September 4th, 2021

завтрак аристократа

Эмиль Сокольский Тайные замочки души Эссе - 3

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2838918.html и далее в архиве





СЛОВА-РОДСТВЕННИКИ



Хирург рассказывал: когда он только начинал свою врачебную деятельность, однажды произнес при своем наставнике: «активный хирург», и тот его одернул: нельзя так говорить, это бессмыслица. Почему же бессмыслица, разве активных хирургов не бывает?

Нет, конечно, бывают очень даже активные хирурги, неактивными им быть и нельзя; просто наставник оказался уж очень образованным. Дело было вот в чем. Слово «хирург», оказывается, происходит от греческих слов heir (рука) и ergon (работа), то есть хирург — человек, работающий руками. Однако есть и слово «энергия», его создал Аристотель: en (приставка, соответствующая русской «в») и ergon. То есть — «в работе», что по смыслу означает — «активный». «Хирург» и «энергия» — родственные слова… Но кто будет в этом сейчас разбираться?



ГОРДЕЛИВОЕ



Когда зашел разговор о скороспелых оценках, об уничижительных репликах в адрес выдающихся людей, поэт Виктор Каган, как всегда точно, сказал:

«Плевок человечка средненького росточка в лицо гиганта остается фактом биографии плюющего на его собственном пиджачке. И можно гордо носить засохшие собственные плевки: «Я плевал в того-то…»».



С ГОЛОСОМ НЕЯСНО



— Ты на самом деле способна кого-то ругать, выражать возмущение? Трудно представить… И голос небось у тебя становится громким?

— Я не знаю, какой у меня тогда голос… Разве женщина способна слышать себя, когда впадает в истерику?



НА ЗАМЕТКУ



Из интервью с Евгением Евтушенко, и это, по-моему, замечательно:

«Иногда, если ведешь себя будто тебе все можно, действительно все становится можно».



ТИХИЕ ВАМПИРЫ



С поэтом Ниной Красновой беседовали о кричащих во гневе, и она мне напомнила:

— Бывают тихие энергетические вампиры, они называются — лунные вампиры. Они будут тихим голосом и своим нытьем и жалобой на жизнь и затяжными, неспешными разговорами с тобой обо всем этом (например, по телефону), ища твоего сочувствия и твоего внимания, выматывать из тебя твою энергию. Они такие же опасные люди, как и взрывные психопаты. Лучше держаться подальше и от тех и от других.



СТРАШНЫЙ ГРЕХ



— Батюшка, а вы вот живете в такой щедрой на виноград станице (имеется в виду станица Кочетовская, что на берегу Дона), здесь вино, небось, в каждом дворе делают; вы сами-то не пьете? Это грех — пить вино?

Священник — человек серьезный, правильный — посмотрел на меня с недоумением:

— Грех ли — пить вино?! Да здесь такое вино, что грех — не пить!



МЕТАФОРА



Метафора отсутствия денег звучит неприлично, но из разговора работяг слова не выбросишь.

Значит, выпускник строительного института, мой знакомый, долго не мог найти работу и наконец устроился на стройку. Зарплату иногда задерживали. Вот и в очередной раз: заглядывает к четырем рабочим прораб и говорит, что деньги будут только на следующей неделе.

— Вот так… — с каким-то опустошением в душе произносит один. — Опять будем х.. сосать…

Мой знакомый сокрушенно вздыхает:

— Ох… Как же часто мне приходилось этим заниматься!..

Взгляды троих в ту же секунду изумленно устремляются на него.

— Нет, я не то хотел сказать! Не в том смысле! Я в переносном…



О, СПОРТ!



В связи с бесконечными разговорами об Олимпиаде. Когда персидского шаха, гостившего в Англии, пригласили посмотреть на скачки, он отказался: «Я и так знаю, что одна лошадь бегает быстрее другой».



ГЕРОЕМ НЕ СТАЛ



Нет, Твардовский все-таки легендарная личность! А какие фразы бросал! Читать воспоминания о нем, даже отрывочные — удовольствие! Пишет Бенедикт Сарнов:

«В 60-е годы Жореса Медведева упрятали в дурдом. Твардовский возмутился, старался вызволить. Позвонил один из влиятельных друзей.

— Саша! Не лезь ты в это дело! Тебе к шестидесятилетию собираются дать Героя! <…>

— Первый раз слышу, что Героя у нас дают за трусость.

Так и не получил, и журнала лишился».



ВООБРАЖЕНИЕ ВЗРОСЛЕЕТ



В коллекцию опровержений формулы: «где бы муж ни устроил тайник — жена найдет, пронюхает».

Рассказал поэт, сотрудник «Литературной газеты» Игорь Панин:

«Один знакомый признался, что прячет выпивку в фужерах, которые в шкафу для посуды стоят. Наливаешь в них водку, через стекло же не видно — фужер и фужер. Ну и подходишь, опрокидываешь время от времени, когда в комнате один».

Подключился и поэт-юморист Леонид Сорока:

«Моя приятельница, одесская певица, рассказывала. Была в их бригаде заслуженная артистка Украины, которая умудрялась набраться перед ответственными выступлениями. Поэтому проверял ее руководитель их группы особенно тщательно. И запирал в номере до концерта.

Однажды, заподозрив неладное, он повторил обыск. И обнаружил, что в ванной стоит стаканчик с зубной щеткой в нем, наполненный, как оказалось, водкой по самые края».

Подытожил журналист, эссеист Юрий Крохин:

«Изобретательность человеческая неиссякааема. Так что Виктор Платонович Некрасов с четвертинкой в бачке туалета — просто наивный школьник…».




Журнал "Зинзивер" 2021 г. № 3

https://magazines.gorky.media/zin/2021/3/tajnye-zamochki-dushi.html

завтрак аристократа

Дарья Ефремова Не просивший у Бога добавки: вызов и драма Сергея Довлатова 3 сентября 2021

3 сентября исполняется 80 лет со дня рождения автора «Компромисса» и «Заповедника»






Последний большой русский писатель, вышедший из гоголевской шинели, доводил гротеск до художественной точности, заставляя верить, что всё описанное — правда, и что герои не вымышлены, а «пойманы, как бабочка на булавку». Довлатов-персонаж, скрывавшийся под маской анфан террибля, стал выразителем саркастического, романтичного и меркантильного мира поколения, которое впоследствии назовут «последним советским». Остривший и фрондировавший в Союзе, Довлатов оказался потерянным в некурящей, живущей по правилам Америке.

Трубадур отточенной банальности



Доживи Сергей Довлатов до своего 80-летнего юбилея (что вполне возможно, если бы не халатность заокеанской скорой), он бы мог рассчитывать на торжество в Колонном зале Дома Союзов (если бы пошел) — столь сокрушительно-масскультной стала его посмертная слава, больше похожая на воздаяние.

Переиздания огромными тиражами, мемориальные доски в Петербурге, Уфе и «игрушечном» Таллине, изба-музей в Пушгорах. В Нью-Йорке, в Куинсе, — Sergei Dovlatov Way, перекресток в районе Форест-Хилс, который он пересекал, направляясь из дома в магазин «Моня & Миша» за свежим номером «Нового русского слова». Идолизация на уровне анекдота, сказали бы его рафинированные друзья-литкритики, однако «трубадура отточенной банальности», пользовавшегося литературой как павлиньим хвостом, до сих пор можно цитировать страницами.

Фото: Кадр из трейлера к фильму «Довлатов»/kinopoisk.ru

Казалось бы, какое тут величие замысла? Работал журналистом, ходил по издательствам, предлагал рукописи, не печатали. Уехал, «оставил телефон химчистки». Из всех пожитков — фанерный чемодан, перевязанный бельевой веревкой, с которым когда-то ездил в пионерлагерь. На крышке написано: «Младшая группа. Сережа Довлатов». Под крышкой — фото Иосифа Бродского и Джины Лоллобриджиды в прозрачной одежде. «Таможенник пытался оторвать Лоллобриджиду ногтями. В результате только поцарапал». Про Бродского спросил: «Кто это?» Удовлетворился ответом — «дальний родственник». Таким же родственником, только не дальним, а близким, стал Довлатов для читателя — писатель, смешивший до слез, удивлявший, удручавший.

Чего только стоят его типажи — ради такой веселой компании хотелось устроиться на работу в «Советскую Эстонию». Свойский фотограф Жбанков, не расстававшийся с «мерзавчиком» и развлекавший номенклатурных барышень байками о перепутанных в морге покойниках. Обаятельный конформист Миша Шаблинский, которому прощали выражения «имманентный дуализм» и «спонтанная апперцепция». Легкомысленный бонвиван Митя Кленский, питавший пристрастие «к анодированным зажимам для галстука и толстым мундштукам из фальшивого янтаря». Даже глупейший диссидент и неудачливый альфонс Эрик Буш с лицом голливудского киногероя, даже редактор Турунок — «тип застенчивого негодяя», марципановый, елейный — все у Довлатова выходили колоритными, занимательными, типажными.

Большой маленький человек



Главным персонажем Довлатов сделал самого себя — громоздкого, искрометного, умевшего «продуманно дерзить», зачастую небритого, всегда в поношенном пальто. Именно этому непризнанному сочинителю досталась львиная доля иронии, балансирующей на грани трагифарса.

Его гротескная, беглая, лаконичная проза, умело «монтировавшая» драматическую коллизию в любой, даже самый бытовой сюжет, искала метафизику в обыденности. Избегала панегириков и инвектив — и, конечно, не разоблачала советский строй.

«Не то чтобы он примирялся с советскими безобразиями. Просто Довлатов не верил в возможность улучшить человеческую ситуацию. Изображая советскую власть как национальную форму абсурда, Довлатов не отдавал ей предпочтения перед остальными его разновидностями, — пишет о нем его друг, литературовед Александр Генис. — Он показал, что абсурдна не только советская, а любая жизнь. Вместе с прилагательным исчезало ощущение исключительности нашей судьбы».

В Америке Довлатов, как вспоминают друзья, мечтал «зашибить крупную деньгу либо получить какую-нибудь не только престижную, но и денежную премию и расплеваться» с престижными эмигрантскими СМИ. Друг писателя, литературовед Владимир Соловьев, вспоминает такой довлатовский монолог:

— Лежу иногда и мечтаю. Звонят мне из редакции, предлагают тему, а я этак вежливо: «Иди-ка ты, Юра, на...»

Фото: РИА Новости/Иван Захарченко

Показательно, что большим литератором Довлатов себя не считал. Владимир Соловьев продолжает: «Он был — и остался — для меня в литературе середняком, а пользуясь его собственным самоопределением — третьеэтажником. Что тоже неплохо, учитывая, что мы оба воспринимали литературу соразмерной человеку, а не как небоскреб».

Сам Довлатов говорил о литературе: «Мне нравится Куприн, из американцев — О’Хара. Толстой, разумеется, лучше, но Куприн — дефицитнее. Нашу прозу истребляет категорическая установка на гениальность. В результате гении есть, а хорошая проза отсутствует. С поэзией всё иначе. Ее труднее истребить. Ее можно прятать в кармане и даже за щекой».

И о себе: «Бог дал мне именно то, о чем я всю жизнь его просил. Он сделал меня рядовым литератором. Став им, я убедился, что претендую на большее. Но было поздно. У Бога добавки не просят».

Акакий Акакиевич в вельветовых шлепанцах



Товарищи по цеху отмечали, что он был самым «литературным» из сотен литераторов. Конечно, это касалось не только стилистики или сюжетов. Ставший кумиром бездельников по обе стороны океана, Довлатов не исчерпывается суммой анекдотов: он — последний большой русский писатель, вышедший из гоголевской шинели, потому что именно ему пришлось закрывать одну из ключевых тем литературы XX века — тему человеческой катастрофы.

Прошедший век породил плеяду литераторов, занятных «поисками утраченного времени» и описывающих обреченное на провал противоборство маленького, самолюбивого человека с механистичной, теряющей душу действительностью. Это, конечно, Франц Кафка с его альтруистичным Грегором Замзой, превратившимся в насекомое; Кнут Гамсун, обрекший своего героя на голод в процветающем Осло; Венедикт Ерофеев, отправивший легкомысленного Веничку на крестные муки. Довлатов — из их числа. Его тексты — не про комедию нелепых положений, они — про обреченность человека на мелочное собирательство напрасных хлопот, про иллюзии и разочарование в мире победившего конформизма.

Фото: РИА Новости/Алексей Даничев

Довлатов не без печали отмечал, что «когда-то человек гордился своими рысаками, а теперь... вельветовыми шлепанцами из Польши». Когда-то — мечтал покорить мир, а теперь надеется получить небольшую прибавку к зарплате и повышение по службе. Этой мечте не суждено сбыться в силу довлатовской драматургии — и вот купивший в кредит пиджак кофейного цвета Башмачкин поздних 70-х ловким движением ноги вышибает из рук высокопоставленной дамы мельхиоровый поднос. Или собака заглядывает в радиорубку. «Труженики села рапортуют...» — «Гав! Гав!»

Зачисленный в диссиденты и антисоветчики, он ежился от благоговения перед иностранцами. Смеялся над американскими порядками и над тем, что США, имевшие возможность отправиться к звездам, решили ограничиться борьбой с курильщиками...

Довлатов-персонаж стал выразителем саркастического, романтичного и меркантильного мира поколения, которое впоследствии назовут «последним советским». Главной своей ошибкой Довлатов считал надежду стать веселым и счастливым. Он верил в тепло и магию момента, сочетал хулиганские байки с щемящей сентиментальностью, а анекдоты эмигрантской жизни — со «сказом о неразделенной, фатальной и безответной любви».



https://iz.ru/1215989/daria-efremova/ne-prosivshii-u-boga-dobavki-vyzov-i-drama-sergeia-dovlatova

завтрак аристократа

Елена Сафронова Евгений Леонов всегда играл почти без грима 2 сентября 2021

Исполнилось 95 лет со дня рождения выдающегося артиста кино и театра.


Евгений Леонов.



В этот день, 2 сентября, только 95 лет назад, в Москве появился на свет мальчик, сын инженера и домохозяйки, будущий народный артист СССР и лауреат целого ряда государственных премий в области кинематографа: Евгений Павлович Леонов.

Евгений Леонов с детства мог пойти по актерской стезе. Еще когда он учился в 4-м классе средней школы, его заприметил какой-то режиссер, который искал для съемок кино определенный типаж: смешного пухлого паренька. Выбор киношника пал на Женю. Его пригласили на студию, но Леонов туда не пришел. Испугался, засмущался, или родители не разрешили, теперь уже никто не знает. Зато мальчик записался в школьный драмкружок.


Кадр из фильма "Полосатый рейс".


