September 6th, 2021

завтрак аристократа

А.М.Мелихов Ствол и семя

С незапамятных времен за человеческое сердце борются два могущественных соперника – государство и семья. Они оба требуют от человека любви и, временами, очень серьезных жертв; они оба ревнуют его друг к другу; но – поскольку государство физически неизмеримо сильнее, то в периоды обострения этой ревности страстные государственники начинают требовать крутых мер, чтобы разрушить или хотя бы дискредитировать семью как источник всяческого мещанства и хранилище дремучих предрассудков, а либералы в ответ принимаются с удесятеренной страстью воспевать достоинства и достижения семейной жизни в противовес бессмысленной тирании государства. В глубине же души и та, и другая страсть стремятся обладать предметом своего вожделения безраздельно.

И, разумеется, каждая из них призывает себе на помощь науку.

В начале шестидесятых известный социолог Дж. Коулмен попытался определить, какие факторы определяют уровень интеллектуального развития школьника. После обследования шестисот тысяч учащихся и четырех тысяч крупных школ исследователь пришел к выводу, что для ребенка из хорошей семьи параметры школы (расходы на одного учащегося, наличие лабораторий, качество библиотек, образование учителей) не имеет почти никакого значения – все определяет семья. На Юге же, среди бедного чернокожего населения гораздо более важную роль играет школа, но, опять-таки, не те неодушевленные предметы, которые покупаются за деньги, а люди – учителя и особенно одноклассники: ребенок из социально ущемленного слоя учится хорошо среди товарищей с более высоким социальным статусом и плохо среди “ровни”. Зато на мальчика из благополучного слоя “дурное соседство” уже не оказывает очень уж существенного влияния.

Таким образом, хорошая семья оказалась главным фактором воспитания не только собственных детей, но и тех, кому посчастливилось оказаться с ними в одном классе. Успешность даже и государственного образования зависит от семьи. “Но кроме интеллектуального развития есть и нравственное, – возражали государственники, относившиеся к частной жизни с недоверием. – А кто поручится, что эти умники усвоили ценности патриотизма и трудового бескорыстия?” Тоже правильно – можно быть коррупционером и при этом прекрасным отцом. И даже именно ради семьи особенно безжалостно обдирать государство…

Поэтому неудивительно, что примерно в то же самое время – в разгар “оттепели” – в прогрессивнейшем “Новом мире” была опубликована статья-программа академика С.Г. Струмилина, крупного деятеля государственного планирования, предложившего почти полностью отнять у семьи воспитательные функции: ведь не секрет, что далеко не все родители воспитывают детей правильно, так не пора ли заменить их специально подготовленными профессионалами, как это делается при переходе от кустарного производства к фабричному? Педагогическая национализация должна была осуществиться к 1975-80 годам: к этому времени “каждый советский гражданин (это о новорожденном младенце! – А.М.), уже выходя из родильного дома, получит направление в детские ясли, из них – в детский сад с круглосуточным содержанием или в детский дом, затем в школу-интернат” – и так далее, все выше, выше и выше.

Впрочем, никто юного гражданина отнимать даже и у отсталых мамаш не собирался: матерям будет дозволено навещать детей “в свободное от работы время… столько раз, сколько это предусмотрено установленным режимом”. А за хозяйством будет тоже присматривать “специальный совет”, который заодно будет заботиться о пенсионерах и инвалидах труда.

Вся эта планировка вполне укладывалась в русло теоретизирований Маркса-Энгельса, писавших о бесплатном общественном воспитании всех детей, о производительном труде с девяти лет, однако и до классиков научного социализма государство обрушивалось на семью всякий раз, когда стремилось подчинить общество решению какой-то единой задачи, стремилось с чем-то этаким покончить и что-то такое начать.

В разгар якобинского террора Робеспьер самолично представил Конвенту разработанный Мишелем Лепелетье “План национального воспитания”, открывавший миру, что “свирепые враги королей являются самыми нежными друзьями человечества”. Нежные друзья человечества намеревались ни больше ни меньше как создать новый народ, для чего все дети с пяти лет (хотя бы не с роддома) должны были передаваться в общественные заведения по четыреста-шестьсот воспитанников, которых ожидало там полное равенство в строгой дисциплине, производительном труде, почтительном уходе за престарелыми, одинаковая еда, одежда и постель – все дешевое, но “удобное и полезное для здоровья” (вино и мясо исключалось; за воспитателями и завхозами надзирал родительский комитет).

При этом в одном из пятидесяти (какова точность!) воспитанников к одиннадцати-двенадцати годам должен был обнаружиться какой-то талант – ему и будет предоставлена возможность учиться дальше – начальству ли не знать, кто талантлив, а кто нет! Благодарение богу, в этой спартанской обстановке, в изоляции от родителей высшие потребности вряд ли прорезались бы у слишком многих…

Кстати сказать, сами легендарные спартанцы, отнимая детей у родителей, и не претендовали на подобные изысканности: чтению и письму их обучали лишь “по необходимости”, а “остальное же их воспитание преследовало лишь одну цель: беспрекословное послушание, выносливость и науку побеждать”. Спарта и не породила ни поэтов, ни ученых, с давних пор указывали либералы. Не беда, мужество и самоотверженность важнее наук и искусств, отвечали им государственники во главе с Жан-Жаком Руссо, с которым и сейчас, по-видимому, согласятся многие генералы и даже майоры, полагающие, что солдаты более важны, чем ученые и музыканты.

И спору этому не видно конца…

Но за каким же из этих культов – за культом государства или за культом семьи – все-таки истина? И есть ли она вообще? И что мы, собственно говоря, имеем в виду, когда говорим, что ищем или даже нашли истину? Ведь в наивном быту, где мы обретаем первичные представления о том, что правильно и что неправильно, всегда можно установить, кто самый сильный и кто самый быстрый, какая дорога до магазина самая короткая и где провел время данный конкретный Петька – в школе или в кинотеатре, – и так далее, и так далее. А если после этого ты имел счастье или несчастье специализироваться в точных науках, где все базируется на наблюдениях и логических выкладках, против которых не может восстать ни один жулик или упрямец, то понемногу ты просто перестаешь понимать, почему такой же неотразимостью не обладают социальные истины?

Прежде чем ответить на вопрос, что важнее – государство или семья, попытаемся решить более простенькую проблему: что есть истина? Нескончаемая пря между семьей и государством очень важный и все-таки частный случай недоказуемости социальных суждений.

Однако почему их нельзя хотя бы обсуждать спокойно? Почему в вековых дискуссиях на самые что ни на есть вечные темы идеалисты и материалисты, индивидуалисты и коллективисты, модернизаторы и консерваторы, апологеты частной жизни и государственники не просто раздражаются, но порой доходят прямо-таки до ненависти друг к другу, до обвинений в глупости и нечестности, хотя времени убедить или опровергнуть друг друга фактами и логикой у них, казалось бы, было предостаточно…

И все-таки фактов и логики им никак недостает.

Почему? Ведь вроде бы все эти социально-политические проблемы уж по крайней мере не сложнее проблем квантовой механики или популяционной генетики, – и все-таки люди примерно одного интеллектуального уровня, примерно одной культуры и даже преследующие родственные цели веками не могут прийти к согласию в самых основополагающих вопросах – что в естественных и точных науках бывает лишь в относительно краткие периоды революционного обновления парадигм…

Так может быть, дело не в сверхсложности социальных проблем, а в неустранимых изъянах (они же достоинства) нашего мышления?

Тем не менее как-то же их, эти изъяны, преодолевают в точных науках? Увы, если приглядеться, и в точных науках делают это так же, как и везде, – закрывают на них глаза и изгоняют несогласных, только осуществляют это неизмеримо более тонко и завуалированно. Ведь именно точные науки привели меня к убеждению, что человек существо не разумное, а фантазирующее, живущее грезами, сказками… Отчасти личными, но больше коллективными, без которых не способна сохранить долговечность ни одна социальная корпорация. И я в безмятежном детстве тоже жил всеми положенными советскими сказками, играл в футбол, в войну, а математику и физику воспринимал как неизбежное зло. Однако в начале шестидесятых меня захватила новая греза: самые восхитительные люди в мире – это как раз они, физики, математики. Как положено, сказка породила и реальные успехи, пошли победы на олимпиадах, – физика (анализ реальности), впрочем, шла гораздо лучше. Но однажды наш главный кустанайский эксперт по математическим дарованиям, доцент Ким, совершенно чудный человек, как все провинциальные математики, прочел мою работу и объявил мне, что такой логики он еще не видел и что мне нужно идти не в физики, а в математики. Математические боги выше физических.

Так новая сказка и привела меня на ленинградский матмех. И первое, что меня там поразило: то, что у нас в Кустанае считалось доказательством, здесь в лучшем случае годилось в “наводящие соображения”, в которых преподаватель сразу находил пятьдесят недоказанных мест. Дошло до того, что на коллоквиуме никто не мог доказать эквивалентность определений предела, если не ошибаюсь, по Гейне и по Коши, – преподаватель каждый раз обнаруживал незамеченные дырки. И я решил: кровь из носа, а докажу. Сидел, наверно, час, вдумывался, что означает каждое слово, постарался предвидеть все вопросы и на все заранее ответить и наконец напросился отвечать. Преподаватель выслушал и сказал, что да, можно поставить пятерку, только вы в таком-то месте начали доказывать уже ненужное положение, все уже и без того было ясно.

И я ушел в совершенной растерянности: то все время было слишком мало доказательств, а теперь вдруг стало слишком много… Так где же нужно остановиться, что же тогда такое настоящее доказательство?.. Можно ли найти какой-то неделимый кирпичик знания, по отношению к которому уже нельзя было бы задать вопрос: а это почему? Этакий логический атом, самоочевидность которого была бы самоочевидна? Самоочевидна всем: гениям, слабоумным, дикарям в травяных юбочках… Они ведь тоже как-то мыслят, приходят к своим умозаключениям, спорят, переубеждаются или остаются уверенными в своей правоте… Так каковы же настоящие, окончательные, объективные законы мышления, которые позволяли бы приходить к неоспоримой истине?

Ответа я так и не нашел.

Потом мне пришлось работать на факультете прикладной математики, и постоянно к нам приходили какие-нибудь главные теоретики какой-нибудь технической отрасли. И приносили иную свою теорию, а их на семинаре начинали рвать на части: и это не доказано, и то не обосновано, – а он ведь какой-нибудь доктор каких-то технических наук, классик местного значения… Зато когда математик-прикладник приходит к каким-нибудь топологам или матлогикам, они его точно так же начинают рвать на части. И я пришел, в конце концов, к выводу, что доказательство – это всего-навсего то, что принято считать доказательством в данной школе. Попросту говоря, чтó некая авторитетная социальная группа назовет доказательством, то и есть доказательство. А найти самые первые, для всех самоочевидные основания всех оснований невозможно. Даже математика основана неизвестно на чем, на чем-то таком, что всеми в данной школе интуитивно принимается, незаметным образом, но как только мы спрашиваем, на чем это основано, то сразу же обнаруживается, что ответа нет. Или мы понимаем друг друга автоматически – или не понимаем никак.

И я понял, что никого нельзя убедить, отыскав какой-то последний аргумент: его не существует. Убедить может только некий образ, который вызывает душевное потрясение и этим убивает желание возражать. Логическая возможность спорить остается всегда, но желание исчезает.

Поэтому я и пришел к выводу, что доказанных утверждений просто не бывает, а бывают только психологически убедительные. Так обстоит даже в математике. Только там это разглядеть очень трудно под огромным слоем рациональных цепочек. В философии это гораздо очевиднее, а в литературе совсем очевидно. Что доказательства никакого нет, а есть психологическое внушение посредством какого-то зачаровывающего образа.

И, следовательно, истина – это любая коллективная сказка, коллективная греза, которая нас настолько зачаровывает, что убивает желание с ней спорить. Убивает скепсис.

Истина есть то, что убивает скепсис, – таков мой итог.

В науке, правда, слой измеряемого, логически выводимого настолько огромен, что возникает иллюзия, будто там ничего другого и нет. И все-таки в основе основ любая математика, любая физика, любая точная наука погружена в незамечаемый нами воображаемый контекст, систему базисных предвзятостей, большей частью неосознанных, внутри которой все эти доказательства только и действенны. Попросту говоря, любой факт допускает множественные интерпретации даже в самых точных науках в зависимости от базисного контекста.

Базисом науки является некая воображаемая картина мира, воображаемый контекст, который увидеть так же трудно, как собственные глаза, потому что мы посредством него и смотрим на мир. И лишь внутри него аргументы науки остаются убедительными. А сам воображаемый контекст точных наук точно так же создается внушением, как и в искусстве, его уже не обосновывают – им зачаровывают.

В учебниках дело обычно излагается так, что существовала-де какая-то стройная теория, затем обнаружился новый факт, который она не могла объяснить, затем появился какой-то новый гений, он объяснил этот новый факт, и возникла новая теория или даже, пышно выражаясь, новая парадигма. Однако на самом деле все происходит совершенно иначе. Действительно, появляется какой-то новый факт. Допустим, все уже давно знают, что свет – это волна, он обладает всеми волновыми свойствами: интерференция, дифракция, мешает только один неприятный факт – фотоэффект: свет выбивает электроны из металлов, а волна по разным причинам этого делать не может. И вот является Эйнштейн и заявляет, что свет – это частица, квант. Тогда необъясненное явление, фотоэффект, действительно, становится объясненным, зато делается непонятным все остальное – все волновые свойства. Образно говоря, новая парадигма очень часто затыкает одну дыру, но при этом уничтожает все судно. И, разумеется, ответственные люди призывают подождать: не стоит разрушать вековую конструкцию ради одного факта – может быть, он еще найдет объяснение. Однако эта новая идея настолько восхищает, молодежь настолько очаровывается надеждой стать рядом с классиками, рядом с Герцем, Максвеллом, что она набрасывается именно на новую идею, вместо того чтобы спасать старую, и за несколько иногда десятилетий доводит ее до гениального уровня. И уже через двадцать-тридцать лет доказываемая теория становится лучше, чем старая. А ведь все эти годы сторонники новой парадигмы работают на мечту, на грезу, которая в реальности пока еще не лучше, а хуже…Как и на социализм долго работали не ради его реальных достоинств, а ради пробужденных им надежд. Так бывает всегда: несмотря ни на какие опровергающие факты, ученые будут держаться за гипотезу, пока она их очаровывает. Опровергающих фактов никогда не бывает достаточно.

Поппер, правда, настаивал на том, что хотя доказать научную гипотезу действительно невозможно, ее все-таки можно опровергнуть. Однако и это не так. Нет никакой возможности отличить опровергающий эксперимент от проблемы, которую предстоит разрешить, – эта граница проводится совершенно произвольно в зависимости от того, адвокатскую или прокурорскую позицию мы займем по отношению к оцениваемой теории. Это вовсе не шутка, а констатация факта: новые теории не только в политике, но и в физике побеждают благодаря тому, что вымирают сторонники старых.

Как искусство, как литература стремятся очаровать, внушить, так же поступает и наука, особенно философия. Философия прежде всего создает тот воображаемый контекст, внутри которого обретает смысл все остальное. Однако обосновать сам себя этот контекст не может. Иначе говоря, философия – это особая разновидность искусства, которое под маской рациональности занимается тем же, чем занимается обычное искусство, – внушением.

Рациональности вообще нет, есть только ее маска. Но бывают маски совершенно прозрачные, как в быту или в политике, где сразу видно, ради чего ведется подтасовка, а бывают почти непроглядные, как в науке, так что сквозь нее и не разглядишь зерно иррациональности, ни на чем не основанного произвольного выбора (глубже всего оно упрятано в математике). Еще в своей первой повести “Весы для добра” я написал: спускаясь от “почему?” к “почему?”, в конце концов останавливаешься на “я так хочу!”, в основе всего лежит именно она, ничем не обоснованная воля. Не обоснованная, а только порожденная каким-то воображаемым и чаще всего неосознанным контекстом.

