще я еду медленно: должен освоиться, довести все движения до автоматизма. Некоторым это не нравится: сигналят, нервничают… Ну а мне на это — насрать.



РЕДКИЙ ТИП



Из письма Сергея Довлатова к Игорю Ефимову:

«У него редкий тип бездарности — полноценная, неуязвимая и кропотливая бездарность. Все грамотно, все на месте».



Журнал "Зинзивер" 2021 г. № 3

https://magazines.gorky.media/zin/2021/3/tajnye-zamochki-dushi.html

завтрак аристократа

Е.Лесин, А.Юрков Невысокий и застенчивый блондин 01.09.2021

80 лет тому назад родился писатель Сергей Довлатов



довлатов, юбилей, проза, юмор, ленинград, нью-йорк Улица Рубинштейна, 23. Памятник писателю Сергею Довлатову (скульптор Вячеслав Бухаев). Фото PhotoXPress.ru







Конечно, для узкого круга литераторов Ленинграда 60–70-х годов Сергей Довлатов (1941–1990) был известен. Но все же этот круг нельзя назвать многочисленным. Довлатов был журналистом, литературным секретарем писательницы и драматурга, трижды лауреата Сталинской премии Веры Пановой (1905–1973), но вот прозу его в СССР практически на печатали. И только когда железный занавес приподнялся и у нас стали выходить довлатовские вещи, изданные в США (куда он перебрался и где стал активно печататься), к нему пришла настоящая писательская слава. Вот как вспоминает о появлении Довлатова в начале перестройки один из авторов этой публикации, Андрей Юрков:

«В сущности, Довлатова я представлял застенчивым интеллигентным блондином невысокого роста и в очках. Ведь в конце 80-х, когда толстые журналы начали у нас в стране печатать то, что было издано Довлатовым в США, никакой информации про него еще не было.

Вышло так, что сначала я прочитал (в «Новом мире», кажется) «Соло на ундервуде», «Соло на IBM» и несколько рассказов. Мягкий и интеллигентный юмор, образно мне он показался похожим на Тургенева. Потом я прочел «Зону». Но даже после прочтения «Зоны» я по-прежнему считал его застенчивым блондином. Мне казалось, что этот тихий интеллигент в очках избрал себе лирическим героем повествования человека, попавшего в охрану из-за отчисления из университета.

Годы шли. В 1993 году вышел трехтомник Довлатова с иллюстрациями «митьков». Стала появляться информация в газетах. Тогда я узнал, что внешне Сергей Довлатов был абсолютной противоположностью тому Довлатову, которого я представил себе на основании его произведений. Громадный неуклюжий верзила, для незнакомых людей смахивающий на уголовника. Здоровенный жгучий брюнет, боксер тяжелого веса. Но писателем-то он был именно таким – мягким добродушным интеллигентом. Да, верзила, но веселый трепач с чуткой ранимой душой.

Бывая в Питере, я стал ходить на улицу Рубинштейна. Это были уже 90-е, и я тогда знал, что Сергей недавно умер. Но ведь было интересно, где он жил, хотелось прикоснуться к истории. Тогда еще в интернете не был вывешен адрес его проживания в Петербурге. По описаниям, коммунальная квартира была в доме с внутренним двором. Я тогда зашел в несколько внутренних дворов в начале улицы. Но спрашивать не решался – и так на меня смотрели подозрительно (ведь это было начало 90-х). Потом спросил пожилую женщину, которая вела внучку. Она ответила, что да, где-то здесь Довлатов жил – но она не знает где и ей немного стыдно.

Как выяснилось, я промахнулся довольно прилично – квартала на три. Потом адрес дома, где он жил, – Рубинштейна, 23, был выложен в интернете.

Мемориальная доска на доме появилась в 2007 году, памятник поставили в 2016 году. Неподалеку есть два ресторанчика, где можно под пиво мысленно побеседовать с классиком или просто придумать какую-нибудь очередную веселую историю. Подумать о том, что главный его писательский инструмент – мягкий юмор наблюдателя, не осуждающего окружающую действительность, но и не опускающегося до уровня этой самой действительности (временами весьма достойной осуждения). Отсюда и лирический герой – тихий ироничный интеллигент, попавший в окружение отличающихся от него людей, главный герой и «Зоны», и «Иностранки», и других произведений.

Вот он такой – мой Сергей Довлатов, с которым можно побалагурить, выпить кружку пива на улице Рубинштейна (что я делаю всегда, когда приезжаю в Питер) и обсудить все, что происходит вокруг нас. Не задумываясь о том, что он – веха в непрерывной цепи развития литературы и просто милый обаятельный собеседник».

У Довлатова великолепно выходил жанр баек. Его «Соло на ундервуде» и «Соло на IBM» – это и анекдоты, и не совсем анекдоты. Скорее это забавная характеристика эпохи. В самом деле:

«У Хрущева был верный соратник Подгорный. Когда-то он был нашим президентом. Через месяц после снятия все его забыли. Хотя формально он много лет был главой правительства. Впрочем, речь не об этом. В 63-м году он посетил легендарный крейсер «Аврора». Долго его осматривал. Беседовал с экипажем. Оставил запись в книге почетных гостей. Написал дословно следующее: «Посетил боевой корабль. Произвел неизгладимое впечатление!»

Что это такое – анекдот? Ну да, анекдот. Анекдот из жизни. А что обыгрывается в анекдоте? Увы, во все времена актуальная для России тема «начальник – дурак». Грустно улыбаться, читая историю про «неизгладимое впечатление», будут и наши потомки.

Романами «Соло на ундервуде» и «Соло на IBM» не назовешь. Сборниками воспоминаний – тоже. И все же эти байки и истории – замечательное описание и литературной жизни того времени, и вообще описание того времени. Вот, скажем, история из «Соло на ундервуде»:

«У Иосифа Бродского есть такие строчки: «Ни страны, ни погоста, Не хочу выбирать, На Васильевский остров Я приду умирать...»

Так вот, знакомый спросил у Грубина:

– Не знаешь, где живет Иосиф Бродский?

Грубин ответил:

– Где живет, не знаю. Умирать ходит на Васильевский остров».

Написал Довлатов немного. Известные его вещи перечислить несложно.

«Зона» – как интеллигент попал на службу в армию во внутренние войска и охраняет заключенных. История про интеллигента, который не хочет и не может приспособиться к окружающей реальности. Печальный юмор.

«Компромисс» – как интеллигент, не очень желательный в Ленинграде, уехал работать корреспондентом в Таллин и не может принимать распространившуюся и на Эстонию советскую действительность. Печальный мягкий юмор.

«Заповедник» – как интеллигент, уже отовсюду изгнанный, устроился работать экскурсоводом в Пушкинские Горы. И тоже не сказать, что в восторге от окружающей советской действительности. И снова – печальный мягкий юмор.

Из произведений, написанных в Америке, читают «Иностранку». Что описывает Довлатов? Район Брайтон-Бич в Нью-Йорке, где живет много выходцев из СССР. Мягкий юмор, пожалуй, менее печальный. Тут даже хеппи-энд случается. Это когда в назначенный день и час свадьбы к дому главной героини – новой американки Маруси – подъезжает лимузин, из которого выходят жених и его родственники по фамилии Гонсалес: Теофилио, Хорхе, Джессика. Крис, Пи Эйч Ар, Лосариллио, Филумено, Ник и Рауль Гонсалес. «Был даже среди них Арон Гонсалес. Этого не избежать».

По большому счету Довлатов ни одного романа не написал. «Зона», Компромисс», «Заповедник – по сути, почти бессюжетны. Но ведь цитируют. Цитируют и сейчас. Отмечают юбилеи. Памятники и мемориальные доски открывают.

В трехтомник с иллюстрациями «митьков» не вошел рассказ «Старый петух, запеченный в глине». Это уже из последних работ, совершенно в духе О’Генри. Размышления о превратностях судьбы. Начинается все в Нью-Йорке со звонка в четыре часа утра, на телефон в квартире уже более или менее преуспевающего и писателя и журналиста Довлатова (увы, цитируем с некоторыми, скажем так, изъятиями, потому что кличку персонажа лучше в современной российской печати не публиковать):

«– Это полиция. С вами желает беседовать...

– Кто? – не понял я.

– Мистер (тут слово, которое мы не рискуем печатать. – «НГ-EL»), – еще раз, более отчетливо выговорил полицейский.

И тут же донеслась российская скороговорка:

– Я дико извиняюсь, гражданин начальник. (Тут снова слово, которое мы не рискуем печатать. – «НГ-EL») вас беспокоит. Не помните? Восемьдесят девятая статья, часть первая. Без применения технических средств.

Я все еще не мог сосредоточиться. Слышу:

– Шестой лагпункт, двенадцатая бригада, расконвоированный по кличке (и тут снова то самое слово, которое мы не рискуем печатать. – «НГ-EL»).

– О, Господи, – сказал я.

Я задумался – что происходит? Одиннадцать лет я живу в Америке. Шесть книг по-английски издал. С Джоном Апдайком лично знаком. Дача у меня на сотом выезде. Дочка – менеджер рок-группы «Хэви метал». Младший сын фактически не говорит по-русски. И вдруг среди ночи звонит какой-то полузабытый ленинградский уголовник. Из какой-то давней, фантастической, почти нереальной жизни…»

А дальше начинаются воспоминания: и про шестой лагпункт, и про краткое содержание «Короля Лира» в трактовке уголовника, и про то, как лирического героя Довлатова отправили на принудительные работы в бригаду разнорабочих. Конвоир сказал работягам: «Присматривайте за этим декадентом» – и ушел.

А среди рабочих оказался тот самый расконвоированный с шестого лагпункта, который послал героя рассказа за водкой.

«– Помнишь, я говорил тебе, начальник: жизнь – она калейдоскоп. Сегодня ты меня охраняешь, завтра я буду в дамках. Сегодня я кайфую, завтра ты мне делаешь примочку.

– Короче, – вмешался Геныч.

– Короче, ты меня за водкой не пустил? А я тебя...

Он выждал паузу и закричал:

– Пускаю! И затем:

– Вот шесть рублей с мелочью. Магазин за троллейбусной остановкой».

Когда конвоир в конце дня пришел за декадентом, работягам удалось напоить и его. Кончилось все тем, что работяги вызвали для конвоира и конвоируемого такси и отправили их обоих: одного – по месту службы, другого – по месту отбывания наказания. Но в одно место.

Что здесь правда, а что «художественный вымысел»? Да так ли уж это важно? Аромат эпохи передан великолепно, человеческие судьбы – да, они именно такие, и жизнь – действительно калейдоскоп. И про «коловращение жизни» (помните одноименный рассказ О’Генри?) задумываешься.

В Питере, насколько мы знаем, готовятся отмечать 80-летие Довлатова (он родился 3 сентября). Будут конкурсы, экскурсии, открытый микрофон. Планируется открыть памятник собаке Довлатова – фокстерьеру Глаше.



https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-09-01/9_1093_dovlatov.html

завтрак аристократа

Сергей Князев «Transhumanism inc.» Виктора Пелевина: «Вынос мозга» по-пелевински

Автор «Чапаева и Пустоты» продолжает играть словами и завлекать даже скептически настроенных читателей.

Обложка книги ​«Transhumanism inc.» Виктора Пелевина


В издательстве «Эксмо» вышел новый роман Виктора Пелевина «Transhumanism inc.». В нем автор в очередной раз проецирует настоящее на территорию отдаленного будущего – и в очередной же раз выстраивает историю, способную заинтересовать читателей, несмотря на явные самоповторы.

«Transhumanism inc.» одновременно и ломает сложившуюся традицию чередования романов маэстро со сборниками рассказов и повестей, и утверждает ее заново. Новая книга состоит из семи частей, действие которых происходит в мире, решившем проблему физического бессмертия по-пелевински иронично, если не сказать цинично. Банкиры, музыканты и прочие представители «высших сфер» после смерти существуют в виде мозга, погруженного в виртуальную реальность, и вполне успешно продолжают заниматься тем же, чем при жизни. Это дает писателю возможность не только вдоволь поразвлекаться с двойным значением слов «банкир» и «вынос мозга», но и порассуждать на любимую им тему зыбкости и относительности реального мира – а там между тем наступило чаемое многими «зеленое будущее».

Воистину, бойтесь своих желаний: на смену машинам в этом будущем пришли телеги и конки, помощниками людей стали особым образом выращенные существа-хелперы – или, по-простому, холопы, – а сами люди уже давно знакомы с кибернетическими имплантами и прочими подобными радостями. Жить в таком мире страшновато, а вот наблюдать за всем этим довольно забавно. И в этом отношении «Transhumanism inc.» напоминает не столько «Жизнь насекомых», о сходстве с которой говорят рецензенты, сколько «Сахарный Кремль» и «Теллурию» Владимира Сорокина, которые также заглядывают в область возможного будущего. С этими книгами «нового» Пелевина роднит и калейдоскопичность взглядов на выстроенный автором мир – то с точки зрения юной воспитанницы лицея, то с позиций японского поклонника Миямото Мусаси, то с точки зрения имплантолога, заделавшегося чем-то вроде помещика…

Такой подход вносит приятное разнообразие в историю. Если первая часть «Гольденштерн всё» настраивает нас на еще один феминистский роман в духе «Непобедимого солнца», и к этому есть основания, то переход от одного героя к другому позволяет сменить в том числе и тональность повествования. Так, вторая часть «Поединок» то ли отсылает к киберпанку в духе Уильяма Гибсона, то ли продолжает «японскую» тему, начатую в романе «Чапаев и Пустота», и наблюдать за тем, куда выведет эта история, довольно занятно.

Немало в романе «Transhumanism inc.» и других отсылок к книгам Пелевина. «Телеги», которые электронный советчик под названием «кукуха» диктует лицеистке-носительнице, вполне могли бы выйти из-под пера Че Гевары в «Generation П». Оттуда пришла и тема рекламы, обретшей второе дыхание в далеком нейроимплантном будущем. Финальная часть «Homo Overclocked» содержит забавный финт для поклонников «Empire V». Часть «Кошечка» заставляет вспомнить давний рассказ «Ника», точно так же играющий с ожиданиями читателя. Не забыто и влияние Карлоса Кастанеды: дочитайте первую часть книги, и вспомните финал «Дара Орла».

Присутствуют в «Transhumanism inc.» и другие любопытные и не очень типичные для Виктора Пелевина упоминания, от «сатириконца» Аркадия Бухова до Михаила Булгакова. Прошлое и настоящее занимающейся бессмертием компании «Transhumanism inc.» забавным образом отсылает нас к пьесе и фильму Тома Стоппарда «Розенкранц и Гильденстерн мертвы», а название еще одной части – «Митина любовь» – говорит само за себя. Помимо очевидной отсылки к Ивану Бунину, в этой части повествования присутствует и Лев Толстой, имя которого, кстати, ничего не говорит герою, в отличие от читателя. Можно здесь найти и черты классической антиутопии с ее переписыванием истории и неусыпным бдением гаджетов: лишнее слово – и минус в карму носителя, что бы это ни значило. А «введение в историю», изложенное в начале книги с опять же нетипичной для Пелевина обстоятельностью, напоминает то ли что-то из советской фантастики, то ли начало «Дивного нового мира» Олдоса Хаксли.

Однако отсылки отсылками, а читателя по традиции больше всего заботит вопрос: равна ли новая книга Виктора Пелевина его же классическим произведениям? Действуя на опережение, автор помещает на обложке несколько выдуманных рецензий, которые вполне могли быть сочинены и в настоящем. В первой же части он отвечает на вопрос, «торт» автор или уже «не торт», устами выдуманного им писателя – единственного существующего в светлом будущем, и то в весьма своеобычной форме. Так или иначе, в новой книге достаточно сюжетных поворотов, которые заинтересуют даже скептически настроенных поклонников писателя. В этом, вероятно, и заключается феномен позднего Пелевина, способного преподнести читателю даже знакомые ходы под новым соусом. Его истории, несмотря на некоторую вторичность, почти всегда увлекательны или как минимум занятны, а узнаваемый авторский стиль, в котором сплелись цинизм и ирония, по-прежнему выгодно отличает его от современников, пишущих словно под диктовку одного и того же автора.

«Дважды войти в одну реку нельзя, а вот состариться и подохнуть на ее берегу без особого труда удается любому – и не надо даже особо вникать, тот это берег или нет».



https://www.soyuz.ru/articles/2694

завтрак аристократа

Композитор Геннадий Гладков: «Помню, Марк Захаров меня спрашивал:

«Ну что, приходил к тебе сегодня Боженька?»



Денис БОЧАРОВ

26.08.2021

Композитор Геннадий Гладков: «Помню, Марк Захаров меня спрашивал: «Ну что, приходил к тебе сегодня Боженька?»



Фраза «живой классик» давно уже стала чем-то вроде клише. Однако сегодняшний собеседник «Культуры» соответствует этому определению на все сто. Созданные им мелодии настолько, в хорошем смысле, вездесущи, что не знать их просто непростительно. Музыка маэстро к кинокартинам «Обыкновенное чудо», «Собака на сене», «Благочестивая Марта», «12 стульев», «Джентльмены удачи», «Человек с бульвара Капуцинов», мультфильмам «Бременские музыканты», «Как Львенок и Черепаха пели песню», «Очень синяя борода» — в рекламе не нуждается.



— Геннадий Игоревич, на что в данный момент устремлен ваш композиторский взор, над какими проектами трудитесь?