Сын и младший брат авиастроителей, Евгений Леонов тоже решил было стать инженером, еще во время Великой Отечественной войны поступил в Авиационный приборостроительный техникум им. С. Орджоникидзе. Но не получил технического образования – на третьем курсе бросил техникум ради драматического отделения Московской экспериментальной театральной студии при Московской областной филармонии. Получив образование, работал в Московском театре Дзержинского района, а затем в более известных театрах: Московском драматическом театре имени К. С. Станиславского, Московском театре имени В. Маяковского, и, наконец, в Театре имени Ленинского комсомола, "Ленкоме", ставшем поистине звездными подмостками для Евгения Павловича. До самой смерти на этой сцене Евгений Леонов играл роль Тевье-молочника в спектакле "Поминальная молитва" (пьеса Григория Горина по повести Шолом-Алейхема). За эту роль актёр получил Государственную премию России в 1992 году (а еще – обширный инфаркт на гастролях в Германии). И она же оказалась для него смертельной. Евгений Павлович умер 29 января 1994 года, собираясь в театр, играть Тевье-молочника. Тромб оторвался. После его ухода спектакль сняли с репертуара вплоть до последних лет, когда постановку возродили с другими актерами (премьера прошла в минувшем марте).
С 1948 года Евгений Леонов снимался в кино. Именно эта сторона  творчества сделала его известным и любимым для миллионов зрителей, живших не в Москве и не имевших возможности видеть актера на сцене. Деятели кинематографа вовсю использовали те же качества его внешности, которые так заинтересовали в свое время первого режиссера. Евгений Леонов снимался почти без грима. Его персонажи – добродушные увальни, хитрецы, люди неоднозначные, но всегда обаятельные. Даже в самых "отрицательных" ролях Евгений Павлович производил впечатление милейшего человека с располагающей манерой общения и приятным разговором.


Фото: plaqat.ru.


По-видимому, это его априорное добродушие и обаяние привели к тому, что Евгений Леонов озвучил медвежонка Винни-Пуха в советской серии 1969—1972 годов. С годами Леонов стал полностью, не только голосом, ассоциироваться с Винни-Пухом – или Винни-Пух с ним: упитанный, добродушный, но хитрый, склонный к некоторому резонерству, но неизменно милый. Это не единственный сказочный герой, которому Евгений Павлович "подарил" свою внешность. Художник Михаил Беломлинский нарисовал с него хоббита Бильбо Бэггинса для советского издания сказки Джона Толкина "Хоббит".


Фото: ok.ru.


С течением лет театральное и киноискусство Евгения Леонова не теряет актуальности для все новых поколений зрителей. Наверное, потому, что нам очень не хватает такой доброты и рассудительности…




https://www.rewizor.ru/cinema/reviews/evgeniy-leonov-vsegda-igral-pochti-bez-grima/
завтрак аристократа

Алексей ФИЛИППОВ «Поэзия — это счастье. Не верьте тому, кто скажет, что крест». Нам отвечают поэт

26.08.2021

«Поэзия — это счастье. Не верьте тому, кто скажет, что крест». Нам отвечают поэты


Поэты не говорят хором и не ходят вместе, их голоса индивидуальны. А что выйдет, если спросить их об одном и том же? Мы составили анкету и задали ее вопросы лучшим современным поэтам — от классиков до поэтов среднего поколения и молодых.



РАЗГОВОР С ПОЭТАМИ О ПОЭЗИИ И НЕ ТОЛЬКО О НЕЙ

— Поэт — это призвание?

Александр Кушнер:

— Безусловно, призвание. Или, как сказал Баратынский, «поручение». Важно одно: есть у поэта свой голос или нет. Можем ли мы его узнать по одной строфе. Позволю себе привести здесь одну свою восьмистрочную строфу о стихах:

Пусть не одобрит, не поймет

Их привередливый читатель.

Спроси щегла, кому поет

Он на рассвете, на закате?

И свет любя, и тьму терпя,

В своем регистре, певчем строе

Всю жизнь поет он для себя,

Он так задуман, так устроен.

Владимир Алейников:

— Да, поэт — это призвание. Но еще и серьезнейшая работа, особенно в период становления. Непрерывное совершенствование. Ответственность за сказанное. Умение ждать. И в любых условиях — выживать. Настоящий поэт всю жизнь делает то, к чему призван. Сохраняет и продлевает дыхание речи.

Владимир Микушевич:

— Разумеется, поэт — это призвание, но иногда это выясняется лишь после смерти поэта.

Илья Фаликов:

— Частично. Призвание обеспечивается судьбой. Нет судьбы — нет поэта.

Олеся Николаева:

— Безусловно. Это призвание. И тому, кто ему изменяет, так или иначе грозит возмездие.

Юрий Беликов:

— А вдруг это зависимость? И тот, кто в эту зависимость посвящен, согласится со мной, что она могущественнее и слаще, чем секс, алкоголь и прочие земные удовольствия.

Инна Кабыш:

— Однозначно — да. (Профессия — литератор.)

Андрей Коровин:

— Поэзия — это способ познания мира. Это сродни профессии ученого, только поэт изучает другое измерение. При этом поэт ничего не изобретает, он строит — вселенную, мир вокруг себя. Из звуков и слов.

Андрей Родионов:

— Поэт — это сверхспособность.

Если так, что оно дает, что отнимает? Это счастье или крест?

Александр Кушнер:

— Поэтический труд — счастливый труд. И смысл жизни поэту искать не надо: он дан ему в стихах. «Ты царь: живи один», — писал Пушкин. И еще: «Всех строже оценить умеешь ты свой труд. Ты им доволен ли, взыскательный художник? Доволен? Так пускай толпа его бранит».

Впрочем, у Блока в одном стихотворении сказано по-другому: «Для иных ты и муза, и чудо, / Для меня ты мученье и ад». Думаю, что он здесь не вполне искренен, иначе разве написал бы такое множество стихов? А по-настоящему мучился в последние годы перед смертью, когда музыка стихов его покинула.

Владимир Алейников:

— Призвание ничего не дает и ничего не отнимает. Оно позволяет ощущать вибрации Вселенной и выражать их в слове. Тот, кому это дано, создает долговечные стихи. Счастье или крест — понятия условные. Необходимо везде и всегда быть самим собою.

Владимир Микушевич:

— Оно дает и отнимает одно — жизнь. Конечно, это крест, но крест, без которого не стоит жить.

Илья Фаликов:

— Поэту дается счастье творчества, в свете которого все потери ничтожны.

Олеся Николаева:

— Отнимает покой, сон, порой и чувство реальности, но освобождает от детерминированности земных причинно-следственных связей, дарует подчас чувство блаженства и независимости от мира. Что касается второго вопроса, то, как утверждал герой моего романа «Меценат», всякое благословение — это еще и крест, и всякий крест — это благословение.

Юрий Беликов:

— А почему мы должны разделять счастье и крест? Кто хоть раз участвовал в крестном ходе или видел его, — могут засвидетельствовать: люди, много верст кресты и хоругви несущие, — счастливы. Быть русским поэтом — счастье. А если эта данность отнимает у тебя обычное человеческое счастье — то, что соответствует обывательским представлениям, — не ты первый, не ты последний.

Инна Кабыш:

— Как отвечает на вопрос Раскольникова — «А тебе Бог много дает?» — Соня: «Все дает».

Поэзия — это счастье. Не верьте тому, кто скажет, что крест: это, скорее всего, плохой поэт.

Андрей Коровин:

— Счастье — писать, слышать звуки, выуживать из воздуха слова и образы. А быть поэтом в реальном мире — несчастье. Потому что никто не понимает, кто ты на самом деле и зачем этим занимаешься. И только ты сам, внутри себя, знаешь и понимаешь, кто ты и куда ты идешь.

Андрей Родионов:

— Поэзия дает возможность усложнить и дополнить собственную логику, она многое объясняет, и поэтому становится сложно жить.

— В чем специфика сегодняшней поэтической популярности?

Александр Кушнер:

— Поэзия сегодня оттеснена телевизионными шоу, громкоголосым пением и разудалыми плясками на сцене, а также спортом на обочину жизни. И говорить о поэтической популярности, к сожалению, не приходится. Трудно представить себе Россию без любви к стихам, но, боюсь, так оно и есть.

Впрочем, и Фету, и Тютчеву тоже так казалось. И Мандельштама при жизни ценили только редкие, подлинные знатоки поэзии. И Пастернак жаловался в Чистополе А.К. Гладкову на свою ненужность и одиночество.

Владимир Алейников:

— Сегодняшняя поэтическая популярность никакого отношения к настоящей поэзии не имеет. Способы, которыми она достигается, примитивны, вульгарны, смехотворны, порой безобразны — и чужды поэзии.

Владимир Микушевич:

— Не берусь об этом судить, так как популярность современного поэта не зависит от самого поэта, как, впрочем, было всегда.

Илья Фаликов:

— Ее эфемерность и отсутствие читательской публики. Подлинного читателя поэзии нет.

Олеся Николаева:

— В личном кураже, а то и бесстыдстве, в скандале, в бойких кураторах, в умении «засветиться» в нужное время в нужном месте, почуять новую конъюнктуру, завести ценные для своего пиара связи...

Юрий Беликов:

— Боюсь, что она ушла в Сеть. В лайки, в количество подписчиков, в какое-то «тиктокерство» от поэзии. Недавно ушедший от нас литературный критик и мыслитель Валентин Курбатов (а он много лет входил в жюри премии «Ясная Поляна») говорил мне: «Я буквально вижу, что подавляющее большинство современных текстов созданы на компьютере». И призывал писать, как встарь, — от руки, включая — через руку — сердце. Поэтому, если сегодняшняя поэтическая популярность существует, то это популярность среди себе подобных. А ведь, кроме Сети, есть еще и Степь.

Инна Кабыш:

— Совершенно не понимаю определения «популярный поэт». Популярным может быть певец, артист, телеведущий.

Андрей Коровин:

— Популярность поэзии сегодня — миф. Популярность — это востребованность. Востребованы ли сегодня книги поэтов, приглашают ли их на телевидение? Провинция живет от одного литературного фестиваля до другого, если они вообще в регионе есть. Слово «поэт» по-прежнему вызывает усмешку, в этом стыдно признаться нелитературному человеку.

Поэзия — всегда дело избранных. Часто это сломанная судьба, время, оторванное от семьи и близких, работа, не приносящая денег. С другой стороны, уже есть примеры авторов, раскрученных профессиональными пиарщиками. Сегодня у нас есть «популярные» графоманы, выдающие себя за профессионалов. И есть настоящие мастера, о существовании которых знают только знатоки поэтического цеха.

Андрей Родионов:

— Специфика сегодняшней поэтической популярности — в способности сострадать несчастным людям — при этом погуглить тебя может кто угодно, в том числе и сами несчастные.

— На что живет поэт?

Александр Кушнер:

— Первая моя книга вышла в 1962 году десятитысячным тиражом. На гонорар, полученный за нее, можно было жить год или два. Правда, я все равно работал в школе учителем десять лет. Но потом мог уже жить на литературный заработок.

А сегодня мои книги выходят в лучшем случае тысячным тиражом. Про молодых поэтов и говорить нечего. Многие издают книги за свой счет мизерным тиражом.

Владимир Алейников:

— Я живу на пенсию. Изредка бывают дополнительные заработки. За мои изданные книги стихов и прозы и за публикации в периодике мне давно уже ничего не платят. Отношусь к этой нынешней жестокости хоть и с грустью, но спокойно. И просто делаю свое дело. Пишу новые тексты. Привожу в порядок неизданные писания. Для меня важен сам процесс творчества, движение речи. А когда мои вещи будут изданы — мне все равно. Издадут. И ведь издают — в отличие от минувшей эпохи, когда меня четверть века на родине не печатали. В нашей стране все бывает, в том числе и чудеса.

Владимир Микушевич:

— Поэт зарабатывает, как умеет. Поэзия — его личное дело, так как он пишет, потому что не может не писать.

Илья Фаликов:

— Как придется. Ходасевич сказал: «Поэт обязан быть литератором». В этом случае он живет на литературном труде. Но это умеют единицы.

Олеся Николаева:

— Поэт живет на то, что он зарабатывает на другом поприще — преподает, ведет телепрограмму или программу на радио, пишет сценарии, переводит литературу с других языков, занимается издательским или книготорговым делом и т.д. Кто на что способен.

Юрий Беликов:

— Если бы можно было переиначить — например: «чем живет поэт?», я бы тут же ответил чем. А «на что»? Поэт не может жить «на что-то» — тогда он не поэт. Самые совестливые из тех, кому удавалось жить «на что-то», — допустим, Андрей Вознесенский, — если и затрагивали эту сторону своей жизни, то не кичась. Потому что понимали: живущий «на что-то» — не значит лучший.

Инна Кабыш:

— На стихи жить невозможно. Даже Пушкин был весь в долгах. Даже Бродский купил ресторан, чтобы иметь доход. Нужно работать кем-нибудь — редактором, корректором, переводчиком et cetera.

Я, например, всю жизнь работаю учителем.

Андрей Коровин:

— На то, за что платят. Журналистика, преподавание, редактирование, переводы, сценарии. Но никто из поэтов не живет только на гонорары от стихов, насколько я знаю.

Андрей Родионов:

— Я живу, занимаясь литературным трудом (пишу пьесы в стихах вместе со своим соавтором Екатериной Троепольской), организацией литературных мероприятий для фестивалей и тому подобным.

Это время — ваше? Если нет, какое вы бы ему предпочли?

Александр Кушнер:

— На этот вопрос у меня есть ответ в стихах. Приведу одну строфу:

А в наше время, в наше время...

Кто вам сказал, что время ваше?

Оно — не пленница в гареме,

Оно про вас не знает даже,

Оно бесхозно, безыдейно,

И на пространство не в обиде,

О нем спросите у Эйнштейна,

На звезды ночью посмотрите!..

Возможно, читатель вспомнит и другие мои строки: «Времена не выбирают, / В них живут и умирают».

Владимир Алейников:

— Это время — и в былом, и в настоящем — именно мое. В нем — шестьдесят лет моей литературной работы. Знаю, что сохранится оно и в грядущем.

Владимир Микушевич:

— Мало ли какое время я бы предпочел, но я живу в свое время и довольствуюсь этим.

Илья Фаликов:

— Нет, разумеется. Мне много лет. Предпочтительных времен не бывает.

Олеся Николаева:

— Время не мое, потому что, как сказал один мой добрый приятель, я — «беспонтовая», настолько, что меня иногда укоряет мой муж: «Ты ведешь деловые переговоры так, словно ты робкий начинающий литератор, студентка!»

А предпочла бы я нашему времени, возможно, Серебряный век, хотя не вполне уверена, ведь там дальше — революции, кровь, война, такая бойня...

Юрий Беликов:

— Я бы предпочел время, когда, согласно формуле Евтушенко, «поэт в России» был «больше, чем поэт». И ежели продолжать тему счастья и креста, то, как определял тогда Высоцкий миссию поэта: «Но счастлив он, висеть на острие, / зарезанный за то, что был опасен!» Сейчас поэт не опасен, потому что выведен за орбиту системы общественных ценностей.

Инна Кабыш:

— Мое. И время, и место.

Андрей Коровин:

— Время, конечно, мое и только мое! И каждое новое десятилетие — как новая эпоха. Правда, мне многое хотелось бы изменить в моем времени. И я пытаюсь — в меру своих сил и возможностей.

Андрей Родионов:

— Это время мое, ага.