Некоторые формы иррациональности – внушение, к примеру, – существуют цинично и открыто, как в искусстве. Мы и не говорим читателю, что то, о чем мы пишем, – правда, мы открыто соблазняем, очаровываем его нашими образами. Философия же это делает более завуалированно, наука совсем завуалированно, тем не менее в основе всего прячется внушение, зачаровывание системой образов, так что в мире правит искусство. Способ убеждения существует один – внушение, очаровывание. Это еще один мой итог. И потому действенной философией бывает только та, которая очаровывает тайной, чудом, авторитетом, красотой. Актуальная философия во все времена возводит нужду в добродетель, придает неизбежному иллюзорный смысл, а желательному иллюзорную красоту. Это называется – осмыслить реальность.

Истина – это греза. Настолько мощная, что убивает скепсис. Убийство скепсиса – вот тайная цель всех грез. Когда-то в романе “Горбатые атланты” я написал, что главная цель человечества – бегство от сомнений. Поэтому грезы по отношению друг к другу занимают очень агрессивную позицию, все время стараются друг друга истребить, дискредитировать, внушить, что все прежние теории – это чушь, а вот теперь мы, наконец, постигли объективную истину, отыскали объективные законы мышления… Пока греза не убьет скепсис, от нее почти нет никакой пользы. Поэтому, если она будет вести себя скромно и говорить: “У каждого своя правда, я несу лишь частицу истины”, – она будет ненужной. Она не будет выполнять ту функцию, ради которой и создавалась.

Этим-то и раздражает мое “учение”, как однажды иронически назвала мою концепцию “человека фантазирующего” Елена Иваницкая: оно возрождает скепсис там, где он до этого спал непробудным сном. И разбуженный индивид с неудовольствием обнаруживает, что его убеждения основаны лишь на его эмоциональной привязанности к ним. И утрачивает одну из важнейших жизненных опор – чувство неколебимой правоты.

Я думаю, что всякое убеждение и вообще любая по-настоящему глубокая идея могут быть обоснованы только при помощи себя самих. И утверждают они себя тем, что убивают своих соперниц, – не опровергают их, что невозможно, а стараются лишить обаяния. Как это делается на любой коммунальной кухне, только неизмеримо более изысканно.

Именно в монополии ценность грез. Но вот каким образом они обновляются? Конечно, удобнее всего новую грезу выращивать из старых, делать вид, что мы не отменяем старое, а, наоборот, укрепляем его еще тверже. Что, скажем, пролетарская диктатура – это и есть настоящая свобода. А гонка вооружений – это безопасность. А отсутствие частной собственности – истинное богатство. Лучше всего не отвергать, но реинтерпретировать старое. Возможно даже, что новую грезу создать просто-напросто невозможно, а все они лишь трансформации относительно небольшого числа архетипических мечтаний, порожденных вечным стремлением человека ощущать себя красивым, сильным, значительным и бессмертным…

Это стремление столь могущественно, что каждая порядочная греза оказывается абсолютно герметичной и для рациональной, и для этической критики: все, что работает на ее укрепление, она называет добром, а все, что работает на ее разрушение, называет злом. Она же сама и разбирает поданные на нее жалобы, с каждым разом лишь сильнее укрепляясь в убеждении, что на стороне ее врагов нет ни крупицы правды, – так всегда бывает, когда заинтересованное лицо одновременно выполняет функции следователя, судьи и палача.



Журнал "Октябрь" 2008 г. № 11

https://magazines.gorky.media/october/2008/11/stvol-i-semya.html

завтрак аристократа

Владимир ЛИОНТЕР Места Сергея Довлатова 02.09.2021

«У каждого из нас на свете есть места,/ Куда приходим мы на миг уединиться…» – поётся в песне «Чистые пруды» Игоря Талькова. Такие места были и у Сергея Довлатова. С той лишь разницей, что уединиться туда приходят уже после его смерти – читатели и почитатели творчества незаурядного писателя.
Центральным мемориально-музейным местом Сергея Донатовича является дом-музей, расположенный в деревне Берёзино в Пушкиногорьи под Псковом. В этом столетнем доме, обветшавшем уже при жизни Довлатова, практически нет экспонатов, за исключением двух портретов на стене, металлической кровати, на которой спал Довлатов, и умывальника. Тем не менее, это никак не влияет на «довлатовскую» атмосферу дорожек и тропинок, по которым в своё время ходил писатель, проводя экскурсии по пушкинским местам. В повести «Заповедник» писатель так описывал дом: «Дом Михал Иваныча производил страшное впечатление. На фоне облаков чернела покосившаяся антенна. Крыша местами провалилась, оголив неровные тёмные балки. Стены были небрежно обиты фанерой. Треснувшие стёкла – заклеены газетной бумагой. Из бесчисленных щелей торчала грязная пакля». Идея открыть музей появилась в нулевых – инициаторами выступили биограф С.Д. Довлатова Валерий Попов и его приятели – Валерий Костин и Юрий Волкотруб. Однако сразу реализовать задуманное не вышло – в 2009 году газета «Фонтанка» сообщала о том, что вдова писателя Елена Давидовна выступила против данной инициативы. Однако по словам Алексея Власова, она не была против музея, а предъявляла претензии к спектаклю «Аутодафе» по сценарию Валерия Костина, в котором были сцены распития Сергеем Донатовичем алкогольных напитков. Открытие произошло два года спустя – в день рождения Сергея Донатовича – 3 сентября 2011 года.

Музей Довлатова в Пушкинских горах


Если же говорить о хронологическом первенстве мемориальных мест, то тут стоит упомянуть двадцатый дом №56 на улице Гоголя. Именно здесь в двадцатой квартире прожил Сергей Донатович первые три года жизни (1941 – 1944) со своей матерью – Норой Сергеевной Довлатовой. Мемориальную доску в виде открытой книги установили к 70-летию известного жильца – в 2011 году.
Теперь переместимся в культурную столицу России – в Санкт-Петербург. В коммунальной квартире в доме №23 на улице Рубинштейна Сергей Довлатов прожил больше двадцати лет – с 1944 по 1975 года. На доме установлена мемориальная табличка:
В 2016 году к 75-летию со дня рождения писателя рядом с домом был установлен памятник работы современника Сергея Донатовича – В.Б. Бухаева.

Мемориальная доска в Уфе


Наименее упоминаемыми местами являются населённые пункты Чиньяворык и Иоссер, расположенные в Республике Коми, где прошли годы срочной службы Довлатова во внутренних войсках МВД СССР. Как вспоминал Иосиф Бродский, возвращение Довлатова из армии напоминало возвращение Толстого из Крыма – «со свитком рассказов и некоторой ошеломлённостью во взгляде».

Памятник Сергею Довлатову в Санкт-Петербурге


Из Республики Коми перемещаемся в Европу, а точнее – в столицу Эстонии Таллин. Именно в этом прибалтийском городе Довлатов провёл небольшую часть своей жизни – с 1972 по 1975 год, работая грузчиком угля на кочегарке ради получения прописки и внештатным корреспондентом нескольких изданий по призванию. В Таллин писателя привели надежды на издание книги, состоявшей из четырнадцати рассказов, которую не удалось в итоге опубликовать из-за пристального внимания местного КГБ.

Мемориальные таблички в Таллине по адресу: Вабрику, д. 41


В 1978 году Довлатов эмигрировал в США из СССР. Это произошло не столько из-за его неприятия советской действительности (как отмечал Лев Лурье, Сергей Донатович «не был диссидентом»), сколько из-за токсичности некоторых коллег по перу и литературных функционеров, которым он в определённой мере был неприятен. Довлатов готов был смириться со многим, но не с запретами публиковаться. Сперва он печатался в самиздате, а в 1976 году некоторые его произведения были опубликованы на Западе. Именно за это его исключили из Союза журналистов СССР. В Штатах писатель обосновался в штате Нью-Йорк, а именно в Куинсе в округе Форест Хилс на пересечении 108 Street и 63 Drive, где им были созданы основные произведения – «Зона», «Заповедник» и «Чемодан». Именно по этому адресу стараниями активистов и с одобрения городского совета проезду было присвоено наименование Sergei Dovlatov Way.

Sergei Dovlatov Way


Как полагает давний друг Довлатова и основатель всемирно известного ресторана «Русский самовар» Роман Каплан, в Нью-Йорке отмечать 80-летие со дня рождения писателя никто не будет. «Серьёзная ситуация сейчас, непростое время. Скорее всего, как обычно, отмечать будут узким кругом, ведь мало кто в живых остался из его знакомых. Шутка ли – дожить до восьмидесяти лет! А поклонников творчества не сказать, что очень много. Думаю, что основное место празднования юбилея – это Питер».
На этом, пожалуй, можно было бы и закончить повествование о довлатовских местах. Но в таком случае рассказ был бы неполным. Для посещения последнего места нам не придётся покидать Нью-Йорк. Оно расположено за озером Медоу на участке №20 блока №9 кладбища «Маунт Хеброн», где писатель после жизненных скитаний обрёл своё последнее пристанище.




https://litrossia.ru/item/mesta-sergeya-dovlatova/

завтрак аристократа

Актер Михаил Пореченков: «Если понизим интеллектуальный уровень людей, то окажемся в другой стране,

и она может быть страшной»



Елена ФЕДОРЕНКО

24.08.2021

Актер Михаил Пореченков: «Если понизим интеллектуальный уровень людей, то окажемся в другой стране, и она может быть страшной»

Михаил Пореченков — народный артист РФ, лауреат многих профессиональных премий и обладатель престижных наград, актер Художественного театра имени Чехова, любимец зрителей, Леха Николаев из «Агента национальной безопасности» и легендарный борец Иван Поддубный, президент фестиваля нового молодежного кино «Горький fest» в Нижнем Новгороде, многодетный отец и доброжелательный собеседник — ответил на вопросы «Культуры».



Он родился в Ленинграде в семье судостроителя, после школы учился в Таллинском высшем военно-политическом строительном училище, работал в багетной мастерской, получил актерское образование в Ленинградском государственном институте театра, музыки и кинематографии (ЛГИТМиК, сейчас — РГИСИ). В его «послужном списке» более ста кино- и театральных ролей. Наша беседа состоялась в дни премьерных показов спектакля «Заговор чувств» в МХТ имени Чехова, на сцене которого Пореченков дебютировал в 2002 году.

— Какой город главный в вашей судьбе? Ленинград, где родились, получили профессию, работали в Театре Ленсовета, или Москва, с которой более двух десятилетий назад связали жизнь?

— Еще Варшава и Таллин — там прошли самые важные и интересные годы детства и юности. В Польше, где работал отец, мы жили всей семьей, там я окончил школу. Четыре года учился в военном училище в Таллине. Петербург появился позже, с ним связаны учеба в театральном училище и шесть лет работы в Театре Ленсовета. Москва уже давно стала городом постоянного проживания. Здесь — семья, младший сын Петька родился в столице. Старшие дети говорят: «Мы питерские», а он отвечает: «А я — москвич». Мы болеем за СКА и «Зенит», а он — за ЦСКА и «Спартак». Что тут будешь делать? Так что семья немного разделилась. Питер остается родным и любимым — сейчас там только родители остались, и доезжаю до города на Неве не так часто, как хотелось бы. Поселился я не в самой Москве, а в пригороде. Когда въезжаешь в центр, то сразу ощущаешь бешеный московский ритм. Питер — более спокойный, нет таких сумасшедших скоростей и движения. Одним словом, Питер — это Питер.

— Петербург тоже стал городом пробок.

— Мы же не о загруженности дорог говорим. Там люди живут спокойнее, в иных темпах. В душе я себя ощущаю, конечно, питерцем, но фактически я уже москвич. А пробочным Петербург и должен быть — по объективным обстоятельствам: мосты — это всегда сужение дорог.

— В роду актеров не было, в детской самодеятельности не играли, а ходили на борьбу и бокс, потом готовили себя к военной карьере. Мечта об актерской профессии когда возникла?

— Мечта всегда жила во мне. Не помню такого времени, когда ее не было.

— Но ведь какой-то импульс все равно был?

— Только внутренний. Меня именно сегодня спросил один товарищ: «Скажи честно, артистами становятся или рождаются?» Конечно, рождаются, стать артистом невозможно. Должна быть потребность, желание и какой-то внутренний огонек, который сигнализирует: «Кроме этой профессии у тебя ничего не будет, что бы ты ни пробовал». У меня никогда и никаких сомнений не было в том, что стану актером.

— Тогда почему так поздно пришли в эту профессию?

— Отвечаю сразу — такой план оказался угоден Богу. Как я понимаю, Он размышлял так: «Куда ты сейчас пойдешь — такой молодой, зеленый, худющий, ничего в жизни не понимающий? Сначала — открой глаза, осмотрись, заработай бэкграунд, он тебе точно пригодится в актерской профессии. Я все устрою, не торопись». Я после 10-го класса сказал маме, что хочу поступать в театральный институт. Для нее мои слова прозвучали так, словно я решил полететь в космос. Она, человек серьезный, ответила: «Умоляю, не говори ерунду. Получи нормальную профессию — иди в военное училище. Родину защищать — хорошая престижная служба». Я и пошел.

— Понимаю, если бросить училище на первом-втором курсе. Но перед самым выпуском?!

— С первого курса нельзя было уйти, просто нельзя. А на последнем говорили: «Да уходите, и чем дальше пойдете, тем лучше». Вы помните, какой была страна в 89-м? Все рушилось, люди жили болью и разочарованием и думали о том, как прокормить себя и семью, как заработать хоть какие-то деньги. Понял, что мне дан шанс — не залипнуть в училище. Большая половина курса разошлась, оставшиеся отслужили в армии по два-три года и тоже ушли — тогда ни военные, ни армия были не нужны. Наступил развал колоссальной державы и смена политических эпох. В это время я и ушел. В Писании сказано: «Ни один волос без разрешения Его не упадет с головы». Он меня успокоил: «Все тебе устрою, не волнуйся. Будет так, как должно, а не так, как ты задумал. Иди и поработай руками». Пошел в багетную мастерскую, где желание стать артистом усилилось стократно. На работе мне было скучно. Скучно — и все. Постоянно думал: неужели так проживу всю жизнь и то, что во мне сидит, никогда не реализуется? И я направился в театральный — разрешили.

— Вы окончили ЛГИТМиК, а в статьях и «Википедии» пишут, что поступили во ВГИК, но не прошли полный курс обучения. Ошибка?

— Так пишут те, кто никогда не поступал в театральный институт и не знает, что абитуриенты одновременно подают документы в «Щепку» и «Щуку», ГИТИС и ВГИК — везде проходят творческий конкурс: куда возьмут — туда идут. Я, безумно влюбленный в кино, подал документы в институт кинематографии, он у нас один, и в театральный институт в Питере. Во ВГИК поступал с Ксюшей Раппопорт, Женей Стычкиным, Сережей Швыдким на курс Джигарханяна. Нас с Ксюхой Армен Борисович не взял. Так что в Москве не учился — пролетел, в Питере — поступил. Жил дома и оказался на курсе великого мастера Вениамина Михайловича Фильштинского. Сейчас понимаю, какой билет тогда вытащил — золотой.

— Знаю нескольких выпускников, которые считают причиной своей несостоявшейся яркой карьеры артиста поздний старт — в 25 лет. Вы получили диплом в 27 лет.

— Да, мне было 27 и никаких комплексов не испытывал. Курс был взрослый, без вчерашних выпускников школы: Андрюша Прикотенко, Миша Трухин, Андрюша Зибров. Костя Хабенский уже работал в театре «Суббота». Ребята были года на три-четыре помладше, но эта разница в возрасте нивелировалась, мы ее не замечали — все молодые, худющие, как велосипеды, и сказать, сколько кому лет, было невозможно. И потом мы, спирохеты, еще ждали, когда наберем мастерства, веса, основательности физической, чтобы нас в кино заметили — туда стремились все.

— Очень давно в интервью вам задали вопрос: «О чем мечтаете?» Ответ потряс — вы сказали, что хотите в Голливуд. Казалось бы, снимаетесь, играете на сцене, а все равно — про фабрику грез.

— Да, было такое. Сказал из-за страстного желания работать в кино, наше тогда пребывало в глубокой летаргии. Сериалов не было, первым стали «Менты», вторым — «Агент национальной безопасности», потом — «Каменская». Только там можно было заявить о себе — опять мне выпал счастливый билет! В Петербурге жил Александр Петрович Капица, человек, который создал сериальный кинематограф страны — он просто снял «Ментов».

— Как попали в «Агента национальной безопасности»?