— Очень много времени уделяю музыкальному циклу, посвященному басням Крылова. Давно над ними работаю, порядка двадцати басен уже сделал, осталось написать музыку еще к двум-трем. Надеюсь, результат получится интересным. Потому что, во-первых, я выбрал малоизвестные басни, которые не входят в школьную хрестоматию. А во-вторых, произведения Ивана Андреевича за два с лишним века не утратили актуальности. Ведь в чем заключалась суть мировоззрения Крылова? Великий русский баснописец считал, что человек с течением времени и со сменой исторических эпох меняется мало: какие у него были плюсы и минусы, добродетели и пороки — такие и остаются. И поэтому крыловские басни — на все времена и на все случаи жизни.

— Знаю, что недавно вы завершили работу над балетом «Возвращение Одиссея». Расскажите, что натолкнуло на мысль обратиться именно к этому сюжету? Когда ждать премьеры?

— Я всегда интересовался древнегреческой культурой, мифологией, литературой, в частности героическими эпосами. Правда, до недавнего времени довольно поверхностно. Но, внимательно прочитав несколько лет назад Гомера, был потрясен, почувствовав, насколько мощна в этой поэзии музыкальная пружина, если можно так выразиться. Мне даже над либретто особо корпеть не пришлось — сюжет этого поэтического мифа самодостаточен. Единственное, что показалось логичным, — умышленно сузить фронт работ, поскольку брать для музыкального воплощения «Одиссею» целиком — задача неподъемная, да и для зрителя это трудно усвояемо. Подобное представление растянулось бы на несколько часов. Поэтому я выбрал какие-то основные фрагменты. Гомеровский сюжет очень напряженный и многослойный — я же сделал акцент на том, как Одиссей прорвался через время, преодолел многие сложности, победил врагов и, вернувшись в свою страну, навел там порядок и восстановил справедливость. Поэтому и балет мой получил название «Возвращение Одиссея»...

Сейчас мы записываем музыку — хотим сделать максимально качественную фонограмму, чтобы показывать ее театрам. Надо создать именно впечатляющую оркестровую аранжировку, поскольку, как бы хороша ни была балетная музыка, под один рояль она все-таки не звучит, сами понимаете. Да и вообще, откровенно говоря, клавир — это нечто временное, а оркестр, если это сделано грамотно, — на века. Поэтому когда пишу музыку, стараюсь изначально прописывать некоторые оркестровые тембры.

Сам сюжет, когда я показывал его балетмейстерам, им понравился — многие мастера готовы работать над спектаклем. Подозреваю, не в последнюю очередь потому, что в греческой мифологии царил культ тела — а значит, артистам не потребуются уж слишком пафосные наряды и костюмы. В плане танца они будут чувствовать себя предельно свободно, им будет где развернуться. Но сюжет — одно дело, а музыка — совсем другое. Если театрам музыка придется по душе, то работа выйдет на финишную прямую — тогда уже можно будет и о премьере задумываться.

— Вы создали немало произведений в так называемых серьезных, академических жанрах, среди которых оперы, балеты. И тем не менее не секрет, что для большинства соотечественников Вы известны прежде всего как автор музыки к художественным и анимационным фильмам. Однако в последнее время новых произведений, созданных Геннадием Гладковым для кинематографа, что-то не слышно. Подобная сфера деятельности более не привлекает?

— Не то чтобы совсем не привлекает, но я действительно стал писать для кино заметно меньше. За последние годы поучаствовал лишь в двух проектах такого рода. Один из них — скромная детская картина «Колькины каникулы». А другой — фильм моего друга Василия Ливанова «Медный всадник России», посвященный истории создания знаменитого памятника Петру I. За музыку к этой ленте я, кстати, получил ряд премий на нескольких фестивалях.

А в целом вы правы, я сейчас подхожу к написанию киномузыки более избирательно. С годами стал в этом отношении весьма разборчив, благо на протяжении десятилетий работал с режиссерами высочайшего уровня. Недостатка в предложениях нет, но если меня не привлекают сюжет и режиссерский замысел, отказываюсь. Писать без вдохновения, просто для того, чтобы денег заработать, — нет, это не моя история.

Зажигательных, по-настоящему ярких сценариев я сегодня практически не вижу. То ли дело, когда мне предлагали написать музыку к «Джентльменам удачи»... Я давал почитать сценарий своим друзьям — все хохотали до упаду, потому что было понятно, что это уже само по себе произведение искусства. И я тогда с небывалым воодушевлением взялся за работу...

— Не внушает большого оптимизма и общее состояние современной киномузыки, не находите? Музыка вроде бы присутствует в каждом фильме, но все чаще в виде какого-то аморфного аудиофона — ярких тем нет...

— А я вам объясню, почему так происходит. Раньше на киностудиях были музыкальные редакторы. В частности, на «Мосфильме» с конца 1960-х и на протяжении почти всего следующего десятилетия должность главного музыкального редактора занимал замечательный композитор Евгений Птичкин. Так вот эти люди, сами превосходно разбиравшиеся в музыке, следили за ее общим уровнем.

Сегодня же эта должность как таковая практически устранена, никакой музыкальной редактуры в кино не существует. Наступила полная «демократизация», причем не только в области киномузыки, но и вообще в любой области культуры. Вот я, например, беру книжку почитать — так нахожу там столько ошибок, опечаток, смысловых несостыковок, что аж жутко становится. И раз уж уровень редактуры и корректуры в области печатного слова хромает, что уж говорить о редактуре музыкальной...

Да и к чему она теперь, когда каждый мнит себя творцом — композитором, поэтом, певцом в одном лице. Порой и человек-то не нужен: просто включи определенную компьютерную программу, она тебе что-нибудь да сочинит. Техника вытесняет из человека тонкое творческое начало. И неизвестно, чем все это кончится, кто кого победит — человек технику или техника человека.

Видимо, на данном этапе мы еще морально не готовы к тому, чтобы умно властвовать над техникой. Вот мои ученики порой жалуются: иногда им заказывают написать музыку для какого-нибудь проекта, они подходят к делу со всей ответственностью, расписывают партитуры, делают оркестровые аранжировки. А заказчики им заявляют: зачем, если можно на синтезаторе сварганить вполне удобоваримую музыку?

И в самом деле, зачем годами учиться в училище, консерватории, тратить деньги на обучение, если все можно решить гораздо проще? Сегодня люди стремятся пойти по пути наименьшего сопротивления: меньше потратить — больше заработать. Отсюда, кстати, растут ноги и у всевозможных киноремейков: какой смысл корпеть над оригинальными сценариями, что-то выдумывать, когда можно взять готовый сюжет, чуть-чуть осовременить — и вперед!

Мне предлагали в свое время дать разрешение использовать оригинальную музыку для новой версии «Джентльменов удачи» — я, конечно, наотрез отказался, как, впрочем, и Данелия, и Токарева, и вообще все, кто принимал участие в создании этой ленты. Потому что есть фильмы, которые нельзя переснимать по определению. Но, судя по всему, стремление заработать денежки на готовеньком в людях неизбывно.

А сейчас вообще, я слышал краем уха, хотят переделать мультфильм «Ну, погоди!», можете себе представить? Зачем делать заведомо худшую вещь? А она именно таковой и получится, поскольку лучше, чем Котеночкин, не срежиссируешь, а гениальное озвучание Папанова и Румяновой... Его не то что не переплюнуть — к нему приблизиться невозможно!

К сожалению, в подобный переплет — когда продюсеру важны только деньги, а на качество наплевать, — попал однажды и я. Написал сценарий сказки «Храбрый портняжка и тайна принцесс», на его воплощение даже выделили деньги, но в итоге вышло черт знает что. Музыку состряпали (язык не поворачивается сказать «написали») ужасную. Продюсеры взяли мои клавиры, отдали какому-то аранжировщику, он что-то нашлепал на компьютере — результат не имел ничего общего с моей музыкой. Весь изначальный смысл сказки был потерян.

Я даже отказался присутствовать на премьере, заявив, что это не моя работа. Словом, для меня это был такой сильный удар, что вскоре после той истории у меня случился инсульт. Продюсер загубил идею, картина получилась нулевая — просто выкинуть ее в помойку, и все. Знаете, качество киноленты вообще часто можно определить по первым кадрам — точнее, тактам музыки, которая эти кадры сопровождает. Если звучит оркестр, то для меня это уже хороший знак: значит, думаю, серьезные люди работали, а раз так, то фильм посмотреть стоит. И наоборот, ничем не прикрытые синтезаторные поделки вызывают отторжение и невольно создают у меня предвзятое отношение к фильму.

— Возможно ли вообще научить человека писать музыку? Способен ли учитель передать ученику некое волшебное секретное знание, которое позволило бы ему создавать такие же нетленные шедевры?

— Я могу передать ученикам какие-то общие эстетические позиции. Примерно те же, какие в свое время перенял у своих учителей. Один из самых главных негласных законов таков: музыка должна быть откровенной. Композитору следует писать естественно, от души, так, как он чувствует. Лишь только он начинает что-то выдумывать, выжимать из себя с целью удивить, поразить или шокировать — пиши пропало. В нашем деле беготня за выдумками не плодоносит.

И еще: надо не стесняться писать просто, более того — к этому нужно стремиться. Помню, как меня в свое время чуть ли не до слез поразил цикл песен Георгия Свиридова на стихи Роберта Бёрнса. Всем моим друзьям эти композиции очень понравились, и немудрено: ведь то была откровенная музыка, идущая от сердца. А в консерватории порой приходилось слышать нечто такое снисходительно-высоколобое: «Вроде большой композитор, и вдруг какие-то песенки...» Ну да, думаю, ты поди сочини такие песенки.

Свиридов не боялся быть собой, а многие композиторы боятся. Как правило, это происходит оттого, что такие незадачливые авторы словно чувствуют, что ничего особенного собой не представляют, — вот и стараются напустить тумана музыкального, снабдить свои опусы излишней заумью. Мол, пускай слушатели пока разберутся, что к чему, а поймут, не поймут — не столь важно. Главное, чтобы не обвинили в банальности. Беда многих неплохих начинающих композиторов как раз в том и заключается, что они путают простоту с банальностью. И из-за этого многие таланты пропадают, не успев толком раскрыться.

— Ваша музыка необычайно разносторонняя. От изысканного салонного романтизма «Обыкновенного чуда» до мелодий в стиле вестерн из «Человека с бульвара Капуцинов»; от стилизации под средневековые испанские баллады в «Собаке на сене» до лихой, почти приблатненной темы «Джентльменов удачи»...

— Вы знаете, именно обширность, необъятность и эклектичность музыкального языка меня всегда в этом виде искусства и привлекала. Как для актера интересно сыграть новую роль, выходящую за рамки его привычного амплуа, так и для меня создание чего-то свежего, непохожего на предыдущие работы, всегда было интригующим профессиональным вызовом.

В свое время я отказался писать музыку к фильму «Гардемарины, вперед!», потому что несколькими годами ранее вышла картина «Д’Артаньян и три мушкетера» с прекрасными песнями Максима Дунаевского. И я подумал, что не следует мне работать на территории, которая до меня уже хорошо освоена. Поэтому я предложил режиссеру Светлане Дружининой поработать с моим другом Виктором Лебедевым, замечательным композитором, который с поставленной задачей справился, на мой взгляд, превосходно.

Что же до разносторонности... Здесь — по крайней мере, в моем случае — многое зависело от жизненного опыта. Однажды Марк Захаров попросил меня для своего небольшого спектакля написать музыку, стилизованную под русскую народную традицию — там должны были звучать частушки и все в таком духе. Работал я с удовольствием и со знанием дела: мой дедушка был гармонистом, аккомпанировал Лидии Руслановой. Так что, сами понимаете, русскую музыку я впитал с детства.

Отец мой очень любил классику и джаз, постоянно водил меня на симфонические концерты, дома играл на рояле исключительно классические произведения. А во время войны исполнял в составе фронтовых бригад самые разные песни — как наши, так и некоторые английские. Я до сих пор многие из них помню.

А во дворе я играл всякую блатную музыку — под сопровождение небольшого аккордеона развлекал местную шпану. Магнитофонов-то еще не было, а патефоны были далеко не у всех — вот я эту нишу и заполнял. Бывало, напоют мне ребята какую-то уголовную песенку, а я должен был ее быстренько подобрать и саккомпанировать.

В молодости работал в пионерских лагерях, играл и пел детские песни — а ведь это тоже отдельный пласт музыки. Несколько пионерских песен есть и в моем «послужном списке».

Потом, когда я уже был достаточно взрослым, увлекся западной популярной музыкой, очень любил The Beatles. Мне из-за границы привозили пластинки, так что я старался быть в курсе всего, что происходило в музыкальном мире. В общем, и здесь меня было не удивить.

Я все это веду к тому, что подобное «многослушание» и «многовпитывание» к моменту моего становления как профессионального композитора позволило накопить большой запас стилевых интонаций, что, в свою очередь, вылилось в критическое понимание того, какая песня подходит к конкретному фильму, а какая — нет.

Меня часто спрашивают, что в большей степени определяет успех и популярность мелодии — вдохновение или кропотливый труд. Дело в том, что без второго не будет первого. А каково это в процентном соотношении, на это вам ни один композитор не ответит, поскольку как нет никакой формулы любви, так и не существует формулы хита. Этот «промысел» невозможно облечь в словесную форму и попытаться как-то рационально объяснить. Бывало, покажу Марку Захарову какие-то эскизы, а он меня спросит: «Ну что, приходил к тебе сегодня Боженька?» «Не знаю, — говорю. — Послушаешь, сам решишь».

— Вы написали колоссальное количество музыки, львиная доля которой прекрасно известна всей стране. Понимаю, что выбор сделать непросто, но все же: если бы вас попросили назвать наиболее дорогие вам собственные произведения, как бы выглядел этот условный топ-3?

— Первое, что приходит в голову даже без раздумий и объяснений, — «Обыкновенное чудо». Далее — «Бременские...» Я не расшифровываю, какие именно «бременские», потому что мне в равной степени дороги обе части этого мультфильма. Очень трогательно то, что он до сих пор жив. Его по сей день любят, а песни звучат по радио, их поют. Также мне очень дорог «Поезд памяти» — этот мультфильм (его принято так называть, хотя скорее это рисованный фильм), снятый в 1975 году по мотивам стихов Пабло Неруды, мало кто знает. Но я надеюсь устранить это досадное упущение: мы в ближайшее время планируем перезаписать всю музыку. Помню, мне она долго не давалась — уж больно сложные у Неруды стихи, непривычные.

Когда я писал музыку к «Поезду памяти», то жил преимущественно на даче. А моим соседом был Микаэл Таривердиев. Мы с ним были в хороших отношениях, я к нему однажды пришел: «Микаэл, что-то у меня ничего не получается, посмотри, какая витиеватая лирика, хоть и гениальная». Тот глянул и, махнув рукой, ответил: «Это ерунда, сейчас запросто сочиню. Я вообще, если надо, могу положить перед собой газету и спеть ее». В общем, поставил он стихи перед собой, включил магнитофон и... действительно сочинил.

Я пришел к себе, послушал и, отдавая должное Микаэлу Леоновичу, все же понял: это не совсем подходит моему видению фильма. И, как бы из чувства соревнования, начал писать собственную музыку. Но Таривердиев подтолкнул меня, дал мне импульс, за что я ему очень благодарен. К тому же Микаэл дал мне очень ценный совет: не пасовать перед стихотворной формой, какой бы причудливой и неповоротливой она ни казалась. Неритмичный, нерифмованный текст тоже вполне можно спеть.

Режиссеру Николаю Серебрякову моя музыка очень понравилась, что окончательно успокоило меня: вроде бы получилось. Итак, тoп-3 я вам назвал: «...Чудо», «Бременские...» и «Поезд...». Ну и, конечно, «Собаку на сене» очень ценю.



https://portal-kultura.ru/articles/music/334591-kompozitor-gennadiy-gladkov-pomnyu-mark-zakharov-menya-sprashival-nu-chto-prikhodil-k-tebe-segodnya-/

завтрак аристократа

С.Романов, И.Михайлова «Телеграф» обетованный 01.09.2021

Памяти Николая и Ксенофонта Полевых


«Телеграф» обетованный
В творчестве Н. Полевого прослеживается глубокая связь с Курским краем

















В этом году исполнилось 225 лет со дня рождения знакового литератора XIX века Николая Полевого и 220 лет со дня рождения его брата Ксенофонта Полевого – критика, журналиста, издателя. В Курском литературном музее – филиале ОБУК «Курский областной краеведческий музей» на постоянной основе действует экспозиция, посвящённая Николаю Полевому. Предлагаем вниманию читателей статью научных сотрудников музея Сергея Романова и Ирины Михайловой.

Начало

Русская литература, столь богатая на имена прозаиков и поэтов, порой позволяет редко вспоминать иные из них.  К сожалению, это в полной мере относится и к Николаю Алексеевичу Полевому (1796 – 1846). Даже его юбилейная дата оказалась незамеченной литературной общественностью, хотя Полевой имеет несомненное право на внимание нашего современника…

В своё время имя Полевого, талантливого журналиста и критика, историка и фельетониста, замечательного беллетриста и переводчика, издателя знаменитого журнала «Московский телеграф», знала вся читающая Россия. О «деятельной и блестящей роли» Николая Полевого в литературно-общественной жизни 20–30-х годов XIX века одним из первых сказал В.Г.Белинский: «Три человека <…> имели сильное влияние на русскую поэзию и вообще русскую изящную литературу в три различные эпохи её существования. Эти люди были – Ломоносов, Карамзин и Полевой…»

Удивительна судьба Николая Полевого, выходца из купеческой среды, благодаря собственному труду и самообразованию поднявшемуся к вершинам культуры. О своём происхождении в «Автобиографии» он писал так: «Наш род Полевых был одним из старинных и почётных посадских родов в Курске. Замечательно, что кроме Курска Полевых нигде больше не было…» Николай Полевой родился в Иркутске, где его отец владел фаянсовым заводом. Семья отличалась не только «духом предпринимательства», но и культурными традициями и интересами. Не случайно поэтому, что, кроме Николая Алексеевича, литературе и журналистике посвятил свою жизнь его брат Ксенофонт, писательницей стала впоследствии и их старшая сестра Екатерина Алексеевна (в замужестве Авдеева).