Сейчас время разных социальных групп, больших и маленьких. У каждой группы свой голос. Где-то есть и моя группочка.

Кто, по-вашему, лучший, наиболее значительный поэт современности?

Александр Кушнер:

— Лучшим поэтом нашей эпохи я считаю всех своих любимых поэтов от Пушкина и Баратынского до Иннокентия Анненского и Заболоцкого. Считаю так потому, что поэзия не закреплена за своим временем, что наши великие предшественники живы и сегодня.

Владимир Алейников:

— Хлебников говорил, что его стихов хватит на мост до серебряного месяца. Думаю, что моих стихов хватит для того, чтобы выйти за пределы Солнечной системы. Цену моим стихам я прекрасно знаю. Как и многие понимающие современники. Поэтов моего уровня нигде нет — и вряд ли появятся. Мне 75 лет. Силы для творчества — есть. Поэтому надо жить и работать.

Владимир Микушевич:

— Опять-таки затрудняюсь ответить. Талантливых поэтов много, и, возможно, лучший среди них тот, кого я не знаю.

Илья Фаликов:

— Одного имени нет. Есть суммарный поэт, состоящий из имен, больше известных читателям зрелого возраста.

Олеся Николаева:

— Не могу назвать кого-то одного, потому что сейчас живут и пишут замечательные поэты, и я с радостью составила бы антологию современной поэзии из стихов, которые меня, читателя весьма искушенного, потрясли. Однако, наверное, не стану это делать «в никуда». А пристраивать нечто в издательство, предлагать, уговаривать мне всегда было трудно и неинтересно. Но на такой проект я бы живо откликнулась, если бы мне его предложили.

Юрий Беликов:

— Игорь Шкляревский, чье 80-летие пару лет назад Россия по большому счету проморгала. Помню многие строки Шкляревского. Часто повторяю: «Люблю озера без людей».

Инна Кабыш:

— Как мир стал многополярным и нельзя назвать в нем «главное» государство, так и поэзия: в ней много «лучших и талантливейших»: И. Шкляревский, О. Чухонцев, А. Кушнер, Е. Рейн.

Андрей Коровин:

— Наиболее значительный поэт современности имеет много имен. Это обобщенный образ. Нет одного поэта, про которого можно сказать: вот он — Пушкин сегодня. Каждый хороший поэт — по-своему немного Пушкин, хотя бы в одном стихотворении, хотя бы в одной строке.

P. S. А так нам ответила еще одна замечательная поэтесса:

— Все вопросы вашей анкеты настолько прекрасны, что ни на один из них я не знаю ответа! Всех радостей и благ — вам, вашим родным и близким! С поэтским приветом, Юнна Мориц.

Наши собеседники — современники Бродского и поэты времен рэпа


https://portal-kultura.ru/articles/books/334589-poeziya-eto-schaste-ne-verte-tomu-kto-skazhet-chto-krest-nam-otvechayut-poety/

завтрак аристократа

Анатолий Макаров Кому нужны Банионисы 01.09.2021

Время от времени публика охладевает к своим любимцам. Бывает, что новая эпоха открывает в былых звёздах черты старомодной наивности. Ничего удивительного.

Удивляет другое. Недавние кумиры, властители дум подчас теряют не только почитание, но и простое уважение тех, кто вчера возносил их до небес. Примеров много, причём с разной окраской.

Вот знаменитый актёр и певец, красавец из южной республики, в какой-то момент стал без устали отзываться об ушедшей большой стране, где был любим, презрительно и насмешливо. И не только в контексте политики. Стал стыдиться былой всесоветской славы, давая понять, что вообще-то достоин... всемирной популярности. А тут лишь куцая замена.

Не сомневаясь в талантах артиста, придерживаюсь мнения, что известность его не могла быть всемирной или всеевропейской, она именно была советской, всесоюзной, по-модному говоря, имперской.

Страна веками собирала, соединяла и подгоняла друг к дружке не только самобытные персоны, но яркие культурные легенды, мифы, манеры, и в этом смешивании каждому находилось заслуженное место.

Грузинское кино – не только продукт национального таланта, это и поэма о Грузии в общесоюзном культурном контексте. Полагаю, ни в США, ни во Франции этот феномен не может быть оценён по достоинству. Знатоки отдадут должное изяществу, юмору фильмов, но фактом массового художественного сознания они не станут. Лишь милая экзотика. Для большего нужна общая история, взаимопроникающий быт со своими интересами, претензиями, уступками и анекдотами – нужны столетия притирки и взаимопроникновения.

Так что при всём желании казаться «голливудской звездой» нашему тбилисскому герою не стоило бы отказываться от советской карьеры и от сердечности разноязыкой публики, боготворившей его. А горевать по поводу несостоявшегося покорения западного Олимпа не слишком умно. Имел артист колоссальную зрительскую любовь, и по каким же таким чисто человеческим понятиям она хуже американской?

Кстати, литовские, латышские и другие артисты (не только из Прибалтики), игравшие в советских фильмах американцев, англичан или немцев, были ничуть не хуже британских, ирландских или немецких коллег. Ни дарованием, ни статью. И характерно: прибалтийская актёрская школа никуда не делась из ныне независимых стран, но не слышно, чтобы западные продюсеры охотились за новыми Банионисами и Будрайтисами. И уж точно не пестуют их.

Если выпало в империи родиться, как сказал поэт, да ещё заниматься художественным творчеством, важно понимать, какую власть будут иметь над вашей фантазией, вашими творческими приёмами сложившиеся стереотипы. Их, опять же классическая метафора, с белой ручки не стряхнёшь.

Как-то беседовал с мастером мюзикла. Спросил: почему его творения не ставят в Америке? Они ведь и мелодичные, и «общечеловечные». А потому, ответил маэстро, что американцам и мелодичность, и общечеловечность нужны свои, американские.

Разумеется, не всё так однозначно. Бывало, художники из наших Палестин добивались места под благодатным голливудским солнцем, оставаясь в чём-то самими собой, сохраняя природную сущность. Но это было очень нечасто и не без издержек.

Художник может богатеть, купаться в лучах успеха, но не вправе забывать, кто он и откуда. Забыл – кончился. Хотя, быть может, удовлетворил самолюбие рекламным признанием и знаками стандартного процветания.



https://lgz.ru/article/35-6798-01-09-2021/komu-nuzhny-banionisy/

завтрак аристократа

Т.В.Пискарёва Моя трибуна – Зодиак 25.08.2021

Николай Гумилев: приглашение на казнь



гумилев, смерть, стихи, алексей ремизов, эмиграция, петербург, петр струве, юрий аненков, париж, вячеслав иванов, ахматова, ирина одоевцева, мариэтта шагинян, максимилиан волошин, феодосия, африка, мандельштам, борис пастернак, александр блок, есенин, брю

Элегантный, с синим веером, в Париже… Еще ничто не предвещает его трагическую гибель. Мстислав Фармаковский. Николай Гумилев. Париж. 1908. Литературный музей ИРЛИ РАН






«Я обернулся: он шел чересчур прямо в своей необыкновенной шубе, шерстью наружу, как у шофферов богатых автомобилей – такой один он во всем Петербурге». Встретивший Гумилева поздним вечером на Невском проспекте Алексей Ремизов держал в своей перчатке удостоверение и пропуск: «…и, как ветер, чувствовал я этот клочок бумажки у себя на ладони». Навстречу ему по трамвайным рельсам «не шел, а выступал» Гумилев. «Я очень ему обрадовался… – пишет Ремизов, – он понимал такое, чего другим надо было растолковывать».

* * *

Спустя годы, вспоминая в эмиграции о встрече с Гумилевым, Ремизов поставил рядом в мемуарный отрывок «Взвихренной Руси» и другое ощущение, записанное в дневник – но уже без Гумилева, – разговор со случайной прохожей.

«… – Трудная жизнь стала.

– Не жизнь, – подхватила она с сердцем, – а жестянка из-под разбитого экипажа.

И, как перышко, перепорхнула через яму.

А я по слепоте и неловкости моей, крепко прижимая пальцы к документу под перчаткой – «вот Гумилев бы!», подумал я, – шагнул – и ногой провалился».

* * *

Всех отверженных не сразу сдул пресловутый ветер революции – как пустые бумажки, как жестянки из-под экипажа. Удивляться можно было отчаянной цепкости, с какой они хватались за свой прежний быт, судьбу и страну. По записи Ремизова 1918 года: «И до чего живуч человек, все у него отняли, а он все еще карабкается…» Клошарство Ремизова до эмиграции, как и других чужих при новой власти, было такой степенью падения в бездны эпохи («он обматывал себя тряпками, кутался в рваное трико…» – Юрий Анненков), когда куда бы ни шагнул – ногой провалился. Удостоверение, пропуск, другие ни к чему не обязывающие бумажки ветер сдувал с ладони даже из-под перчатки.

Падения не случилось с Гумилевым, который одним из первых и «чересчур прямо» прошел по рельсам мистического «заблудившегося трамвая». «…В красной рубашке, с лицом, как вымя,/ Голову срезал палач и мне…» «В эпоху, когда столько людей погнулось и согнулось, выпрямился во весь рост и бросил вызов торжествовавшему хамскому злу», – написал в Париже к пятилетию казни Гумилева Петр Струве.

* * *

Неподчиненный Гумилев оказался поэтом, прошедшим по рельсам, и солдатом, вставшим из окопа, – то ли безумец, то ли юноша беспечный, то ли удалец с георгиевскими крестами. «А он мог бы быть свободным,/ Как форель в ее реке,/ Быть художником голодным/ На холодном чердаке».

Последние казенные бумаги с именем Николая Гумилева не прятались под перчаткой, а были выставлены на публичное обозрение ответом на «белый террор», в общем расстрельном списке августа 1921 года. «На углу Владимирского и Невского, где сейчас «Гастроном», висела бумажка, типографски напечатанная, где был список расстрелянных. И предпоследним был Гумилев Николай Степанович, не помню, литератор или писатель, и было написано, что приговор приведен в исполнение», – вспоминал сын фотографа Моисея Наппельбаума. До реабилитации должно было пройти 70 лет.

* * *

Расстрельный список демонстрировал почти полное собрание сословий – и презрение новой власти к каждому из них. Список мог бы быть именами пассажиров, отправляющихся в путешествие, – тут уж Гумилев мог возглавить экспедицию. «В ожидании чудес реального мира Н. Гумилев ладью за ладьей, «трирему» за «триремой» снастит и снаряжает для своих завоевательных плаваний и, совершив набег на новый остров, возвращается с отборной добычей…» – писал о книге «Жемчуга» Вячеслав Иванов.

Были перечислены жена главного «заговорщика» профессора Владимира Таганцева Надежда, профессор Николай Лазаревский, скульптор Сергей Ухтомский, матросы восставшего Кронштадта, пекарь Балтфлота 19-летний Василий Перминов, сестра милосердия Ольга Голенищева-Кутузова, безработная Каролина Зубер 26 лет и ее муж слесарь Станислав, 22-летняя студентка консерватории Вера Акимова-Перетц, 59-летняя домохозяйка Ольга Лунд. А еще юрист, переводчик, электрик, статистик и – уроженец Кронштадта поэт Николай Гумилев.

* * *

Исполнялось то, что в те дни напророчила Ахматова в растревоженном вагоне III класса по пути из Царского Села в Петербург всем невиновным и виновным, а не только Гумилеву, то немногое, что им оставалось от судьбы. «Почувствовала приближение каких-то строчек», главной из которых было знаменитое «не бывать тебе в живых».

«Наших представителей комиссар Чрезвычайки встретил недоуменно: – Что это за Гумилевский. И зачем он вам понадобился?» – шли безнадежные переговоры литераторов с чекистами. Принявший делегацию товарищ был удивлен (по неполному знанию вопроса), а ходатайство от литературных организаций с отсутствующей живой подписью Горького поступило, как известно, в ПетроЧК уже после расстрела. Логика принятого новой властью решения пошла вразрез с несомненным и исключительным значением в литературе и принципами жизни поэта. Под стать поспешному приговору было обвинительное заключение, с ошибкой в написании отчества Станиславович-Степанович и одинокой подписью карандашом следователя Якобсона.

* * *

«Его требовательность красоты и чистоты стиха доходила до фанатизма, – свидетельствует старший брат Владимира Ивановича, Василий Немирович-Данченко. – До ярости доводили его статьи, затасканные приемы архивной словесности у молодых начинающих дарований. Сгнившие, навязшие в зубах сравнения, обычная, все нивелирующая плоскость, пошлые приемы мещанского юмора, заимствованные, тысячу раз повторявшиеся рифмы…»

Обычная, все нивелирующая плоскость придавила Гумилева насмерть, как камень, на который следовало бы присесть, чтобы смотреть со стороны на бешеный бег коня – как в «Осени» 1917 года:

Стук копыт участился,

Пыль все выше.

Трудно преследовать лошадь

Чистой арабской крови.

Придется присесть, пожалуй,

Задохнувшись, на камень

Широкий и плоский,

И удивляться тупо

Оранжево-красному небу,

И тупо слушать

Кричащий пронзительно

ветер.

* * *

Василий Немирович не принял «хамское зло» в революции и, по его словам, вместе с Гумилевым «обдумывал планы бегства из советского рая». «Наш маршрут был на Гдов, Чудское озеро. В прибрежных селах он знал рыбаков, которые за переброс нас на ту сторону взяли бы недорого. Ведь денег у нас обоих было мало…» Готовиться к мятежу, считал Гумилев, – глупо, «усилия разобьются о стену небывалого шпионажа». «Из-за границы спасение тоже не придет. Большевики, когда им грозит что-нибудь оттуда – бросают кость. Ведь награбленного не жалко».

Немирович пишет об отсутствии денег, а Ирина Одоевцева – о пресловутом ящике письменного стола, «туго набитом пачками кредиток». И вот уже перепуганная Одоевцева посвящена поэтом в тайну некоего заговора и (вполне зрелая 25-летняя барышня, но с бантом на голове) принимается рыдать. Хорошо известно, что во время следствия обнаружились не 200 тысяч советских рублей – равно нескольким обедам в кооперативной столовой – и лента для пишущей машинки (из показаний Таганцева), а сущие копейки да честная расписка правоверной большевички Мариэтты Шагинян: «Мною взято у Н.С. Гумилева пятьдесят тысяч рублей».

Потом и Шагинян будет плакать – в своей запертой изнутри комнате, соседи вслушивались, не случилось бы с ней чего. Ее расписание на стене он перечеркнул карандашом: «Писать стихи. Гумилев». «Это все, что теперь от него осталось, – стихи… – сказала она очень тихо и грустно. Потом совсем другим, не лирическим тоном, она спросила, и мне ее слов не забыть вовек: «Кто имеет право убить поэта?» – вспоминала соседка по Дому искусств.

Если бы деньги на мятеж в столе Гумилева и были, он не потратил бы их на себя, даже в расчет проводникам на границе. Он мог бы отдать им, например, свой знаменитый пузатый черепаховый портсигар, по крышке которого отстукивал ритм стихов, или свой выигрыш в карты. Но рыбаки так и остались без гумилевского приработка.