— Отдельная история! Прекрасный режиссер Дмитрий Светозаров, сын великого Иосифа Хейфица, снимал рекламу кондиционеров — в тот период безденежья все зарабатывали свои копейки, как могли. Нужен был паренек, и благодаря каким-то хитросплетениям позвали меня. С Дмитрием Иосифовичем у нас возникли приятельские отношения, и через какое-то время он пригласил меня на пробы в «Агента». «Пробовал» меня «в кадре» и «за кадром» (съемка, когда одного актера снимают, а второй играет «за кадром», помогая первому. — «Культура»), а потом присмотрелся и сказал: «Миш, за кадром-то ты играешь лучше. Значит — и в кадре сможешь!» Произнести такие слова мог не просто внимательный человек, тонко разбирающийся в артистах, но тот, кто за мной наблюдал и знал меня раньше — кондиционеры, оказывается, были не случайно. Я получил роль, которая открыла мне дорогу в кино. Первые 12 серий я вообще не понимал, как работать перед камерой. И Дмитрий Иосифович шаг за шагом водил меня по площадке и объяснял, как надо переключаться и передвигаться, что такое внутрикадровый монтаж — он открывал мне мир кинематографа. Опять мне повезло с учителем.

— На время съемок театр оставляли?

— Театр всегда был. Он моя жизнь. И пока силы хватит, я буду работать в театре.

— Специфика актерской работы отличается?

— Сферы, где могут работать актеры: кино, театр, телевидение. Для актера это три разные профессии, в которых свои особенности и нужны разные навыки. Не случайно актеров, которые хороши и на сцене, и на экране, всегда единицы.

— Кино помогает работе на сцене?

— Конечно. Оно формирует стремительность реакций, скорость быстрого восприятия — это я переношу в театр. Сразу понимаю, что с ролью происходит, как герой трансформируется, чувствую его характер. Сергей Васильевич (С.В. Женовач — худрук — директор МХТ имени Чехова. — «Культура») смеется: «Прошло всего несколько репетиций, а ты уже просишь зрителей».

— Вы играете во всех спектаклях, поставленных Сергеем Женовачем в Художественном театре. Понимаете, что вы — любимый актер режиссера?

— Смею на это надеяться. Но одно скажу точно: он — мой режиссер. Три роли (в «Белой гвардии», «Беге» и «Заговоре чувств») — щедрые подарки Сергея Васильевича, которые артист подчас и за всю жизнь не получает. Мы с Женовачем находим контакт — и человеческий, и как актер с режиссером. Огромное ему спасибо за это.

— Недавний подарок — Андрей Бабичев в «Заговоре чувств» Олеши. Какой он, ваш герой?

— Пока я его собираю, еще не все пазлы конструкции поставлены на место. Он — успешный, правильный, всегда лоснящийся. Создает новый сорт колбасы, а сам-то думает о власти. Мы привыкли, что ему завидует брат Иван. Но это всеобъемлющее страшное чувство сжирает и Андрея, который испытывает жесткую зависть к Ивану — к его легкости отношения к жизни, внутренней свободе, которая позволяет ему мечтать о чудо-машине. Андрея мучает какой-то червь. Он же приносит в мир нового бога — младенца в виде колбасы. Колбасу выбросили — вот и избиение младенцев, история ухода от Ветхого Завета — к Новому. Собравшиеся люди — волхвы, пришедшие поклониться Иисусу, только сейчас все он другой, он — в виде колбасы. Очень сложная пьеса с библейскими сюжетами. Мы до сих пор ее «раскапываем».

— О ком из героев, экранных и сценических, могли бы сказать, что в них больше всего от вас? Ведь в каждой роли отчасти проявляется личность актера.

— Не знаю — сложный вопрос. Везде пытаюсь что-то придумать и как можно дальше отойти от себя. Если бы вы спросили о любимой роли, то ответил бы — поручик Мышлаевский в «Белой гвардии», но и Чарнота в «Беге» — золотая роль.

— В жизни ваша главная роль — многодетного папы. Пятеро детей, двое из которых уже вполне самостоятельны, — это серьезно. Ваши друзья не называют вас идеальным отцом, да это и вряд ли комплимент, но уважительно именуют настоящим папой.

— Воспитание детей тяжким грузом ложится на плечи моей супруги — она стоически все тащит на себе. Я не смогу это делать каждый день и с таким упорством. Если ее гипотетически, как пазл, вытащить из системы, то та рассыплется. Вообще вести дом с тремя детьми, мужем и еще отдавать пальму первенства главе семьи, который появляется дома не так часто, — очень сложно. Это дар. В этом смысле Ольга — талант.

— Возникают особые ощущения, когда работаешь с сыном в одном театре?

— Мне сложно: играю сам и одним глазом еще и с ним. И в кино так же: работаю за себя и смотрю за Володей. Он молодец, труженик, и смею надеяться, что у него получится. Сейчас ему дают роли побольше — значит, подрос, накопил сил и должен справиться.

— А зачем вам, серьезному артисту, нужны были битвы экстрасенсов, кулинарные поединки, реклама?

— Финансирование семьи никто не отменял.

— Не отшучивайтесь — вы делали это с азартом и желанием.

— Да, если только про финансы, то грустно, тоскливо и не хочется ничего делать. В «Кулинарном поединке» с удовольствием работал, там точно включался веселый азарт: приходили друзья, с которыми можно побалагурить. Получались смешные программы, и мне жаль, что проект ушел. Хорошая команда собралась на «спокушках» — так мы называем «Спокойной ночи, малыши». Работаем с удовольствием, смеясь и шутя. Нам приятно, что дети смотрят и узнают новое. Ни к одной работе отторжения не возникает. Когда начинали «Битву экстрасенсов», то хотели разобраться в этом явлении. Разобрались и поняли, как нас дурачили, но верили-то мы искренне, принимали все за чистую монету. Оказалось — ничего, кроме бизнеса. Какие хитрые и тонкие психологи этим занимались!

— Вам мешает, когда на улицах узнают?

— Кто-то говорил: раздражает, когда узнают и когда не узнают. Агрессивные и фамильярные реакции неприятны, а к спокойным отношусь с пониманием, никогда не отказываюсь фотографироваться. Мы ведь и работаем для поклонников.

— Прошлым коронавирусным августом прошел четвертый фестиваль нового молодежного кино «Горький fest» в Нижнем. Как решились?

— Благодаря смелости губернатора Нижегородской области Глеба Никитина. Я видел мощные качели его эмоций, как мучительно он взвешивал все «за» и «против»: желание подарить зрителям праздник и понимание колоссальной ответственности. Это из тех жизненных наблюдений, которые остаются в багаже артиста. Когда Глеб Сергеевич принял решение, мы выдохнули, потому что фестивалю предшествовала серьезная подготовка. С продюсером Оксаной Михеевой крутились как белки в колесе. Все прошло замечательно, а через неделю после окончания феста культурная жизнь в стране опять замерла. Представляете, как мы проскочили?

Сейчас готовимся к юбилейному, пятому фестивалю. Бог даст, с коронавирусом ситуация будет спокойной, и ничего не помешает нашему масштабному «Горький fest». Планируем не только кино, привезем спектакли и концерты, проведем творческие встречи и мастер-классы, презентацию проектов и дискуссии. Для меня важно, что в Нижнем встречаются кинематографисты, обсуждаются серьезные вопросы, налаживаются связи.

— Какие жанры нового кино представляете?

— Все без исключения. Есть у нас конкурсная программа «Встряска», где может победить документалка, короткий метр, полный метр — все что угодно. Критерий — качество. Фестиваль приносит пользу, хотя кажется, что зрители просто отдыхают. Когда мероприятия собирают стадион или аудитория в пять тысяч человек на набережной смотрит кино, я понимаю, что мы делаем большое дело. Как только понизим интеллектуальный и творческий уровень людей, то окажемся совсем в другой стране, и она может быть страшной.

— Можно ли сказать, что наше кино возрождается?

— Да, формируется индустрия кино, ее признаки очевидны — появляются картины, которые собирают больше миллиарда рублей. Только продюсеры должны понять, что могут получать деньги с конечного продукта, а не в начале пути. Сначала надо потратить, а потом собрать прибыль. Зритель сейчас развернулся в сторону российского кинематографа и удивился: оказывается, у нас умеют снимать. А на самом деле просто накопился опыт, ведь опять с нуля велосипед изобретали. Появились молодые сценаристы, режиссеры — со своими взглядами и оригинальными идеями, операторская команда уже мощная. Платформы, споры, амбиции — возник контент. Важно, чтобы не рухнуло.

— От каких ролей отказываетесь и что в них должно быть, чтобы согласились?

— Отказываюсь от бесовских сценариев с вампирами и всякой нечистью. Поймите меня правильно, темы веры нужно касаться аккуратно. В кино мне теперь обычно предлагают большие серьезные роли. Смотрю — о чем. Следователь? Да я их уже всех переиграл — отказываюсь. Военная тема? Всегда интересно. Смотрю, есть ли судьба у героя. Быстро выстраиваю дугу, от начала до конца. Отказываюсь от вторичных и картонных сценариев, написанных по одним лекалам. А что категорически не буду играть старух, тем более в купальниках и на пляже, — таких капризов у меня нет. Все зависит от контекста.

— Говорят, вы ходите в театры по билетам и не просите контрамарок. Это какой-то принцип?

— Никакого принципа. Почему я должен как-то просачиваться и кого-то обременять? Обычно хожу на спектакли с супругой и тремя детьми. Пять мест — это большая затратная часть для театра. Мы покупаем билеты и идем на спектакль.




https://portal-kultura.ru/articles/theater/334564-akter-mikhail-porechenkov-esli-ponizim-intellektualnyy-uroven-lyudey-to-okazhemsya-v-drugoy-strane-i/

завтрак аристократа

Алла Коняева Параллельные миры Гофмана 24 января 2021

245 лет назад в Кёнигсберге родился Эрнст Теодор Амадей Гофман – один из самых интересных и сложных авторов эпохи романтизма

Фото:YouTube
Фото:YouTube

Русский литературный критик Белинский считал его "одним из величайших немецких поэтов, живописцем внутреннего мира", а Достоевский перечитал все произведения Гофмана сначала в переводе на русский, а затем на языке оригинала. Но Гофман не только сказочник, который подарил миру "Щелкунчика", но и композитор, художник и даже юрист. Отзвуки прежних профессий тесно вплелись в его романы, повести и новеллы.


"Кавалер Глюк. Воспоминание 1809 года".



Фото: YouTube


Дебютная новелла Гофмана вошла в авторский сборник "Фантазии в манере Калло" 1814 года.
Главный герой посещает концерт "неблагозвучно пиликающего" оркестра. Там он заводит разговор с неизвестным мужчиной, который оказывается большим ценителем музыкальных изысков и просит оркестр сыграть одно из произведений композитора Глюка. Собеседник героя сетует, что оркестр играет без души и что в Берлине Глюка не ценят по достоинству. В конце концов, после ряда встреч в разных городах страны, знакомый героя, наконец, представляется: "Я – Кавалер Глюк!". История могла бы выйти банальной, встреча меломана и композитора, дело житейское, если бы не единственная деталь: события новеллы происходят в 1809 году, а один из героев новеллы,  австрийский композитор Глюк,  умер ещё в 1787. Читатель так и не получает прямого ответа, кем же был постоянный собеседник рассказчика,  призраком композитора, который вернулся на Землю, или гениальным музыкантом и обожателем Глюка, который настолько почитал его творчество, что сошёл с ума и стал считать, что он и есть тот самый великий композитор.



Фото: vbaden.blogspot.com
По одной из версий, на создание первого литературного опуса Гофмана, юриста по образованию и музыканта в душе, подтолкнула история из личного опыта. До того, как стать писателем и оставить приличное литературное наследие, Гофман несколько лет работал дирижёром в Дрездене. Во время поездки в Берлин он попал на выступление оркестра и был искренне возмущён тем, как небрежно музыканты играли классику – Моцарта и Глюка. К тому же, Гофмана очень расстроило, что местная публика не очень-то тепло приняла его авторские музыкальные произведения, и обуревающее его возмущение он выплеснул в свою первую новеллу. Кроме того, есть мнение, что при создании "Кавалера Глюка" Гофман вдохновлялся рассказом немецкого музыкального писателя Иогана Глюка о его визите в психбольницу: он говорил, что "услышал игру на фортепьяно душевнобольного, от которой у него пошел мороз по коже".
Так или иначе, "Кавалер Глюк" стал первым уверенным шагом Гофмана в мир литературы эпохи романтизма.


Фото: deti-skazki.ru


"Песочный Человек". Эта мистическая новелла, которая открывает сборник рассказов "Ночные этюды"- вторая визитная карточка писателя (конечно, после многократно поставленного на сцене и экранизированного "Щелкунчика").
Это история о Натаниэле – юноше, который проводит жизнь в страхе встречи с песочным человеком. В детстве мать и няня рассказывали ему о мифическом существе, который приходит к детям, отнимает у них глаза и скармливает их своим детям – существам с птичьими клювами, которые ждут отца дома, в гнезде, свитом на Луне. С годами детский страх не покидает юношу: он растёт мрачным, убеждённым, что мир опутан тёмной сетью тайн и мистики. Натаниэль видит Песочного Человека и его проделки на каждом шагу.
Гофман мастерски стирает грань между реальным миром и замутнённым сознанием Натаниэля и с каждой страницей заставляет читателя всё сильнее сомневаться, что в истории правда, а что – болезненный вымысел главного героя.
Сюжет новеллы лёг в основу либретто для комического балета "Коппелия, или Красавица с голубыми глазами" французского композитора Лео Делиба в 1870 году, а полвека спустя "Песочного человека" проанализировал Зигмунд Фрейд в очерке "Жуткое", и именно благодаря этому произведению вывел известное определение категории жуткого – "всё, что должно было оставаться тайным, скрытым, но вышло наружу".


Фото: pets.mail.ru


"Житейские воззрения кота Мурра".
Одно из самых необычных произведений Гофмана, где сплетаются две истории. Интересно, что сюжетные линии никак друг с другом не связаны: первая – это автобиография учёного кота Мурра (у которого, кстати, был реальный прототип – домашний любимец Гофмана), вторая – история жизни Иоганнеса Крейслера, гениального дирижёра при дворе в карликовом немецком княжестве. Как же случилось, что два таких разных сюжета оказались под обложкой одной книги?
Ответ найдётся на первой же странице романа: вы встретите предупреждение от вымышленного редактора книги. Он рассказывает, что изначально роман представлял собой исповедь Мурра, рассказанную от первого лица, но когда записи готовили к изданию, произошло досадное недоразумение: туда случайным образом просочились отрывки из другого произведения. Как выяснилось, чтобы просушить записи, Мурр вырвал страницы из книги в хозяйской библиотеке. Этой книгой, как можно догадаться, оказалась биография дирижёра Иоганнеса Крейслера, а невнимательные работники издания напечатали историю музыканта вместе с рассказом кота. По-настоящему оригинальная подача глав о судьбе людей  как "сорняков" в биографии кота, запоминающиеся герои – гениальны, но не признаны народом, они  вынуждены слоняться от двора к двору,  зарабатывая на жизнь,  горькая гофмановская самоирония делают книгу явно заслуживающей внимания.


Фото: stihi.ru
"Крошка Цахес, по прозванию Циннобер"
Жанр этой истории – сказочная повесть, но "Крошка Цахес" – это вовсе не добрая сказка, которую можно прочитать ребёнку перед сном. Здесь смешались гротеск, магия, мифические отсылки и тонкая политическая сатира.
Главный герой, карлик по кличке Крошка Цахес, родился совершенно уродливым. Добрая фея Розабельверде из жалости решила сделать малышу подарок и заколдовала его так, что окружающие попросту перестали замечать его уродство. С этого момента народ стал боготворить Цахеса, а тот стал именовать себя Циннобером. Отныне любое доброе дело,  совершенное в городе, приписывается министру Цинноберу, а любые постыдные гадкие поступки, которые он, к слову, постоянно совершает, тут же сбрасывают на счёт того, кто сильнее всего пострадал от действий хитрого карлика. Циннобер заводит дружбу с германским профессором, очаровывает его красавицу-дочь Кандиду и стремительно продвигается вверх по карьерной лестнице при дворе богатого князя, продолжая приписывать себе чужие достижения.
Но чары феи распространились не для всех: служители искусства ясно видят врождённое уродство и нерадивое поведение Циннобера. И один из них – молодой задумчивый студент Бальтазар, давно влюблённый в дочь профессора – решает разоблачить проделки Крошка Цахеса и помочь народу понять, что их обожаемый министр Циннобер всё время водил их за нос.