«Мои курчане не уступают другим сынам России»

В 1813 году Полевой переехал из Иркутска в Курск. В духовном развитии будущего писателя и историка значительную роль сыграло общение с целым рядом весьма незаурядных людей, живших в это время в городе: с князем В.П. Мещерским, «человеком вполне передовых взглядов», «знатоком литературы и театра», с поэтом и прозаиком А.Ф. Раевским, братом декабриста Владимира Раевского, а также с одним из образованнейших деятелей русской церкви, востоковедом Евгением Болховитиновым.

Полевой служил в конторе богатого купца А. П. Баушева, но главным делом в этот период для него было самообразование: «Ум мой совершенно увлёкся новой, дотоле неизвестной мне прелестью – прелестью учения <…> останусь ли я купцом и бедняком, буду ли чиновником и Губернатором Курским, – высшая цель моего честолюбия! – всё равно только бы учиться!»

Литературный дебют Полевого состоялся в 1817 году. Вот как он писал об этом в автобиографии: «В 1817 году осмелился я, при самом учтивом письме, послать к издателю «Русского вестника» моё описание проезда и пребывания в Курске императора Александра, и – не умею вам пересказать, с каким упоением увидел я на серых листочках «Вестника» чётким курсивом напечатанные под статьёю слова: Н.Полевой! Весь Курск был изумлен красноречивым описанием того, что ещё живо трепетало в сердце каждого, что составляло предмет всех разговоров. С изумлением узнал мой хозяин, что в его конторе скрывается гениальный молодой человек, как говорили ему и губернатор, и всё, что было почётного в Курске. С радостью услышал о том и отец мой. Бывший тогда губернатор курский А.С.Кожухов сделался моим заступником и меценатом». Затем «Русский вестник», который тогда редактировал С.Н. Глинка, позднее опубликовал произведение Полевого под названием «Чувства курских жителей по случаю прибытия в Курск графа Барклая де Толли».

portret450.jpg

Следует сказать, что и в дальнейшем творчестве Полевого прослеживается глубокая связь с Курским краем. Например, в очерке «Воспоминания о происшествиях, бывших в Курске в 1812 году», вышедшем в девятой части  журнала «Отечественные записки» за 1822 год, рассказывается о том, как жители города пережили страшное время войны.

Заметим, воспоминаний о 1812 годе было опубликовано немало, но они в основном посвящались военным событиям, а гражданская, повседневная жизнь людей освещалась гораздо скупее, так как её заслонили грандиозные сражения. Конечно же, с этой точки зрения, «Воспоминания…» Полевого, являющиеся сегодня библиографической редкостью, представляют несомненный интерес. Это была одна из первых публикаций об участии курян в войне 1812 года. Полевой глубоко убеждён в том, что «курчане в силе духа, в твёрдом уповании на бога не уступают другим сынам России» и «чувства обитателей Курска в то время, когда Наполеон с многочисленными полчищами своими вторгся в нашу отчизну <…> были общи для всех русских…».

Несмотря на отдалённость от места боевых действий, Курск «сделался театром опасностей и страха <…>. Торговые отношения прекратились, почты не стало, никто не знал совершенно, что происходит в Москве, и где армия наша. Только появлялись некоторые известия от проезжих, и звон почтового колокольчика приводил в трепет каждого». В губернии жили в ожидании и тревоге, «жители страшились и трепетали, неизвестность томила». Но паники не было, потому что под руководством курского гражданского губернатора А.И. Нелидова дворянство губернии взяло на себя важную задачу в стабилизации обстановки, оказании материальной помощи армии». Люди «находили одно утешение в уповании на Бога. Храм, где находилась чудотворная икона Знамение Богоматери, был всегда отворён и наполнен молящимися». Автор очерка неоднократно, с чувством гордости подчёркивает, что его земляки были «готовы жертвовать всем, готовы идти и пасть на поле чести, спасая веру свою и семейства». Он проникновенно описывает «происшествия», бывшие в Курске, важные, по его мнению: подношение нарочными, мещанином Н. Сибилёвым и гражданином С.Дружининым, списка с чудотворной иконы Знамение Божией Матери князю М.И.Кутузову, сообщение ими точных сведений жителям Курска о положении дел в армии, получение курянами благодарственных писем от «полководца сил русских». Опираясь на рассказы Сибилёва о встречах с Кутузовым, Полевой создаёт портрет полководца, отмечая его мудрость, близость к народу. Автор обращает  внимание читателей на такую черту характера князя Смоленского как сентиментальность. Например, во время передачи иконы, в день когда «загорелся бой смертельный» за город Малоярославец, «лицо полководца было спокойно, но мрачно, невесело <…> герой смоленский низко преклонился пред святым образом, приложился, и слёзы градом полились по лицу его». Кутузов глубоко переживает всё происходящее. Изображение полководца спасителем отечества, человеком, постигшим какой-то высший смысл жизни, требовало гражданского мужества от автора. Ведь «официальными историками в это время, – как отмечает О. Н. Михайлов, – роль Кутузова тщательно принижалась: политически опасно было вспоминать о том, что Кутузов в 1812 году пользовался неограниченной властью и опирался на полное доверие народа». Полевому надо было иметь смелость так писать о Кутузове.

«Воспоминания…» интересны ещё и потому, что Н. А. Полевой со слов очевидцев и участников событий (он близко общался с одним из героев очерка – Н. И. Сибилёвым), знал обстановку в городе, ощущал отношение земляков ко всем событиям военного времени. Это дало ему полное право утверждать: «…пролетят столетия – но дела, но чувства русских не истребятся; и если солнце должно погаснуть в небесах: то слава русская, может быть, переживёт и тебя, и лучезарное светило!»

В «Рассказах русского солдата», включённых в сборник. «Мечты и жизнь» (Спб., 1834), опираясь на собственный жизненный опыт, Полевой открывает малоизвестную образованному читателю сферу русской действительности, поэзию старого русского быта, прежних нравов: «Положение <…> Курска прелестно. Город стоит на горе, которую обтекает река Тускорь, и с некоторых мест взор обнимает пространство, усеянное деревеньками, селениями, перелесками, нивами вёрст на двадцать. Если вы будете в Курске, советую вам пойти на берег Тускори к бывшему Троицкому монастырю и полюбоваться оттуда видом на Стрелецкую слободу. <…> Не менее хорош вид и на Ямскую слободу, которая раздвинулась по луговой стороне реки на Коренской дороге».

Повествование построено как незатейливая беседа-воспоминание. Об этом свидетельствует и первая строчка: «Кажется, это было в 1817 или 1818 году. Мне надобно было ехать в Острогожск и Воронеж; я жил тогда в Курске». В этом неспешном повествовании найдётся место и описанию ямской слободы. Среди ямщиков, которые «особенно славятся своими лошадьми, своим достатком, своею ездою» будут названы и курские: «любо посмотреть и на самих ямщиков, крепких, сильных, здоровых, рыжебородых, под пару их дюжим лошадям, которые могут выехать восемьдесят, сто вёрст в сутки, которых хозяин бережёт и лелеет, как друзей». «Прежде, когда многие курские купцы торговали за границу, Лейпциг, Бреславль, Кенигсберг были знакомы курским ямщикам так же близко и коротко, как их соседка, Коренная ярмарка». Так благодаря Полевому Курск с его древней историей входил в большую литературу.

А. С. Пушкин и «Московский телеграф»

В 1825 году Полевой при содействии П. А. Вяземского начинает выпускать «Московский телеграф». В дальнейшем В. Г. Белинский назовёт это издание «лучшим журналом в России от начала журналистики <…> Такой журнал не мог бы не быть замеченным и в толпе хороших журналов, но среди мёртвой, вялой, бесцветной журналистики того времени он был изумительным изданием». Началась яркая пора деятельности Полевого. Окрылённый успехами, он с головой погрузился в атмосферу идеологических и исторических споров своего времени: «Немногие из русских писателей, писали столь много и в столь многообразных родах, как я».

Талант Полевого как журналиста и издателя обусловил необычайный успех «Московского телеграфа»,знакомившего читателей с разными направлениями знания и искусств. Также в нём был раздел о современной моде. Как известно, слово «журналистика», было введено в обиход Полевым, который так озаглавил в 1825 году рубрику о журналах в «Московском телеграфе». Первоначально это слово вызывало насмешки, но со временем вошло в широкое употребление. В разделе «Журналистика» публиковались материалы по литературе, истории, этнографии, экономике и промышленности.

Журнал выходил с 1825 года по 1834-й с периодичностью в две недели. Поначалу деятельное участие в судьбе журнала принимал князь Пётр Андреевич Вяземский, которого Полевой называл «главным одушевителем редакции». Именно благодаря ему в первом же номере «Московского телеграфа» появилось стихотворение А.С. Пушкина. Сам Александр Сергеевич, посылая Вяземскому «Телегу жизни», явно не рассчитывал всерьёз на публикацию в новом журнале. Он писал князю: «Можно напечатать, пропустив русский титул» (так поэт именовал матерные выражения).

Стихотворение в 1 номере «Московского телеграфа» появилось с изменёнными Вяземским шестой и восьмой строчками:

Телега жизни

Хоть тяжело подчас в ней бремя,
Телега на ходу легка;
Ямщик лихой, седое время,
Везёт, не слезет с облучка.


С утра садимся мы в телегу,
Мы погоняем с ямщиком
И, презирая лень и негу,
Кричим:  «Валяй по всем, по трём!»


Но в полдень нет уж той отваги;
Порастрясло нас; нам страшней
И косогоры и овраги;
Кричим:  «Полегче, дуралей!»

Катит по-прежнему телега;
Под вечер мы привыкли к ней
И, дремля, едем до ночлега –
А время гонит лошадей.

Пушкин, несколько удивлённый тем, что публикация стихотворения осуществилась, писал Вяземскому в феврале 1825-го: «Что же «Телеграф» обетованный?  Ты в самом деле напечатал «Телегу», проказник?» В таком же виде это стихотворение будет опубликовано в книге «Стихотворения Александра Пушкина» (1826) в разделе «Разные стихотворения». И только в сборнике 1829 года «Стихотворения Александра Пушкина. Первая часть» в разделе «Стихотворения 1823 года» «Телега жизни» появилось в своём настоящем виде. Там вторая строфа читается так:

С утра садимся мы в телегу;
Мы рады голову сломать
И, презирая лень и негу,
Кричим: пошёл!..

Из благородной гордости

Пушкина опубликуют ещё в пяти номерах «Московского телеграфа» за 1825 год, в одном за 1826-й и в трёх за 1829-й (в этом году – только с эпиграммами).

Брат Николая Полевого, Ксенофонт Алексеевич, в своих «Записках» вспоминал: «Особенно приятно было Николаю Алексеевичу получить в начале лета 1825 года письмо от А. С. Пушкина, который жил тогда безвыездно в своей псковской деревне. Пушкин писал в этом письме, что «Московский телеграф», несомненно, лучший русский журнал и что он готов, чем может, участвовать в нём. Вскоре прислал он несколько своих стихотворений и две первые свои статьи в прозе для напечатания в «Телеграфе», так что в этом журнале русская публика познакомилась с прозою Пушкина… Пушкин прислал свои статьи к издателю «Московского телеграфа» без всякого посредничества, следовательно, по личному убеждению признавал журнал его достойным своего участия. Это чрезвычайно обрадовало нас и придало сил к продолжению борьбы с бесчисленными противниками».

Правда, здесь же Ксенофонт Полевой сообщил, что после первой личной встречи с Пушкиным его брат находился в некотором недоумении, поскольку рассчитывал, что пройдёт она как-то иначе: «…во время торжеств коронации, в 1826 году, вдруг разнеслась в Москве радостная и неожиданная весть, что император вызвал Пушкина из его уединения и что Пушкин в Москве. Всех обрадовала эта весть; но из числа самых счастливых ею был мой брат, Николай Алексеевич ... Искренний, жаркий поклонник его дарования, он почитал наградою судьбы за многие неприятности на своём литературном поприще то уважение, какое оказывал ему Пушкин, который признавал «Московский телеграф» лучшим из современных русских журналов, присылал свои стихи для напечатания в нём и в нём же напечатал первые свои прозаические опыты. Оставалось укрепить личным знакомством этот нравственный союз, естественно связывающий людей необыкновенных, и одним из лучших желаний Николая Алексеевича было свидание с Пушкиным. Можно представить себе, как он обрадовался, когда услышал о его приезде в Москву! Он тотчас поехал к нему и воротился домой не в весёлом расположении. Я увидел это, когда с юношеским нетерпением и любопытством прибежал к нему в комнату, восклицая:

Ну, что? видел Пушкина?.. рассказывай скорее. С обыкновенною своею умною улыбкою он поглядел на меня и отвечал в раздумье:

Видел.

Ну, каков он?

Да я, братец, нашёл в нём совсем не то, чего ожидал. Он ужасно холоден, принял меня церемонно, без всякого искреннего выражения.

Он пересказал мне после этого весь свой, впрочем, непродолжительный разговор с Пушкиным, в самом деле состоявший из вежливостей и пустяков. Пушкин торопился куда-то с визитом; видно было, что в это свидание он только поддерживал разговор и, наконец, обещал Николаю Алексеевичу приехать к нему в первый свободный вечер.

Мы посудили, потолковали и утешили себя тем, что, вероятно, Пушкин, занятый какими-нибудь своими политическими отношениями, не в духе. Но всё-таки странно казалось, что он не выразил Николаю Алексеевичу дружеского, искреннего расположения».

Об отношении Пушкина к «Московскому телеграфу» можно узнать из его письма Вяземскому (июль 1825): «Думаю, что ты уже получил ответ мой на предложения «Телеграфа». Если ему нужны стихи мои, то пошли ему, что тебе попадётся (кроме «Онегина»), если же моё имя, как сотрудника, то не соглашусь из благородной гордости, т. е. амбиции: «Телеграф» человек порядочный и честный – но враль и невежда; а враньё и невежество журнала делится между его издателями; в часть эту входить не намерен».

Самому Николаю Полевому в августе того же года Пушкин писал из Михайловского:

«Милостивый государь,

Виноват перед вами, долго не отвечал на ваше письмо, хлопоты всякого рода не давали мне покоя ни на минуту. Также не благодарил я вас ещё за присылку «Телеграфа» и за удовольствие, мне доставленное вами в моём уединении, это непростительно.

Радуюсь, что стихи мои могут пригодиться вашему журналу (конечно, лучшему из всех наших журналов). Я писал князю Вяземскому, чтоб он потрудился вам их доставить у него много моих бредней».

Ксенофонта Полевого удивило, что когда он заехал к Пушкину в гостиницу – вскоре после их личного знакомства – тот сразу начал обсуждать недостатки «Московского телеграфа», «выражаясь об иных подробностях саркастически». Полевому-младшему это показалось резким охлаждением, хотя недовольство Пушкина журналом нарастало постепенно. Об этом можно судить, к примеру, по письму Пушкина Вяземскому от 15 сентября 1825 года: «Как мне жаль, что Полевой пустился без тебя в антикритику! Он длинен и скучен, педант и невежда –  ради бога, надень на него строгий мундштук и выезжай его на досуге».

Впрочем, изменение отношения Пушкина к «Московскому телеграфу» не приводило к прекращению его контактов с братьями Полевыми. В мае 1827-го он присутствует на литературном вечере у Николая Полевого: «Пушкин казался председателем этого сборища и, попивая шампанское с сельтерской водой, рассказывал смешные анекдоты, читал свои непозволенные стихи…»  Но во мнении, что Николай Полевой – человек хороший, однако не очень умный, Пушкин с годами только укрепился и предпочитал общаться с Ксенофонтом.

Слёзы примирения

Окончательный разрыв Пушкина с «Московским телеграфом» и его редактором произошёл  после публикации в июне 1829 года в журнале ругательной статьи Николая Полевого о Карамзине («История государства Российского».  Сочинение Карамзина», Ч. 27, № 12). Сам Полевой тогда уже активно работал над «Историей русского народа», создаваемой в противовес «Истории государства Российского». После этого даже Вяземский стал противником «Московского телеграфа» и написал такое четверостишие:

Есть Карамзин, есть Полевой,
В семье не без урода.
Вот вам в строке одной
Исторья русского народа.

«Московский телеграф» был закрыт в 1834 году. Причиной стала рецензия Николая Полевого на пьесу Нестора Кукольника «Рука Всевышнего Отечество спасла»: Полевой признал её льстивой, в то время как императору Николаю Первому  она понравилась. «После прекращения «Московского телеграфа», – писал Ксенофонт Полевой, – брат мой не имел никаких сношений с Пушкиным; не знаю даже, встречались ли они в последние годы жизни поэта. Один жил в Москве, другой в Петербурге. Но лучшим доказательством, как высоко уважал и любил Пушкина Н. А. Полевой, может служить впечатление, произведённое на него смертью поэта. В Москве пронеслись слухи о дуэли и опасном положении Пушкина, но мы не слыхали и не предполагали, что он был уже не жилец мира. Утром по какому-то делу брат заехал ко мне и сидел у меня в кабинете, когда принесли с почты «Северную пчелу», где в немногих строках было напечатано известие о смерти Пушкина. Взглянув на это роковое известие, брат мой изменился в лице, вскочил, заплакал и, бегая по комнате, воскликнул: «Да что же это такое?.. Да это вздор, нелепость! Пушкин умер!.. Боже мой!..» И рыдания прервали его слова. Он долго не мог успокоиться. Искренние слёзы тоски, пролитые им в эти минуты, конечно, примирили с ним память поэта, если при жизни между ними ещё оставалась тень неприязни...»