* * *

«Тузы – это солнца карточного неба. Черной мудростью мудрый пиковый и надменный трефовый владеют ночью; день принадлежит царственно-веселому бубновому и пронизанному вещей любовью червонному. Все четыре короля рождены под их влиянием и сохраняют отличительные черты своих повелителей; но они потеряли способность светиться собственным светом…» Очерк Гумилева «Карты» с описанием того, что он, может быть, увидит или переживет в предстоящем, в своем познании поэзии и других искусств «приближений, угадываний и намеков», был опубликован в «Сириусе» в 1907 году.

Карты ложились по-разному и в целом удачно, пока ему не вышла безликая, пустая карта. Не мудрая и царственно-веселая, а простая, как расписка от Шагинян.

«Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь. Н. Гумилев» – пришло потом на волю из камеры № 7 на Шпалерной.

* * *

В тот день апреля 1921 года, когда Гумилев якобы посвятил будущую мемуаристку в тайну заговора Таганцева, он читал малоизвестного французского философа маркиза де Вовенарга. «Слушайте и постарайтесь запомнить: «Une vie sans passions ressemble à la mort» («Жизнь без страстей подобна смерти» – фр.). До чего верно!» Созвучия мерцали над «царством вечной пустоты», страсти усиливали вкус жизни и ускоряли ее темп, но то, что стояло впереди, оказалось начисто лишенным красок.

…Но я не в силах порвать

Мою зловещую эту

Ночных видений тетрадь…

Поэта не могли погубить очищающее пламя, подступающее к его привязанному к пальме конквистадору, нашумевшая дуэль с Максимилианом Волошиным (в 1921-м они успели все-таки примириться в Феодосии), ни даже противник в бою Первой мировой. Гумилева вытащило из земли с корнем – совсем как дерево из его «Африканского дневника» – стихией вспученной после ливня реки, которая «клокотала, как мельничный омут». «Между зрителями даже составлялись пари: устоит оно или не устоит». «Дерево как-то сразу нырнуло в водоворот всей зеленой метелкой ветвей. Волны бешено подхватили его, и через мгновенье оно было уже далеко». Стихия поглощала существенное и несущественное, прозаическое и поэтическое – все закручивалось в омут или стремительно и грубо сносилось в реку.

* * *

«Смертельно раненное в декабре 1825 года, культурное дворянство, уже умирая, создало в корне больную «великую русскую литературу» середины XIX века (Тургенев) и сошло на нет… Когда в лице великой Революции пришла историческая смерть Петербургской России, люди «верхнего этажа» встретили ее как Джагерната, с восторгом ужаса и самоуничтожения». Так рассуждал в 1926 году на диспуте «Культура смерти в русской предреволюционной литературе», организованном в Париже журналом «Версты», критик и публицист Дмитрий Святополк-Мирский. Спустя несколько лет после того, как докладчик вернулся на родину, он был арестован и погиб в лагере – но фантастически и зловеще приговорен к смерти вновь, хотя уже четыре месяца как отсутствовал среди живых.

* * *

Подпись карандашом следователя Якобсона, содержимое ящика письменного стола, недоказанная вина Таганцева, возможные козни Федора Раскольникова, доносы на Гумилева незнакомца из «Дома поэтов» или попутчиков из поезда «красного адмирала Немитца», когда он поехал в Севастополь издавать свою последнюю книгу, как и многое другое – были незначительными переменными. Потяжелей их была пуля, неспешно отлитая добросовестным рабочим: «… это сделал в блузе светло-серой/ Невысокий старый человек».

Для власти Гумилев был законной добычей. «…Ведь вы охотник?» – «Да». – «Я тоже охотник». – «На какую дичь?» – «На зайцев». – «По-моему, приятнее застрелить леопарда» (разговор с Гумилевым дореволюционной поры, записанный поэтом Борисом Садовским).

* * *

Дали поэту действительно играть в тюрьме в шахматы, читать Библию и «Одиссею»? Где именно состоялась казнь – по Ириновской дороге или у Ржевского полигона? По слухам, по газетам – велели всем раздеться и оставили в овраге полуживыми? Или верить осведомителю ЧК: «Улыбался, докурил папиросу... Мало кто так умирает».

Гумилева запрещали долго, стреляли по миражам. В 1951-м арестовали бывшую гумилевскую ученицу Иду Наппельбаум – припомнив, что она еще и владела его портретом кисти Надежды Шведе-Радловой (тот портрет муж Иды Михаил Фроман уничтожил еще в 37-м). Там он – похожий, «разноглазый» – держал в «великолепной узкой руке» уже не задорный синий веер (картина 1908 года Мстислава Фармаковского), а маленькую «апокалиптическую» ярко-красную книгу.

Почему стала возможна такая несправедливость, что Николай Гумилев, «человек простой и добрый», по определению поэта Николая Оцупа, оказался застигнутым врасплох, был навсегда поглощен клокочущей рекой? «И я в родне гиппопотама:/ Одет в броню моих святынь,/ Иду торжественно и прямо/ Без страха посреди пустынь». Эти строчки Готье, переведенные Гумилевым, как будто специально написаны французским поэтом о своем русском переводчике», – считал Оцуп.

* * *

Как-то трое изловили

На дороге одного

И жестоко колотили,

Беззащитного, его.

С переломанною грудью

И с разбитой головой

Он сказал им: «Люди, люди,

Что вы сделали со мной?»

«…Подойдя к борту, можно видеть и воду, бледно-синюю, как глаза убийцы» («Африканский дневник»). Предупреждал ведь «баловной» Митька из повести Гумилева «Веселые братья» (1918): «Мужики только с виду простые. Попробуйте увидать их такими, какие они есть, и вовек уж не забудете…»

Некоторые суждения и многие стихотворения Гумилева о том, что (и кто) укорачивает и забирает жизнь, могли бы очень красочно и по существу дополнить диспут в Париже 1926 года, на котором столь опрометчиво выступал Святополк-Мирский.

* * *

«… – Не было, не было никакого суда! – страшно закричал Мандельштам. – Было распоряжение Зиновьева, будь он трижды проклят!»

Рассказывая о своей встрече с Надеждой и Осипом Мандельштамами, композитор и литературовед Игорь Бэлза дополнил трагедию сюжета свидетельствами литературного исследователя профессора Бориса Томашевского. «…Он поведал мне о некоторых чудовищных, непостижимых подробностях той казни, слухи о которых ходили в Ленинграде и перед которыми бледнеют картины Дантова ада. А потом добавил: «Возможно, Анна Андреевна всего этого не знает, побережем же ее!» Одна из главных подробностей прощания – когда Ахматова отстраненно от других стояла на не объявленной в городе панихиде. «И никто никогда не узнает/ О безумной, предсмертной борьбе/ И о том, где теперь отдыхает/ Тот корабль, что стремился к тебе».

«Знайте, что я обладаю способностью вести воображаемую беседу только с двумя людьми – с Николаем Степановичем и с Вами. Беседа с Колей не прерывалась и никогда не прервется», – писал Ахматовой Мандельштам.

* * *

Пока литературная общественность осмысливала ход революционного маховика – не сразу заметили, что Гумилев и Блок ушли в безвременье в один и тот же день, 3 августа 1921 года, а потом и погибли, что уход их был очень разным, но почти одномоментным. Обоим было не выжить, если (по Блоку) отнимают «творческую волю – тайную свободу».

Борис Пастернак полагал, что Гумилев – будь он жив, а не расстрелян – стал бы в итоге человеком революции («Удивляйтесь, как хотите», – комментирует он свой смелый вывод в письме к Цветаевой). Когда «оглянулся на цепь смертей, павших на эти годы» – не уход Блока, Есенина и Брюсова, «но гибель Гумилева показалась мне катастрофической непоправимостью, злодейским промахом эпохи, самоубийственной ошибкой».

Даже если Гумилев раздумывал насчет «джентльменских соглашений» с властью и вдруг стал бы своим – что тогда впереди? Дальше – Маяковский, «с видом убитого быка бродивший по картонажу «Кафе Поэтов», каким описала его Цветаева в письме к Ахматовой 31 августа 1921 года. Николай Гумилев отчасти ответил Пастернаку стихотворением 1921 года. «А если я попал в Чека?/ Вы знаете, что я не красный!/ Нам приходить и ждать напрасно/ Пожалуй, силы больше нет./ Вы знаете, что я не красный,/ Но и не белый, – я – поэт Моя трибуна – Зодиак!/ Высоко над земною скверной/ Путь к славе медленный, но верный».

* * *

«В опустелом, голодном, пропахшем воблою Петербурге, оба голодные, исхудалые, в истрепанных пиджаках и дырявых штиблетах, среди нетопленого и неубранного кабинета, сидели мы и беседовали с непомерною важностью», – писал Владислав Ходасевич о встрече с Гумилевым. Он считал, что в механику стиха тот «проникал, как мало кто». «Гумилев стал меня уверять, что ему суждено прожить очень долго – «по крайней мере до девяноста лет... Я со своими студистками в жмурки играю – и сегодня играл…»

Жить долго, может быть, голодно, но (роскошь!) «в час, когда я устану быть только поэтом», ходить в этнографический музей на Васильевском острове, куда передал все свои африканские трофеи. Любоваться на «дикарские вещи,/ Что когда-то я сам издалека привез,/ Чуять запах их странный, родной и зловещий,/ Запах ладана, шерсти звериной и роз…».

* * *

«Он опоздал родиться лет на четыреста! Настоящий паладин, живший миражами великих подвигов» – уже не узнать, какими стихами ответил бы Немировичу Гумилев. «Мне нравилась его независимость и самоуверенное мужество», – вспоминал сын художника Константина Маковского Сергей (в его квартире поэт одно время жил – в уже измененном и разоренном городе). Не за это ли хватают и наказывают, причем с особой яростью – в жестокие времена? С некоторыми послаблениями, разумеется.

«…смертный приговор возмещается точным знанием смертного часа. Роскошь большая, но заслуженная», – писал Владимир Набоков в «Приглашении на казнь». Снисхождение последних строк приговора, про которые можно знать и к которым невозможно привыкнуть.



https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-08-25/12_1092_gumilev.html

завтрак аристократа

ВАСИЛИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ НАЩОКИН ЗАПИСКИ - ХIV

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2814694.html и далее в архиве




Документы, приложеннные В. А. Нащокиным к “Запискам”




16

I

Копия с письма генерал-фельдмаршала Апраксина, присланного чрез генерал-майора Панина, о баталии, происшедшей 19 августа 1757 года



Всепресветлейшая, державнейшая, великая государыня императрица и самодержица всероссийская, государыня всемилостивейшая.

Божиею споспешествующею милостию управлением всемогущия Его десницы и счастьем Вашего императорского величества вчера совершенная и главная над гордым неприятелем одержана победа.

В 5 часу пополуночи, когда победоносное Вашего величества оружие из лагеря под местечком Наркитином в поход выступать начинала и чрез лес дефилировать имела, в то самое время перебравшийся на сию же сторону 17 числа и в лесу не далее мили от вверенной мне армии лагерем в таком намерении ставший неприятель, чтоб нашему дальнему чрез лес проходу мешать, чего ради и три дня сряду разными своими движениями нас атаковать вид показывал всею силою под предводительством генерал-фельдмаршала Левольда из лесу выступать, сильную пушечную пальбу производить и против нас в наилучшем порядке маршировать начал, по прошествии получаса приблизясь к нашему фрунту, с такою фуриею сперва на левое крыло, а потом и на правое напал, что описать нельзя; огонь из мелкого ружья беспрерывно с обеих сторон около трех часов продолжался.


Признаться должен, что во все то время, невзирая на мужество и храбрость как генералитета, штаб- и обер-офицеров, так и всех солдат и на великое действо новоизобретенных генералом-фельдцейхмейстером графом Шуваловым секретных гаубиц, которые толикую пользу приносят, что, конечно, за такой его труд он Вашего императорского величества высочайшую милость и награждение заслуживает, о победе ничего решительного предвидеть нельзя было, тем паче что Вашего императорского величества славное войско, находясь в марше за множеством обозов, не с такою способностью построено и употреблено быть могло, как того желалось, и поставлено было на справедливость дела, наипаче же усердные Вашего императорского величества ко Всевысочайшему молитвы поспешав, гордого неприятеля победоносному Вашему оружию в руки предали, и тако, всемилостивейшая государыня, оный совершенно разбит, рассеян и легкими войсками чрез реку Прегель прогнан до прежнего его под Велавом лагеря.

Я дерзаю сею Богом дарованною победоносному оружию Вашему милостию Ваше императорское величество со всеглубочайшим к стопам повержением всеподданнейше поздравить, усердно желая, да Всемогущий благословит и впредь оружие Ваше в целости сохранить и разными победами благословить для приращения неувядаемой славы Вашего величества, устрашения всех зломыслящих врагов.

В сей между местечком Наркитином и деревнями Гросс-Егерсдорфом и Амелогофом жестокой акции, какова, по признанию чужестранных волонтиров, особливо же римско-императорского генерал-фельдмаршал-лейтенанта барона Сент-Андре, еще в Европе не бывало, как Ваше императорское величество из приложенной при сем копии с реляции его всемилостивейше усмотреть изволите, с нашей стороны бывший урон за краткостью времени еще не усмотрен, но между убитыми считаются: командующий левым крылом генерал Василий Лопухин, который так мужественно и храбро, как я сам перед тем четверть часа его видел и с ним говорил, поступал и солдат ободрял, что я без слез о нем упомянуть не могу, ибо потерял такого храброго генерала, который мне впредь великую помощь, а Вашему императорскому величеству знатную службу оказать мог; генерал-поручик Зыбин, который також с храбростью жизнь свою кончил; и бригадир Капнист. Ранены: генерал Юрья Ливен в ногу хотя и легким только ударом, однако по его слабости беспокоит; генерал-лейтенанты Матвеи Ливен и Матвей Толстой; генерал-майоры Дебоскет, Вилбоа, Яган Мантейфель; генерал-квартирмейстер Веймерн и бригадир Племянников, однако всех сих раны не опасны. Напротив того, о неприятельском уроне еще точно объявить не можно, но думать надобно, что весьма знатен, когда такой гордый и жестокий неприятель в таком беспорядке, оставив почти всю свою полевую и несколько полковой артиллерии, а именно: больших 24-фунтовых 3, 12-фунтовых 5 пушек, 3 гаубицы и 18 полковых пушек, побежал. Взятых в полон было более 600 человек, в том числе обер-офицеров 8, токмо из раненых многие уже померли; да дезертиров приведено более 300 человек, которых число, без сумнения, умножится, ибо ежечасно из лесов легкими войсками приводятся и собою в лагере являются. Между мертвыми найдено тело графа Донау, по свидетельству пленных офицеров, еже мне повод подало послать одного трубача к фельдмаршалу Левольду с письмом, с которого при сем, равно как и с других двух офицерских писем, для высочайшего усмотрения точные копии всенижайше подношу (Этих писем в приложениях к “Запискам” нет. — Примеч ред.).