При создании образа крошки Цахеса Гофман использовал прототип альраунов- крошечных духов низшего порядка из европейской мифологии, оборотни, способные принимать облик детей, кошек и червей. Альрауны обитают в корнях мандрагоры, и их силуэты напоминают человеческие очертания. В целом, они миролюбивы, но порой любят зло и жестоко подшутить над людьми.

Фото: liveinternet.ru
"Золотой горшок"
Действие этой сказочной истории происходит в день Вознесения Господня. В начале повести читатель  познакомится с незадачливым студентом Ансельмом, который, витая в облаках, случайно уронил яблоки из корзины злой торговки. Женщина проклинает его и кричит вслед: "Попадёшь под стекло!".
Дальше Ансельм находит в кустах бузины трёх змеек и с первого взгляда влюбляется в одну из них – Серпентину, которая позже оказывается дочерью духа огня Саламандра. Сам Саламандр живёт в человеческом обличии и работает сотрудником архива в Дрездене. И тогда Ансельм отправляется к нему.
В то же время влюбленная в Ансельма девушка Вероника с помощью чёрной магии пытается приворожить парня.
Любовные метания Ансельма между двух огней, неожиданный сюжетный поворот в линии с Саламандром, заговоры и проклятья, которые пытается преодолеть главный герой, держат читателя в напряжении до последних строчек.
Здесь, как и в предыдущих историях, Гофман ловко стирает границу между бредом безумца и сказкой, просочившейся в реальность. Повесть пронизана тонкой иронией и мотивом недостижимости идеала, к которому стремится романтический герой, а развязка строится на основе двойной мотивировки. Автор оставляет за читателем право решить, кому верить: принять всерьёз слова рассказчика, который говорит о сказочном хэппи-энде и счастливой любви, или прислушаться к народу, который уверен, что Ансельм – городской сумасшедший. В "Золотом горшке" впервые проявилась концепция двоемирия, которая стояла у источников мистического реализма. Позже как сам Гофман, так и русские гофманисты активно использовали эти концепции в своих произведениях. В первый раз Гофман использовал здесь и характерный волшебным сказкам мотив персонажа-проводника, который играет роль связующего звена между реальным миром и сказочной фантазией.
Автор определял жанр произведения, как "сказку нового времени". Работая над "Золотым горшком", сказочник параллельно занимался написанием оперы по мотивам сказочной повести "Ундина" немецкого романтического писателя ла Мотт-Фуке.



Фото: kobo.com
"Мадемуазель де Скюдери"
Эта повесть, одно из немногих произведений Гофмана без мистических мотивов, ввела в европейскую литературу новую дилемму – "может ли злодейство быть совместимо с гениальностью". Это настоящий детектив того времени – и первое произведение, героем которого стал серийный убийца (здесь Гофман опередил даже короля мрачных историй Эдгара Алана По!).
Действие разворачивается в Париже 17 века. По ночам на улицах города орудует маньяк-грабитель: он бросается с кинжалом на  всех людей, на которых видит ювелирные украшения.
Однажды главная героиня, пожилая поэтесса Мадемуазель де Скюдери, получает от известного французского ювелира Кардильяка подарок – шкатулку с драгоценностями. Очень скоро неизвестный парень подбрасывает ей записку, где сообщается, что если де Скюдери не вернёт украшения ювелиру, жить ей осталось недолго. Впрочем, через несколько дней самого ювелира находят мёртвым, а в смерти винят его подмастерья Оливье. Только дочь убитого ювелира уверена в его невиновности
И тогда добрая Мадемуазель де Скюдери берёт расследование таинственного убийство в свои руки.
Несмотря на развязку deux ex machina, произведение получило широчайший резонанс, а издатель, обрадованный высокими продажами книги, отправил Гофману целый ящик вина.
Интересно, что у главной героини был прототип – французская писательница Марлен де Скюдери.
"Мадемуазель де Скюдери" – один из первых в Германии образцов исторической прозы. Кстати, несмотря на мастерские описания жизни во Франции 17 века, сам Гофман в Париже никогда не бывал. Чтобы максимально детально описать картину того времени, автор заказал в библиотеке собрание исторических трудов о периоде правления Людовика XIV и тщательно с ними ознакомился.


Фото: labirint.ru
"Повелитель блох".
Последнее крупное произведение Гофмана, иронический сказочный роман, опубликованный в 1822 году. Книга интересна тем, что у каждого героя – военного, учёного, разъездного агента или ремесленника здесь есть таинственный мистический двойник: маг или волшебник. В центре событий находится Перегринусе Тис, "чудак из Франкфурта-на-Майне". Он живёт отшельником, держится подальше от женщин и радует себя лишь раз в год, когда в Рождественскую ночь покупает море игрушек и сладостей. Тогда Тис воображает себя маленьким ребёнком, радуется и веселится, а после такого своеобразного ритуала дарит всё купленное детям бедняков. Во время очередной ночной прогулки герой встречается с прекрасной незнакомкой. Правда, девушка явно не от мира сего: мало того, что она мгновенно признаётся мужчине в любви, так ещё и умоляет немедленно вернуть ей какого-то таинственного узника, которого Перегринус якобы скрывает у себя.



Фото: labirint.ru


Так начинается невероятное приключение Тиса, в котором ему предстоит завести десятки необыкновенных знакомств и обрести новые знания, как о самом себе, так и о мире, в котором каждый человек оказывается вовсе не тем, кем кажется.
Во время написания романа Гофман уже был тяжело болен и истощён собственным образом жизни. Когда в 1822 году роман был отправлен в печать, прусская цензура посчитала одну из сцен "Повелителя блох" сатирой на общественные порядки в Пруссии, а одного из героев – пародийным двойником начальника местной полиции. В связи с этим перед публикацией из книги были удалены несколько объёмных фрагментов. Гофмана обвинили в оскорблении власти, но преследования и заключения не последовало: в июне того же года писатель ушёл из жизни после продолжительной болезни.
Оригинальный текст впервые был опубликован лишь в следующем столетии, когда в 1906 году его издал немецкий литературовед Георг Эллингер.




https://www.rewizor.ru/literature/%D1%81ulture-faces/parallelnye-miry-gofmana/
завтрак аристократа

Ю.Коваленко «Современное искусство для меня — чужое и далекое» 5 сентября 2021,

ЭРИК БУЛАТОВ  -  ОБ "ЭПОХЕ ВОЗРАЖЕНИЯ", ПЛОХИХ РАБОТАХ ПАБЛО ПИКАССО И ФУТБОЛЬНЫХ ПОЕДИНКАХ С ПЕТРОМ ФОМЕНКО


Эрик Булатов, который 5 сентября отметит свое 88-летие, вылечился после COVID-19, а теперь готовит выставку «Пространство света» в петербургском «Манеже» и намерен посвятить городу Выксе свою новую работу. Об этом знаменитый художник рассказал «Известиям» в своей парижской мастерской в преддверии дня рождения.

«Меня удивляет обострение взаимной враждебности»

— С каким настроением вы встречаете 88-й день рождения?

Если 87 — это было как-то ни то ни се, то две восьмерки — это уже солидно (улыбается. — «Известия»). Каждый день рождения я встречаю по-разному — иногда как праздник, иногда по-будничному. Если получится, мы с женой Наташей поедем в городок Жуан-ле-Пен на Лазурном побережье. Пойдем в ресторанчик у моря и посидим в лучах заходящего солнца.

— Вы с Наташей недавно переболели коронавирусом. Страшно было?

Совершенно нет. Вначале вообще казалось, что будто бы ничего особенного. Высокая температура держалась всего один день. Врачи привезли нам домой кислородные аппараты и каждый день проверяли, как они работают. Слава Богу, все обошлось, не считая того, что осталась большая слабость и пока я плохо хожу. Чтобы полностью прийти в себя, понадобится какое-то время.

— Вместе с ковидом на Землю обрушились наводнения, жара, лесные пожары и прочие беды. Они что-то изменили в вашем мироощущении?

Ко всем климатическим пертурбациям я пока не могу относиться очень серьезно. На Земле уже были то потепления, то похолодания. Были значительные перемены в не столь уж давние времена — к примеру, в XIV–XV веках. Вспомним, что Гренландия была когда-то зеленой страной, поэтому она так и называется. Меня другое беспокоит...

— Что же именно?

То, что происходит в отношениях между государствами. Сейчас, когда мы переживаем такой опасный момент в истории, мне казалось, что разные противоречия — политические, экономические — отойдут на второй план, все будут друг друга поддерживать. Но я убедился, что получается наоборот. Нет взаимной помощи, многие озабочены не здоровьем людей, не их благополучием, а экономической выгодой, всё подчинено достижению политических целей. В нынешней тяжелой ситуации цинично открылось то, что раньше было немножко завуалировано. Удивляет обострение взаимной враждебности — то, что ведется бешеная антироссийская кампания, в частности в связи с недавней Олимпиадой. Меня всё это страшно мучает.

политика

Выставка Эрика Булатова «Свобода есть. Графика 1955–2018» в Екатеринбурге, 2018 год

Фото: ТАСС/URA.RU/Александр Мамаев



— Как выглядит в этой ситуации Франция, где вы живете около трех десятилетий?

Франция перестала быть самостоятельной и превратилась в американскую служанку. Это генерал Шарль де Голль понимал, что Европе нужна Россия, которая готова сотрудничать. Но Запад этого не хочет. Объединенная Европа — это что-то ужасное. Чтобы быть самостоятельной, Европе надо быть вместе с Россией, без которой у нее ничего не получится. Мне очень горько, я люблю Францию, она для меня многое значит в плане искусства и вообще культуры.

«Я вернул свой долг Парижу»

— С недавних пор стену металлургического завода в городе Выксе Нижегородской области украшает гигантский мурал из двух ваших работ «Стой — Иди» и «Амбар в Нормандии» общей длиной 119 и высотой 20 м. «Булатов выступает с промышленным размахом», — прокомментировала событие одна газета. Вы довольны результатом?

Не просто доволен — это был для меня настоящий праздник. Чтобы выразить мои ощущения, начинаю работать над картиной, посвященной Выксе. Там я встречался и с молодыми художниками из Москвы, Петербурга, Екатеринбурга (родины Эрика Булатова. — «Известия»), других городов. Меня удивило новое активное поколение, впечатлила творческая атмосфера. Кроме Выксы мы побывали в Муроме и Нижнем Новгороде — замечательных, благополучных городах с веселой, интересной жизнью. Я привык думать, что только Москва и Питер процветают, а провинция живет скучно и бедно, но всё оказалось не так.

— Как обстоят дела с ретроспективой, посвященной вашему будущему 90-летнему юбилею?

Этим летом в Петербурге я познакомился с директором выставочного зала «Манеж» Павлом Пригарой, с которым мы поговорили о моей выставке. Площади у них огромные, можно всё очень хорошо сделать. Речь идет не о ретроспективе, а об экспозиции «Пространство света» с моими последними работами. Но всё это еще официально не оформлено. Из Москвы, где бы мне больше всего хотелось организовать выставку, мне пока не поступало никаких предложений. Третьяковка закрыта на ремонт на несколько лет, так что она отпадает.

123

Фото: РИА Новости/Максим Блинов
Посетитель у картины «Добро пожаловать» (1973–1974) на выставке «Эрик Булатов. ЖИВУ — ВИЖУ», 2014 год



— Недавно миллиардер-меценат Франсуа Пино получил в свое распоряжение здание бывшей коммерческой биржи рядом с Центром Помпиду в Париже. Теперь он показывает в ней частями свою коллекцию, в которой около 100 тыс. работ современного искусства. Оно наступает и захватило даже биржу — один из символов рынка?

— Может, и наступает, но я сам к современному искусству отношусь так себе. На Западе есть два-три замечательных художника, а всё остальное для меня — чужое и далекое, в чем даже не хочется разбираться. Сегодня в Париже нет той творческой активности, которая была в начале прошлого века. Во всем чувствуется вялость, усталость. Но все-таки остается парижская атмосфера, часть которой — бесконечные уличные кафе.

— Вы, помнится, хотели написать «свой» Париж, которого пока что не было на ваших полотнах. Удалось вернуть ему свой долг?

Я написал картину «Улица Сен-Дени» — и считаю, что вернул мой долг городу. Эту улицу я выбрал, потому что живу рядом. Я хотел показать, что она помнит свое прошлое и каким-то образом хранит его. Когда тени домов падают с одной стороны улицы на другую, на противоположных стенах возникают удивительные готические силуэты. А из французского искусства я люблю больше всего именно готику. Да, на Сен-Дени стоят девушки в ожидании клиентов, но они есть во всех крупных городах. В Средние века их было гораздо больше.

«У Пикассо много плохих работ»

— Не кажется ли вам, что публика сегодня несколько пресытилась ее любимым импрессионизмом, который продвинутые арт-критики стали порой называть салонно-слащавым, чуть ли не мещанским?

Это было настоящее, великое искусство. Может, кто-то и пресытился, а кому-то оно по-прежнему необходимо. Когда я бываю в Москве, то обязательно хожу в Пушкинский музей смотреть мою любимую картину Клода Моне «Бульвар капуцинок». Действительно, импрессионисты много писали, порой слишком спешили. У них много плохих работ. Но судить художника надо не по плохим, а по его лучшим картинам, где он действительно себя выразил.

пикассо

Посетители музея у картины Пабло Пикассо «Три музыканта» в Нью-Йорке, 2019 год

Фото: Global Look Press/Xinhua/Han Fang


— Почему именно Пабло Пикассо на протяжении десятилетий доминирует в выставочном пространстве разных стран?

— Здесь к искусству примешивается коммерция, стремление использовать Пикассо как можно выгоднее. Для этого выдумывают какую-то тему, которой на самом деле нет. Как в театре — ставят старую пьесу, но при этом обязательно хотят перевернуть ее с ног на голову, чтобы показать «по-новому». Ничего хорошего я в этом не вижу. Можно только радоваться за Пикассо, у которого такое количество выставок, но ведь у него много и плохих вещей.

— У вас есть работа, на которой изображен черный квадрат, а в середине его светится белая точка. Это ваш ответ Казимиру Малевичу?

— Раз есть черный квадрат, как тут обойтись без Малевича? У него он достаточно двусмысленный — это либо черное пространство, либо, наоборот, закрытый черный предмет. А на моей картине это однозначно черное пространство, через которое идет белый свет.

«Продолжаю верить, что в основе всего лежит свет»

— Вы часто повторяете, что в основе всего именно свет. Что вы имеете в виду?

— Вопрос, на который прямого ответа нет и быть не может. Я не могу определить, что такое свет, как не могу определить, что такое искусство, что такое жизнь. Свет — это из тех понятий, которые понимаешь, но только не умом. В чеховском рассказе «В овраге», который я только что перечитал, творятся жуткие вещи — насилия, убийства, обманы, но, как ни велико зло, в ночном небе продолжают светить прекрасные звезды. Ничего хорошего вокруг себя я не вижу и не знаю, что может измениться к лучшему, но знаю, что в мире есть и будет правда. Я продолжаю верить, что в основе всего лежит именно свет, а не тьма, не жестокость и не бесчеловечность. Продолжаю верить, что время всё решает и расставляет по своим местам. Вот такие мои — наверное, наивные — взгляды.

окна

Выставка Эрика Булатова «Свобода есть. Графика 1955–2018» в Екатеринбурге, 2018 год

Фото: ТАСС/URA.RU/Александр Мамаев



— В ваших работах много окон. Они тоже символ света и надежды?

— На моих картинах появились и двери. Одна из моих последних работ — «Дверь открыта». До этого я написал дверь, которая была закрыта. Свет без пространства невозможен. Они, можно сказать, намертво связаны.

Кто-то из художников сказал, что концептуалист мажет не по холсту, а по зрителю.

— Илья Кабаков, наверное. Может, он кого-то цитировал. Да, вот это и есть концептуализм.

— Написал краской на заборе гадость про Брежнева — и ты уже концептуалист, иронизировал знакомый живописец по поводу новаторских «поисков». «Эксперименты в авангардном искусстве всё больше превращаются в балаган», сожалел незадолго до смерти Оскар Рабин.