В год своей смерти – 1846-й – Николай Полевой стал редактором петербургской «Литературной газеты», издававшейся с 1840 по 1849 годы как реорганизованное продолжение газеты «Литературные прибавления к «Русскому инвалиду». При Николае Алексеевиче вышло всего семь номеров.




https://lgz.ru/article/35-6798-01-09-2021/telegraf-obetovannyy/

завтрак аристократа

Б.М.Парамонов из цикла "Русские европейцы" Маклаков Василий Алексеевич 12-04-2006

Борис Парамонов



Василий Алексеевич Маклаков (1869—1957) — русский политический деятель, один из виднейших членов главной партии российского либерализма — конституционно-демократической партии (в просторечии — кадеты). Он был членом Второй, Третьей и Четвертой Государственной Думы от кадетской партии и позднее, уже в эмиграции, написал две очень ценные книги о российском парламентском опыте. Книги эти весьма критичны по отношению к думской политике кадетов (некоторую роль тут, думается, сыграло давнее его соперничество с лидером партии Милюковым). Маклакову было чуждо постоянное заигрывание либералов с левыми, лозунг Милюкова: у нас нет врагов слева. Маклакову, при всем его либерализме, был свойствен некий здоровый консервативный инстинкт. Петр Струве сказал о нем:


«В том, что Василий Алексеевич Маклаков понимал левую опасность, обнаружился его органический консерватизм; я не знаю среди политических деятелей большего, по основам своего духа, консерватора, чем Маклаков».


Сам Маклаков говорил, что в политике необходимо руководствоваться одним старым верным правилом: quieta non movere («не трогай того, что не беспокоит»). Среди либералов он действительно был некоторым исключением, что и позволило ему позднее дать такую вдумчивую критику политической истории отечественного парламентаризма. Он обладал органичным внепартийным зрением. Здесь ему, несомненно, помог его адвокатский опыт. Маклаков, до того как стал членом Второй Государственной Думы в 1906 году, был одним из виднейших русских адвокатов, начавшим затмевать самого Плевако. Этот опыт сам Маклаков сформулировал в наблюдении: адвокатура развивает способность аргументации и уничтожает способность убеждения. Это и есть принцип гласного соревновательного суда: нужно выслушать обе стороны, необходимы и защитник, и обвинитель. Человек серьезного судейского, правового опыта не может быть фанатиком или просто односторонним доктринером.


После смерти Маклакова в Париже о нем написал книгу воспоминаний известный эмигрантский критик и поэт Георгий Адамович, и сказал о нем в частности:


«У Маклакова не было шор, которые позволяли бы идти вперед а часто и вести за собой людей без страха и сомненья, в нем абсолютно отсутствовал фанатизм, даже те последние остатки фанатизма, которые для движения по прямой линии необходимы».


Вспоминая бурные события 1905 года, приведшие к провозглашению первой русской конституции, Маклаков пишет в воспоминаниях, что он сразу же не одобрил позиции, занятой лидером кадетов Милюковым: ничего не изменилось, борьба продолжается:


«Наша общественность, получив конституцию, вместо соглашения с властью на основе ее, хотела сначала добиться еще более полной победы над властью, капитуляции ее без всяких условий. Она не сознавала тогда, что, отвергая соглашение с властью, она отдавала себя на усмотрение Ахеронта, управлять которым одна была не в силах».


Ахеронт — одна из подземных адовых рек древнегреческой мифологии, символ темных неуправляемых сил. Слово ставшее модным как раз в то время, когда Милюков процитировал Вергилия: «Если не смогу убедить высших, то двину Ахеронт», то есть апеллирую к массам, если власть не уступит. Кстати, это та самая цитата, которую Фрейд поставил эпиграфом к своей книге «Толкование сновидений», исследующей темные, ночные, подземные силы души. Либералам, с их культом разума, всегда было трудно правильно оценивать Ахеронт и его потенциальные угрозы.


В.А.Маклаков, человек, первым и последним словом которого было право, закон, отнюдь не обольщался столь влиятельным в России мифом революции:


«Я верил, что власть не может держаться на одной организованной силе, если население по какой-то причине ее не будет поддерживать. Если власть не сумеет иметь на своей стороне население, то ее сметет или заговор в ее же среде, или Ахеронт; но если Ахеронт, к несчастью, выйдет наружу, то остановить его будет нельзя, пока он не дойдет до конца. И потому я во всякой революции видел несчастье прежде всего для правового порядка и для страны».


Убеждение, вынесенное Маклаковым еще в адвокатские его годы, смысл и резон суда не только в том, чтобы оправдать обвиняемого, сколько в том, чтобы в первую очередь защищать закон — иногда, а в России и чаще всего — от государства, этот закон и установившего. Он приводит горькую остроту одного из своих коллег: «Ссылка на закон есть первый признак неблагонадежности». К великому сожалению, такая ситуация кажется в России неизбывной.


В книге о Третьей Думе Маклаков обсуждал один из острейших эпизодов российской парламентской истории — так называемый государственный переворот 3 июня 1907 года. В этот день по инициативе Столыпина была распущена Дума и принят новый избирательный закон, по которому в следующей, Третьей Думе создалось здоровое консервативное большинство, а на основе его стала возможной деятельная законодательная работа. В то время Маклаков, как и все кадеты, осудил инициативу Столыпина, но в мемуарной книге склонен считать этот шаг правильным, оправдавшим себя на практике. И позднее Маклаков призывал делать различие между революционным и государственным переворотом. В России создалось предвзятое мнение о том, что всякая революция — во благо народа, а всякий государственный переворот — на пользу только власти; от этого предрассудка надо отказаться, писал Маклаков, — опыт русской истории — хотя бы тот же столыпинский переворот — показывает, что это не так, что власть в России в принципе может быть благой. В это очень хочется верить; но для убеждения в такой вере хотелось бы чаще видеть Столыпиных.



https://www.svoboda.org/a/137923.html

завтрак аристократа

Вячеслав Тюев Голос из толпы дневниковые записи - 3

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2838277.html и далее в архиве


ЧАСТЬ I



1951–1954 ГОДЫ



1951 ГОД


27‐е июля, пятница.


Из рассказов преподавателей военной кафедры ЛГУ:

– Трудно, очень трудно было в первые дни войны. Гвоздили они нас! Но им тоже попадало. Под Лугой здорово им дали…

– На Курскую дугу привезли тысячи вагонов дорогостоящей МЗП24. Она была выставлена перед всем фронтом: чтобы немецкие разведчики не могли проникнуть на нашу территорию и узнать о готовящемся наступлении, а также для того, чтобы предатели не перешли к немцам. По утрам немцев пачками вытаскивали из МЗП. Перебежчиков же расстреливали или просто не вытаскивали.

На той же Курской дуге через каждые десять метров на своей же территории установили заграждения. Чтобы пройти в столовую, надо было преодолеть три-четыре заграждения. Из-за этого многие взводы оставались без обеда: преодолевая препятствия, солдаты расплескивали суп, и те два-три котелка, что удавалось донести, делились на всех. Так было два месяца. Зато за это время солдаты так научились преодолевать препятствия, что в атаку шли с легкостью необычайной.

Наши научились ловко подрывать проволочные заграждения. Бралась доска – на нее клалась пачка тола, сверху еще доска, все это связывалось и засовывалось под заграждения. Немцы, сидя в окопах, видят вдруг, что русские идут в атаку, и думают: дураки, мол, лезут на заграждения… Метров за сто до заграждений выделенные особо солдаты поджигали бикфордов шнур, все взрывалось. Дым от взрывов прикрывал атакующих, и они, как снег на голову, валились на немцев. Тогда по ночам немцы стали обстреливать подступы к своим заграждениям – всю ночь неугомонно трещали их пулеметы. Однако наши и тут нашли средство – что-то вроде троянских коней.

…В зимней операции под Киевом наши танки вошли под воду и на другом берегу, пробив лед, неожиданно появились перед немцами.


Подполковник Горбунов с военной кафедры. Все на нем блестит – и лысая голова тоже. Держится прямо, руки в тонких перчатках. Но как говорит! Вот образцы его речи: «Отверствие», «Слушай сюда! Нет, отставить!» (когда оговорится), «Закупляет», «К занятиям относитесь как следует быть!», «Сделал вам задание», «Ходит на четверинках», «Если песок будет на винтовке, снимите».


Актовый зал филологического факультета. Заканчивается комсомольское собрание курса. Аудитория – битком. Докладчик слабым голосом что-то читает. На задних и средних рядах – сплошной гул, каждый говорит о своем. А кто-то спит.

Председатель: «Тише, товарищи!»

Гул не смолкает.

Идут прения. В них участвуют те, кто сидит в первых рядах. Они же спорят. «Средние» и «задние» болтают. Или спят.


На первом курсе занимался только спортом, не учился, волынил. На втором году выбрали чуть ли не в профбюро курса. И стал сознательным. Укоряет нерадивых. Говорит: «В конце концов спорт – не так важно…» Лицемер! Если бы все были профоргами, то все были бы и «хорошими»? К такому активу нет уважения.


Много фальши в действиях и речах комсомольцев. Одна говорит: «Подготовка к зачету – большое дело. Ведь экзамен и зачет по существу одно и то же».

Лжет! Все знают, что лжет (экзамен – вопрос стипендии). И сама, поди, знает, что лжет. И догадывается, что остальные знают, что лжет.

На комсомольском собрании присутствует член партии. Говорит в один из удобных моментов:

– Меня не послушаете – партию послушаете. Партию везде послушают!

И столько бравады, хвастовства: я, я… А потому, что член партии.


Ремесленник про футболиста:

– Жирно ударил.


Девушка:

– Сколько народу! Прямо не могу.


Из студенческого жаргона: «кляузник» (ведомость успеваемости).


Полковник сказал:

– Вступная часть.

Но тут же поправился:

– Вступительная.


Парнишка – парнишке:

– Не бери этот камень, он ломатый.


«Милое дело» – выражение интеллигента.


«Думать надо» – в значении «наверное».


Ребячий жаргон: «по-быстрому отколоться», т. е. быстро уйти.


Ишь как насвинячил!


Парень, когда ему объясняют:

– Ясно. Чудесно!.. Понятно. Чудесно!


Прямо невозможно, прямо невыносимо.


Жаргон: «Ты не капай на меня!»


Военный: знаки приличия (явился ко мне со всеми знаками приличия).

Шалтай-болтай.


Не давай ему больше конфет! Они у него и так уже к зубам липнут.


Студент купил новый портфель и видит себя со стороны профессором. В общем, играет немножко роль. Другой – комсомольский работник. Играет роль руководителя, любуется собой со стороны… Но, кроме этой игры, один на самом деле здорово учится, другой – отличный организатор.


Все сейчас проходит под знаком мира или строек коммунизма. Гулянье – в честь мира, вахта на заводе – в честь мира или строек.

В воздухе носится угроза войны. Иногда грустно и тревожно становится.

Всегда после таких минут со злобой думаешь: пусть начнется война, простым солдатом пойду на фронт, бить буду американцев насмерть. В плен брать? Ни за что! Бить, бить и бить. А потом пусть будет жизнь. Хотя бы для потомков.


2 октября, вторник. Профсоюзное собрание курса. Председатель профбюро Максимов25 объявил, сколько присутствует, сколько отсутствует и по каким причинам:

– Начинать или нет?

– Начинать!

Избрали президиум – старое бюро и новое.

Ведет собрание Кузин26. Объявляет: выберем редакционную комиссию и секретариат.

Выбрали.

Объявляет план проведения собрания:

– Докладчику по первому вопросу даем 50 минут.

– Меньше, – кричат озорные голоса.

На выступления в прениях дали по пять минут.

Доклад делает Максимов. Начинает читать о стройках, о внутреннем и международном положении страны (так же начинал и Вален Кузин на комсомольском собрании). Потом – как сдали марксизм-ленинизм. Говорит о значении марксизма-ленинизма. О необходимости записывать лекции. О пропущенных недобросовестными студентами часах, о двойках. Персонально и обо мне! Говорит о работе бюро, бичует себя, бюро.

После доклада все закричали:

– Перерыв!

Но все же предоставили слово для отчета председателю кассы взаимопомощи.

Потом снова закричали:

– Перерыв!

Кузин:

– Сейчас выступит еще…

– Перерыв! – орет зал.

Сделали перерыв на 10 минут.

После перерыва начали с того, что Кузин объявил:

– Н. просит ее отпустить, у нее билеты в театр.

– Отпустить! – кричат все.

Выступает Мельников. Хвалит работу Максимова:

– Максимов такой товарищ… Отличный товарищ!

– Ха-ха, – смеется зал.

– Да, – улыбаясь, продолжает Мельников, – Максимов влияет на своих товарищей. На Татищева, например.

Тут Максимов встает из‐за стола президиума и что-то шепчет на ухо Мельникову.

– Да, он на Люсю, например, тоже повлиял.

– Ха-ха, – ржет зал.

Потом Мельников оборачивается к Максимову и говорит:

– Я тебя хвалю, а погоди, и ругать буду…


Был на факультете писатель К. Симонов. Задали вопрос, здорово его смутивший:

– Вы знаете турецкий язык?

– Нет. Самед Вургун знает. Мы вместе переводили. Он давал хороший подстрочник27.

– Думаете что-нибудь написать о студентах?

– Нет. (В зале недовольный гул.)

Сказал, что приступает к написанию пятитомного романа о войне28.


Слышал, что студенческие стройки будут якобы запрещены: они себя не оправдывают, электростанции сооружены студентами плохо, рушатся. Например, группа строителей во второе лето переделывала то, что было сделано в первое лето.


Из жизни «большого» комсомольского бюро:

1. Один год решили к каждой учебной группе приставить члена бюро, чтобы направлял работу группы. На следующий год отказались: не оправдывает себя метод, член бюро отрывается от широких масштабов деятельности, интересы одной группы затмевают интересы общекурсовые.

2. На политзанятиях положено было изучать биографию Сталина. Все недовольны: что изучать? знаем! Действительно, получалось школярство.

На занятиях пересказывали всем известные факты, не слушали и пр. А ведь надо, наверное, на подобных занятиях решать вопросы современности, сегодняшнего дня, увязывая их со сталинской теорией.


6 ноября, вторник. Из среды студенчества надо выделить особую категорию: тех, кто раньше работал и одновременно учился в вечерней школе. Пришли в вуз в основном уже женатые. Обычно это фронтовики, члены партии.

Трудно было учиться в рабочей школе. Чтобы не свалиться, травили себя «подбадривающими» средствами. В дни экзаменов ходили с ввалившимися глазами. Ни одного экзамена без фена29 не сдавали. Сидят в школе за партой, и сон клонит головы. Чтобы не заснуть, приставляли к носу перышко ручки. Чуть что – колко! Все равно не очень помогало – спали. Волосы выдирали, чтобы было больно, чтобы не заснуть.

(Из рассказа однокурсника.)


Среди студенчества есть и свои «классы» Один «класс» – те, что в бюро, в общем, общественники. Равны им и даже выше – отличники, будущие аспиранты (это касается ребят). Последних каждый год выдвигают в комсомольское бюро, и всякий раз они отказываются: у них-де огромная работа в СНО (студенческое научное общество).

Остальные или по способностям, или по характеру – скромные, замкнутые, одинокие, известные не курсу, а только в пределах своих групп. Отдельно стоят «выдающиеся» личности – знаменитый каламбурист, сочинитель стихов (будущий поэт) и спортсмены; последние ближе к «болоту».

Цвет советских юношей и девушек – это такие, как Рона Петрова и ее друзья, члены комсомольских бюро и студенческих научных обществ, смеющиеся, радостные, глядящие на себя эдак значительно и что-то забавное рассматривающие вокруг себя.


14‐е, среда. Бурное летучее комсомольское собрание. Комсорг Саранцев выступил против Речкаловых: Женя стала наплевательски относиться к группе, Рудик газет не читает, оба втихаря сачкуют и любят на других сваливать.

Выступил Рудик:

– Я читаю газеты.

– Нет, не читаешь!

– Я не буду говорить с тобой. Ты таким тоном со мной не разговаривай! Выходит, я тебе вру, группе вру, когда говорю, что читаю. Откуда ты знаешь, что я не читаю?

– Не читаешь!

– Да не говори ты с ним, – на всю аудиторию шепчет Женя.

– И не буду… Научись сперва разговаривать!

За Рудика заступился Герваш.

Выступает Зайцев, преподаватель:

– Гляжу, нет у вас коллектива. Не советское у вас поведение. Грызетесь зло, с ненавистью. Это не полемика, это ругань.

Ребята сидят злые, нахмуренные. Юрка Саранцев – свой парень, а Рудик и Женя так себе… Но многим кажется, что Юрка гнет неправильную линию. Все молчат.

Саранцев в сердцах:

– Они кричать горазды. А хоть одна собака когда поможет? Пусть ребята скажут, как я поставил себя в группе (Рудик и Герваш обвинили Саранцева в том, что поставил себя так, будто он «указка для всех» и пр.).