Я для того с сим моим всенижайшим доношением генерал-майора Панина отправляю, что оный, будучи при мне чрез все время похода дежурным генералом, в состоянии Вашему императорскому величеству его тем паче рекомендовать, что оный великие труды нес и много мне помогал во время сражения, куда я поспеть не мог, всюду для уговаривания и ободрения людей посылай был, в самом большом огне находился, только Бог его от несчастья свободил, и потому высочайшую милость заслужил, да и со временем по смелости и храбрости его великим генералом быть может. Словом сказать, все Вашего императорского величества подданные вверенной мне армии при сем сражении всякий по своему званию так себя вели, как рабская должность природы их государыни требовала. Волонтиры, а именно: князь Репнин, граф Брюс и Апраксин — ревностью и неустрашимостью своею себя отличали и потому, подвергая весь генералитет, особливо же молодых генералов, кои истинно весьма храбро поступали и в таком огне были, что под иными лошади по две убито или ранено, а генерал-майор Вилбоа хотя и ранен был в голову, однако до окончания всего дела с лошади не сошел, и обретающегося при мне волонтиром голстинского его императорского высочества службы поручика Надастия, который так смел, храбр и толикую к службе охоту имеет, что не токмо во всех партиях и при аванпостах находился, но и везде отлично и неустрашимо поступал, також штаб- и обер-офицеров и все войска к монаршеским Вашего императорского величества стопам препоручаю высочайшей материнской щедроте.

Чужестранные волонтиры, вначале римско-императорский генерал-фельдмаршал-лейтенант барон Сент-Андре, о котором смелость приемлю Ваше императорское величество всенижайше просить его римско-императорскому двору рекомендовать указать, что с находящимися при нем штаб- и обер-офицерами весьма себя отличил. Французские полковники Фитингоф, особливо же Лопиталь и саксонский полковник Ламсдорф с их офицерами, також поступками своими храбрыми немалую похвалу заслужили.

Что до меня принадлежит, всемилостивейшая государыня, то я так, как пред Самим Богом, Вашему величеству признаюсь, что я в такой грусти сперва находился, когда, как выше упомянуто, с такою фуриею и порядком неприятель на нас в марше атаковал, что я за обозами вдруг не с тою пользою везде действовать мог, как расположено было, что я в такой огонь себя отваживал, где около меня гвардии сержант Курсель убит и гранодер два человека ранено, вахмистр гусарский убит и несколько человек офицеров и гусар ранено же, також и подо мною лошадь, что уже после баталии усмотрено; одним словом, в такой был опасности, что одна только Божия десница меня сохранила, ибо я хотел лучше своею кровию верность свою запечатлеть, чем неудачу такую видеть, а полученные ведомости о количестве и качестве неприятельского войска несправедливы были за тем, что армия состояла, по объявлению офицеров прусских, в 40 тысячах, но избраннейшего войска, от большой части природные пруссаки.

II

Реляция к ее императорскому величеству от генерал-фельдмаршала и кавалера Степана Федоровича Апраксина от 20 августа 1757, отправленная с места баталии, одержанной над прусскою под командою генерал-фельдмаршала Левальда армиею при деревне Гросс-Егерсдорф

Вашему императорскому величеству всеподданнейше доношу, что благословением Всевышнего и вспоможением всемогущей Его десницы, счастьем же Вашего императорского величества вчерашнего дня при деревне Гросс-Егерсдорф одержана над прусскою под командою генерал-фельдмаршала Левальда находящейся армиею главная и совершенная победа.

Я уже имел честь, Ваше императорское величество, всенижайше предупредить, что как для непреодолимых препятствий невозможно было к неприятелю, по правую сторону реки Прегеля находившемуся, прямою дорогою дойти, то я предприял чрез реку Прегель переправиться, дабы, сделав некоторый обход, тем скорее однако же принудить его к баталии.

Вследствие сего армия Вашего императорского величества действительно в 17 день сего месяца чрез реку переправилась. И как неприятель из того заключить мог, что сим движением и дальнейшим походом пресечем мы ему с теми местами сообщение, откуда он получает свое содержание и куда ретироваться мог бы, то он принужденным себя видел свой натурою неприступный лагерь оставить, и сам чрез помянутую реку Прегель того же 17 числа переправился.

С того самого времени непрестанно показывал он вид, якобы армию Вашего императорского величества атаковать хочет, но как видел, что несмотря на то поход продолжается и наружными оказательствами остановлена быть не может, то неприятель, будучи тем утесняем, принял наконец отважное намерение нас атаковать.

19 числа, день одержанной над ним победы, армия Вашего императорского величества, имев еще с вечера приказ в поход вступить, к тому изготовилась, а авангард и часть армии уже действительно пришли в движение, как вдруг в пятом часу утра впереди бывший и неприятельское движение прикрывающий лес наполнен стал неприятельским войском.

Мы еще не успели построиться к сражению, как неприятель из лесу в наилучшем порядке выступил в поле и, начав тотчас сперва пушечную, а потом скоро и ружейную стрельбу, которая уже до окончания баталии нимало не прерывалась, вдруг всею силою и с такою фуриею на наш фрунт пошел, что подлинно надлежало быть великой храбрости и неустрашимости, что войска Вашего императорского величества и в то время не расстроились, когда почти строиться начинали.

Первое и сильнейшее нападение его было на наше левое крыло. Неприятель приближался к оному колонною на ружейный выстрел; в то самое уже время, а не прежде, начался с нашей стороны огонь, а неприятель из колонн фронт сделал. Таким образом, обе армии, стоя фронтом одна против другой, перестреливались наижесточайшим огнем как из артиллерии, так и мелкого ружья, три с лишком часа и так, что никоторая сторона не уступая. Победа чрез все время была сомнительна, ибо сколько неприятель усиления ни прилагал наш фронт разорвать, всегда однако же жестоким нашим огнем отбит был; и сколько раз он с уроном отбит ни был, всегда однако же казался не покидать своего намерения.

Во время сего с обеих сторон весьма горячего и упорного сражения неприятель сверх своего корпуса баталии двумя особливыми корпусами кавалерии, пехотою подкрепляемой, сделал нападение на наше правое крыло и на авангард, который по положению места стоял несколько впереди в заворот к левому нашему крылу, но и в сих обоих местах принят с равномерною храбростью. Наша артиллерия, а особливо новоизобретенные генерал-фельдцейхмейстером графом Шуваловым и по имени его шуваловскими названные гаубицы, такое при том имели действие, что заслуживая ему справедливую похвалу, не токмо не допустили стремящегося неприятеля ворваться в наши линии, но паче кавалерию его в крайнее привели замешание.

Таким образом неприятель, не предуспев нигде, покусился наконец на последнее. Он приметил, что на левом нашем крыле в первой линии по причине лесу и весьма мокрого места некоторый интервал или пустота сделалась, и потому чаял тем пользоваться. Он, для того употребя все силы, в оный вошел, дабы таким образом нашу линию перервать и во фланки взять, но неприятель в том весьма обманулся: мы имели из второй нашей линии людей в готовности так, что едва токмо пруссаки в помянутый лес вошли, то тотчас примкнутыми штыками так встречены были, что вдруг испровернуты и в бег обращены.

Сие и решило победу, ибо прочая неприятельская армия, усмотря бегство своих, чувствуя при том великий свой урон и видя от того сократившуюся и обредевшую свою линию, бегущим последовала, так что вдруг сколь горячо и десператно было его нападение, таково же наконец скоропостижно и бегство. Ретирадою оное назвать никак не можно, ибо никогда замешательство и смятение так велики не виданы.

Я паки признаться должен, что сколько ни показали отменную храбрость и мужество весь генералитет, офицеры и солдатство, победа однако же так была сумнительна, что толь благополучное сей с лишком четыре часа продолжавшейся баталии окончание надобно единственно приписать благословению Всевышнего и теплым к Нему молитвам Вашего императорского величества, ибо будучи, как выше упомянуто, на полном почти походе и имея все свои обозы с собою, никак не можно было таким образом построиться, как бы желалось. Более же всего я признаюсь, что никогда не ожидал, чтобы прусская армия здесь в таком великом числе и из таких отборных людей состояла. Я имею причину пленникам верить, что оная до 40 тысяч человек простирается, и должен отдать справедливость ее изрядству и храбрости, с каковою действовала.

Я дерзаю сею Богом дарованною оружию Вашего императорского величества первою над сим гордым неприятелем победою Ваше императорское величество со всеглубочайшим к стопам повержением всеподданнейше поздравить, всеусердно желая, да Всемогущий благословит и впредь оружие Вашего величества победами в новое приращение неувядаемой Вашего величества славы и к устрашению всех зломыслящих врагов.

Коль велик неприятельский урон, того еще точно донести не могу; но между тем то подлинно, что на месте баталии 2500 человек убитых, а число раненых крайне велико, ибо еще с начала сражения отвозили оных многими нарочно для того приготовленными телегами. Между первыми, то есть убитыми, считаются по уведомлению пленных: генерал-лейтенант граф Донау, генерал-майоры Капиц, Белов, Плотен; полковник Мантейфель; подполковники Биллербек, Гольц и Грумкау, а между ранеными сам генерал-фельдмаршал Левальд. В полон взято 600 человек, между которыми 8 офицеров, но оных гораздо более будет, ибо посланными вслед партиями легких войск еще непрестанно и во множестве приводятся. Дезертиров к нам перешло 300, но и оных, конечно, гораздо больше будет.

В добычу войсками Вашего императорского величества получено: 29 пушек, в том числе 24-фунтовых 3, 26-фунтовых 5 и 3 гаубицы с их ящиками и палубами; несколько лошадей и амуниции, в том числе 29 барабанов. Знамен получить невозможно было, ибо сколь торопен ни был побег пруссаков, они однако же старание приложили знамена в одно место собрать и в безопасность привести, к чему в близости позади их лес много способствовал.

Урон с нашей стороны в рассуждении неприятельского весьма невелик, ибо убитых всех чинов только 860 человек, а раненых 4262, но в числе оных весьма мало опасных, ибо неприятель начал стрелять издалека, удары были слабы так, что по большей части только контузии делали, так что в гошпиталь не более 800 человек отправлено, а все прочие не токмо при полках следуют, но многие и службу исправлять могут.

Главная наша потеря в том состоит, что командовавший нашим левым крылом храбрый генерал Василий Абрамович Лопухин убит, но своею неустрашимою храбростью много способствовал одержанию победы, толь славно жизнь свою скончал, что почтение к своим добродетелям тем еще вящше умножил. Позвольте, всемилостивейшая государыня, что я, упоминая о нем, не могу от слез воздержаться: он до последнего дыхания сохранил мужество и к службе Вашего императорского величества прямое усердие. Быв вдруг тремя пулями весьма тяжко ранен, однако же, сохраняя остатки жизни, спрашивал только: гонят ли неприятеля и здоров ли фельдмаршал? И как ему то и другое уверено, то последние его были слова: теперь умираю спокойно, отдав мой долг всемилостивейшей государыне.

Генерал-поручик Зыбин, также оказав храбрость и мужество, отлично жизнь свою кончил, равно как и бригадир Капнист.

Ранены: генерал Юрья Ливен в ногу, хотя и легким, но по слабости его здоровья весьма беспокойным ему ударом. Генерал-поручики: Матвей Ливен и Матвей Толстой. Генерал-майоры: Дебоскет, Вилбоа, Иван Мантейфель. Генерал-квартирмейстер Веймарн и бригадир Племянников, однако же раны их так неопасны, что они тем не меньше должность свою и службу исправляют.

Ваше императорское величество из того приметить изволите, колико они исполняли свою должность. Словом сказать, никто не пренебрег оной, а буде кто презирал что-либо, то только жизнь свою, ибо ни один из раненых с места не сошел и раны перевязать не дал, пока победа не одержана и дело совсем не окончено. Буде ж кто из генералов сам и не получил раны, то, конечно, под тем лошадь, а под иным и две ранены.

Волонтиры князь Репнин, графы Брюс и Апраксин и присланный ко мне от Вашего величества гвардии капитан Болтин отменные подали опыты усердия и храбрости.

Позвольте же потому, всемилостивейшая государыня, чтоб я себя, их и все войско с глубочайшим респектом препоручил в милость и благоволение Вашего императорского величества.

Чужестранные волонтиры, и в начале римский императорский генерал-фельдмаршал-лейтенант барон Сент-Андре, заслужили ревностию своею и отменною храбростью справедливую похвалу; находящиеся при нем офицеры подражали его примеру. Французские полковники Фитингоф, а особливо Лопиталь и саксонский полковник Ламсдорф с их офицерами, не меньше же и голштинской его императорского высочества службы поручик Надасти имеют в славе сего дня участие.

Что ж до меня надлежит, то, не распространяясь о известном Вашему императорскому величеству моем к службе усердии, счастливым себя почитаю, буде тем удостоюсь высочайшей Вашего императорского величества апробации, и счастлив паки, буде находясь в таких опасных местах, где около меня убит из конвойных гвардии сержант Курсель, ранено два гранодера, убит паки вахмистр гусарский и несколько человек офицеров и гусар ранено, буду еще иметь случай посвятить жизнь мою высочайшей службе Вашего императорского величества.

Я с сим моим доношением отправляю генерал-майора Панина, который быв во все время кампании бессменно дежурным генерал-майором, а во время сей баталии находившись во всех наиопаснейших местах и раздавая мои ордеры, в состоянии будет о всех подробностях словесно Вашему императорскому величеству всенижайше донести. Позвольте же и паки, всемилостивейшая государыня, рекомендовать и его особливо в монаршую милость и благоволение.

17

Распоряжение прусского генерал-фельдмаршала Левальда к завтрашнему походу, в лагере при Бушдорфе, августа 19 дня, 1757 года

1) Армия тихо выступить имеет точно в полтретья часа, тремя колоннами, так сомкнувшись, чтоб после способнее распространиться; ружье же осмотреть сего дня.

2) Две колонны пойдут вместе по болоту лесом при Алменгаузене, а третья, состоящая из кавалерии, имеет следовать болотом посреди армии, где сего дня шел генерал-поручик граф Донау. Первая колонна правого крыла, миновав Алменгаузен, имеет следовать влево и сзади распространяться, выключая Рушева полку, который пойдет вправо, как передний из прочих.

Следующим порядком имеют маршировать полки: десятый эскадрон Рушева должен идти фронтом в целый эскадрон и прикрывать обе колонны; 1 батальон фон Каницова; 2 фон Калнеинова; 2 Левальдова; 1 фон Горова; 5 эскадрон фон Голштейнова; 1 батальон фон Лосева да Сидова 4, 3, 2, 1 имеют следовать к корпусу артиллерии, которая потом поворотит влево между Мантейфелем и Сидовым.

Вторая колонна левого крыла пехоты имеет следовать при Алменгаузене в правую сторону и распространяться сзади, и так пойдут: 2 батальон фон Каница; 1 и 2 фон Белова и 2 фон Донау; 1 фон Поленцова; 1 фон Манштейнова; 1, 2, 3, 4 фон Мантейфелева.