— Примерно так и есть. Я не могу понять, как можно считать искусством то, что делает наш герой Павел Павленский (художник-акционист, который прибил свою мошонку гвоздем к брусчатке на Красной площади и поджег здание банка на парижской площади Бастилии. — «Известия») или девочки, которые плясали в церкви (панк-группа Pussy Riot. — «Известия»). У них одна задача — поскорее привлечь к себе внимание, а для этого скандал — самое лучшее средство.

«Картина бывает умнее художника»

— «Есть художники, утверждаете вы, у которых руки умнее головы». Кого вы к ним относите?

Картина бывает умнее художника. При всем моем уважении к Теодору Жерико я должен сказать, что его «Плот Медузы» важнее самого автора. Ему открылось нечто такое, чего он сам не понимал. Это не значит, что он был глупым: нет, он как раз был умным мастером. Думаю, что руки оказались умнее головы у наших художников в эмиграции — Константина Коровина, Филиппа Малявина, Юрия Анненкова, Натана Альтмана — автора известного портрета Анны Ахматовой. В некоторых случаях голова начинает работать и мешать рукам. Думание может как принести пользу, так и пойти во вред. Но именно руки интуитивно передают живое ощущение натуры — как сплошь и рядом было у импрессионистов, у того же Клода Моне. У Пьера Огюста Ренуара всё полно жизни — его персонажи танцуют или сидят за столиком в кафе. Владимир Фаворский в свое время очень точно сказал, что у импрессионистов нет мировоззрения, но есть мироощущение, которое только и нужно искусству. Ну а понимание искусства начинается именно с ощущения, а не со знания.

«Исаак Левитан и авторский кинематограф» Выставка

Выставка «Исаак Левитан и авторский кинематограф» в Москве, 2018 год

Фото: ИЗВЕСТИЯ/Алексей Агарышев



— Кому же из русских художников свойственно мироощущение?

Пейзажистам — Исааку Левитану, Алексею Саврасову, Федору Васильеву. В 1920-е годы работали художники, например Аристарх Лентулов, которые вначале делали что-то яркое, интересное, а потом становились всё хуже и хуже. Понятно, время такое было.

— Русская живопись XIX века шла по следам нашей литературы, считают искусствоведы. Она искала не красоту, а правду. В ней были свои Островские, Гоголи, Достоевские, Салтыковы-Щедрины.

Это искусство, которое находилось под сильнейшем воздействием литературы. В конце концов оно превращалось в иллюстрирование каких-то идей даже у таких художников, как Левитан или Саврасов. У Левитана это очень хорошо видно в работах, построенных как бы по сценарию, например «Над вечным покоем». Не хочу сказать, что эта картина плохая, но она придумана, организована, выстроена. У того же Левитана есть «Тихая обитель». Казалось бы, очень похожее полотно. Тоже пейзаж, монастырь, церквушка, маленькая речка. Но эта работа удивительно пронзительная. Видно, что она ничему не учит, не внушает никаких возвышенных и грандиозных идей, а просто показывает, в каком состоянии был художник, когда он там оказался. Вот этого не хватало, на мой взгляд, русской живописи. Есть, конечно, и исключения — та же «Боярыня Морозова» с живыми персонажами.

— Ну а перовская «Тройка»? Перед ней люди плакали.

— Стихи Семена Надсона, который одно время был любимым поэтом в России, тоже невероятно трогали. «Тройка» — типичный пример того, что работа придумана и построена. У Василия Перова только одна картина, как я это понимаю, действительно настоящая — «Последний кабак у заставы». На ней изображен закат и вообще конец жизни. Ну и, конечно, он написал замечательный портрет Достоевского, изобразив писателя таким, каким мы сегодня себе его представляем.

выставка

Художник Эрик Булатов на открытии выставки современных художников «Смысл жизни ї смысл искусства» в Москве, 2005 год

Фото: ТАСС/Владимир Гердо

завтрак аристократа

Ю.Коваленко «Современное искусство для меня — чужое и далекое» (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2849753.html



Петя Фоменко казался голым»

— В последние годы в Париже умерли такие известные художники, как Эдуард Штейнберг, Владимир Янкилевский, Оскар Рабин, Борис Заборов и совсем недавно — Олег Целков, которых причисляют к нонконформистам. Какой след они оставили в искусстве?

Они все совершенно разные, их объединяло только нежелание делать то, что требовало от художника советское государство. А Рабин играл в те годы очень активную рискованную роль, от которой я всегда уклонялся, потому что она не имеет ничего общего с искусством. Все тогдашние квартирные выставки относились к политике.

— Разве это не было протестным искусством?

— В свое время западных искусствоведов удивило, что в России, как выяснилось, существовало искусство неофициальное. Они сильно взбудоражились, заинтересовались этими художниками, но оказалось, что всё не так просто. Поэт Всеволод Некрасов очень точно определил то время как «эпоху возражения». Главным было «возражать», а против чего — не столь важно. Потом стало ясно, что среди них есть такие, которым нечего сказать. Однако общего начала у них у всех не было, у каждого оказалось что-то свое. У Целкова — одно, у Рабина — совершенно другое, у меня — третье. Исключением стал, может быть, московский концептуализм, который создал Илья Кабаков и к которому я в какой-то мере — но никак не полностью — принадлежу.

— Закончив картину, вы порой со вздохом говорите: «Сделал как мог». Нет ли в этих словах самоуничижения?

— Ни в коем случае. Я констатирую сам факт, что лучше не смог. Правда, спустя некоторое время я смотрю на работу и вижу: тут не так, тут ошибся, а этого, когда писал, не заметил. Когда же я понимаю, что у меня всё получилось, как я и хотел, мне всё равно, что о моей картине говорят другие. Но всё же я никогда не уверен в себе до конца.

123

Фото: РИА Новости/Сергей Пятаков
Художник Эрик Булатов и художественный руководитель театра «Мастерская Петра Фоменко» Евгений Каменькович на открытии выставки Булатова в фойе театра, 2016 год



В свое время на вашей подмосковной даче собирались друзья, вы играли в футбол, а легендарный режиссер Петр Фоменко появлялся на поле в розовых кальсонах. Вас с ним связывали не только спортивные поединки?

— Тот памятный матч состоялся на Новый год и со стороны выглядел очень эффектно. Мимо нас через парк, где мы гоняли мяч, шли люди, и на расстоянии им казалось, что Петя — голый. Моя выставка в его театре (в «Мастерской Петра Фоменко» в 2016 году. — «Известия») в какой-то степени была данью его памяти. С Фоменко связана моя веселая юность.

СПРАВКА «ИЗВЕСТИЙ»

Эрик Булатов — один самых востребованных российских художников, действительный член Российской академии художеств. Окончил Московский государственный художественный институт им. В.И. Сурикова. В его творческой судьбе важную роль сыграли Владимир Фаворский и Роберт Фальк. В СССР на его работы ставили штамп: «Разрешено к вывозу за границу. Художественной ценности не имеет». Первая персональная выставка прошла в 1988 году в Цюрихе. В Париже живет с 1992 года. Участвовал в выставках «Россия!» в нью-йоркском Музее Соломона Гуггенхайма и «Контрапункт: современное русское искусство» в парижском Лувре. Его картины представлены в Третьяковской галерее, Русском музее, Центре Помпиду, Музее Людвига в Кельне, в других ведущих музеях мира и в частных коллекциях.



https://iz.ru/1216756/iurii-kovalenko/sovremennoe-iskusstvo-dlia-menia-chuzhoe-i-dalekoe

завтрак аристократа

В.И.Рогова Вождь и его писатель 01.09.2021

«Александр Невский» – кинострасти от Матфея




кино, история, сталин, «александр невский» Наш гимн патриотизму вошел в сотню лучших мировых фильмов.


Экранная повесть о борьбе славян с тевтонами родилась в лоне пресловутой серии «если завтра война». На этом направлении пропаганды коммунисты сосредотачивали лучшие профессиональные кадры. Но режиссеры Ефим Дзиган, Александр Довженко, Михаил Дубсон, Григорий Козинцев, Давид Марьян, Юлий Райзман, Абрам Роом, Леонид Трауберг… провалили курс партии на создание высокохудожественных произведений по военно-патриотической тематике.

Тогда за дело взялся генеральный кинопродюсер СССР Иосиф Сталин. Начал он с того, что отклонил просьбу Всеволода Вишневского о работе с Сергеем Эйзенштейном над офильмованием своего романа «Мы, русский народ». Незамедлительно (из надежных источников) о кремлевском позоре ненавистного ему «пулеметчика-первоконника» узнал Петр Павленко. И взялся споспешествовать своим кинотрудам со статусным режиссером. Аншлюс поддержал Александр Фадеев.

Из набора звонких патриотических лозунгов, актуализирующих средневековые смыслы, Павленко и Эйзенштейн сделали литературный сценарий фильма «Русь». Он был опубликован в ХII книге журнала «Знамя» за 1937 год. Парадокс в том, что русское кино Серебряного века, рьяно презираемое Эйзенштейном, знавало таких банальных опусов десятками. А уж про итальянское и говорить нечего. Однако 31 декабря 1937 года начальник ГУКа (Главное управление кинематографии Всесоюзного комитета по делам искусств) Борис Шумяцкий разрешил передать литсценарий «Русь» в режиссерскую разработку.

В это время гражданская война, полыхнувшая на ниве кино в 20-е годы, разгоралась с новой силой. Повсеместно шли незаконные аресты, расстрелы киноработников. Участились факты самоубийств на киностудиях. Всем враз напомнили, что любимый фильм Йозефа Геббельса «Броненосец «Потемкин» разорил «Совкино» – советские люди на «мировой шедевр» не шли. Эмигрантская пресса неустанно клеймила русофобский большевистский фильм Эйзенштейна: «убийство, облаченное в кинематографическую сенсацию», «каждый ствол направлен в человека» и т.д. (Многие правоверные революционеры разделяли эту точку зрения.)

Среди православных людей ползла зловещая молва: ставленник латышских стрелков, зверски арестовавших великую княгиню Елисавету Федоровну, глумится над святым образом Александра Невского за материализованные серебреники (изъятые церковные ценности). Девиз «Литературной газеты»: «Кино в руках советской власти представляет огромную неоценимую силу». И. Сталин» заядлые киноманы и примкнувшая к ним богема превратили в посмешище. А на советских экранах вовсю демонстрировалась агитационная хроника «Вскрытие мощей Александра Невского» (производство «Севзапкино»)…

Оковы советской кинорутины пришлось сокрушать выпускнику Горийского духовного училища, исключенному из Тифлисской духовной семинарии за пропаганду марксизма. Понимая, что мудрее евангелистов его писателям и режиссерам не быть, Сталин позволил Павленко обратиться к известному еще миллионам людей (в стране «победившего атеизма»!) тексту от Матфея: «Все взявшеи меч, мечем погибнут» (Матф. 26, 52). Вождь и его писатель понимали друг друга с полуслова.

Тем временем 7 января 1938 года от должности за потворство врагам народа, «парадную шумиху» и «пустословие» (газета «Кино») был отрешен авторитетнейший боец ленинской гвардии Борис (Бер) Захарович Шумяцкий (расстрелян 29 июля 1938, реабилитирован). В пятидневный срок секретари ЦК ВКП(б) Лазарь Каганович и Андрей Жданов обязаны были обеспечить передачу кинематографии СССР в руки талантливого тапера-чекиста Семена Дукельского (предполагается, что именно он анонимно читал Осипу Мандельштаму свои стихи из телефона-автомата во время воронежской ссылки поэта).

12–13 января вызванные для беседы с Дукельским братья Васильевы, Довженко… дали очень жесткие показания на Шумяцкого. Его исключения из партии во весь голос потребовали Всеволод Пудовкин, Эйзенштейн, Михаил Ромм, Борис Барнет, Григорий Александров… Через неделю Лев Кулешов попросил Дукельского о встрече, над сценарием Вишневского «Мы, русский народ» начал работать режиссер Дзиган. А Павленко представил на суд кремлевского горца обновленную сердцевину своей киноповести «Александр Невский». Фрагмент из журнального варианта «Русь»: «Александр говорит иностранным купцам:

– Скажите всем в чужих краях – Русь жива! Пусть без страху жалуют к нам в гости!» – обогатился мощным национальным символом: «Александр говорит иностранным купцам:

– Скажите всем в чужих краях: кто с мечом к нам пойдет, от меча и погибнет. На том стояла и стоять будет русская земля!»

До сих пор этот эпизод сценария Павленко, венчанный прекрасным кадром монументального Николая Черкасова в роли юного полководца Александра Ярославича: «А если кто с мечем к нам войдет, от меча и погибнет. На том стояла и стоять будет русская земля!», нередко воспринимают как подлинную историческую страницу. Но в «Псковской второй летописи» и в «Софийской первой летописи», источниках жизнеописания предка московских князей и царей, легендарной фразы нет: она создана творческим воображением писателя. (Подчас павленковским сценарным текстом сопровождают и знаменитый образ благоверного князя Александра, написанный Павлом Кориным в 1942 году.)

Под руководством тапера-чекиста Дукельского в начале мая был утвержден режиссерский сценарий советского боевика «Александр Невский», в начале июня фильм запустили в производство (режиссеры Эйзенштейн и Дмитрий Васильев, композитор Сергей Прокофьев, автор стихов Владимир Луговской), 7 августа закончили эпизод «Ледовое побоище», а 3 ноября – производство картины (с полным финансовым отчетом). 9 ноября экранный шедевр был принят киночиновниками и отдан на просмотр генеральному цензору СССР. Ленту запустили в прокат 1 декабря 1938 года.

Не смущаясь религиозным окрасом фильма, Сталин оценил главное: взятую кинематографистами высочайшую ноту патриотической гордости и национального достоинства. В Кремле решили отправить картину из истории Древней Руси на Каннский фестиваль (форум не состоялся по причине начала Второй мировой войны). Эйзенштейн изложил свое художественное кредо в программной статье «Патриотизм – наша тема». «Невозможно без ужаса глядеть на картину сегодняшнего мира. Думаю, что ни одна эпоха истории не представляла такого накопления надругательств над всеми человеческими идеалами, каким являются последние годы все развивающейся фашистской агрессии.

В этом кровавом кошмаре передовую линию по оздоровлению, по созданию оплота против него, по мобилизации сил на борьбу вели и ведут коммунисты. Мощный голос Советского Союза звучит неуклонно, настойчиво и бескомпромиссно за решительную борьбу со всем мракобесием».

Вскоре Павленко и Эйзенштейн указом Президиума Верховного Совета СССР за участие в фильме «Александр Невский» были награждены орденами Ленина, Васильев – Трудового Красного Знамени. Но после заключения в августе 1939 года Вячеславом Молотовым и Иоахимом фон Риббентропом договора о ненападении «Александр Невский» был снят с экрана, дабы не дразнить тевтонскую гордыню нового союзника.

33-12-2480.jpg
Да, лубочно, зато практически киноопера.
Кадры из фильма «Александр Невский». 1938




«Красному режиссеру» доверили постановку на сцене Большого театра СССР оперы Рихарда Вагнера «Валькирия» (из тетралогии «Кольцо Нибелунга»): с теми же приемами кинодраматургии, звуковой массой, картинно-декоративными эпизодами… Впрочем, и над лентой «Александр Невский» витал не дух Модеста Мусоргского, а того же Вагнера.

В связи с постановкой «Валькирии» Эйзенштейн «развил» мировое киноведение на страницах советского журнала «Театр». Рассуждая о синтезе искусств, в частности о проблеме создания внутреннего звуко-зрительного единства в спектакле, он ничтоже сумняшеся писал в 1940 году: «Звуко-зрительный кинематограф задумывается над этими проблемами, экспериментирует и накопил в этой области известный опыт (отдельные фрагменты в «Александре Невском», как, например, «Скок рыцарей», или отдельные сцены рисованного фильма, как, например, «Белоснежка» Диснея)».

Европейские киномыслители молча сглотнули рабфаковскую пилюлю от профессора ВГИКа, как и эстеты в Голливуде. А далее Эйзенштейн предстал уже в стилистике пролеткульта: «И вот после периода усиленной «ретеатрализации» кинематографа, столь же ублюдочной, как и механическая «кинематографизация» театра, на стыке звуко-зрительного кинематографа с музыкальной драмой Вагнера вновь возникает благородное взаимное творческое оплодотворение кинематографа и театра». Павленко же на обочине киноистории поручили сценарий фильма «Яков Свердлов» (реж. Сергей Юткевич).