В соседней парадной нашего дома повесился 16-летний парнишка. Ушел на неделю из дома, вернулся. Ребята со двора весь день к нему зачем-то бегали (оказалось, он задолжал им 80 рублей). В школе он остался на третий год в одном классе, учебу бросил… А в тот день было так. Мать ушла на работу, он выгнал сестренку из дома, заперся, пришла мать – он уже мертвый. Сестренка говорит: «Он меня выгнал, а сам качели себе делал». Повесился из‐за 80 рублей? Что-то не так. А может, и так. Жили они плохо, а он был «с чувствами», и чтобы не огорчать мать своим долгом и пр. и пр.


На культпоход только одной нашей группы Большой профсоюзный комитет университета выделил 240 рублей. Все-таки это сила – профсоюзная организация студентов! Точь-в-точь как на предприятии.


Стало известно, что секретарь ЦК компартии Словакии, самый видный деятель после Готвальда, – шпион30. Здорово!

По радио сообщили, что в Корее появился свой Александр Матросов. 18-летний боец прикрыл телом амбразуру. И такое чувство меня охватило! Подумалось: если бы Америка предстала в виде некоего существа, которое я держал бы за шею и которое глядело на меня глазами Говарда Фаста, Поля Робсона и Трумэна, я, не задумываясь, с радостью бы превеликой задушил это существо вместе с Фастом, Робсоном, Трумэном.

– Весной война будет, – шепчутся женщины.


9 декабря, воскресенье. На факультете висит объявление: кто потерял деньги, обращаться туда-то… Плоховато живется студентам, а вот надо же какая честность! О потерянных и найденных авторучках, платках и т. п. тоже сообщают.


Разговаривал с Кошкиным.

– Хорошо бы до войны успеть окончить университет, – сказал он настолько серьезно, что я ужаснулся: никогда не верил, что будет война, а тут человек умный, авторитетный считает за удачу, если в течение ближайших лет не будет войны. Вообще-то я тоже допускаю, что война может начаться хоть завтра, но в душе сопротивляюсь этому верить. Ну, а если воевать, так всем, всем пожертвую, чтобы разбить американцев. И даже погибнуть за наше общее дело готов, только хотелось бы погибнуть под конец войны, чтобы побольше убить янки.


23‐е, воскресенье. Был в нашем районном доме культуры. Танцуют девушки и парни – рабочие. У кого короткие юбки, у кого безобразные лица (шалавы). И парни всякие есть. Быстрей бы кончить университет. Тянет в среду этих людей, рабочих. Хочется писать о них, знать их самих, их жизнь. Жить, работать среди них31. Мне кажется, их жизнь не совсем такая, как о ней пишут современные писатели. Они пишут-то мало, потому что не знают рабочих, видят их издали.


27‐е, четверг. На днях было комсомольское собрание курса. Единогласно исключена из комсомола Лора Петрова за то, что в библиотеке С. Щедрина32 из ценной испанской книги вырвала 50 листов. На собрании она сказала: «Я это не раз делала: вырву, прочитаю, а потом снова вкладываю».


Я все борюсь с социалистическим реализмом. Что-то не удовлетворяет в нем, именно что-то, и на этом «что-то» строится вся наша литература, ее ограниченность. Из-за этого «что-то» почти все произведения наших писателей не могут быть исторически достоверными, эпоху по ним нельзя будет изучать.


Витька Калинин живет в профилактории. Заботятся о студентах!

У Юрки Саранцева от голода шелушится у губ.


Видел немцев-инженеров в маршрутном автобусе. Переживал за то, чтобы они, разглядывая нашу жизнь, смогли увидеть наше богатство и физическую полноценность людей. Немцы были дородные и головастые. Но автобус ехал в рабочем районе, и люди, что находились в автобусе и садились в него, были по внешнему виду жалки и убоги. У меня сердце обливалось кровью: то какой-то щупленький, в карман посадить можно, человечек, то сразу несколько давно не бритых мужиков в тулупах, правда, новых, а то вошла Коробочка33. Ну и образина! Не только немцы, а и я смотрел на нее с немалым удивлением… Что немцы о русских людях подумают? (Хотя я догадывался, что они у нас не первый год и знают наш город.)

И вдруг взяло зло: думайте что угодно, гады, смотрите пренебрежительно на щупленьких людей наших, на людей с широкими квадратными лицами. Эти люди сильнее, умнее, человечнее вас. Вас били и еще будем бить, и не смотрите так, не думайте… Наш скуластый (только в предместье) народ – великий народ, сердечный, умный, а вы…

Немцы подошли к выходу из автобуса. Там сидел старичок, высокий, хорошо одетый, в роговых очках, как у американцев. Вот, думаю, смотрите, какие и у нас есть физически красивые люди, и их, ежели собрать всех вместе, больше будет, чем в десяти Германиях. Только я так подумал, как немцы, подойдя к старичку, заговорили с ним по-немецки.




http://flibusta.is/b/634538/read#t2
завтрак аристократа

А.Г.Волос из книги "АЛФАВИТА. КНИГА СООТВЕТСТВИЙ" - 4

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2836373.html и далее в архиве




Волкодав



Вызолоченная ранним солнцем река, покрытые серебряной пеной валуны, непролазно заросший берег… Дальше — желтая трава на ближнем склоне, еще дальше — шершавый язык серой осыпи, неровный обрез скалистого водораздела и синее небо.

Утренний ветер подхватывает у лагеря дым и сизым платком тянет вверх по ущелью.

Отец плотно сидит на камне. На голове у него выгорелый берет с каким-то значочком. На коленях — чемоданчик со снастями. Во рту сигарета. Дым щекочет глаза. Он морщится и то так, то сяк поворачивает голову. Большой приблудный волкодав дремлет возле него, положив тяжелую медвежью голову на лапы.

Догорает утренний костерок, перевязаны крючки, припас уложен в коробочки, коробочки — в мешочек, мешочек — в наплечную сумку. Туда же — пакет с хлебом, двумя огурцами и куском колбасы. Уперевшись руками в колени, встает с камня — в широкой мешковатой куртке, в зеленых рабочих штанах, заправленных в сапоги. Кряхтя, лезет головой в узкую лямку, приспосабливая суму. Потом выплевывает погасший окурок, шарит в кармане — на месте ли нитроглицерин. Берет удилище.

Волкодав открывает глаза, лениво трясет башкой, чешется, норовя залезть широкой лапой в обрубленное ухо. Встряхивается, садится. Он белый, на худых боках черные пятна. Он сидит и пристально глядит в удаляющуюся спину. Когда человек ныряет в заросли, волкодав неспешно трусит следом.

Ледяная вода ревет, и сверкает, и свивается петлями, и бьется о камни. Они идут вверх по реке — от ямы к яме, от переката к перекату. Форель стоит на месте, трепеща плавниками в мощном потоке.

Песчинки наотмашь бьют ее по неморгающим глазам. Она смотрит в сторону света. Она видит их — видит укороченными, искаженными.

Человек взмахивает удилищем, леска с тихим свистом рассекает воздух, и грузило увлекает ко дну крючок с полупрозрачным лакомством — рачком-букашом, живущим в реке под камнями.

Но она видела их — и ее уже нет.

— Не шаволит, — констатирует отец, когда и третий заброс оказывается бесполезным. Он наматывает леску на палец, натягивает ее, чтобы она прижалась к удилищу.

Так они идут от ямы к яме над гудящей водой, продираясь сквозь кусты или тяжело восходя по жаркому сыпучему склону почти на самый водораздел, чтобы миновать непролазные заросли джангала… И порой удача улыбается им — серебряная молния выстреливает из воды, и пальцы дрожат, снимая ее с крючка.

Уже совсем прохладно и почти темно, когда они подходят к палаткам.

Их встречают возмущенные и встревоженные голоса.

— Ну ладно, ладно, не шумите, — говорит отец, отдуваясь. — И так никаких сил уже нет. Дайте рассупониться…

Кто-то помогает ему — тянет сумку с плеча.

— Тише, тише, — бурчит он, — руку оторвешь… Дай присяду, ноги не держат… Фу… Ну ладно, ладно, увлекся маленько… Надо бы по граммулечке, а?.. Еще спасибо зверюге этой. — Он кивает на пса. -

Солнышко село — так дело пошло!.. Голый крючок хватает! Я дальше, дальше!.. Вот жадность-то человеческая!.. А этот уже скулит — мол, домой пора, заворачивай!.. Я говорю — сейчас, сейчас! Вон, говорю, до того саёчка только — и обратно… Ну, а потом ему надоело, он вдруг меня за штанину зубищами — цап! И не пускает! Уперся — и стоит! И не пустил! Попробуй его сдвинь!.. — Он огорченно машет рукой. — Назад пошли… В общем, всю рыбалку испортил! Так есть по граммулечке-то? — с надеждой улыбаясь, спрашивает он.

А преисполненный чувства собственного достоинства приблудный чабанский пес смотрит на огонь желтыми глазами.



Вязанка дров



Листая от нечего делать задачник, я наткнулся на следующую задачу.

«У подъезда лежала вязанка дров. Ее подняли на третий этаж и сожгли.

Куда делась потенциальная энергия вязанки дров?»

Я фыркнул и послюнил палец, готовясь перелистнуть. Тоже мне задача.

Ну вязанка дров. Ну пришел там кто-то. Пнул ногой эту вязанку… хорошо, если маленькая, а здоровую-то каково переть на третий этаж!.. Но делать нечего, надо тащить. Приложили к ней работу.

Подняли. Брякнули там. Обрела вязанка дров потенциальную энергию.

Что дальше? Если бы ее оттуда сбросили, вязанка дров стала бы падать. С ускорением. Набрала бы скорость. Ее потенциальная энергия перешла бы в кинетическую. И в конце концов совершила некоторую работу. Ну, например, шмякнулась кому-нибудь на голову. Ты, допустим, вышел за хлебом, а тебе — бац! — вязанкой дров по башке.

Шея набок, голова вдребезги. Ничего хорошего, конечно. Но все-таки работа? Работа. Если не по голове, тогда просто почву бы поколебала.

Помяла траву. С этим ясно…

Но вязанку дров не бросили из окна, а сожгли. У них была печь (см.). Газетку под низ, как полагается… спичечку… красота: сиди смотри, как огонь пляшет.

И все — вязанка дров сгорела. Вязанки дров нет. Но энергия, согласно закону Ломоносова — Лавуазье, не пропадает, а только переходит в другой вид. Вот потенциальная энергия вязанки и перешла в другой вид

— стала в процессе сгорания тепловой. Обратилась в тепло, иными словами.

Посвистывая, я пролистал еще пару разделов, наискось прочитывая условия. Физику я знал неплохо, и все, что попадалось на глаза, тут же рассыпалось на понятные схемы. Это на ускорение… это снова на энергетические переходы… это кинематика… Ничего примечательного не находилось. Я захлопнул книгу — и вдруг подумал: если вязанку дров поднять еще выше — скажем, на пятый этаж, — ее потенциальная энергия увеличится. Это что же — и тепла при сгорании выделится больше? А если на десятый? А на двадцать пятый? А взгромоздить эту чертову вязанку на Эверест — так хватит всю планету обогреть?

Что за ерунда!

Стоп. Начнем сначала.

Была вязанка дров. Лежала себе у подъезда. Ее подняли — она обрела потенциальную энергию. Это ясно… А теперь вязанки дров нет. Ее сожгли, и вязанка дров исчезла… Но куда делась энергия? Согласно принципу Ломоносова — Лавуазье, она не пропала. Не может пропасть.

Может только перейти в другой вид. Вот она и перешла. Но не в тепло… нет, нет. Не может она в тепло. Это бред — в тепло. Если бы она могла в тепло, все бы только и поднимали дрова как можно выше!..

Может быть, в свет?.. Тоже чушь: выше — ярче. Ну ерунда же, ерунда!.. И вообще, таскать вязанку дров — это, несомненно, физика.

А вот жечь ее — это уже не физика никакая, потому что горение — процесс химический!.. То есть химия — она тоже, конечно, в какой-то степени физика: орбиты электронов… то-сё… массы атомов… но не до такой же степени, чтоб поднять вязанку дров физически, а она возьми потом — и химически дай больше тепла!..

Я прямо вспотел от этой вязанки дров — как будто и впрямь таскал на себе туда-сюда.

И вдруг сообразил.

Бог ты мой, что ж это мне втемяшилось, что вязанки дров нет! А зола?

А продукты горения? Ведь, согласно тому же закону, материя не исчезает и не появляется вновь! Есть вязанка дров! Только она несколько развеялась… вылетела в трубу!.. Но она есть! И потенциальная энергия — при ней! При тех крупицах… при атомах, при молекулах! При золе, при углях!..

Вечером подсунул задачку Витюше Баранову по прозвищу Баран. Мы с ним сидели за одной партой, и физику он тоже знал неплохо.

Витюша фыркнул и отодвинул задачник:

— Куда, куда… Что тут неясного? В тепло, конечно!

Я восторженно расхохотался. Однако минут через двадцать стало не до смеха — Баран ни в какую не желал признавать моей правоты.

Наоравшись до хрипа и обоюдно наобзывавшись словами, самыми нежными из которых были «пень» и «тупица», мы расстались.

Перед сном я ворочался, злобно представляя, как завтра поставлю

Барана пред ясны очи физички Светланы Глебовны. Вот уж кислую рожу он состроит, услышав приговор! Я над ним всласть поиздеваюсь, а потом — что уж! не до смерти же казнить! — великодушно прощу…

Почти так оно и вышло.

Светлана Глебовна подняла тонкие брови и окинула нас, птенцов, своим ласковым взглядом.

— Ну что ж вы, мальчики! — сказала она, улыбаясь и качая головой. -

А еще отличники! Куда, куда… Что ж тут непонятного? Разумеется, в тепло!..



Гений жизни



Свойство гениальности в отношении к жизни присуще далеко не каждому, но в житейской практике встречается довольно часто. Наглядней всего оно проявляется во время туристического похода. Всегда находится один, кто, как ни старался, не смог добыть подходящего по размеру рюкзака. Разводя руками, он с доверчивым сожалением разъясняет свою беду: в его рюкзак помещается лишь спальный мешок и кое-какая одежонка, а вот что касается коллективного провианта, то ни крошки не влазит. Продовольствие несут те, у кого рюкзаки побольше. Обувь у него тоже чаще всего не в порядке. Это не препятствует ходьбе в целом, но на стоянке, когда нужно спешно топать за водой и валежником, он занят исследованием своих мозолей, причем сопровождает его стонами, способными довести до слез даже милиционера. Во время возни с падающей палаткой и негорящим костром гений жизни сидит на бугре и задает один и тот же вопрос: зачем все это нужно? На его взгляд, палатка ни к чему, потому что дождя наверняка не будет, поужинать можно хлебом и сахаром, а жажду как нельзя лучше утоляет сырая вода. Кроме того, он часто восклицает:

«Да что за бред!..» — и громогласно удивляется неразумности окружающих, которые продолжают бессмысленно суетиться у огня. Как правило, к моменту раздачи макарон с тушенкой он все же находит резоны приблизиться к очагу, а когда все поели и кто-то моет в болоте посуду, браня во тьме треклятых комаров, уже не найти большего весельчака и балагура.

На него стараются не обращать внимания, поскольку все равно в случае спора он приведет аргументы, которые никоим образом не могут быть опровергнуты. Так, например, я собственными ушами слышал, как один гений жизни спрашивал, не все ли равно дедушке, когда он к нему приедет — сегодня или завтра? В самом вопросе звучала уверенность в том, что дедушке безразлично. Действительно, его правоту невозможно было подвергнуть сколько-нибудь рациональному сомнению, поскольку речь шла о давно намеченной семейной поездке на кладбище: участники спора были материалистами, а исходя из материалистических представлений следовало признать, что дедушке и впрямь по барабану, когда к нему приедут и приедут ли вообще.

Ничто не способно заставить гения жизни пошевелить хотя бы пальцем, если это всерьез не угрожает его собственному благополучию. Он органически не способен ускорить шаг, даже когда речь идет о возможных материальных потерях; тем более это верно в случае, когда таковые не грозят. Если по странной прихоти он возьмется отвезти вас с тяжелым чемоданом на вокзал, вы непременно опоздаете. Глядя на башенные часы, он воскликнет: «Да что за бред! Какие-то две минуты!..» — и будет долго и красочно возмущаться мелочностью железнодорожного начальства. Если вы, отстояв затем целый день за новым билетом, поверите его клятвам, что уж теперь-то он будет точен, как сторублевая бумажка, а в день отъезда за сорок минут до отправления не броситесь с чемоданом к метро, вам и на этот раз не видать поезда как своих ушей. Если вы, согнувшись в три погибели и выпучив от натуги глаза, понесете на спине сложенную байдарку, он будет грациозно семенить рядом, положив руку на чехол. Если спустит колесо, вы будете крутить домкрат на лютом морозе, а он — слушать музыку, доброжелательно посматривая из теплого салона; когда же все снова придет в порядок и вы поинтересуетесь, почему он так и не вышел из машины, гений жизни удивленно спросит в ответ: какой же смысл мерзнуть двоим, если дел только на одного? Даже когда вы соберетесь на Марс и попросите его купить три кило картошки, то на протяжении всего полета вас будут сопровождать самые разные приборы, устройства, приспособления, тубы, батареи, контейнеры, отбросы, продукты обмена, телефонограммы, скафандры, невесомость, метеориты,

Белка, Стрелка и результаты исследований — то есть все, что душеньке угодно. Единственное, чего не найдется в недрах бороздящего просторы космоса корабля, — это хоть бы самой завалящей картофелинки.

Что касается работы, то гению жизни ее никогда не достается: он либо появляется, когда уже все сделано, и с благодушной улыбкой выслушивает оскорбления в свой адрес (изредка, впрочем, восклицая привычное: «Да что за бред!..»), либо его не допускают к ней и на пушечный выстрел, потому что он непременно испортит все дело.