Третья колонна, яко левое крыло, которая имеет в одной линии 20 эскадронов, а во второй 5, марширует вправо, а Малаховский только полк влево, ибо оный спереди на левое крыло распространяться имеет. Она пойдет чрез болото, где генерал-поручик граф Донау сего дня посреди армии прошел, и состоит из полков: 10 эскадрон Малаховского, 5 Платенева, 5 Рейтерберхова, 10 Шорлемерова, 5 Финкенштейнова, пойдут фрунтом в целый эскадрон, ибо довольно к тому будет места.

3) Как скоро из лесу выйдут, то пушки все должны поставлены быть между обеими колоннами, а если и в самом лесу место дозволит, то оное учинить, чтоб взводы лучше могли сомкнувшись маршировать.

4) А как ордер баталии переменится и третьей линии не будет, то должна вторая линия, ежели сзади атакована будет, производить пальбу пушками рядом и с плутонгами; 5 эскадронов Рушева останутся на правом крыле в первой линии, а 5 эскадронов во второй линии.

5) Левое крыло иметь будет 20 эскадронов в первой линии и 5 во второй, если в оную Малаховский полк поставлен будет.

6) Оба гусарские полки должны прикрывать кавалерию сбоку, и если неприятель покусится прорваться за вторую линию, то они должны стараться в том препятствовать, атакуя его сбоку.

7) Как скоро рассветет и большая часть задних войск при Алменгаузене из лесу выйдет, тогда должно раздаться, и вторая линия на 300 шагов станет от первой, а фланговые батальоны на свои места вступят, направо и налево раздавшись, сдвоят шеренги и за армией следовать имеют.

8) Левое крыло у неприятеля атаковано быть имеет, для чего должно армии, направо смыкаясь всем, подаваться в правую сторону.

9) А когда полки сквозь деревни, разделясь, пройдут, то тотчас потом смыкаться должны.

10) Как уже известно, телеги, парами заложенные, посланы быть имеют с палатками занимать к Путукскому мосту, а если кто мужичьи телеги имеет, тот должен оные послать к Алменгаузену под смотрением, дабы всех раненых можно было туда отправить; когда же и пехота имеет телеги, то на оные положа лишние тягости, чтоб тем облегчиться, посылать оные назад.

11) Все командированные войска и полки в партии, выключая полков Горова и Лопова, которые должны заступить место первой колонны при Алменгаузене по выступлении ее оттуда, также гусары и полевые караулы имеют быть весьма тихо собраны, и если у неприятеля есть рогатки, то в таком случае должно поступать по часто предписанным повелениям и распоряжениям, то есть разрубать оные топорами, наблюдая обыкновенно отдаваемые приказы в рассуждении баталии, а особливо когда неприятельская конница будет разбита, наша кавалерия должна стараться как возможно утеснять неприятельскую пехоту, и если Бог даст счастье, то должно неприятеля гнать, сколько позволят обстоятельства, и стараться причинять ему возможный вред во многих у них проходах.

12) Вторая линия должна примечать, что если в первой будут пустые места, оные наполнять.

13) Во время атаки должно быть левое крыло пехоты на пушечный от неприятеля выстрел и остаться в том положении до тех пор, пока получит приказание.

14) Господа генералы крыла кавалерии и бригад инфантерии не должны прежде отдаться покою, пока не дадут списать сего распоряжения. Всем командирам отделенных команд, гусар и артиллерии, также и прочим батальонным сие приказание сообщено быть имеет, и всем отделенным притинов командующим, которые их должны ночью на те места отвесть, где им быть повелено при выступе армии, чтоб все происходило без замешательства.

15) А если завтра где будут попадаться рвы или заборы, то должно тотчас от полков командировать людей с лопатами оные зарывать, а заборы ломать. Впрочем, всяк должен стараться завтра употребить свое возможное, помышляя, что он имеет сражаться за короля и отечество с жестоким неприятелем, который все разоряет и опустошает, а понеже генерал не может везде быть сам, и так должно его отсутствие награждать искусством и присутствием здравого разума батальонных командиров, ибо от сей баталии все зависит.



завтрак аристократа

Вячеслав Тюев Голос из толпы дневниковые записи - 4

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2838277.html и далее в архиве


ЧАСТЬ I



1951–1954 ГОДЫ



1952 ГОД



18 января, пятница. Вчера и сегодня был у Рыжика (кличка Юрия Коробовича), готовили шпаргалки к экзамену по славянской литературе. У Рыжика живет Юрка Саранцев и только на ночь уезжает от него Лешка.

Еда – хлеб с солью, но маловато (когда я уходил вечером, хлеба уже не оставалось) и кипяченая вода. Воды пьют много.


27‐е, воскресенье. Был в общежитии. Поехал туда в час дня. В комнате находился только Петька. Было скучно. Я уже собрался ехать домой. Петька уговорил дождаться вечера: будут танцы, может быть, выпьем. Я остался.

Общежитие вполне нормальное. Все ново, чисто и даже висят занавески на окнах, как в хороших гостиницах. Есть кухня, где студенты готовят еду. Видел стенгазету. Про Петькину комнату было помещено ироническое извещение о смерти чистоты в комнате № 18, в связи с чем необходимо привлечь к ответственности старосту.

На столике в комнате стояла бутылка из-под одеколона. Смеясь, я спросил у Петьки, чем объяснить ее здесь нахождение. Оказалось, одеколоном ребята перебивают запах водки, когда надо идти на занятия.

Затем в комнате появились четверо – двое вскоре ушли на концерт. А мы организовали небольшую попойку – вчетвером. Пригласили Витьку Калинина. Баскаков34 и его дружок Борька уезжали в Вятку на две недели. Баскаков нехотя вынул из кармана 50 рублей: «Как, доедем?» – «Ничего, доедем», – сказал Борька.

Этот Борька, политехник – колоритная фигура. Сначала, когда я его увидел и тотчас же услышал (что ни слово, то мат), я почувствовал отвращение к нему, но потом откуда-то появилась гитара, и Борька преобразился. Играл и пел он с душой, хотя поначалу стыдился – склонил голову, закрыл глаза. Было и хорошо его слушать, и как‐то неловко.

«Не хватает водки», – подумалось мне.

Борька все более смелел. Перестал краснеть. Иногда бросал взгляды на нас, но по-прежнему смотрел в основном на левую свою руку, что без устали работала у грифа гитары. Он пел песни про ленинградский трамвай, жену, почему я не султан, над тихим Доном – и как пел! Жил, творил, играл его сморщенный в напряжении лоб, двигались вдохновенно брови.

Потом мы достали водки, вина, выпили, стали рассказывать анекдоты, курить (хороший, чисто студенческий вечерок!), потом пели под гитару. Тут Борька уже не стеснялся вовсе. Ногу закинул на стул и в этакой позе бренчал без устали. Слух у него отличный, а не голос!

Мы сидели, закрывшись на ключ. Ища Калинина, в комнату постучался какой-то юрист, робкий, прилизанный, тихий, хоть и старше нас. «Извини, но мы все выпили», – сказали мы ему и из двух стаканов (их заменяли баночки из-под варенья!) слили в один стакан оставшийся у нас портвейн. Юрист брезгливо и, боясь выказать эту свою брезгливость, мельком взглянул на «стакан», чуть приложился к нему вытянутыми губами – к самому его краешку – и вылил содержимое стакана в рот. Достав платочек, вытер губы. Калинин его обнял.


Видел еще тип студента. В галстуке, не новом, но чистеньком костюме, с завитыми волосами. Он купил у Петьки два билета на концерт с кавказскими танцами.

Почему? Его, как он сказал, не интересовали танцы. Но там, на концерте, должна быть бабешка! «Сегодня 27‐е?» – «Да, 27‐е». – «Говорила, 27‐го буду в…».

Потом мы пошли в танцевальный зал. Небольшой зал с радиолой, роялем и лощеным гладким полом. Открыли его в десять вечера.

– Кто этим ведает? – спросил я Петьку.

– Студсовет.

Народу сперва было мало. Танцевали восточники с блестящими, как у европейцев, черными волосами. Головастые, а в талиях узкие, в костюмчиках.

Пришел какой-то студент с густой шевелюрой на голове и с дамочкой: тонкая юбка до колен, копна зачесанных назад волос, большие крашеные глаза и крашеные брови. Лакомый кусочек мяса!

Я ушел с танцев в половине одиннадцатого. Петька вышел проводить меня на улицу без пальто. Мы простились.


Мне пришла открытка: приглашение в школу на вечер встречи с выпускниками. Идти не хочется, но надо: там учителя соберутся, а если все ребята, как я, решат не идти и понадеются друг на друга, то кто же придет тогда? А во-вторых, интересно: в моей жизни еще не было ничего подобного. Интересно, кто придет, что и как будет.


2 февраля, суббота. В шесть вечера я, как из пушки, был в школе. Пришел, как приглашали – точно к шести, но оказалось рано, очень рано, на целых два часа. Ходил из угла в угол – скверно и неловко было. С Марией Осиповной о чем-то перекинулся, с завучем. Главное, не танцую. Школьников и школьниц собралось много – танцуют, а я хожу и хожу.

Пришла Мария Павловна, бывшая моя классная руководительница, и сразу начала остроумничать. Вот две ее шутки: «А мама не придет?» – «Что же ей здесь делать?» – «Как что? (Вспыхнула почти негодующе.) Пыль с листьев вытирать и еще что-нибудь найдем ей делать».

Подошел Топеха. Расспрашивает, а потом вдруг кидает: «Миллион двести стипендия! Как тут не жить?» Я ж только на все это «делал» улыбки. Заплесневел, высох мой мозг. Лишь потом подумалось: «Надо было ответить: у нас стипендия еще больше».

К нам подошла «немка». Я и Герман делаем неловкое телодвижение, собираясь поздороваться с ней за руку, она тоже, хотя вроде бы раздумывает, не решаясь подать руки, мы в замешательстве ждем, наконец она первая протягивает нам руку. Между нами завязывается нудный такой разговорчик – о моем языке, сербском, о студенческой жизни вообще. Я мельком озираю ее маленькие тугие грудки и думаю, что с ней еще можно было бы…

Мы с Германом походили по школе, зашли в буфет, но, увы, там даже лимонаду нет.

А школа изменилась. Какой стал спортзал! Среди школьников есть даже чемпион СССР. Есть свой радиоузел. Висят программы радиопередач на переменах, концерт по заявкам. В коридоре на первом этаже, где начальные классы, вдоль стен поставлены шахматные столики, маленькие грифельные доски.

Но вот радио перестало наигрывать танцы. Объявили: все – в актовый зал на торжественное собрание.

В этот момент пришел Бродский, мы сели с ним вместе, разговорились. Выбирают президиум из учителей, выпускников – по одному от каждого выпуска. Из нас двоих в президиум выбрали Бродского, ему нужно будет толкать речь. Я краснею, чувствую себя уязвленным. Бродского (какого-то!) предпочли мне? По чьей же из учителей указке?

Выступает с краткой речью Макс: мол, решено проводить такие встречи по первым субботам февраля, мол, в первую такую встречу они собрались в пионерской комнате, а теперь вон сколько собралось, через два года и того больше будет, ибо сейчас в школе два десятых класса и четыре восьмых, так что в будущем и этого зала не хватит.

Во время его выступления приходят наши – Александров, Макаров, Сметанин, Мишка Новиков и другие.

Увидев, что наши пришли и сели невдалеке, я смутился, не стал глядеть в их сторону: встретимся-де после доклада (а тотчас пересесть к ним не догадался). Они меня увидели, зашептались, я обернулся, и они позвали меня к себе.

Первые двое, выступавшие от имени выпускников, блеснули иностранными словечками: Воронов – абитуриенты, Бродский – интеллектуальный. Последние двое не блеснули: они еще молоденькие студенты.

Ребята изменились, конечно.

Александров35. Внешний вид – профессор. Он готовится им стать. Привычки тоже профессорские: горбится, костюм широкий и длинный; когда Александров сидит, застегнута лишь нижняя пуговица пиджака; сгорбился, а голова – прямо, подвижные руки – вниз. По-профессорски держится, говорит бойко, быстро, пересыпая речь острыми словечками; лицо полное, начинает заплывать жиром, белые, почти незаметные усики, лоб узкий, но голова большая, сплюснутая с боков, как у лошади; черные блестящие с пробором волосы. Даже в его шутках сказывается жизненная его цель. «Когда вы пополнеете?» – обращается Варвара к Сметанину. Александров смеется: «Когда кафедру получит».

Сметанин. Мешковат, робок и все время ходит красный; с неловкими, резкими движениями. Но тоже не совсем студент. Это кандидат наук, причем вечный.

Мишка Новиков. Пополнел. Вечно хохмит. Весело встречается с такими же, как он, донжуанами из третьего-четвертого выпусков. Завидя его, они радостно здороваются с ним. Он же здоровается с несколько пренебрежительным оттенком. Со своей неизменной Тамарой, видно, на ножах – тихо поругиваются. Он что-то сказал ей, она передернула плечами: «Если ты еще хоть слово скажешь, я встану и уйду». Как пришел, сразу стал перебрасываться шутками с Александровым, но потом вместе с Нелепецом ударился в танцы. У них девочки те же, что и три года назад. Он и Нелепец курили очень дорогие папиросы, наверняка специально, для шику купленные (целый портсигар).

Ваня Макаров. В его облике нечто Рудинское36. Прежде всего, когда начал выступать, сказал так: «Дорогие друзья мои» (среди нас, его однокашников, смешок). Непринужденно облокотился на трибуну, потом выпрямился, заложив длинную руку за спину, потом… нервические такие движения.

Он по-прежнему часто трогает пальцами свой нос. Стоит, разговаривает (любит прохаживаться, разговаривая), заложив руку за руку. А то было и так. Прислонился к стене, молчит, слушает, скрестив руки на груди, и голова склонена набок, глядит в пол. Ну прямо Чайльд-Гарольд37! И в то же время в нем прорывается много детского: вдруг схватит обеими руками за плечи и начнет возбужденно: «Ой, Славка!» В разговорах, которые, видимо, его не интересуют, поддакивает с ученым видом знатока, лицо при этом серьезное, сморщенное. Верит многим наивным шуткам и с убеждением о них повествует.

Ходили по коридору я, Ваня, Сметанин, Герман. Встретились опять с завучем.

– Да и вы шалили! – сказала она. – Это возраст такой. Все шалят, а мы, как можем, сдерживаем эту шалость в нормальных рамках.

Она же сказала: теперь в школе два десятых класса, сорок человек, а в первый выпуск был один класс, 16 человек, во втором (нашем) – 18, в третьем – 20. Жить стало лучше, вот и идут учиться в старшие классы.

Подошел физкультурник:

– Взять вас каждого по отдельности – хорошие ребята. А на занятиях! Посмотришь, длинный лоб, а как начнет коленца выкидывать, дурак дураком. Малыш. Раньше парни были все-таки попроще. Первый выпуск так сразу нелегальную пьянку организовал.


3‐е, воскресенье. Вечером поехали в общежитие. Приезжаю. Шахов и Петька спят. Почему спят? Жрать хочется, а есть нечего: деньги все прогуляли. Дал свои 15 рублей – Шахов пошел в магазин. Ребята поели.