Удар, нанесенный творцам «Александра Невского» изъятием его из проката, компенсировали весной 1941 года Сталинскими премиями первой степени: Эйзенштейну, Павленко и Андрею Абрикосову (создал образ русского богатыря Гаврилу Олексича). И только в середине дня 22 июня 1941 года Иван Большаков, председатель Комитета по делам кинематографии при Совете народных комиссаров СССР, получил директиву от Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) об изменении в экстренном порядке репертуара кинотеатров, в частности запуске на экраны антифашистских картин. Их перечень открывал кинолубок «Александр Невский». Музыка из картины вновь зазвучала по радио в первый день Великой Отечественной войны, а киноленту зритель увидел – на второй.

«В этом незаконнорожденном и неровном фильме, который сам автор считал наиболее поверхностным и наименее личным своим произведением, – анализировал французский критик Жак Лурселль, – Эйзенштейн не знает, что делать с людьми». Для европейского зрителя оказалось важным то, что советским киноведением пробрасывалось как незначительное – лицо человека – и что было украшением раннего русского кинематографа, особенно в годы Первой мировой войны.

Принципиально важно напомнить, что и советское литературоведение на уровне Коммунистической академии порицало отсутствие в «изображении новой породы людей» классических человеческих черт, многообразия характеров. Так, Гинзбург, негативно аттестуя в 1934 году творчество Бориса Пильняка, аргументировал: «У него вместо живых людей получались «энергично-функционирующие» кожаные куртки, рационалистические схемы без художественного наполнения»; «Старая «культура» России, вывезенная на запад белоэмигрантами, сосредоточилась вокруг публичного дома и контрразведки. Здесь все безнадежно, грязно, пошло…» Возмущало автора «Литературной энциклопедии» и то, что «бывших людей», то есть представителей русской аристократии, искусства, науки Пильняк изображает исключительно алкоголиками и выродками, обреченными на гниение.

Лурселль обосновывает свой авторитетный вердикт, в частности, разбором общих планов получасовой кинобитвы на льду Чудского озера: «Своей пластической красотой эти планы обязаны рыцарским шлемам и доспехам, движениям толпы, которые сводятся к живописным столкновениям объемов, масс и линий. Крупные планы, на которых русские воины изрекают одну или две фразы, разрубая противника пополам, очень плохо вписываются в общую конструкцию и зачастую катастрофичны». В художественном восприятии Довженко кинообраз Александра Невского в холодно сконструированном фильме сливался с заурядным типажом секретаря псковского обкома ВКП(б).

Разумеется, на киноопусе Павленко–Эйзенштейна философская мысль Надежды Мандельштам не отдохнула: «Красивый, двадцатидвухлетний», как и красивые полубоги сказок Хлебникова, гораздо ближе к дерзающему человеку символистов, чем «твердый человек» Мандельштама. В молодости я, наверное, смеялась над твердым человеком и просто измывалась над словами: «Нам только в битвах выпадает жребий», потому что представляла себе «битву» по-эйзенштейновски: рыхлые рыцари размахивают картонными мечами. Могла ли я себе представить, что на таком мирном поприще, как поэзия, разыгрываются настоящие, не липовые, как у Эйзенштейна, битвы с кровавым исходом?»

Фильм «Александр Невский» вошел в мировой контекст. Погружаясь в иллюзорные мифы чужих эпох, Пьер Паоло Пазолини, яростный антифашист, априори не пошел на конформизм: «Моряки с «Потемкина» – бесполые создания без души и тела, их движения – жесты «положительных» марионеток. Быть правыми и быть героями еще не значит быть живыми людьми. Освобождается от своего угодливого пропагандизма Эйзенштейн лишь в знаменитой сцене на лестнице: там формализм его взрывается (не только в историческом смысле слова, но и в обыденном). И сцена, вне сомнения, прекрасна, но именно она и выявляет всю банальную шантажную неискренность остального фильма (как потрясающая сцена с тевтонскими рыцарями обнаруживает смешной дилетантизм всего остального «Александра Невского», и т.д. и т.д.)». (Заметим, что в 1949 году в Милане полиция запретила показ «Александра Невского».)

Хрестоматийный взгляд западного интеллектуала, до сих пор нарушающий устоявшиеся отечественные киношаблоны, философски завершает Георгий Свиридов: «Музыка Прокофьева не производила тогда никакого впечатления. Прокофьев так и остался композитором, которого я не смог полюбить, он казался мне всегда немного игрушечным (избалованная муза!), не настоящим, паяцем с клюквенным соком вместо крови.

В самом деле – в нем есть нечто от скомороха. Не говоря уже о собственно скоморошьей манере «Шута», кусков в «Александре Невском», где есть все, что угодно, кроме Александра Невского (так же как и в «Иване Грозном» – нет самого Грозного)».

Не отрицая лубочности «Александра Невского», провозглашенной многими уважаемыми киноведами, и опираясь на искусствоведческие тезисы Лурселля и Свиридова, можно легко сформулировать допущение: фильм Павленко–Прокофьева–Эйзенштейна – киноопера. И тогда многое в экранной постановке видится логичным: возвышенная приподнятость образов народных героев, театральный клич: «За Русь!» и другие, речитативы и бешеный ритм Ледового побоища, декоративная красота картины… даже в экспрессионистических эпизодах. Поэтому и писали не сценарий, а кинолибретто.

Сегодня, к сожалению, забыта книга Борисова «Подвиг Севастополя», изданная в 1953 году. В нем есть ценнейшее свидетельство о космическом впечатлении, произведенном оборонным фильмом «Александр Невский» на защитников осажденного фашистами города, в катакомбах, на подземном киносеансе.

В 1978 году по опросам ведущих киноведов «Александр Невский» вошел в сотню лучших мировых фильмов.

P.S. В тяжелейшее время нашей истории Сталин доверил Павленко создание сценария и дикторского текста к великому документальному фильму «Разгром немецко-фашистских войск под Москвой». Кинофреску народного подвига смонтировали из хроникальных съемок советских фронтовых операторов, политых кровью в прямом смысле слова. Картину выпустила Центральная студия документальных фильмов. Реж. Леонид Варламов и Илья Копалин (награждены Сталинской премией первой степени).

«Разгром немецко-фашистских войск под Москвой» был удостоен премии «Оскар» за 1942 год. Это самый громкий успех отечественного кино, утвержденный американской Академией кинематографических искусств и наук.

Героическую кинолетопись в Голливуде перемонтировали, назвали «Moscow Strikes Back» («Москва наносит ответный удар»), текст Павленко переписали на американский лад (его прочел Эдвард Дж. Робинсон) и запустили в прокат через американскую фирму Artkino.

Но битву за Москву мир увидел глазами наших фронтовиков.

29 июля грозного 1942 года был учрежден военный орден «Александр Невский».



https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-09-01/12_1093_nevsky.html

завтрак аристократа

Якоб Вальтер ПОД ЗНАМЕНАМИ БОНАПАРТА ПО ЕВРОПЕ И РОССИИ

ГЛАВА I
КАМПАНИЯ 1806 и 1807 гг.



В 1806 году я и многие мои друзья были призваны на военную службу по объявленной в то время мобилизации, и был определен в полк «Ромих», который впоследствии был переименован во «Франкемон» и получил номер 4.[1] Этот полк входил в состав гарнизона Людвигсбурга. Осенью, вместе с полком, я отправился в Прусскую кампании, которую император Наполеон с другими государями, своими союзниками, начал против Пруссии. Осенью мы прошли через Эльванген, Нюрнберг, Ансбах, Байройт, Плауэн, саксонский Дрезден, а затем через Бунцлау в Гроссглогау,[2] в Силезию, где оставались в гарнизоне в течение примерно трех недель.







За период с января по март, с половиной моего полка я должен был сопровождать несколько колонн пленных пруссаков из Глогау назад через Кроссен,[3] Франкфурт-на-Одере и Дрезден, где нам позволили отдохнуть. Мы повсюду жили на хороших квартирах, которые постоянно поддерживали мое здоровье и хорошее настроение, несмотря на продолжительный марш. Кроме того, мне было всего девятнадцать лет, и это часто побуждало меня участвовать в легкомысленных и опасных приключениях. Во время нашего возвращения в Глогау, наш конвой и баварский корпус были окружены пруссаками в Бунцлау. Мы заперли все ворота и занимались отловом вражеских лазутчиков.

Так случилось, что мой товарищ, живший со мной на одной квартире, захотел, чтобы наш хозяин спел песенку. Тем не менее, тот отказался это сделать, он всю ночь сидел на скамейке возле печки и плакал. И поскольку он был так грустен, что не мог петь, солдат Хуммель решил напугать его – взял винтовку, взвел курок и выстрелил. Пуля прошла между мной и другим солдатом, и застряла в стене. Я рассказал об этом, чтобы показать, как дико себя вели солдаты в то время.

Шпиона, которым оказался деревенский кузнец, доставили в караульное помещение. У него нашли письма и приказ передать пруссакам информацию о нашей силе и численности. Он был уложен на скамейке и избит двумя или тремя капралами. Двое держали его голову, а другие двое, ноги. С него сняли его кожаные штаны, смочили их в воде, а затем он получил около ста пятидесяти ударов. В конце концов, он уже не мог говорить, потому что он находился в полумертвом состоянии. При каждом ударе лейтенант говорил кузнецу: «Это баварский талер, это вюртембергский талер», и при этом хохотал как безумный. После порки его отвели на гумно и расстреляли. В тот день множество невинных горожан было избито прикладами.

После того как осаждавшие нас пруссаки испугались и ушли, мы смогли продолжить наш путь в Глогау.

После того, как я провел в Глогау один прекрасный день, меня в составе части моего полка отправили сопровождать 19 фургонов с деньгами Великой армии. Эти фургоны вели четверки и шестерки лошадей, и многие из них каждый день увязали в грязи. Этот марш проходил через Бреслау,[4] а затем через польскую границу в Калиш, Позен,[5] Гнезен,[6] Иновроцлав и Торн[7] на реке Висла, где этот обоз был сдан. Оттуда мы должны были вернуться в Гнезен – большой польский город. Там у нас находился склад, который нам надо было охранять и поддерживать яркий огонь. В этом доме жила жена польского солдата, у которой научился достаточно хорошо говорить по-польски. В течение двух недель нашего пребывания мы страдали от холода, наши ноги мерзли, а зима была холодная.







В конце концов, восемь человек, в том числе и меня, комендант города отправил в отдаленные деревни. Я получил несколько письменных приказов о доставке продовольствия, но, тем не менее, хотя я и не знал дороги, я не был обеспечен проводником. Но поскольку я должен был выполнить свое задание, я, как и другие мои товарищи, отправился в еврейский квартал, где все говорили, но мало кто мог читать или писать по-немецки, и совсем немногие, как я выяснил, умели читать по-польски. Там я хотел взять первого же попавшегося еврея в качестве проводника, но он сбежал, и за другими также пришлось гоняться. Наконец, я погнался за одним из них до самого чердака его дома и, в конце концов, настиг его в окружении множества женщин и детей. Здесь он решил защищаться, и мне пришлось применить силу. Я взял его за пальто, протащил вниз на два лестничных пролета, и вынужден был держать и бить его почти два часа, угрожая ему расправой, если он должен не привести меня в нужную деревню. Здесь мне пришлось вброд перейти через озеро, и вода покрывала мои колени. Я скомандовал еврею идти вперед, но боясь утонуть, он завыл так громко, что я рассмеялся и тотчас отправил его обратно. После того как мы пересекли озеро, он присел и вылил воду из своих сапог.

Помещик первой встреченной мною деревни отправил меня в дом старосты. Но, когда я вошел в комнату через соломенную дверь, я не мог уже стоять на ногах, и из-за сплошного дыма ничего не видел вокруг себя. Это заставило меня остановиться на ночь в помещичьем доме.

На следующий день я должен был посетить восемь деревень, но часто на деле удавалось лишь одну или две в день, потому что приходилось проходить расстояние в три-четыре мили.[8] В одном поместье я не смог получить проводника, поскольку, увидев меня, все разбежались и попрятались. На меня набросилась огромная собака, и под влиянием обычного юношеского порыва я застрелил ее. Это было еще одной причиной, почему я не получил проводника. Я путешествовал один, по своему собственному желанию, в деревни других районов, где, как почти и везде, получал подарки, которые очень порадовали меня.

Поскольку, как я уже сказал, мне потребовалось восемь дней вместо четырех, чтобы обойти деревни, и поскольку наш обоз поспешно покинул Гнезен, я и трое других вернулся слишком поздно. Наш обоз уже ушел. И получив его направление маршрута из Гнезена в Нейссе,[9] крепости в Силезии, нам пришлось одним пройти около ста штунде.[10]

Поскольку нас было четверо, мы решили не спешить догонять наш обоз, а постараться сделать наше путешествие наиболее комфортным. Мы посетили местных помещиков, которые обычно старались не давать нам своих собственных хороших лошадей, и пригрозили им, что нам нужно к завтрашнему дню догнать обоз, а если мы этого не сумеем, то они понесут за это наказание. Если нам нужны были лошади, мы пользовались этим методом так же, как и физической силой.

В этот раз мы взяли четырех лошадей, но, к сожалению, путь наш пролегал через большой правительственный город Позен. Там служащий сказал что-то горожанам, но мы ничего не поняли и продолжали путь. Нам захотелось выпить немного водки в последнем пригороде, и только тогда мы остановились. И почти сразу, восседая на белом коне, прибыл польский генерал местного гарнизона. Наша ситуация оказалась незавидной, и мы должны были быстро решить, что делать. Наш самый болезненно выглядевший товарищ лег на землю и начал непрестанно стонать. Вместо приветствия генерал стал угрожать, что напишет жалобу в наш штаб в Силезии о таком использовании его лошадей. Это могло произойти, если только больной вызывал сомнения у генерала. Защищая себя, мы заявили, что у нас тоже есть право пожаловаться в нашем полку, что Его Превосходительство генерал помешал нашему движению, что привело к смерти больного. После этого нам дали повозку, запряженную двумя лошадьми, и мы смогли продолжить путь, смеясь и подшучивая над нашим здоровым «больным товарищем».

После Позена мы прибыли в маленький польский гарнизонный городок под названием Фрауштадт.[11] Я не могу не упомянуть этот город из-за его ветряных мельниц, коих насчитал ровно 99.

После Фрауштадта мы, совершив несколько переходов, пришли в Глогау, и в канун Пасхи квартировались там у какого-то еврея. Поскольку мы были уже знакомы с этим городом, мы хотели, чтобы у евреев осталось что-нибудь на память о нас. Провизию, как и обычно, по причине их жадности и корысти, мы взяли насильно и, поскольку у евреев всегда дома был фарфор, мы собрали всю фарфоровую посуду и ели из нее так шумно, что перед домом собралась толпа, желавшая знать, что происходит. В качестве оправдания могу сказать, что мы и не думали умышленно есть что-то некошерное, что бы евреи потом не смогли пожаловаться на нас.

Из Глогау мы отправились с несколькими «Черными Егерями» к крепости Швейдниц.[12] Найти повозку за пределами Глогау оказалось большой проблемой. Это был первый день Пасхи, и мы обыскали каждую конюшню в деревне под названием Хохкирх, и, ничего не найдя, решили заглянуть даже в дом пастора.

Но обыскав все здание, мы также ничего не нашли, кроме одной старухи, и нам пришлось идти к церкви. Там шла месса, и она была полна людей. Там на дворе стояла красивая карета без лакея, запряженная двумя лошадьми, которых мы отвязали и увели. Поскольку мы боялись встречи с людьми из церкви, я гнал карету, пока она не наткнулась на пень и не перевернулась вместе с нами в грязь. Потом мы вновь двинулись в путь и ехали до тех пор, пока не оказались в полумиле от Швейдница. Там была таверна в лесу, где мы задешево продали карету с лошадьми трактирщику, а затем отправились дальше.

Подойдя к крепости Нейссе, мы продолжили путь с нашим полком и полком Секендорфа через Бреслау, а затем в Польше через город Калиш, Позен, Гнезен, Иновроцлав, и Торн на Висле. Оттуда мы отправились через прусскую Померанию в сторону крепости Кольберг[13] на Балтийском море. В миле от этой крепости был город Белгард,[14] с замком, который был отведен нашему королю Фридриху, пока он располагался там лагерем как генерал от кавалерии.