Впрочем, подобные мелочи не могут его огорчить — работа ему не нужна. Он с младенчества привык к тому, что жизненные блага падают ему на голову, и в каком-то смысле никогда не выбирается из этого невинного возраста. С матерью он живет лет до сорока — то есть пока она в состоянии хоть как-то его обслуживать; когда эта самоотверженная женщина стареет, он наконец перебирается к жене, чтобы предоставить ей возможность делать то, чем раньше была занята родимая.

Ему часто везет по мелочам — он находит кошельки на улице, заявляется в магазин как раз к началу распродажи, в кармане купленного им в комиссионке пиджака обнаруживается крупная купюра…

Везением он распоряжается как нельзя более разумно. Вообще, он практичен, очень неглуп и хорошо воспитан. Беседовать с ним — одно удовольствие, тем более трудно объяснить неожиданные приливы острого желания съездить ему по морде. По-видимому, гений жизни неким специфическим образом искривляет прилегающее пространство.

Существует точка зрения, в соответствии с которой гений жизни в конце концов «получает по заслугам». Не стоит ломать копья вокруг сего нелепого мнения — оно является порождением не опыта, а свойственного людям стихийного стремления к абстрактной справедливости. Истинный гений жизни проживает свою жизнь играючи — от самого начала до самого конца. Он легко минует то, что для другого является непреодолимым препятствием, не упускает удачу, всегда добродушен и благожелателен, а любые попытки причинить ему вред, неудобство или хотя бы беспокойство заранее обречены на провал и, как правило, оборачиваются против того, кто их замышляет, — в полном соответствии с поговоркой: «Не рой другому яму, сам в нее попадешь».

Тем же, кто полагает, что человек должен, пусть изредка, быть способным проявить любовь, преданность, самоотверженность или хотя бы стыд, и склонным подвергнуть гневному осуждению того, кто этого сделать не в состоянии, следует заметить: благодать сама знает, когда и кому беспричинно падать на голову. И кто сказал, что ее носитель должен приносить окружающим одно удовольствие?

Так что подумайте сами. Может быть, на них следует молиться?



Гостиница



Гена Сурцуков так и говорил: «У советского человека не должно быть тайн!»

И правда, в прежние времена тайн практически не было, люди жили как братья. И даже ближе. Во всяком случае, однажды я, выйдя в коридор гостиницы в Охе на Сахалине (туалет там, как и во многих других местах, был один на этаже), встретил относительно молодую и совершенно голую особу с голубым бюстгальтером в руке. При моем приближении она накинула его на голову так, что чашки стали торчать, как довольно большие уши, и, подергивая плечиком, лукаво заговорила:

— А я — мышка! А я — мышка!..

В гостиницах никто никого не стеснялся. Да и места, чтобы стеснение свое демонстрировать, как-то особенно не предоставлялось.

Одноместных номеров не существовало. В обыкновенных гостиницах, я хочу сказать. Правда, были еще обкомовские, горкомовские и прочие таковские, но меня в них не селили.

Я жил в обыкновенных. И с кем только не жил!

Верхом комфорта являлся двухместный номер. (Для западного читателя: в двухместном номере стояли две кровати. В одноместном — одна и узкая: вдвоем не разляжешься.)

Однажды я прилетел в Тюмень, пришел в гостиницу (место было забронировано), осмотрел пустой и чистенький двухместный номер, заселился — то есть бросил сумку да умылся с дороги — и двинулся по делам. Спускаясь по гостиничной лестнице, я еще размышлял, кого мне бог пошлет, и даже вспоминал историю про то, как так же вот жили двое в двухместном номере. И вдруг один видит, как второй, по оплошности не прихлопнув дверь ванной, моет в раковине умывальника… что моет?! Вот то самое и моет.

— Нет, ну смотри, — громко и злобно говорит первый. — Ты что?!

Охренел?! Я там рожу мою, а он ЕГО своего поганого полощет! Иди вон к унитазу и полощи там!

— Ага! — мрачно отвечает второй, перед тем как захлопнуть дверь. -

Если б, чего доброго, ОН у меня был как у тебя рожа, я б ЕГО точно в унитазе мыл!..

И было мне грустно обо всем этом думать.

Но потом я вышел из стеклянных дверей гостиницы, вдохнул свежего воздуха — и отвлекся до позднего вечера.

Вечером же, когда я открыл дверь номера, меня и впрямь встретил неведомый мне до той поры… кто? Сожитель? — нет, как-то неловко.

Сосед? — какой же сосед, если мы с ним в одной комнате дружно храпим и солидарно нюхаем носки? Соспальник? — м-м-м… вот именно что соспальник… да, пожалуй что соспальник. Одетый в свежую белую рубашку с галстуком и черный пиджак, соспальник сидел перед виртуозно накрытым столом. В серебряном ведре мерзла «Столичная».

Листья салата сверкали каплями воды. Икра антрацитово блестела в одном урыльничке и стыдливо пунцовела в другом. Слезился сырок.

Колбаска… гм!.. (Прекратите! Это теперь до тошноты противно читать в ресторанном меню «селедочка с картошечкой, маслицем и лучком», а прежде уменьшительные суффиксы отражали самую суть благоговейного отношения советского человека к продуктам питания!) Да, селедочка! И огурчики (см.)!

Когда я переступил порог, соспальник встал, вытянувшись как на смотру.

Затем он одной рукой пригладил седой вихор, другую прижал к груди и плачуще возгласил:

— Господи! Наконец-то! А я уж думаю — когда?!

Для меня оказалось некоторой неожиданностью, что нижняя часть его тела была облачена в мизерные, по сравнению с пиджаком и галстуком, сиреневые кальсоны.

Тем не менее мы с ним славно поужинали. Он, как выяснилось, был человеком старой закалки: в одиночку пить не мог ну просто ни в какую.




http://flibusta.is/b/156852/read#t16
завтрак аристократа

Нина Серпинская Флирт с жизнью Главы из «Мемуаров интеллигентки двух эпох»

Нина Яковлевна Серпинская родилась в 1893 году в Париже, в семье русских политических эмигрантов. Когда ей исполнилось семь лет, семья вернулась в Россию. Еще семь лет спустя громкая уголовная история с убийством богатой тетки (со стороны отца), в котором оказалась замешана мать Серпинской, получившая 20 лет каторги, последовавшая вскоре смерть отца — не могли не надломить психику 14-летней Нади, и без того крепким здоровьем не отличавшейся. Спустя несколько лет мать Серпинской умерла в каторжной тюрьме.

То, что последовало потом, Серпинская описала в своих «Мемуарах интеллигентки двух эпох», доведенных лишь до 1921 года и оставшихся, к сожалению, незавершенными.

Около искусства

В сезон 1913–1914 годов началось иноземное нашествие на русских эстетов и символистов. С Запада, из Италии, прикатилась волна футуризма.

«Свободная эстетика»1 сделалась первой ареной для скандальных выступлений, захвативших потом более широкий круг деятельности. Я давно мечтала попасть в «Свободную эстетику», собиравшую самый рафинированный, новаторский круг писателей, художников, музыкантов. Я ждала бальмонтовской «Литургии красоты», жрецов, совершающих в храме искусства торжественное таинство — раскрытие себя в творческом пафосе.

Действительно, было как в храме, — так сильно сияли драгоценности на перламутровых шеях дам, так переливались шелковые ткани и парча,

сверкающая, как ризы священников, так каждая из дам походила на божество, окруженное священнослужителями в визитках и смокингах. Три грации — жёны крупных фабрикантов, знакомые по портретам Серова, Сомова, Головина: Евфимия Павловна Носова, с лицом волжской ушкуйницы, но завернутая в парчу византийской императрицы, в старинной диадеме, серьгах и ожерелье; Генриэтта Леопольдовна Гиршман, в черном бархате, венецианских кружевах и розовом жемчуге, как испанская инфанта, и маленькая брюнетка в стиле рококо, исходящая неповторимыми восточными духами, выписанными чайной фирмой Высоцких прямо из Китая, Надежда Григорьевна Высоцкая2 — были настоящими владелицами этого отгороженного от простой жизни царства мысли и муз.

Ослепленная, подавленная роскошью, высокомерными и презрительными взглядами, я не сразу могла разобрать остальных. Смущенно сидела я не двигаясь и, вместо того, чтоб с полузакрытыми глазами отдаться причудливым и изящным звукам музыки французских модернистов — Д’Энди, Равеля, Дебюсси, думала, что у меня нет ни мехов, ни драгоценностей, ни богатого мужа, ни известности в области искусств. Постепенно, в антракте я заметила: знакомого с детских лет Николая Николаевича Карышева, безмолвно стоявшего за стулом надменно улыбающейся тонкой брюнетки. К ней подходили из свиты трех граций для почтительных поцелуев ручки. Я расспросила про нее сидящую рядом тихую, приятную, приветливую даму — Анну Петровну Трояновскую. Оказалось: Николай Николаевич женился на известной «Tout Moskou» своими скандальными выступлениями во «Фрине» совершенно голой (в одном телесном трико) кафешантанной диве Деборе Сабо3. Блестящий гусарский мундир, волочащаяся сабля и бритое лицо с моноклем Максима Александровича Шика4 выделялись, как пышный пион, на однотонном, явно завидующем, штатском фоне мужчин. Орхидея и гладкий пробор Викентия Гришанова, красная гвоздика и правильный итальянский профиль Бориса Шапошникова, моих коллег по школе Юона5, бывших здесь более самими собой, чем в наших синих, испачканных красками, халатах, — мелькали, как болотные огни, в полумраке небольшой гостиной. Наконец, недалеко села девушка моих лет, с круглым детским лицом, пепельными волосами и ясными серыми глазами, одетая, как и я, не похоже ни на кого, оригинально, очевидно, тоже по собственному рисунку и указаниям — Валентина Михайловна Ходасевич, с отцом, души не чаявшим в единственной дочери, присяжным поверенным Михаилом Фелициановичем Ходасевичем, братом поэта Владислава Ходасевича6.

После нескольких «четвергов» я старалась не замечать каждый раз меняемых туалетов дам, деляческого жужжания и лести абсолютно равнодушной к исполняемому кучки, собирающейся около какой-нибудь денежной владычицы, а слушать и учиться на поэтических выступлениях, докладах о живописи, музыке, скульптуре.

Черным мраморным обелиском, не смешиваясь ни с кем, вставал силуэт Валерия Яковлевича Брюсова, внушавшего мне панический трепет. Когда после программы все рассаживались за ужином за длинным столом, он несколько раз приветливо обращался ко мне: «Мадемуазель Серпинская, вы уже пишете стихи и, наверное, футурные?» или: «Какие поэты вам больше нравятся?» Но почему-то язык у меня прилипал к гортани, и я ничего внятного произнести не могла. Очевидно он принял меня за абсолютную дуру. Но с его женой, хорошенькой круглой брюнеткой с живыми, темными, ласковыми глазами — Жанной Матвеевной7 — делалось сразу легко, просто, свободно. Она, очевидно, замечала мои эксцентричные платья. Как-то, когда собранные складки кругом талии придали мне не восемнадцатилетнюю полноту, она спросила:

— M-lle Серпинская, вы вышли замуж?

— Нет — это не муж. Это мода! — ответила я, и следующее, обтянутое платье подтвердило ей справедливость моих слов.

Так же, как Брюсов, в стороне от всяких свит громоздилась фигура Маяковского, никогда не околачивающегося в «хвосте» старающихся «устроить» свою книгу, получить заказ на портрет или продать картину писателей и художников. Руки он целовал иногда застенчиво, где-нибудь в уголке, у понравившейся ему молоденькой девушки, вроде поэтессы Надежды Григорьевны Львовой8, ходил широкой, нарочито грубоватой походкой, и глаза его метали заряды ненависти и презрения к окружающему.

Красивый брюнет, с узкими азиатскими глазами, с подчеркнуто провинциальным «шиком» манер, поэт и «классик», как он называл сам себя — Борис Александрович Садовской и Николай Георгиевич Машковцев9 усиленно ухаживали за мной, дразня футуристкой, называя «Засахаре-Кры» и «Дыр-бул-щыл»10. Похожий на английского, изящного, но припудренного спортсмена, ничему не удивлявшийся и ничем не смущавшийся Вадим Габриэлевич Шершеневич11, которому я показала свои первые неуклюжие стихотворные опыты, старался разъяснить суть европейского и русского футуризма и обещал приезд вождя итальянского футуризма, миллионера Маринетти:

От стихов Шершеневича

Вы устали, милая, знаю!

А больше не знает никто.

И даже гвоздика сквозная

Облетела у Вас на манто.

Вы смотрели в окно на широкий,

На далекий туман по шоссе…

Я Вам пел беспощадные строки

Из Артюра Рембо и Мюссе, —

Или:

Обращайтесь с поэтами, как со светскими дамами,

В них влюбляйтесь, любите, преклоняйтесь с мольбами,

Не смущайте их души безнадежными драмами,

Но зажгите остротами в глазах у них пламя.

Нарумяньте им щеки, подведите мечтательно

Темно-синие брови, замерев в комплименте.

Уверяйте их страстно, что они обаятельны,

И, на бал выезжая, их в шелка вы оденьте.

Разлучите с обычной одеждою скучною,

В jupe-culotte нарядите и, как будто в браслеты,

Облеките их руки нежно рифмой воздушною

И в прическу искусную воткните эгреты.

Если скучно возиться вам, друзья, с ритмометрами,

С метрономами глупыми, с корсетами всеми —

На кокотке оставив туфли с белыми гетрами,

Вы бесчинствуйте с нею среди зал Академии12.

От изящных, миниатюрных книжечек в сафьяновых и кретоновых переплетах весь мир твердых понятий расползался по швам. Настоящая любовь или горе, добро или зло становились отжившими безвкусицами, я сама, красивая девушка, с яркими, зовущими губами, — кокоткой, созданной для флирта со всеми, и мой предстоящий брак с Ником — анахронизм, нелепость.

Михаил Федорович Ларионов, с лицом плотника, розовый, белобрысый, таща худощавую свою жену, художницу Наталью Сергеевну Гончарову, приходящуюся прямым потомком жене Пушкина, садясь ко мне и Валентине Ходасевич, ругал все и всех за непокупку и непонимание их картин, открывающих новую, невиданную эру для России. Оцепеневший, желтый, мумиеобразный Николай Петрович Феофилактов13, русский подражатель Бердслея и торжественный, как ассирийский царь, Николай Милиоти14, имевшие неизменные заказы и успех у московских купчих, приводили его в бешенство.

Иногда все мне казалось каким-то представлением на вертящейся сцене, люди — озвученными марионетками, воздух — душным, как в теплице. Надо вырваться куда-то. Я отравлена чужой роскошью, я протухаю, как рябчик. Где же мои детские мечты о революции, подвиге, святости искусства? Должна же быть где-то вторая, подпольная Россия, хранящая честность, бескорыстие, героизм, совесть?! Но мне по-прежнему нет доступа к ней, и я так и буду до конца вариться в этом соку.

Встречать Маринетти на вокзал поехала целая группа писателей, художников, музыкантов, украшенная несколькими красивыми, молодыми, склонными к авантюрам девушками.

Когда я увидела плотную фигуру ярко выраженного брюнета в тяжелой шубе с котиковым воротником шалью, первое, что бросилось в глаза — кричащий, пестрый, вульгарный галстух, очевидно, должный выражать протест против хорошего тона сдержанных одноцветных. Прощать бульварщину я не умела. И уже с испорченным впечатлением замечала остальное. На белесом фоне московских зимних улиц его золотой загар, блестящие черные усы, резкие южные жесты были чуждой экзотикой, напоминая красивую дикую пантеру в Зоологическом саду.

От русских футуристов на вечере в «Эстетике» выступал Ларионов. Ни Маринетти, ни он языка содокладчика не знали, между ними стоял переводчик. Маринетти, закинув великолепную «опроборенную» голову с темно-золотыми глазами, с чем-то грубым и жестким в их глубине, с жестами прирожденного трибуна, рассчитанными на широкие площади, наполнил всю замкнутую, теплую атмосферу небольшой залы грохотом своих призывов. Это была политическая программа: «Долой культ прошлого, всякую сентиментальность и романтику гуманности, любви полов, искусства. Да здравствует молодость мира, восстановление славной родины, техника будущего, патриотизм, война как гигиена мира».

На один момент нам всем, очевидно, представился цирк Древнего Рима, бой гладиаторов, кровь и Маринетти в венке цезарей, опускающий большой палец кулака: «добить побежденных».

У русского футуризма, появившегося, как резервуар протеста, отвлекающий людей от политической реакции, от полного застоя в общественной жизни, — задачи были замкнутые, как стены «Эстетики». Искусство, оторванное от всяких жизненных задач, безобидно «эпатирующее» и щекочущее нервы доморощенных меценатов. Ларионов, бессознательно почувствовав чужесть маринеттиевских лозунгов, напал на него со всей русской грубостью, переходящей в нецензурность.

— Скажите ему, — кричал он задыхающемуся, смягчающему все

выражения переводчику, — что он ренегат, изменник, сукин сын, мы его тухлыми яйцами закидаем!

Он забыл, что, как-никак, итальянец приехал как гость, что просто негостеприимно так вести себя.

Ужин, вино, любезные манеры Брюсова, Шершеневича и Якулова, обольстительные улыбки дам, посылаемые презирающему женщин и любовь трибуну, сгладили неприятное впечатление. Но после отъезда Маринетти стало ясно, что он ни в какой степени не может быть вождем русских15.