Скоро танцы. Пошли наверх. Начались танцы. Играет музыка, но танцующих крайне мало. Петька говорит: после 12-ти народу будет много.

Танцует Милка с каким-то пижоном с длинными волосами и в не застегнутой, спускающейся до колен тужурке.

Они скоро ушли.

Шахов мне рассказал: одному студенту-юристу захотелось узнать, кто такая Милка. Со стипендии израсходовал на нее 100 рублей. Она напилась и призналась, что она – самая настоящая б… . Парень ушел от нее и расплакался. А на следующий день приходит к ним в комнату этот длинноволосый пижон с Милкой и говорит юристу (а юрист после свидания с Милкой второй день пьет): «Ты пойди выйди и до шести утра не приходи. Мы с Милкой дело будем делать». Юрист ушел и где-то проболтался до шести утра, чуть не плача: «Они, может быть, на моей постели, гады!» Над юристом потом шутили: «Тебе Милка собирается отдать 100 рублей?..»

В зале – танцы, а в предзалье – множество ребят; почти все курят, а Славка, тот, что поет, силач, поднимает подвижного, словоохотливого корейца за локти. Поднял, и тот, улыбаясь, бьет Славку, тоже улыбающегося, по плечу и немножко сконфуженным от неловкости и слишком сердечных отношений голосом говорит: «Чемпион! Ты чемпион». Славка улыбается и еще раз поднимает корейца, потом русского, который невзначай подошел.

Разодрались у радиолы здоровенный русский (филолог) и казах (юрист). Казах, человек горячий, психанул. Их еле разняли.

Но русский, ему лет под тридцать, тоже оказался психопат.

Казах чуть не плачет, лезет первый: «Я казах, да, но я не дамся даже потому, что он русский». – «При чем тут национальность, – уговаривают его. – Дело в силе. Он сильней тебя». Другие разнимающие: «Да не ругайтесь вы: здесь же девочки!»

Наконец филолога уговорили уйти. Через час он пришел вновь. Позвал казаха, и они ушли в темную даль коридора. Кажется, договорились, больше не дрались.

(Еще были такие уговоры: «Да полно вам! Дерутся как не знаю кто. Вы ведь в университете учитесь!..» А разнимали их старшие ребята, курса с четвертого или пятого.)


Разговариваем больше о девках. Например, Петьке снятся такие сны. В первую ночь он видит: идут четверо военных и дева, заходят в дом. Петька – за ними. Деву начинает… первый военный. Петька смотрит. Начинает второй… Проходит ночь. Во вторую ночь Петька видит во сне, как третий военный… Ах, черт, вздыхает Петька по утрам. Никак не дождаться, когда они кончат… Тогда бы и я мог.

Если в первую ночь он раздевает наполовину, во вторую ночь совсем раздел. И уж в третью ночь приступает к делу…

Я говорю, засыпая:

– Хотелось бы хоть день девчонкой побыть. Послушать, что девки об этом говорят. Наверное, тоже похабное.

– Еще бы! Говорят, – уверяют меня ребята. – Они еще хуже ребят в этом отношении. Они с такими подробностями об этом рассказывают!

И как это они уверенно говорят! А мне не верится. Не хочется верить, и в то же время каким-то вторым чувством верю.

– Здесь, в общежитии, все ночи по углам е…, – говорят ребята. Мы засыпаем в разговорах об этом. (Забыл сказать: сегодня в общежитии показывали пять документальных фильмов, прямо на белой, меловой стене, и даже со звуком.)


Утром ребята встали и, не евши, на мои последние десять рублей, если быть точным, на деньги моего отца поехали в город в кино, а я домой.


22‐е, пятница. Солдат говорит своей подруге (оба едут в трамвае):

– Она ему не нравится. Я знаю его вкус.

Долго ли будут баб, как вино, на вкус выбирать?


Юрка Саранцев ушел со второго часа занятий: больной. И вид у него какой-то забитый. «Он каждый день болеет», – говорит Короб, у которого Юрка фактически живет.


От каждого по способностям? Раньше хоть и глупый, но если граф, то служит в большом департаменте, ворочает государственными делами. Потому что граф. Хотя в народе были умнейшие люди, но «безродные». Теперь самые умные – не графы, а партийные работники и ученые, а народ работающий (слесаря, рядовые служащие) – средний народ. Среди такого народа уже не может быть умнейшего. Потому что (ибо все у нас получают образование) умнейшие в середняках не задерживаются, они идут вверх и руководят. Руководят умнейшие, партийные, а прочие просто исполняют, но все же именно они делают жизнь. Делают! Что, так и положено общественной природой?


Состоялось собрание по книге «Иван Иванович» Коптяевой38. Ну и толки были! Удивлен. Наверное, в каждом коллективе бывают один-два инициативных человека, зажигающих коллектив, смелых в «раскручивании» надутых поначалу разговоров. У нас – это Герваш. Он первый начал прения (что у нас называется: «преть»). Автора обвинили в нетипичности: неинтересно, потому что нетипично.

Рудик:

– Почему она, например, в актрисы не пошла или в журналистику?

Вадим:

– Ни один муж не захочет, чтобы жена стала актрисой.

В ответ, конечно, хохот.

Дали на курс сто билетов в кино. Потребовали деньги внести сразу. Фейертаг как главный по культработе отдал свою стипендию. И вот комсорги бегают: заплатите восемь рублей за два билета (кино двухсерийное).

– А мы не хотим идти!

– Ну и что ж? Фейертаг… и т. д.

Потом начались разговоры: «Надо в “Филолог” (название стенгазеты) такие дела помещать. Продрать их с таким культпоходом!»

– Пожалуй, не поместят, – заявляет Герваш, член редколлегии. – Мы однажды написали сатиру. И карикатуры нарисовали. Приходит Игошин (секретарь партбюро): «Исключите это!» И никаких возражений. Хотя факты были проверенные.


Идет набор в пионервожатые на три месяца. За три месяца – четыреста рублей (вычет за еду 60 рублей). Экзамены – досрочно, в апреле; свободное расписание. Направляют на проверку. В райком, что ли? Там гоняют по международному положению, как на экзамене. Кроме того, нужна характеристика комсорга.


4 марта, вторник. 28, 29 февраля только и говорили, что о снижении цен. Так много говорили (каждый ведь год снижают!), что все прочно поверили, что с 1 марта будет снижение. Ждали. Рыжик сказал: «Верный признак того, что будет снижение, – в витринах магазинов нет дешевых вещей. Только самое дорогое». Сомневающихся, что снижения может не быть, мало. И вот… снижения не было.


9‐е, воскресенье. В городе эпидемия гриппа. Врачи на дом ходят даже ночью. На прорыв брошены студенты пятых курсов медицинских институтов.


Смотрел венгерское кино «Колония под землей»39 (исполнилась четвертая годовщина договора Венгрии с СССР). Кино-то хорошее, да только как там, в Венгрии, еще трудно! Сколько предательства, вредительства! Смотришь и кажется, что, может быть, кто-нибудь из актеров тоже шпион или агент Америки. Да, трудно в странах народной демократии.

Гардеробщик в библиотеке говорит девушкам:

– Как же так, идете в библиотеку, а паспорта не берете. Теперь даже на свидания ходят с паспортом.

– Почему же? – смеются девушки.

– А потому: стоишь на улице, подойдет милиционер, предъявишь ему паспорт, и отвяжется. А так ведь не даст покоя.


Женя Речкалова:

– Если из меня не выйдет переводчика, буду учительницей русского языка.

А ведь еще на втором курсе, когда я говорил ей, что она будет учительницей, она брыкалась, негодовала.


Студенты, как и школьники, позвоночные существа: у тех и других занятия начинаются по звонку.


Было профсоюзное собрание. Выступал председатель профбюро факультета. И точно как на карикатурах наших курсовых газет: спокойно, рассудительно бичевал себя – мол, помогал мало и контакта не наладил. Наверное, потому спокойно бичевал, что (как он под конец признался) его выдвинули на этот пост недавно.

Выступил Максимов (интересен его путь от морячка, еще в форме ходившего сдавать вступительные экзамены, до популярного уже в начале третьего курса студента). Говорил про отстающих в учебе: придет-де осень и цыплят сосчитают.

Сопоставил труд на заводах и наш. «Да если сопоставить!..» – восклицал он.


14‐е, пятница. Весь день вместо концертов по радио передают сообщения о Сталинских премиях.

Раздали Сталинские премии за литературу. Дали и писателям из стран народной демократии и даже одному французу – за их книги, переведенные на русский язык40. Политика и на культурном фронте!


30‐е, воскресенье. Был на факультетском вечере в клубе ГОМЗ41. Запомнится, как туда добирались и как бродили по каким-то дореволюционным закоулкам. Чудилось: вот-вот из‐за темного угла выйдет городовой или мещаночка в эдакой шапке.

Главное в этот вечер – разговор с Фейертагом. Самый острый вопрос, который мы с ним обсуждали, – о евреях.

– Я считаю, это перегиб, – говорит Фейертаг, – что евреев зажимают. Талантливый народ. Чем я виноват? Я узнал только тогда, что зажимают, когда мне с баллом «пять» отдали документы обратно. А во мне еврейской крови только 25%, мать еврейка: моя беда, что я ее фамилию взял.

Я противился: потому-де евреев зажимают, что их полно в Америке, и во Франции, и…

Затем спорили о джазе. Фейертаг за джаз, я – против.

Разговорились о товарищах по факультету.

О Валене Фейертаг говорил: хороший парень, а как получил кандидатский билет в партию (здорово, я впервые об этом узнал!), стал считать, что с ним теперь все первыми должны здороваться, первый не поздоровается, возгордился.

К вопросу о партии. Многие люди, что с ржавчиной на душе, лезут, ползут, карабкаются в партию: она дает профессию, помимо основной, что мы получаем в университете.

Два противоречия нашей эпохи, по Фейертагу:

1. Говорят о равенстве наций, а прижимают евреев.

2. Якобы с сердечными объятиями встречают друзей из стран народной демократии, но студентам немецкого отделения втихомолку говорят: приехали к нам из ГДР студенты – так вы с ними не сближайтесь, не дружите: хоть там их и проверяли, прежде чем сюда направить, но все же неизвестно, кто они.

На вечере видел двух немцев-студентов. Стало совестно за трущобы, по которым они шли в клуб, за рабочую столовую, пропахшую кислой капустой, за плохенький и скучный вечер.





http://flibusta.is/b/634538/read#t2
завтрак аристократа

А.Г.Волос из книги "АЛФАВИТА. КНИГА СООТВЕТСТВИЙ" - 5

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2836373.html и далее в архиве




Грузины



Однажды мы с Мамукой Анджапаридзе пили пиво в пивном баре на улице Строителей.

То ли денег у нас не было, то ли в пивном баре ничего не было. Так или иначе, к пиву мы взяли самое простое — по две соленые сушки.

Теперь нет соленых сушек. Следует разъяснить, какими они были.

Соленая сушка — это сушка, посыпанная крупной солью.

Заметим, что если сушку просто посыпать солью, ничего хорошего не получится. Сушка и соль не соединятся. Соль останется сама по себе, сушка — сама по себе. Ведь сушка потому и сушка, что сухая. Она славно хрустит на зубах, однако соль к ней не пристает. Для того чтобы соль приставала, сушку нужно как следует намочить. Конечно, после того, как ее намочили, сушка потеряет прежние свойства: она перестанет быть сушкой. Это уже не сушка — не сухая, не хрустит. Она мокрая, с раскисшим боком. Зато соленая.

Мы пили жидкое пиво «Колос», слизывая соль с клеклых сушек, и от нечего делать я посвящал Мамуку в секреты приготовления плова.

— Красиво говоришь, — хмуро сказал Мамука, когда я замолк. — Про плов я все понял. Вари мясо с рисом, и все дела… — Вдруг он ожил:

— В общем, получается, что таджики (см.) — это что-то среднее между грузинами и китайцами.

— Почему? — спросил я, пораженный резвостью его народной мысли.

Мамука сунул в рот вторую половину соленой сушки и сказал, жуя:

— Мы едим одно мясо. Китайцы — один рис. А таджики — мясо с рисом.



Двадцать копеек



Был поздний декабрьский вечер. Я смотрел в окно, где мелькали фонари и льдистые тротуары, а размышлял лишь о том, что незадолго до Нового года жизнь кажется особенно безрадостной. Через несколько дней запахнет елками, повеет праздником, замерцают огни — и в душе посветлеет, и зима станет не такой холодной и слякотной. Но пока еще ни елками не пахнет, ни огни не мерцают, и на душе одиноко и тоскливо.

Промерзший троллейбус гудел и дребезжал, безоглядно летя по темному

Дмитровскому шоссе. Я сидел на заднем сиденье — лицом против движения. На противоположном, через проход, подремывал случайный попутчик (см.) — подвыпивший мужичок лет пятидесяти. Одет он был явно не по сезону — курточка из болоньи, засаленная кепка с пуговкой… Впрочем, я и сам-то был одет не по сезону. И должно быть, вид у меня был такой же — нахохленный и недовольный.

Троллейбус резко подвалил к очередной остановке и со скрежетом открыл двери. В салон взобрался новый пассажир. Двери схлопнулись, троллейбус взвыл, и мы погнали дальше.

В отличие от нас, пассажир был одет по сезону — распахнутая дубленка, струение мохерового шарфа на груди. Упитанный, краснолицый, благодушный, он источал веяние тепла и сытости — должно быть, только что из-за стола, где принял граммов триста пятьдесят коньяку под плотную мясную закуску. Оглядев нас с неудержимой приветливостью, он шагнул к билетному автомату и вынул из кармана горсть мелочи.

Троллейбус тряхнуло на колдобине, мелочь посыпалась, а пассажир чертыхнулся.

Улучая моменты более или менее прямолинейного и равномерного движения, он наклонялся, подбирал несколько монет и снова хватался за спасительный поручень. При одном из наклонов раздался характерный звук. Обладатель дубленки вполголоса сказал по матушке, смущенно оглянулся, а затем продолжил свои упражнения.

В конце концов он собрал, как ему казалось, все.

Одна монета осталась незамеченной.

У человека на заднем сиденье был выбор.

Стоило ему пересилить свой порыв — и тогда буквально через минуту он сам смог бы подобрать потерявшуюся монету. Что ни говори, а ему, одетому не по сезону, она была куда нужнее, чем сытому пассажиру в роскошной дубленке!..

Его лицо отразило краткую душевную борьбу. Потом он нетрезво указал на двугривенный и брюзгливо бросил:

— Эй, ты! Который пернул! Вон еще двадцать копеек!



Дик Даглас



Большую часть своей жизни он является менеджером по продажам — занят живым делом, работает с людьми и чем ярче проявляет свойства, присущие массовику-затейнику и балаганному зазывале, тем большего успеха добивается на этом непростом поприще. В его внешности нет ничего, что указывало бы на холерический, флегматический или, не дай бог, меланхолический темперамент. Это типичный сангвиник — большой добродушный человек в просторном дорогом пиджаке, с пузцом, которое выглядит при нем совершенно естественно — настолько естественно, что отсутствие такового показалось бы заметным уродством; краснощекий, губастый, с небольшими, но блестящими глазами и если не улыбающийся, то всегда к этому готовый.