На пути от Торна к Кольбергу я увидел озеро в лесу у монастыря. На этом озере было много лягушек, имевших очень красивый ярко-синий цвет, и ни один солдат не уходил до тех пор, пока не поймал бы одну из них. Мы приехали в маленький городок, большую часть населения которого составляли евреи. В тот же день нам пришлось пройти несколько миль, сквозь снега и болота, вода в которых доходила нам до колен, пока не получили постой на ночь. Я и еще четверо вошли в дом одного еврея. Комната была полна соломы и коз. Поскольку там не было ни печи, ни дров, мы отправились в другой дом, где нашли еврея и взяли его в заложники, ибо только таким грубым поведением мы могли заставить его жену принести нам еды.

На время пока мы осаждали Кольберг, нас отправили в лагерь, располагавшийся в болотистой местности. Там не было ни бревен, ни даже соломы, и наши казармы были построенные из земли и дерна, а вокруг них были вырыты канавы.

Поскольку из-за постоянной сырости тоже можно заболеть, я заболел, и мне пришлось ехать в госпиталь в Штеттин[15] – крепость у моря. Когда я приехал туда с несколькими своими товарищами нашего полка, мы были помещены под самой крышей трехэтажной больницы. Каждый день возле меня умирало 12–15 человек, от чего меня сильно мутило, и, возможно, это стало бы причиной моей смерти, если бы я и еще четверо товарищей уже на второй день пребывания не сообщили, что чувствуем себя лучше и не сбежали бы оттуда. Если верить слухам, то в этом госпитале и еще трех других в этом округе, содержалось около 6 000 больных, и всем, у кого имелся хоть какой-то аппетит, приходилось страдать от голода. И это тоже стало причиной моего бегства оттуда. На третий день, нас пятерых человек отпустили, и мы без задержки отправились в наш полк.

В крепости Штеттин располагались вюртембергские солдаты, которые были одеты в униформу белого и красного цветов, то есть, такую же, как и у австрийцев. Эта крепость занимала такую позицию, что могла быть осаждена только со стороны Берлина. Здесь река Одер впадает в Балтийское море. Она, вместе с болотами, которые простираются на милю, окружает две трети периметра города. Над болотами проложена плотина в милю длиной, простирающаяся к мосту возле деревни Дам.[16] Это большой и красивый город, но, особенно, прекрасны большие торговые корабли в гавани.

Когда мы впятером без промедления прибыли к Кольбергу, мы имели честь в добром здравии продолжать осаду еще три недели. День святой Троицы особенно остался в моей памяти, потому что в тот день состоялся штурм крепости.

После полуночи мы покинули лагерь, все полки двинулись вперед через болото, и когда, наконец, на форпостах раздались первые выстрелы, нам было приказано атаковать вброд рвы и валы с фашинами, разбрасывая и переворачивая внешние укрепления. Когда я стоял во рву, то каждый передний солдат должен был вытащить следующего при помощи ружья. Валы были песчаные, и все чаще солдаты падали либо от огня противника, или просто из-за оползающего под ногами песка. Огромные пушечные ядра пролетали над нашими головами, гремя так яростно, что нам казалось, что земля рассыпалась под нами. Когда почти все были на вершине земляного вала, многие пруссаки были уже уничтожены, а оставшиеся в живых бежали к воротам.

Тогда мы тоже хотели завладеть воротами, чтобы войти в город, но в этот критический момент пруссаки выстрелили в нас из малых и больших пушек, и закрыли ворота.

Так как все виды снарядов и ракет подобно ливню вырвались из крепости, мы были вынуждены обратиться в бегство. Тем, кто вскарабкался на вал, пришлось прыгать из крепости в ров вместе со своими пленными, и все остальные должны были сделать то же самое. Во время этого отступления многие падали на штыки, многие утонули, и многие из нас были взяты в плен, позднее отведены в крепость и отправлены в Данциг[17] морем.

Вернувшись в лагерь, мы видели, что многие потеряли шлемы, ружья, сабли, ранцы и пр. Многие осматривали себя, выискивая ранения из-за частых паданий и множества ушибов, у некоторых их не было, однако, большинство не знали о полученных повреждениях, пока не добрались до лагеря.

В этом лагере были поляки, вестфальцы, французы и, как уже говорил, лишь два вюртембергских полка. Однажды утром пруссаки на кораблях с моря внезапно напали на поляков, как это было уже раз на Пасху. Пушечный огонь был настолько сильным, что поляки не могли быстро ретироваться. Их пушечные ядра преодолевали более половины пути к нашему лагерю, в то время как наши ядра летели параллельно воде, и, поскольку окружающие болота замерзли, ядра могли катиться по льду так быстро, что одно часто могло сбить с ног человек 10–12 и часто ломало солдатам ноги. Во время этой осады пруссаки часто совершали вылазки, хотя каждый раз возвращались обратно с большими потерями.

К концу четвертой недели пришла команда от генерала Вандамма, вернее от принца Жерома, что оба вюртембергских полка должны форсированным маршем идти в Силезию на осаду Зильберберга.[18]

Перед уходом мы должны были получить дополнительных лошадей в небольшом городке Белгард, чтобы перевозить ранцы и пр. Это принесло мне несчастье, поскольку мой ранец, плащ, штык, и все деньги, которые я хранил в поясе своего плаща, были потеряны. Я был на своей квартире. И когда узнал об этом, решил взять лошадь и скакать в другие роты, чтобы отыскать свои потерянные вещи, но я должен был сделать военную реквизицию и вместе с хозяином найти его лошадь в лесу, поскольку я видел навоз в конюшне. Когда у меня появилась лошадь, она была без седла и уздечки, и мне пришлось сделать уздечку из куска веревки. Я проехал около трех миль по окрестным деревням, но ничего не нашел. В итоге я заблудился и не знал, как спросить, куда мне надо было ехать, потому что из-за диалекта я не мог вспомнить название деревни, но я верил, что могу вспомнить дорогу. Наконец, когда совсем стемнело, у меня не было другого выбора, как позволить лошади самой идти, куда ей вздумается, что оказалось хорошим решением. Лошадь шла полночи через пустоши и леса, и, поскольку я не позволил ей пастись, она отправилась домой, в свою деревню, и мне пришлось смириться со своей потерей.

От этой деревни путь пролегал через Померанию и Польшу в Бреслау. В Калише мы получили фургоны и все вместе приехали в них в лагерь у Франкенштейна[19] и Райхенбаха.[20] Мы прибыли туда в июне месяце.

Крепость Зильберберг всем вюртембергским полкам и баварцам пришлось взять в осаду. Из-за высоких стен штурмом взять ее было нельзя, а сдаваться город не хотел. План этой крепости мог быть изучен многими нашими людьми, которые попали в плен, но только после войны. Во время войны им даже не было позволено увидеть дорогу, по которой они пришли сюда.

Спустя две недели, несколько полков оставались перед крепостью, а другие, среди которых был и мой, должны были начать осаду Глатца.[21] Когда началась блокада этой крепости, вюртембергские войска стали лагерем в цветущем ржаном поле, и ее стебли были нужной длины, чтобы использовать их для строительства казарм, что имело большое значение, если надо было жить в условиях полевого лагеря.

Прибыв на это поле, я поспешил отыскать моего брата, служившего в полку Лилиенберг. Здесь мы встретились, обнялись, приветствуя друг друга, и радость наполнила наши сердца. Потом он отвел меня к себе в казармы и отдал мне несколько штанов, рубах, и несколько других предметов одежды, который мне нужен, поскольку, как я уже сказал, я потерял почти все в Кольберге.

Когда крепость Глац была полностью окружена, осажденные несколько раз атаковали нас, что всегда заканчивалась потерями пруссаков. Через две недели, мы предприняли атаку на город и крепость – каждый лагерь начал ее около часа ночи. Осторожно, избегая всякого шума и случайных выстрелов, мы прошли колонной через поле в сторону форпоста. Люди были по шею мокрыми из-за росы на стеблях ржи. Когда форпосты открыли огонь, нам была дана команда идти на штурм, и всем пришлось пройти через реку, глубина в которой порой доходила до груди. Когда под дождем из пуль бруствер, располагавшийся перед нами, был пройден, многие пруссаки вместе со своими женщинами и детьми, были заколоты и застрелены, некоторые были оставлены в живых, и вместе с лошадьми и пушками, оставлены за стенами крепости. Затем полк Лилиенберг атаковал городские ворота, но эта попытка, несмотря на большие потери, оказалась безрезультатной. Пока противник оборонялся в плотно застроенных частях города, на нас обрушился страшный обстрел легкой и тяжелой артиллерии, и нам пришлось покинуть наши позиции. Бруствер был взорван большими минами, и повсюду летали снаряды, так называемые Pechcränze – деревянные кольца, обмотанные вымоченной в смоле веревке, которые можно было потушить, только присыпав их землей.

Возвратившись в лагерь в «небольшом» расстройстве, на рассвете все стали разыскивать своих друзей. Со сжимающимся от страха сердцем я искал своего брата, и мы нашли друг друга целыми и невредимыми. Все, кто знает, что такое братская любовь, конечно, могут себе представить нашу радость в этот момент.

Когда эта атака закончилась, нам сказали, что, если пруссаки не сдадутся, мы будем атаковать крепость снова следующей ночью. Однако, в связи с объявлением мира, повторная атака так и не состоялась. Если кто-нибудь видел взрывы, он может представить себе великолепную картину штурма крепости, которая намного красивее, чем обычное полевое сражение.

В воздухе невероятное множество бомб и гранат, летящих во всех направлениях, они плыли как огненные шары и взрывались либо в воздухе, либо на земле. Потом снова пушечный выстрел, снаряд медленно поднимается, а потом быстро падает – иногда сталкиваясь с другим, и это красивое зрелище. Иное дело, тяжелое ядро, которое летит незаметно, с небольшим шипением. Однако, гранаты, а особенно, бомбы, летят со звуком, подобным шуму мощных крыльев рассекающих воздух стервятников.

Мы еще несколько дней оставались в этом лагере, а затем перешли в постоянный лагерь в районе Рейхенбаха, и, наконец, каждые две недели перебрасывались с другие районы. В день св. Якова все вюртембержцы покинули Силезию, направляясь во Франкфурт-на-Одере, в свои постоянные лагеря в Браденбурге – около Берлина в Старгарде,[22] Фюрстенвальде,[23] Бескове и других местах.

Здесь мы пробыли одиннадцать недель, среди бедных крестьян, которые из-за неурожая в регионе не имели ничего, кроме картофеля, бобов и баранины. В частых разговорах о хорошей еде, которой им приходилось нас кормить, они намекали на то, что мы, должно быть, прибыли из сытой страны, поскольку мы, питаясь их лучшей пищей, не оценили ее, и в угоду своему аппетиту съели всех их овец.

Для тех, кто хочет понять, почему они так бедны, вот мои соображения:

Во-первых, эти люди по-прежнему связаны со своими дворянами большой барщиной – барон требует от крестьянина свою часть – четверть от всего собранного урожая арендатора, или его сына к себе на работу от четырех до шести дней в неделю без оплаты. Подобным образом он берет его дочь на шесть лет без оплаты ее труда, так же и правитель забирает его сына на службу в армию. Зависимый, или полузависимый крестьянин должны отрабатывать в зависимости от размера своего имущества. Так что встречаются деревни, где мужчина с женой и детьми работают от трех до пяти дней на дворянина, а оставшееся время на себя. Однако за это он получает столько земли, от землевладельца, сколько захочет, сможет обработать.

Во-вторых, грунты здесь большей частью состоят из песка, так что при посеве и возделывании земли требуется оградить ее небольшим забором, чтобы предотвратить выдувание почвы и семян. Поэтому можно выращивать только овес, картофель, рожь и редко где пшеницу.

В-третьих, отсутствие культуры, особенно физической культуры, готовности к работе, понимания и религии. Редко кто ходит в церковь, только старики. Я сам часто видел, как пастор в воскресенье читал свою проповедь восьми или десяти людям, с полным отсутствием всякого желания. Я узнал также от моего домовладельца, что его сын, лет одиннадцати или двенадцати, не умеет ни читать, ни писать и ничего не знает о религии. Имевшаяся у него книга, дала мне возможность в этом убедиться.

Так как я умел читать, я знал десять заповедей, и я спросил, учили ли дети их в школе. Хозяин ответил: «Да, они должны были учить, но мой сын не знает их и не умеет ни читать, ни писать. Я стараюсь, чтобы он выучил их». Поскольку, эти люди малообразованны даже в вопросах собственной религии, нехристианские и еретические книги служат тому, чтобы научить их ненавидеть другие вероисповедания. Поэтому такие люди достаточно слабы, и готовы верить разным родам басням. Я убедился в этом, прочитав такую книгу и поговорив потом с этим крестьянином. И мне пришлось сыграть роль могильщика: привязав камень к их книге, я утопил ее в большом озере.

Через три месяца, весь наш корпус отправился домой. Путь в Эльванген пролегал через Плауэн, Нюрнберг, Байройт, Ансбах, и Динкельсбюль. Король уже ждал нас, и в Шлоссфелде нам был устроен смотр. Было необычайно холодно в этот день, хотя мы уже привыкли к холодам. Перед прибытием в Эльванген моя рота провела ночь в маленьком городке Вайльтинген, что располагался в «Старом Вюртемберге». Ожидалось, что все закричат от радости от возвращения домой после пересечения границы, но на деле были лишь ругань и препирания по поводу выделенных нам плохих квартир. На этом кампания закончилась, и к нам с братом пришли две мои сестры и наши друзья. Воссоединение семьи стало большой радостью, и не могло быть большего доказательства семейной любви.








Cover image





http://flibusta.is/b/634550/read
завтрак аристократа

Вячеслав Тюев Голос из толпы дневниковые записи - 6

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2838277.html и далее в архиве


ЧАСТЬ I



1951–1954 ГОДЫ



1953 ГОД



15‐е марта, воскресенье. Первым, что я услышал сегодня, проснувшись в 18‐й комнате на койке ее отсутствующего хозяина, было то, как Баскаков сказал: «Умер Готвальд». Сердце екнуло, вспомнилось: два часа ночи, траурная музыка. И еще – что и Сталин умер тогда же, когда мы с Ниной сидели на шестом этаже.

А день сегодня впервые по-весеннему солнечный. На Невском (я к 12 часам поехал играть в шахматы с историками) скопище народу. Все, как мухи, выползли на солнце – и ширины тротуаров не хватает. Народ кишмя кишит.


В 12 часов ночи передавали сообщение о 4‐й сессии Верховного Совета. Много нового.


18‐е, среда. После военных занятий пришли на факультет. Сегодня утром умер профессор Копержинский. Ну и год выдался! За два с половиной месяца: Державин, Сталин, Готвальд, Копержинский (наш преподаватель).

Сбор денег на венок. Собрание в славянском кабинете при огромном стечении славистов.

На уличных газетных стендах – снимки, статьи, посвященные Сталину, Готвальду: гроб с телом… Времена!


23‐е, понедельник. Купил фотопленку. Раньше ее делали дрянно. А теперь и наши стали делать под немцев, наконец-то! Скопировали, и хорошо получилось.


4 апреля, суббота. Феноменальное известие! Врачей-сионистов оправдали52. Оказывается, арестовали их ошибочно, чуть ли не под пытками заставили признаться в том, чего они не совершали. Работников МВД – к ответственности! Буржуазные газеты оказались правы, крича, что большевики несут вздор, травят евреев. Событие международного масштаба!

У газетных стендов – народ. Собираются небольшими группами. «Что за вредительство?! Шантаж», – говорят, стоя у газет, качают головами.


5‐е, воскресенье. Воскресным вечером на набережной Невы горят яркие огни, много гуляющих, много песен и даже под аккордеон. Много пьяненьких, много хорошо, празднично одетых людей… может быть, это оттого, что сегодня Пасха?


6‐е, понедельник. В разговорах о врачах-«вредителях» многие высказывают мнение, что правительство вынуждено было сделать такое заявление, чтобы не возбуждать враждебного отношения к евреям. На самом же деле никого, мол, не выпустили.