Маринетти апеллировал к сотням тысяч итальянцев, его призывы соединяли молодежь в толпы единомышленников. Наши футуристы, насчитывающиеся десятками, — что ни человек, то своя платформа, свой вызов одиночки-бунтаря. От безумного Хлебникова с его талантливыми «заумными» стихами до кривляющихся карьеристов Бурлюков. От гениального пафоса протеста Маяковского — до парфюмерно-будуарных, приятно напевающихся строк «эгофутуриста» Игоря Северянина. Как могли они объединить массы молодежи, когда сами непрерывно ссорились, и каждый, как продавец пирожков, выкрикивал: «Подходите, — у меня самые новенькие, самые горяченькие лозунги»?

На выставке картин «Бубновый валет» все футуристы: маленький Илья Зданевич в длиннополом, не идущем к росту сюртуке; высокий, накосмеченный, с пустыми от кокаина глазами Константин Большаков; рослый, румяный Василий Каменский; истощенный Крученых; тяжеловесные Бурлюки с лорнетами. Ларионов и другие появились с красными гвоздиками за ушами, с деревянными ложками в петлицах. Когда публика захохотала и стала отпускать очень резкие шутки на их счет, они выругали всех идиотами, хамами и болванами. Насмешливость перешла в ожесточение: группа молодежи, гораздо более многочисленная, чем сторонники футуризма, сговаривалась избить их при выходе. Тогда Вера Викторовна Лабинская, богатая, милая и добродушная вдова из Харькова, покровительствующая художнику Лентулову16, вдвоем с распорядителем выставки тайком вывела всю группу через черный ход и вывезла в своем закрытом автомобиле.

Ларионов, надев бутафорскую, обклеенную золоченой бумагой митрополичью митру, в сопровождении мальчиков с намазанными футурными иероглифами на лицах, расхаживал по Кузнецкому мосту и Петровке в час обычных прогулок праздношатающихся тротуарошаркателей, от четырех до шести, собирая кругом толпу, пока полиция не потребовала прекратить «безобразие»17.

1 Общество литераторов, музыкантов, живописцев под председательством В.Я.Брюсова (Примеч. Н.Я.Серпинской).

2 Евфимия Павловна Носова (урожд. Рябушинская; 1886–1976), любительница искусств и меценатка, из семьи милллионеров Рябушинских (в готовящемся к печати втором томе «Дневника» Михаила Кузмина за 1908–1915 гг. упоминается роскошная постановка пьесы Кузмина «Венецианские безумцы» с декорациями Сергея Судейкина, силами актеров-любителей, единственное представление которой прошло в Москве 23 февраля 1914 г. на домашнем театре Е.П. Носовой). Генриэтта Львовна Гиршман (урожд. Леон; 1885–1970), меценатка; ее муж, фабрикант В.О.Гиршман (1867–1936) был также поклонником модернистского искусства и исполнял обязанности казначея в Обществе свободной эстетики. О серовском портрете 1907 г. А.Эфрос писал: «…молодая дама в будуаре, — ткани, перья, меха, зеркала, длинный строй флаконов и безделок, и среди всего этого, прорезывая картину тонким очерком, стоит объединяющим символом юности, красоты и довольства, женская фигура (Эфрос А. Профили. М., 1930. С. 11). Надежда Григорьевна Высоцкая, меценатка, наследница семьи известных чаеторговцев (бренд фирмы «Чай Высоцкого» хорошо известен и в наши дни, но уже за пределами России).

3 Популярный московский адвокат, а также один из первых членов Московского автомобильного общества Н.Н.Карышев женился на исполнительнице главной роли в фарсе «Фрина. (Не искушай — все видно)». Автор этого произведения в «Указателе заглавий произведений художественной литературы» (Т.6. М., 1991. С.249. № 15801) не обозначен.

4 Имееется в виду Максимилиан Яковлевич (а не Максим Александрович!) Шик (1884–1968), поэт и переводчик, сотрудник «Весов», берлинский корреспондент журнала, друг Брюсова. В описываемое время Шик проходил военную службу.

5 Отдельная глава воспоминаний Серпинской посвящена ее недолговременному обучению в школе живописи Константина Юона.

6 В.М.Ходасевич (Дидерихс) (1894–1970), художница, декоратор, автор мемуаров «Портреты словами»; ее отец — М.Ф.Ходасевич (1865–1925), адвокат, старший брат поэта В.Ф.Ходасевича.

7 Иоанна (Жанна) Матвеевна Брюсова (урожд. Рунт; 1877–1965) в начале 1897 г. поступила в дом Брюсовых гувернанткой, а 28 сентября того же года вышла замуж за В.Я.Брюсова.

8 Н Г.Львова (1891–1913), автор единственного поэтического сборника «Старая сказка. Стихи 1911–1912». В «Хронике жизни и деятельности» В.В.Маяковского, составленной Вас. Катаняном, Львова не упомянута, но общение их возможно, поскольку Львова писала Б.Садовскому 21 ноября 1913 г., за три дня до своего самоубийства: «Стала футуристкой. Только Вы не пугайтесь. Правда, это не так страшно. Ведь наши “эгофутуристы” народ самый безобидный и вполне приличный. К сожалению, многие пишут стихи слишком плохо. А все остальное очень мило» (РГАЛИ. Ф.464. Оп.1. Ед. хр.89. Л.10). 24 ноября 1913 г. Надежда Львова застрелилась в результате своего трагического романа с Валерием Брюсовым. См. «Исповедь» последнего «Правда о смерти Н.Г.Львовой», опубликованную А.В.Лавровым (De Visu. 1993. № 2.).

О Львовой тепло вспоминали Б.Садовской (Записки // Российский архив. Т. I. М., 1991), В.Шершеневич (Великолепный очевидец // Мой век, мои друзья и подруги. Воспоминания Мариенгофа, Шершеневича, Грузинова. М.: Московский рабочий, 1990. С.324). Вл. Ходасевич (Некрополь // Некрополь / Литература и власть / Письма Б.А.Садовскому. М., 1996).

9 Прозаик, поэт, литературный критик Б.А.Садовской (1881–1952) и искусствовед Н.Г.Машковцев (1887–1962), в будущем — член-корреспондент Академии художеств, сотрудник Третьяковской галереи. Серпинская хорошо знала Садовского, написала его акварельный портрет, после потери своей московской квартиры, поселилась в Новодевичьем монастыре, где жил и Садовской, и непонятно, отчего она называет его брюнетом: Садовской в детстве и юности был светловолос и рано облысел (см. ниже, примеч. 19, где цитируется письмо Серпинской Садовскому).

10 Название футуристического альманаха. Абсолютно бессмысленное, основанное только на звукосочетании «Дыр-бул-щыл» — звуковой пример одного из основателей русского футуризма — Крученых (Примеч. Н.Я.Серпинской).

11 В.Г.Шершеневич (1893–1942) поэт, теоретик имажинизма.

12 С небольшими разночтениями и добавлением первой строки «От стихов Шершеневича...», которой нет в печатном тексте, цитируются стихотворения «Вечером» и «L'art poetica» из книги В.Г.Шершеневича «Романтическая пудра. Поэзы. Оп. 8-й» (СПб.: Петербургский глашатай, 1913). Второе стихотворение посвящено владельцу издательства «Петербургский глашатай» И.В.Игнатьеву (1892–1914), покончившему с собой на собственной свадьбе.

13 Н.П.Феофилактов (1878–1941), живописец, график, художник журнала «Весы».

14 Н.Д.Милиоти (Миллиоти) (1874–1962), живописец, один из учредителей объединения «Мир искусства».

15 Пребывание Филиппо Маринетти (1876–1944) в Москве и Петербурге продолжалось с 26 января по 17 февраля 1914 г. Его лекции организовывал секретарь журнала «Золотое руно» Г.Э.Тастевен, бывший русским делегатом «Societe des Grandes Conferences» («Общества публичных выступлений»). Высказывания М.Ф.Ларионова в связи с приездом лидера итальянского футуризма были опубликованы в московских и петербургских газетах и отличались исключительной резкостью, напр.: «Мы устроим ему торжественную встречу. На лекцию явится всякий, кому дорог футуризм как принцип вечного движения вперед, и забросаем этого ренегата тухлыми яйцами, обольем его кислым молоком! Пусть знает, что Россия — не Италия, она умеет мстить изменникам» (Вечерние известия. 1914. 26 янв.); «Заявляю совершенно определенно: г. Маринетти, проповедующий старую дребедень, — банален и пошл; годен только для средней аудитории и ограниченных последователей» (Новь. 1914. 31 янв.). 30 января 1914 г. Маринетти, после лекции в Московской консерватории, приехал в Литературно-художественный кружок, где познакомился с Ларионовым, который присутствовал на его лекции. Как свидетельствует газетная хроника, «Разговор сразу повелся в крайне повышенном тоне, так что г. Гольденбах, взявший на себя роль переводчика, едва успевал переводить горячие тирады собеседников. Но начавшаяся в почти враждебном тоне беседа скоро перешла в корректный обмен мыслей» (Голос Москвы. 1914. 1 февр.). В роли защитника итальянского гостя от неистовства Ларионова выступил В.Г.Шершеневич, впоследствии написавший об этой полемике (см.: Шершеневич В. Зеленая улица. М., 1916. С. 105-106).

16 Аристарх Васильевич Лентулов (1882–1943), один из основателей «Бубнового валета».

17 Раскраска лиц была важным элементом футуристического жизнетворчества; теоретики футуризма выступали с лекциями, имеющими целью обосновать этот акт. Приведем здесь примечание к воспоминаниям Бенедикта Лившица «Полутораглазый стрелец» (Л., 1989; авторы комментария П.М.Нерлер, А.Е.Парнис и Е.Ф.Ковтун): «14 сентября 1913 г. художник М.Ларионов и поэт-футурист К.Большаков […] совершили эпатажную прогулку с раскрашенными лицами по Кузнецкому мосту в Москве (см. “Московский листок”. 1913. № 214). Раскраска лица у футуристов, отчасти напоминавшая татуировку дикарей (ср. у Хлебникова в поэме “Вила и Леший” (1913): “И дикарскую стрелу / Я на щечке начерчу”), была одним из приемов эпатажа, протестом против мещанских условностей. Ларионов и поэт И. Зданевич провозгласили в манифесте “Почему мы раскрашиваемся”: ”Мы не стремимся к одной эстетике. Искусство не только монарх, но и газетчик и декоратор. [...] Синтез декоративности и иллюстрации — основа нашей раскраски” (“Аргус”. 1913. № 12. С.115). Участники группировки Ларионова в 1913–1914 гг. (осень—зима—весна) неоднократно появлялись с раскрашенными лицами в различных аудиториях, на диспутах, вечерах, в кафе. В футуристическом гриме они снимались в фильме “Драма в кабарэ футуристов № 13” (см. “Голос Москвы”. 1913. 1 октября; “Раннее утро”. 1913. 12 октября; “Столичная молва”. 1913. 15 октября; “Вестник кинематографии”. 1913. №21; “Новь”. 1914. 25 апреля). […] О раскраске лица как футуристическом приеме см. также: К и[стории] р[усского] а[вангарда. Стокгольм: Гилея, 1976] С.48-49» (Лившиц Б. Ук. соч. С.653). Сама же Серпинская писала Борису Садовскому 24 сентября 1913 г.: «Вижусь с Гончаровой и Ларионов[ым], чуть не раскрасила себе лицо, но побоялась прыщей; но я думаю, что в “Брод[ячую] собаку” с раскрашенной лысиной пойти довольно стильно» (РГАЛИ. Ф.464. Оп.2. Ед. хр.248. Л.95-96). Письмо не атрибутировано и находится среди писем «родных и знакомых с неразобранными подписями».



Журнал "Наше наследие" 2003 г. № 65
http://www.nasledie-rus.ru/podshivka/6505.php

завтрак аристократа

Нина Серпинская Флирт с жизнью Главы из «Мемуаров интеллигентки двух эпох» - 2

,

Около искусства (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2843364.html

Из «Эстетики» стало принято в два-три часа ночи заходить в соседнюю извозчичью чайную у Петровских ворот и рассуждать перед гогочущими извозчиками о футуризме. «Для остроты контраста», говорил Ларионов. После утонченных впечатлений от искусства, изысканных манер, тонких кушаний и вин — в махорочном дыму матерная брань, красные, потные лица с расчесанными на пробор, лоснящимися волосами, расстегнутые поддевки, смазные сапоги кучеров-лихачей, липкие, пузатые чайники с водкой, откровенное приставание к мужчинам бульварных девок с непристойными женщинами.

Грубость и грязь чайной совсем мне не нравились, возбуждали брезгливость и отвращение. Я шла «за компанию», куда меня тянули окружающие. Также ездили мы к Зону18 огромной компанией футуристов во главе с купцами, вроде сына миллионщика Привалова Жоржа, жившего с женой брата Гончаровой, кокотистой красавицей Антониной. На щеках нам всем намалевали тушью какие-то футурные орнаменты, мы заняли огромный стол в общей зале. Соседние пьяные «серые купчики», совсем не причастные к «искусству», зааплодировали, уставили на дам бинокли и стали вслух комментировать иероглифы на наших щеках, расшифровывая их как совсем неприличные знаки. Наши мужчины заругались. Купчики не унимались — начали напевать в нашу честь скабрезную шансонетку, вставляя вместо «я — шансонетка» — «я — футуристка». Дело дошло почти до кулачного боя на потеху окружающей публике, переставшей рассматривать ноги под поднятыми юбками «див» на сцене и готовой принять участие в затеваемом сражении. Метрдотель почтительно советовал Привалову перейти в отдельный кабинет — «а то, как бы до полиции не дошло». Мы отказались и демонстративно, в виде «протеста», удалились, выстроившись в шеренгу и отбивая такт военного марша.

Футурные скандалы забавляли меня, напоминая те «штучки», что устраивали мы учителям в гимназии Ржевской. Надо же было кого-то дурачить, как-то проявлять наружу молодость, темперамент, задор, когда о настоящей «политике» никто вслух даже заикаться не смел.

«Серые купчики», не вхожие в «Эстетику», вроде Приваловых, Григорьева и других, боящиеся царящей там «рафинадности», наводящей на них смертную скуку, предпочитали затевать скандалы у Максима (модном кафе-шантане «под Париж» на Большой Дмитровке), Зона, Яра и в заключительном месте всех

кутежей — Жане.

Деревянная дача в Петровском парке принимала после шести утра абсолютно обалдевшие после бессонной ночи, шума и пьянства компании в тихие небольшие кабинеты с деревянными длинными столами и диванами.

Половые в белых фартуках приносили огромные медные самовары и чайную утварь. Часто спрашивали блины, чем славился Жан.

Конфетчик с Таганки Ив. Ив. Григорьев, заплывший, разбухший, как непропеченный блин из гречневой муки, с червоточинкой тоски, приводящей его к периодическим запоям, когда он запирался в комнату, составлял всю мебель друг на дружку, потом влезал на вершину и ловил потолок, — где-то познакомился с Маяковским. Поразила ли Григорьева желтая кофта и полное презрение Маяковского ко всяким меценатам, за которыми большинство поэтов бегало; видел ли он спасение от скуки в неразделенной любви и оскорблениях, звучащих в мрачных, резких словах; захотелось ли ему невозможного — прослыть «меценатом», что тогда было так же необходимо «для шика», как иметь собственный автомобиль, — только Григорьев, встретив где-нибудь в кабаке Маяковского, не обращавшего на него никакого внимания, приходил в восторженный раж. Однажды футурная молодежь, веселящиеся дамы и купцы Привалов и Григорьев попали к Жану. Среди нас был Маяковский. Все расселись по диванам, ничего не соображая, каждый мечтал, вероятно, о сне на удобной кровати. Жорж Привалов заведовал «хозяйством», перетирал чашки и разливал чай с лимоном у кипящего самовара. Вдруг половой что-то почтительно доложил Григорьеву. Оказывается, в соседнем кабинете — Бальмонт, кутящий после своей лекции «Об Океании». На момент все, кроме Маяковского, проснулись. Григорьев сунул половому 25-рублевку: «Притащить Бальмонта!» Мы ждем. Бальмонт входит пьяный сильнее (если это было возможно), чем мы. «Вы звали меня, о смертные!» — протяжно, еще более в нос, чем обычно, пропел он. Красавица Антонина Гончарова, с черными глазами, яркими светло-золотистыми волосами и пухлым, нацелованным ртом — «жена» Жоржа, — поразила Бальмонта своим видом. Он встал перед ней на колени и рассматривал, целуя ее выхоленные руки с острыми ногтями. «О, женщина, на островах Полинезии — таких я не встречал», — декламировал он, но Жорж тихо его поднял и посадил на стул. Мы попросили стихов. Бальмонт, очевидно, все забыл: он стал рыться во всех карманах, вытягивал длинные, как пергамент, свитки, тетрадки, клочки бумаги, записные книжки. Поиски продолжались бесконечно долго, прежняя усталость одолела нас — все заснули, кто-то даже похрапывал. Проснулись от грохота, крика. Бальмонт в бешеной злобе схватил скатерть и опрокидывал посуду на пол, потом стал швырять стулья. «Хамы, свиные рыла — что вам стихи олимпийца, вам нужна матерщина вот таких хулиганов», — и он попытался полезть на Маяковского. Тот одним жестом отстранил щупленькую фигурку. Григорьев бросился между ними и, как перина, принимал удары Бальмонта.

— Володя, — шептал он, всхлипывая, — прости меня, ради бога, что я такого слюнтяя привел.

На шум явились хозяин, половые и предложили прекратить скандал. Все стали поспешно уходить. Бальмонта увели отпаивать в другой кабинет. У выхода очутились я, Маяковский и Григорьев. Все автомобили нашей компании укатили. Про меня забыли в переполохе.

Подвезем барышню, а, Володя? — указал Григорьев на свою машину.