Он появляется в офисе каждое утро: многословно и радостно здоровается, осведомляется о делах. Вы так же радостно его приветствуете. Что касается дел, то их невпроворот (см.

Специализация), а время идет впустую, потому что он профессионально общителен, а ваше слабое знание английского его ничуть не смущает.

— О! — восклицает он, заметив, что вы посматриваете на часы, и на безоблачную только что физиономию набегает тучка. — Я понимаю: вы скучаете! Я понимаю! Чужая страна, чужой язык!.. Ну, ничего! — Лицо несколько проясняется, и он хлопает вас по плечу. — Мы будем бороться с вашей скукой! Я не дам вам загнуться с тоски в этой чертовой Америке! А? — Добродушно хохочет и еще раз легонько рукоприкладствует — дружески тычет кулаком в живот. — В этой проклятой стране! А? Нет, нет! Сегодня везу вас обедать!

Обед с ним — это история часа на два с половиной. Вы робко протестуете — мол, стоит ли? Гораздо проще сбегать за сэндвичами в кафе напротив. Оно и дешевле.

— Нет, нет и нет! — громыхает он, воздымая руки жестом категорического отрицания. — Не может быть и речи. При чем тут деньги? Главное — чтобы вы чувствовали себя как дома. Ради этого наша фирма не пожалеет никаких денег. Обедать, обедать!

Остается надеяться, что его отвлекут какие-нибудь дела — должны же быть у него какие-нибудь дела? — и он о вас забудет. Тогда вы, быть может, успеете отладить барахлящий модуль программы — без нее завтрашняя демонстрация, о которой оповещены начальники шести отделов, не имеет никакого смысла.

Однако уже в четверть первого он, поигрывая ключами от машины, с приветливой ухмылкой заваливается в кабинет. Вздохнув, вы поднимаетесь из-за компьютера. Сорок минут езды до какого-то уникального ресторана на побережье. Ожидая, пока подадут клэм-чауду (см.), вы говорите о трудностях английского языка.

— Представляю, как вам тоскливо, — сообщает он, скорбно качая головой. — Пожалуй, надо мне взяться за русский. А? Если мы собираемся сотрудничать — а наша фирма всегда строит отношения с партнерами на долговременной основе! — мне, конечно же, следует немедленно приниматься за русский. Положите картофеля. И потом, мне хотелось бы проявить солидарность. Ведь мы друзья. Почему вы должны мучиться в одиночку? Да, решено, я начинаю учить русский! Можете достать мне учебники и кассеты? Попробуйте этот соус. Зачем терять время? Пройдет полгода, я приеду в Москву — вот уж удивится ваш босс, когда я заговорю с ним по-русски!

Он хохочет и поддает в бок локтем, в результате чего вам не удается удержать весь сок в стакане — часть проливается на брюки.

— Вот будет здорово! — повторяет он, протягивая салфетку. Впрочем, у вас есть своя. — Вот уж он удивится! Не успел Дик Даглас приехать — а уже с порога на чистом русском!.. Да, я должен, должен. У вас такая большая страна. Почти такая же большая, как Америка. Вам сейчас там тяжело… я понимаю, да… Но не надо унывать. — Лицо его становится серьезным, глаза влажнеют. — Я буду молиться за вашу страну. Да. И я, и мои дети. Трудности проходят. Все пройдет.

Когда-нибудь мы встретимся с вами — и будем говорить по-русски, вспоминая былые трудности. Мы обязательно сделаем это. Вы приедете ко мне, мы будем готовить барбекю… точно так же, как мы займемся этим совсем скоро. Будем стоять у жаровни и вспоминать прошлое.

Обязательно, обязательно выучу русский! Кстати, — оживляется он, — надеюсь, вы не забыли, что скоро я приглашу вас к себе на барбекю?

О, это будет чудесный праздник!

— Что вы, — отвечаете вы. — Как можно.

Он то и дело заговаривает о том удовольствии, которое вы получите, когда приедете к нему в гости. По его словам, это произойдет совсем скоро. Однако если учесть, что о радостях барбекю он начал долдонить на третий день вашего пребывания, а теперь пошел уже третий месяц, придется заключить, что в его системе воззрений «совсем скоро» представляет собой чрезвычайно расплывчатое понятие. За десертом он, как всегда, пускается в подробности грядущего веселья.

Осведомляется, что вы будете пить в этот светлый день, и с такой простодушной заинтересованностью ждет ответа, как будто вы можете сказать что-то новое. Разъясняет устройство жаровни. Растроганно вспоминает, как любят стоять возле нее дети. Все это вы уже слышали.

И сами не один раз расписывали, как жарят мясо у вас на родине. Но вы довольны, что он говорит о барбекю. Ведь если он не будет говорить о барбекю, ему придется толковать о чем-нибудь другом.

Счастье, если это будут водные лыжи или акции трубопрокатных заводов. С такой же легкостью он может взяться за предметы, о которых русский способен говорить спокойно только после второй бутылки, а на трезвую голову они вгоняют его сначала в краску, а потом в тоску, — добро и зло, вера и безверие, жизнь и смерть… Бог с ним, лучше уж барбекю.

Теперь от него просто спасу нет — каждый день тормошит, добиваясь информации насчет кассет и учебников. С одной стороны, есть основания полагать, что ни по-английски, ни даже по-русски вы уже не услышите от него ничего нового. С другой — он все-таки хочет постичь нечто такое, что вам как нельзя более понятно и близко. Это подкупает. В сущности, вам приятен его пыл. Если бы он вознамерился учить китайский, вы бы и пальцем не пошевелили. А ради русского языка названиваете в Москву, пытаясь организовать покупку и пересылку всего необходимого. Все это встает в копеечку, но посылка в конце концов приходит. Этим же утром он торжественно сообщает, что праздник близок — в ближайшее воскресенье он ждет вас у себя.

— Что вы будете пить? — спрашивает он с необыкновенной серьезностью.

— Да, и кстати: что там насчет моих кассет?

Вам тоже хочется сделать ему приятный сюрприз, поэтому пока вы помалкиваете и только разводите руками — мол, что сказать: почта есть почта.

Зато в воскресенье вы заявляетесь к нему в гости с целой охапкой книг и коробочек.

— О-о-о! — восторгается он. — Здорово! Вот уж спасибо! Все, начинаю!

Правда, сегодня уже не получится. — Он подмигивает со значением. -

Сегодня мы будем веселиться. Не правда ли? Сегодня барбекю, бар-бе-кю! О, вы еще не знаете, какое удовольствие мы получим! Но уже завтра я начну учить ваш язык. Через три дня мы всласть поболтаем по-русски! Знакомьтесь. Это моя жена Лиззи. Лиззи, смотри, что мне прислали из России! Через три дня я буду говорить по-русски.

Ты рада? — Лиззи рада, она кивает и смеется. — Отлично! Не пройдет и трех дней, как ты меня перестанешь понимать! Это шутка, конечно, -

Лиззи понимает меня как никто… Ладно, давайте-ка для начала я покажу вам дом. Начнем снизу.

Вы послушно начинаете снизу. Огромная кухня, внушительная столовая, множество полупустых комнат. В одной из них на стене висит цветастая бумага в солидной дубовой раме. Это диплом, который он получил в восьмом классе, когда их команда заняла третье место в соревнованиях по футболу.

— Мой сын должен знать, как жил его отец, — говорит он с добродушной серьезностью. — Пойдемте дальше, у нас еще много работы. Ха-ха-ха!

Он часто шутит. Шутки простые и понятные. Произнеся очередную, он добродушно и заразительно хохочет. Вы тоже не можете удержаться от смеха. Вы ходите из одной комнаты в другую. Все они похожи.

Непонятно, зачем их столько. Может быть, к нему наезжают родственники. Кто его знает. Неясно также, для чего он так подробен.

Не упускает ни единой мелочи. Вы несколько недоумеваете. Но что делать?

— Теперь на второй! — грохочет он и широким жестом указывает в сторону лестницы. — Вперед! Не хмурьтесь! Это последний дом, который я показываю вам, говоря по-английски! Не исключено, что скоро мы переедем. Дети подрастают, становится тесновато. Я присмотрел один чудесный особнячок в Белвью. Когда приедете в следующий раз, я объясню его устройство на вашем родном языке!

На втором этаже — спальни.

— Это спальня моего сына! — торжественно громыхает он, подталкивая вас, чтобы вы не толклись на пороге, а зашли поглубже и оглядели все как следует. — Ему восемь. Боевой парень. Окна на восток. Пойдемте дальше. Это спальня дочери. — Снова подталкивание. — Ей тринадцать.

Очень занятая девочка. Уже зарабатывает. Вот ее стол, вот тетради, книги… По воскресеньям мы ходим в церковь. Окна на восток. Я учу моих детей быть добрыми. Видите? Это ванная комната. Ею пользуются дети. Здесь есть все необходимое. Вот ванна. Вот душевая кабина…

Вы киваете и угукаете.

— Пойдемте дальше. Это наша спальня — наша с Лиззи. — Подталкивает, чтобы вы не отлынивали. — Вот наша кровать. Окна на восток.

Заметьте, наша спальня вдвое больше, чем детские. Это справедливо, ведь нас двое. Это наша ванная комната. Видите? Это ванна. Это окно.

Я люблю естественный свет в ванной. Окно на восток.

Вы киваете. Взгляд падает на раковину. Она противоестественно длинная. Над ней из стены торчат два крана.

— А это что?

— Это? — Он оживляется, ваш интерес действует на него как наркотик.

— Это раковина. Видите ли, мы с Лиззи встаем в одно время и не можем ждать друг друга, чтобы умыться. Мы умываемся вместе. И полотенца висят с обеих сторон. Видите?.. Здесь мы вместе умываемся, а здесь… — Он делает многозначительную паузу и указывает на душевую кабину: — А здесь мы вместе принимаем душ!

Расплывается в ожидающей улыбке. Вы угукаете и пятитесь. В конце концов, хорошенького понемножку.

— Wait a minute, — говорит он добродушно. — You don't understand! I'll repeat. So…[1]

Черт его знает. Ваш английский и впрямь хромает на все четыре ноги.

На всякий случай вы сосредоточенно хмуритесь.

— Итак, — повторяет он, и его полное розовое лицо принимает выражение лукавства. — Повторяю. Здесь мы вместе умываемся. А ЗДЕСЬ МЫ ВМЕСТЕ ПРИНИМАЕМ ДУШ!!!

Вы переглядываетесь с товарищами.

— Ну хорошо, хорошо, — говорите вы. — Понятно. Пойдем вниз?

Его лицо становится растерянным. Кажется, он даже бледнеет.

— Э! э! подождите! — говорит он встревоженно. — Вы что? Вы поверили, что ли? Бросьте! Это была шутка. Это была просто шутка. Честное слово, я пошутил. Мы никогда! — вы слышите? — никогда не принимаем душ вместе!! Мы приличные люди!.. Вы мне верите? — смятенно спрашивает он. — Скажите — ВЫ ВЕРИТЕ МНЕ?!

Вы верите ему. Вы делаете все, чтобы впечатление от этого глупого недоразумения как можно скорее сгладилось. В конце концов, он не виноват. Если кого и винить, то это вас — за то, что вы напрочь лишены чувства юмора.

И вот проходит этот длинный день: беготня по саду!.. футбол с маленьким Биллом!.. вино!.. закуски!.. вкусно и весело!.. и барбекю, барбекю!.. Только почему-то вместо мяса пожарили гамбургеры, и они долго напоминают о себе неистребимым послевкусием столовского бутерброда… но это не важно.

В понедельник его нет… во вторник нет… в среду вы только-только успеваете подумать, что, оказывается, вам его немного не хватает, как дверь распахивается от энергичного пинка.

— Есть! — громыхает он с порога. — Я выучил! Теперь-то я знаю, что сказать, если приеду в Москву и заблужусь в метро! Я выучил!

— Ну?

— Just a moment… sorry… Oh, yes!..[2]

Он расправляет плечи, выкатывает живот, набирает в грудь побольше воздуху и ликующе возглашает первое и последнее, что вы слышите от него по-русски:

— Йа поть-ей-йаръ-лься!..



Достопримечательности



Говорить в Замке (см.) было особенно не с кем, да я и не стремился. Однако время от времени в Literarisches Colloquium Berlin устраивались вечера, приемы, публичные чтения, выступления писателей, завершавшиеся скромными угощениями. Меня тоже приглашали, а пара-другая кружек пива неминуемо развязывает язык (см).

На такой как раз вечеринке мы разговорились с Виктором, одним из людей, которые работали в офисе Замка. Правительство Берлина не считало поддержание литературного процесса своей первоочередной задачей, скаредничало, главное для них было сводить концы с концами.

Замок предлагал свои залы для проведения разнообразных торжеств.

Холлы, украшенные резными панно и деревянными скульптурами, пользовались большим спросом у киношников — они любили снимать здесь сцены из жизни людей высшего света. В офис к Виктору я приходил, чтобы воспользоваться его принтером.

— Слушай! — сказал он. Мы беседовали по-английски. — Ты знаешь, а ведь я тоже учил русский язык…

— Ну да, — кивнул я. — Все дети Восточной Германии учили русский язык.

Мы отхлебнули из своих кружек.

— Очень трудный язык, — вздохнул Виктор. — Особенно произношение.

— Да ладно, — сказал я. — По сравнению с немецким это просто детская забава.

Он отмахнулся:

— Что ты!.. Есть одно такое русское слово… как же его… м-м-м… никогда не мог произнести… его невозможно произнести!.. Как же его?.. Забыл!

Он в сердцах пристукнул кружкой по столу.

— Что оно означает? — спросил я.

— Ну… это такое слово… означает всякие хорошие места… нет, означает всякие места, которые любят путешественники…

Я пожал плечами, соображая, что бы он мог иметь в виду.

— Разные церкви… музеи… или, например, парки…

Он смотрел на меня с такой надеждой, что я невольно нахмурился.

Разочаровывать его не хотелось, а понять, что он хочет услышать, у меня никак не получалось.

— Такие всякие места… — Виктор вдохновенно размахивал руками. -

Знаменитые такие места… известные… не знаешь, что ли? Ну, реки, озера, скверы, музеи!

Я замялся. Потом спросил неуверенно:

— Может, достопримечательности?

— Как?! Как ты сказал?!

Он захохотал и вскочил со стула, хлопая в ладоши с таким восторгом, будто я показывал ему фокусы (см.).

— Достопримечательность, — смущенно повторил я. -

До-сто-при-ме-ча-тель-ности.

— Да! Именно это! Я никогда, никогда не мог его произнести!..

До поздней ночи мы сидели за пивом, толковали о том о сем, каждые пять минут Виктор, хохоча, просил меня повторить это волшебное и загадочное слово, и когда наконец я повалился в постель, оно так и стучало у меня в голове:

— Достопримечательности! Досто-примечательности!!

До-сто-при-ме-ча-тель-ности!!!




http://flibusta.is/b/156852/read#t16