Мне не оставалось ничего другого, как принять предложение.

Маяковский сидел рядом с шофером. Григорьев — со мной в кабинке, и лез целоваться. Вдруг я заметила — автомобиль едет совсем в другую сторону, чем та, где мой дом. Дикий ужас охватил меня. Сразу представилось: меня завезут куда-то, изнасилуют, убьют. Я забарабанила кулаком в передние стекла. Машина встала. Плача, я объяснила Маяковскому и шоферу, что живу в Никольском переулке, а машина идет незнамо куда.

— Да куда господин Григорьев приказали-с, — возразил шофер.

— Ах ты, сукин сын! — погрозил кулаком Маяковский Григорьеву. — Я тебе покажу, как деток обижать! — и я благополучно была доставлена домой.

Бальмонт, очевидно, находился «за гранью сознания» в тот вечер, так как через несколько дней в «Эстетике» как ни в чем не бывало разговаривал с нами: он совершенно ничего не помнил19. […]



18 Опереточный театр с кафешантанной ночной программой (примеч. Н.Я.Серпинской).

19 Раздвоению личности Бальмонта во время алкогольного опьянения, превращавшемуся у него в настоящий психоз, посвятила отдельную главу «Вино. Болезнь Бальмонта» Е.А.Андреева-Бальмонт в своих воспоминаниях (М.: Изд-во им. Сабашниковых, 1996. С.376-389). Она, в частности, писала: «Вино действовало на него как яд. Одна рюмка водки, например, могла его изменить до неузнаваемости. Вино вызывало в нем припадки безумия, искажало его лицо, обращало в зверя его, обычно такого тихого, кроткого, деликатного. […] Когда опьянение кончалось и Бальмонт приходил в себя — обыкновенно на другой день, он абсолютно ничего не помнил, что с ним было, где он был, что делал...» (Ук. соч. С.377, 381).




Журнал "Наше наследие" 2003 г. № 65
http://www.nasledie-rus.ru/podshivka/6505.php

завтрак аристократа

ВАСИЛИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ НАЩОКИН ЗАПИСКИ - ХIII

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2814694.html и далее в архиве




Документы, приложеннные В. А. Нащокиным к “Запискам”


15

I

Манифест о объявлении войны королю прусскому



Непременное наше желание пребывать со всеми державами, а особливо с соседними, в дружбе и добром согласии показали мы с самого нашего на прародительский престол вступления скорым пресечением тогдашней со Швецией войны.

Всевышний благословил столь праведное желание, и государство наше доныне пользуется глубоким миром и приятным наслаждается покоем.

Но как между тем король прусский двоекратное сделал на области ее величества римской императрицы, королевы венгеро-богемской, нашей союзницы и приятельницы, нападение и Саксонию, наследие его величества короля польского, также нашего союзника и приятеля, внезапно разорил и чрез то так силен и опасен сделался, что все соседние державы оное к крайнему своему отягощению чувствовали, то мы как для собственной государства нашего, так и союзников наших безопасности и для воздержания сего предприимчивого государя от новых вредительных покушений принуждены были содержать всегда знатную часть наших сил на лифляндских границах.

А сверх того для большей предосторожности возобновили мы оборонительные союзы с ее величеством императрицею-королевой и его величеством королем польским.

Принудя чрез то короля прусского в покое остаться и соседей своих оным пользоваться оставить, мы сию доныне чрез столько лет приобретенную славу, признание Европы и тишину нашей империи предпочли бы завоеванию целых королевств; но мнения короля прусского от наших весьма разнствовали. К войне и к неправедным завоеваниям жаждущий его нрав превозмог наконец над теми уважениями, кои его в покое удерживали, и подтвердил то мнение, которое он первою против австрийского дома войною о себе подал, что к начатию войны и похищению чужих земель довольно ему единого хотения, ибо учиня ныне третье уже на области ее величества, императрицы-королевы нападение, не первая от него вышла на свет и военная декларация, на том только основанная, что он мнимых своих неприятелей предупреждать должен. Правило, которому доныне один только король прусский последовал, и которое, ежели бы повсюду было принято, привело бы весь свет в крайнее замешание и совершенную погибель!

Мы и при том, желая сохранить тишину и мир, крайнее старание приложили не допустить сию новую войну до воспаления. И пока король прусский вознамеренным только к начатию ее казался, следовательно, время еще было воздержать его от оной, неоднократно при всех дворах объявили, что на оную спокойно смотреть не станем, паче же исполняя свои обязательства союзникам нашим всеми силами помогать будем.

Но король прусский, несмотря на то и приписывая миролюбительные наши склонности недостатку у нас в матросах и рекрутах, вдруг захватил наследные его величества короля польского области и со всею суровостью войны напал на земли ее величества римской императрицы-королевы.

При таком состоянии дел не токмо целость верных наших союзников, свято от нашего слова и сопряженная с тем честь и достоинство, но и безопасность собственной нашей империи требовали не отлагать действительную нашу против сего нападателя помощь.

Мы для того армиям нашим повелели учинить диверсию в областях короля прусского, дабы его тем принудить к постоянному миру и к доставлению обиженным праведного удовольствия; и оные теперь действительно находятся для того в областях короля прусского, и мы несумненную имеем надежду, что Всевышний и сие столь праведное намерение благословит совершенным исполнением.

Но как король прусский, злобствуя за то, издал ныне в свете против нас декларацию, в которой, составляя неосновательные нарекания, ищет чрез то не токмо удержать нас от посылки помощи, дабы ему толь свободнее было утеснять наших союзников и вновь усилиться и опаснейшим сделаться, но и присвоить себе право к произвождению беспосредственной против нас войны; а мы толь справедливое дело наших союзников оставить, святость слова нашего нарушить и славу и безопасность нашей империи пренебрегать не можем, о чем в изданном ныне от нас на помянутую Прусскую декларацию ответ пространнее изъяснились, то объявляя о том чрез сие, не сомневаемся, что все наши верные подданные совокупят с нами усердные к Всевышнему молитвы, да Его всемогущая десница защитит праведное дело и восстановит твердый мир и покой во славу Его пресвятого имени. Почему и нашему Синоду повелеваем приносить во всех церквах ежеденное о том моление. Дан в Санкт-Петербурге августа 16 дня 1757 года.

Печатан при императорской Академии наук августа 17 дня 1757 года.

II

Объявление королевское по случаю учиненного нападения на области его величества

(Перевод)

Известно всей Европе, что король, по примеру достославных предков своих, со времени восшествия своего на престол употреблял поныне все способы, чтоб получить себе дружбу российского двора и чтоб соблюсти оную всеми возможными средствами. По сему и действительно имел его величество удовольствие жить несколько лет сряду в совершенном согласии с ныне государствующей императрицей, и продолжалось бы еще и ныне доброе сие согласие, если бы недоброжелательные дворы не постарались помутить оное ненавистнейшими происками своими и не довели наконец до того, что прусский и российский министры взаимно отозваны, и тем пресеклось всякое между обоими дворами сношение.

Не мог король видеть без прискорбия первых сего разрыва начатков, и хотя совесть ни в чем не зазирала его величество, за должность поставлял он себе однако же усугубить рачение свое в отвращении всего того, чем бы могло еще более умножиться неудовольствие двора российского. Да и восставшая потом война нимало не отменила ни мыслей, ни поступков королевских, и его величество непременно удалялся от неприятных с сего державою крайностей, несмотря на то что сам справедливые причины имел жаловаться на двор, который венским вовлечен был во все опасные его замыслы и употреблялся им как орудие, к произведению гордых его видов способное.

Неопровергаемыми доказательствами ясно показано всему свету, что одно токмо поведение венского и саксонского дворов принудило его величество к принятым против них мерам, и на кои поступить принужден он был для собственной обороны своей.

Сверх того неоднократно обещался его величество положить орудие, сколь скоро дастся ему достаточная для собственных его земель безопасность. Не оставил он вывесть наружу те ухватки, коими приведен российский двор на предприятие, отнюдь не согласующееся с высокими добродетелями российской императрицы, и кое бы без сомнения сама сия государыня мерзостным почла, если бы могла она сведать сущую истину, которую от нее скрывают. Все королем о справедливости его дела объявленные доказательства подавали российскому двору весьма основательные причины не принимать участия в нынешней войне и не исполнять трактат, очевидно во зло употребляемый венским двором для произведения неправедных его намерений. Предлагал также его величество российскому двору некоторые к примирению способы, коими бы могла прекратиться война и удобнее, нежели благополучнейшими оружия успехами, вечно прославиться государствование российской императрицы.

С сожалением видит король, что наконец вся умеренность и все употребленные им старания, чтоб пребыть в мире с российским двором, были тщетны и что всякое уважение превозмогло происки неприятелей его. Сей двор, попирая ногами все правила дружбы и доброго соседства и поступая против постановленных с королем обязательств, проводит войска свои чрез земли нейтральной державы против ее воли и против силы трактатов, прямо нападает на области его величества и вступается в войну, которую король от самых неприятелей своих принужден был начать для собственной своей безопасности.

В сих обстоятельствах иного не остается королю, как токмо употреблять дарованные ему от Бога силы, дабы оборонить свои земли, защитить подданных своих и сильно сопротивляться всех несправедливейшему нападению и насильству.

Никогда не пренебрежет король правила и посреди войны между вежливыми народами обыкновенные, но если паче всякого чаяния российскими войсками учинены будут в землях его величества продерзости и свирепства, тогда и он не возможет обойтиться, чтоб точно того же не учинить в Саксонии, где войска его доныне наблюдали строжайший воинский порядок, и его величество против воли своей принужден будет поступать с землями и с подданными сего курфюрства точно таким же образом, как с его собственными землями и подданными поступлено будет.

Впрочем, предоставляет себе король вскоре показать всей Европе неосновательность тех причин, коими старается российский двор оправдать свой поступок, и его величество, видя себя принужденным к законной обороне, твердо надеется, что Всевышний благословит его оружие, уничтожит заговоры неприятелей его и ниспошлет ему и впредь сильную помощь Свою.

III

Ответ со стороны ее императорского величества всероссийской на обнародованную королем прусским декларацию по причине действительного исполнения тех деклараций, которыми ее императорское величество многократно объявила помогать своим неправедно атакованным союзникам

Что ее императорское величество всероссийская со времени славного своего на прародительский престол вступления тщательно старалась со всеми державами, а особливо с соседними, пребывать в доброй дружбе и совершенном согласии, тому берлинский двор, конечно, наилучшие имел опыты, но сколь мало со стороны оного соответствовано сему полезному ее императорского величества намерению, тому вся Европа свидетель.

Едва токмо Шлезия завоевана была и почти в самое то время, как берлинский двор искал получить гарантию ее императорского величества на сие завоевание, оный не почитал уже себе весьма нужным союз ее императорского величества и оного как бы некоего тягостного ему ига избавиться искал, так что вместо оказанных со стороны ее императорского величества многократных снисхождений справедливые ее величества требования получали сухие отказы или и совсем в презрительном оставлялись молчании. Дружественные и прямо союзнические увещевания, которые ее императорское величество чрез разных своих министров от времени берлинскому двору чинить не преставала для воздержания оного от неприятельств, повторенных против австрийского и саксонского домов, не были никогда и во уважение приняты. Природные ее императорского величества подданные насильно захвачены, другие насильно же удержаны, свободы и исповедания своей религии лишены, и некоторые за то одно в тюрьмах уморены, что токмо увольнения своего из прусской службы просили. Министры ее императорского величества, кои по указу приносили против всего того основательные жалобы, вместо малейшего удовольствования были непристойнейшим и нигде необыкновенным образом уграживаемы и так оскорбляемы, что всякая другая, не столь миролюбивая держава почла бы себя обязанной войну объявить. Но ее императорское величество и в то время, не желая довести до сей крайности, паче же предупреждая оную, довольствовалась отозвать токмо своего министра из Берлина, повелевая в то же время объявить те причины, кои побудили ее величество учинить сей поступок.

Берлинский двор, знав таким образом справедливые причины неудовольствия ее императорского величества, не токмо не старался отнять оные, но паче тотчас своему министру повелел от здешнего двора отъехать, не объявя иной тому причины, как токмо отъезд российского министра от его двора; и теперь только в первый раз слышит ее императорское величество с крайним удивлением, что так знакомое всей Европе происшествие ищется приписать недоброжелательству таких дворов, кои отнюдь никакого не имели в оном участия.

Сожалела ее императорское величество, что толь худые плоды произвел союз ее с берлинским двором, но того не ожидала, чтоб те предосторожности, которые ее императорское величество для своей собственной и союзников своих безопасности после двоекратного с прусской стороны нарушения мира почитала нужными и которым, может быть, Европа тем долженствует, что берлинский двор до начатой им ныне войны сам в покое оставался и соседей своих оным пользоваться оставлял, подвержены были толь ненавистному истолкованию, каково берлинский двор в манифесте своем делает, якобы российский императорский двор был орудием венскому двору ко исполнению его опасных намерений и горделивых замыслов.

Ее императорское величество почитает совсем за противно своему и ее величества императрицы-королевы достоинству вступать в опровержение сего ни на чем не основанного нарекания. Оно составляет, однако же, все право, по которому король прусский начал ныне третью войну против австрийского дома. Он в то время приписывает сему дому горделивые замыслы, когда довольствуется составлять и исполнять оные. Саксония также обвинена опасными намерениями в такое время, когда после последнего прусского владения не была еще в состоянии принять для собственной своей безопасности нужных предосторожностей.

Коль твердое намерение ни имела ее императорское величество исполнить свои обязательства и подать сильную помощь своим союзникам, не оставила однако же ее величество все возможное со своей стороны употребить, дабы нынешнюю войну не допустить до воспаления, когда к тому еще время было.

Ее императорское величество неоднократно декларировала при всех дворах, что ежели берлинский двор атакует кого-либо из ее союзников, ее величество на то спокойно смотреть не станет, но паче атакованному всеми силами помогать будет. Но, к крайнему сожалению, сия декларация в свое время желанного успеха не произвела, а к большему теперь удивлению ищется свету внушить, якобы берлинский двор сам предлагал ее императорскому величеству средства к прекращению войны. Были подлинно посторонним каналом учинены некоторые предложения, дабы ее императорское величество медиацию на себя принять изволила; но сие токмо для выигрывания времени, ибо не токмо не был никто снабден надлежащим к тому полномочием, но и почти в одно время, когда упоминалось здесь о сей медиации, с угрозою атаковать российские в Курляндии бывшие войска; в то же время прусские при других дворах министры объявляли, якобы двор их никому не поручал делать подобное предложение.

Ее императорское величество не сомневается, что весь беспристрастный свет признает, что ее величество не могла так отвергнуть столь оскорбительные праводушию ее предложения и весьма до того не снизойти, чтоб в то время, когда берлинский двор со всею жестокостью утеснял союзников государыни императрицы, ее величество довольствовалась выслушивать такие предложения, кои ежели бы произвели свое действо, обратились бы в пользу берлинского двора, во вред неправедно атакованных им дворов и наконец к предосуждению доброй веры ее императорского величества.

Такова была умеренность берлинского двора, которою он ласкался содержать ее императорское величество в недействии, дабы тем толь надежнее совершить предприятое им и, может быть, удобным казавшееся разрушение австрийского дома. Сей умеренности и ныне последуя в то время, когда нейтральные имперских сочленов области не для нужного и необходимого войск прохода, но для получения только контрибуции захватываются прусскими войсками, ищется соседнему народу необходимый чрез его области проход войск ее императорского величества учинить ненавистным.

Но сверх того, что в том с здешней стороны, також и со стороны ее величества императрицы-королевы, ничего не пренебрежено, что сему дружественному и соседнему государству справедливо принадлежит, ее императорское величество уверена, что польская о вольности своей и правах сведущая и наибольше ревнующая нация наилучше сама и усмотрит, какой скрывается вред в сем наружном о интересах ее попечении, так как государыня императрица и видит доныне с удовольствием, что верность и усердие сей нации к утесненному ее государю приобретают ей почтение, а чинимый здешним войскам дружественный прием утверждает соседственное согласие.

Приняла, правда, ее императорское величество в настоящей войне участие, но не инако, как по силе своих прежних обязательств и, следовательно, как помощная сторона. Обнародованные доныне от ее генерал-фельдмаршала манифесты то довольно свидетельствуют и доказывают, что ее величество не искала в том своей корысти, какие виды тому придать берлинский двор ни силится. Ее императорское величество не может оставить толь праведное дело, так как ее величество не зазрит, когда берлинский двор употребляет свои силы для защищения токмо своих областей, хотя сам причиною чинимой противу оных диверсии.

Но буде составленными нареканиями ищется найти причины к произвождению беспосредственной войны против ее императорского величества в отмщение за наблюденную веру обязательств, то ее императорское величество не сомневается, что тогда весь свет признает берлинский двор начинателем и сей новой войны, так как уже таковым признан распространенного им и без того далеко пламени.

А между тем всегда непоколебимое ее величества на Всевышнего упование усугубляется, что Его всемогущая десница благословит и укрепит праведное оружие, восстановит твердый и постоянный мир, положит пределы разрушившей его гордости и доставит обиженным праведное воздаяние.

Впрочем, хотя свет довольно видел, что войска ее императорского величества строгим наблюдением воинских уставов и дисциплины никаким других политизированных народов не уступают, однако же желание ее императорского величества, дабы войсками ее ничего против принятых правил войны учинено не было, будет толь большее, сколь паче удалена ее величество последовать употребленным доныне в разоренной уже Саксонии свирепствам, хотя оные к равномерным подавали бы полное право.




http://drevlit.ru/texts/n/naschokin_text4.php