А против евреев продолжают высказываться на каждом шагу. В сплетнях договорились до того, что, дескать, одна еврейка кричала: будем и мы, евреи, вашей русской кровью расписываться… И верят.


14‐е, вторник. Герваш, Петька Замятин и я ходили по Университетской набережной. На наших глазах с середины Дворцового моста бросился в Неву человек. К месту его падения поспешила шлюпка с милиционерами.

Мы дождались, когда она выловила того человека и доставила его к ступенчатому спуску набережной.

Это был еврей.

Его пытались откачать. Но безуспешно.


25‐е, суббота. Сижу дома. В первой комнате стоит еврейка, знакомая мамы, и с негодованием говорит о шовинизме, о травле евреев. О том, как соседка не дает ей проходу.


1 мая, пятница. Впервые в демонстрации участвуют только представители трудящихся. Улицы перегорожены автомашинами – к представителям не пускают. А на загороженной с обоих концов улице ребята играют в футбол. Пустынно.


15‐е, четверг. На улицах убивают, грабят. Появилось множество бандитов (освободили заключенных).

Вот нынешнее время: старое возвращается, например джазы. Поговаривают, что срок воинской службы будет снижен с трех до двух лет.

Поползли слухи о том, что ограбили Черкасова, и рассказывают, как это произошло. В нынешних условиях эти слухи имеют некоторое основание.



1954 ГОД



22 февраля, понедельник. (Речь Булганина на торжественном заседании в честь годовщины Советской Армии прозвучала как набат к войне. Все кончено. Америкашек ничем не унять.) Слова Булганина: Будущий наш противник хорошо знает… Н-да! «Новые средства ведения современной войны…» Страх нагоняет: десять лет назад война была ужасная, а сейчас будет еще более ужасная. Ого!


23‐е, вторник. Передачи об армии по радио. Опаскудилось наше государство со Сталиным, опаскудилось. Как хвалили! Слушать было противно. И как сейчас замалчивают! Тоже противно.

«Армия создавалась под руководством партии и Ленина». (А где Сталин? Раньше особо подчеркивалась роль именно Сталина.)

И вот еще: ученик великого Ленина (раньше: великий Сталин). В песне «Красное знамя» выпущено «вива Сталин».


Годовщина со дня смерти проходит незаметно. Пока что читали по радио (в 11‐м часу) одну лишь статью из «Правды» со слишком необычным для нынешнего времени названием «Великий продолжатель дела Ленина». Весь упор на партию и то, что Ленин организатор ее. Скупая статья.


Здорово! Заговорили наконец-то по-человечески. Трагедии, мол, бывают и в нашем обществе. Например, жена потеряла мужа. Нам скажут – она найдет себя в работе, в среде советских людей, они ей помогут. Нет, мужа ничем и никем не заменишь. Здесь – трагедия! Как здорово! Не заменишь. Ни трудом, ни словоблудством.


30 апреля, пятница. Завтра Первое мая.

Вот что на наших глазах свершается: десятые классы переполнены, мест в вузах не хватает. Началась пропаганда за то, чтобы после десятого класса шли в рабочие. На эту тему по радио выступил писатель: мол, академик у нас равен плотнику (?!).

В мое школьное время не было такой политики. Времена в этом отношении быстро меняются.

А в другом отношении… встретил одного человека, говорит: «Что за сволочное время! Все матерятся и дерутся на каждом шагу. До войны люди были лучше».


1 июня, вторник. Водку «урезали»! Не стали продавать ее нигде, кроме магазинов. В пустующем пивном ларьке стоит мужчина перед бутылкой лимонада и жалуется буфетчице: «Это все женщины! Алименты стали платить тоже по их письмам в Президиум Верховного Совета».


17 августа, вторник. Город Бабушкин под Москвой.

1. Пьяные – штабелями.

2. Пьяный вцепился в дочку, отбивается от жены. Сзади подбегает второй ребенок, девочка постарше, и плачет.

3. Пять метров дальше – скопище людей. Что-то произошло, бежит милиционер.

4. Народ злой. В магазинах ругаются с продавщицами, те с покупателями на «ты», женщин обзывают «дурой», «лошадью» и прочими грубыми словами.

Это – плохое в Бабушкине. Его меньше, чем хорошего (интеллигенция, гуляющие семьянины, музыка), но оно слишком отвратительно и поэтому бросается в глаза.


В августе я проходил студенческую практику в Москве, в редакции газеты «За социалистическую Югославию», выходившей на сербском языке. Газета была органом Союза югославских патриотов, политэмигрантов и помещалась в здании Славянского комитета53. Печаталась на исключительно тонкой бумаге, так как распространялась в Югославии нелегально.

Во время этой практики жил в общежитии МГУ в г. Бабушкине.


19‐е, четверг. В редакции газеты Нина говорит: материальное обеспечение даже средних кругов интеллигенции, не говоря уж о рабочих, низкое. Мы вдвоем с мужем работаем на одного ребенка. Стоит мне заболеть – и денег не хватает.


20‐е, пятница. Статья в «Известиях» по поводу нашей трафаретно-традиционной лжи о жизни трудящихся на Западе. Здорово! Фурор!

Сербы, сотрудники газеты «За социалистическую Югославию», смеются: и нас пропечатают за наши статьи. Например, пишем: хлеб становится чуть ли не предметом роскоши для трудящихся буржуазного Запада.


26‐е, четверг. Искал, нашел Николая Генералова. Видел московские трущобы. Как живут наши люди в них (тот же Генералов) – срам, ужас!54

Из последних записей студенческих лет:

Серегин, студент: «Пока будут деньги, гадство в людях не исчезнет».


Саранцев: «Все жлобы, потому что я знаю, что, если я приду к кому-нибудь ночью и попрошу сделать что-нибудь для меня, никто ничего не сделает».


Тамара: «Все люди сволочи».


Саранцев: «Все люди обыкновенные, но бывают в какое-то время сволочами (из‐за окружающих их условий). В острых положениях, когда встает вопрос: или “я”, или “не я”, люди поступают обязательно как сволочи, т. е. решают вопрос в пользу “я”».


«Я вышла замуж, чтобы не работать. А зачем же тогда выходить замуж, если при этом еще и работать?»


Другая: «Почудить можно – один раз живем на свете».


На четвертом курсе есть целые комсомольские группы и даже комсорги, которые считают, что на старших курсах комсомольская работа зашла в тупик, отлынивают от нее и пр.


Витька Калинин и Ткаченко подрались из‐за рубля?! Был товарищеский суд в общежитии.


Тамара Стрелкова: «Надо за офицера выходить! Но опять же офицеры на дороге не валяются».


Валя Зайцева: «Атомная война на носу, а тут молодые годы проходят, – подумала я так, плюнула на все и поехала к Николаю».


Зайцева – Речкаловой: «Ты представь себе: рост высокий, глаза черные, майор, три тысячи рублей».


Женщина берет банку консервов из рук продавца:

– Тьфу, какие они у вас грязные!

Продавец:

– Ерунда.

– Как ерунда! Сумка испачкается. Она сто рублей стоит.

Продавец:

– Сумку вы купите в любом магазине, а за консервами вы еще побегаете!

Очередь смеется.


– Какая она неряха! У нее всегда юбка мятая. Туфли грязные…

– Но и у тебя, в твоей комнате много пыли, все разбросано – где что.

– Но я же никогда не хожу в мятой юбке! И чтобы на моих туфлях были грязные засохшие брызги, фи!


Распределение (распределение студентов, окончивших вуз, по местам их предстоящей работы). Представитель из Москвы Стрепухов… Тихонов не соглашается, когда Стрепухов «толкает» его в районную газету. После распределения Вяземский (преподаватель) «накачивает» Тихонова.

Резюме Тихонова по поводу этой накачки:

– Я по-советски должен жить! На кого полез, букашка! Да он (Стрепухов) тебя в порошок сотрет, он и слова не скажет, а правда все равно будет на его стороне – второй заместитель Хрущева! По-советски жить! Не проявляй своих эмоций, главное в человеке ум, хитрость, обходи, обманывай тихо, но чтобы внешне все было чин чином: и патриотично, и сознательно и т. п.

Тут же в группе распределившихся возникают разговорчики.

Один:

– Какой-то писатель хотел сказать, что сера наша жизнь, так ему по шапке.

Другой:

– Безыменский – наш большой поэт?! Да он пишет в своей новой поэме: «Я счастлив, что ты, моя муза, даешь мне возможность воспеть тебя, кукуруза!» Если бы это не было напечатано с прямым указанием, что это серьезная вещь, воспринималось бы не иначе как пародия, сатира. Да это и есть пародия, черт возьми!

Третий:

– А наш спорт? Выиграли на международных соревнованиях – звонят во все колокола, портреты, статьи, романы. Проиграли – с лупой не сыщешь информации в газетах, а если пишут, то непременно так: нога подвернулась, а так шел в чемпионы; французский судья виноват.


Преподаватель Вяч. Зайцев рвется в ученые… После решения партийного комитета факультета об его отправке в колхоз председателем (козни врагов-соперников) говорит:

– Это вам, девушка, не художественная литература, а подлая правда. Жизнь. И наш главный подлец – парторг, держиморда.


Из трамвайного разговора:

Приехала работница на фабрику, отработала два часа, начальница ей говорит:

– Прекращай работу, езжай домой, через шесть часов приедешь, продолжишь работу в ночной смене.

Дело в том, что любимица начальницы попросилась в дневную смену.

Работница отказалась.

– Ах, не прекратишь работу? Не поедешь домой?

– Не поеду. Не имеете права!

– Ну хорошо. Я тебе покажу права.

И вскоре перевела непослушницу на месяц в уборщицы. Пыталась та жаловаться, да разве найдешь на начальство управу? Не сведешь концы с концами. Покориться ей надо было с самого первого раза. Потерял – молчи, нашел – молчи. Так-то приходится жить!


Валя Зайцева идет по Невскому. Вдруг толкает подругу в бок, шепчет:

– Видела? Видела? Сейчас лейтенант прошел, я ему глазки состроила, кажется, заметил.

В трамвае снова толкает подругу:

– Вон, смотри, смотри: курсант вошел! (Рассказано Евгенией Речкаловой.)


– Маньке наш бригадир всегда самые лучшие наряды выписывает. Из баб она больше всех зарабатывает.

– Она спит с ним.

– Ну и что! Не со всякой бабой бригадир спать будет. Небось завидуешь ей. Как-никак лишние 100–200 рублей.

– Глупости говоришь. Какие же они у нее лишние? Она с бригадиром больше пропьет, чем заработает.


Кондукторша в трамвае взяла деньги и говорит: «Сдачи сегодня не положено». Улыбается, прячет деньги в сумку и билета не дает: «Ничего, так доедете».


Соседка у соседки ворует письма, читает их, заклеивает и снова кладет в почтовый ящик.

У матери есть дочка, мать радостно всем сообщает: «Мотька вышла замуж за солдата». Через месяц печально: «Мотька с солдатом разошлась» (оказывается, не записывались). Через несколько дней – опять радостно: «Мотька вышла замуж» и т. п. Солдат меняет солдата, за солдатом – рабочий, а Мотьке никак не найти своего счастья.


Немолодая уже одинокая женщина вроде бы нашла это счастье: дом, уют, муж. Но тот не хотел записываться, медлил. «Что тебе еще надо?» И вот женщина, счастливая, говорит ему: «У нас будет ребенок». – «Ступай отсюда!» – последовал ответ… Женщина повесилась.


Встречаю Суханова, выпускника отделения журналистики, перед распределением на газетную работу.

Спрашиваю:

– Куда хотел бы попасть?

– Куда Родина пошлет!

И дальше следует тирада в том же духе.

Противно. Лучше уж «честный» жулик.

Вот оно, наше поколение. На языке – одно, в душе – другое.




http://flibusta.is/b/634538/read#t2

завтрак аристократа

Елена Вяхякуопус Странники Миниатюры

НА ПЕТЕРБУРГСКОМ КНИЖНОМ САЛОНЕ



Сегодня на книжном салоне было много людей с собственными книгами, изданными за свои деньги. На подходах к зданию Манежа стояли старички и старушки, держа книги перед собой, как держат пучки зелени и банки с огурцами пенсионеры-огородники, которых рыночные бизнесмены внутрь рынка не пускают. Один старичок, тощий и согнутый почти под девяносто градусов, как маленькая кочерга, стоял с тетрадкой: он написал свою тоненькую книжку от руки, видимо, не имея компьютера.

Как много людей, которые хотят оставить след в вечности! Как много судеб, достойных этого! Наверное, все.



СКИТАЛЕЦ И ДЕВОЧКА



Работала я тогда в Скопье. Шли мы с коллегой, местным психологом, по улице. У мусорных баков стояли мужчина с девочкой лет восьми. Одеты в старую, заплатанную, но довольно чистую одежду. Он вытащил из кучи мусора пакет с остатками молока и огрызок булки и дал девочке. Мы с коллегой подошли к ним ближе и увидели, что девочка особая: у нее были тоненькие скрюченные ножки и ручки, голова склонялась к плечу. Коллега стала его расспрашивать. Мужчина, бородатый, с лохматой головой и яркими черными глазами, рассказал, что остался вдовцом, работы не было — и он отвел дочку-инвалида в интернат. Пошел бродить по свету, через полгода вернулся навестить ее. И увидел: лежит его дочка, к кровати привязанная. За полгода она ходить и говорить разучилась. Послушал он врача и санитарок. Что они объясняли, не понял, а ночью влез в интернат через заднюю дверь, перерезал ножом ремни и забрал свою дочку. Нес ее всю ночь через поля, пока не дошел до соседней балканской страны. Поселились под мостом. В реке мылись, еду на костре варили, с дороги не видно. Вскоре девочка снова начала ходить и говорить несколько слов. Она всё время держалась за отца рукой, даже во сне.

Он сказал:

— Ей со мной хорошо. Мы вместе. Если заберут — я ее опять украду.

Коллега улыбнулась и шепнула мне:

— Покарауль их.

Она отошла в сторону, набрала номер телефона и вызвала полицию. Потом вернулась и закричала:

— Где они? Ты куда смотрела?

— Извини, — сказала я. — Извини. Задумалась…



СЧАСТЛИВЫЕ ЛЮДИ



Прошла я пешком три километра по узким улочкам Скопье, от дома до реки. Встретила трех счастливых людей — по одному на километр.

На улице Козле человек в желтом комбинезоне красил желтой краской забор и распевал во весь голос: «Расцутены яболки и крушки, паплили тумани над рекой, излезала на реку Катьюша…» Он махал кистью, как дирижер, притопывал ногой и даже временами приседал… Я, конечно, не удержалась и сказала:

— Приятно услышать русскую песню!

Человек бросил кисть и закричал:

— Русская? Откуда? Из Петербурга? То есть Ленинграда? Нет, правда? Ух, здо`рово! А здесь что делаешь? Работаешь? А живешь где? Адрес какой? А муж у тебя есть? С тобой живет?

На этом я попрощалась, но он еще долго кричал мне вслед:

— Катьюша, яболки и крушки…

На Партизанском бульваре под каштаном сидел старичок в костюме, таком же старом, как он сам, а рядом с ним — старушка, выпрямившись, открыв рот и строго глядя перед собой. Людей с болезнью Альцгеймера я узнаю` с первого взгляда. Старичок держал в руке булочку, отщипывал от нее кусочки и клал старушке в рот, как птичке в клюв. Потом обнял ее и погладил по голове. Старушка важно кивнула и указала на булочку: давай, мол, не отвлекайся… Счастливые, подумала я. Отдать бы всё, чтобы мама снова была со мной…

А у реки я увидела третьего счастливца. Это был беженец, загорелый и грязный до черноты, в драной военной куртке. Сидел он на сломанной скамейке, развалясь, как король, а рядом с ним стояла бутылка с пивом, которую он иногда поднимал, рассматривал на солнце, отпивал глоточек и осторожно ставил обратно. Щурил глаза, улыбался и махал голой грязной ногой…



ПО ДОРОГЕ В ПУЛКОВО



Автобус в аэропорт, невольно подслушанный разговор. Зима, мороз, за окнами темно. За мной сидели мужчина и женщина.

Она говорила обиженным детским голосом:

— Неужели мы до лета не увидимся? Невозможно…

Он отвечал бодро:

— Ну что там какие-то пять месяцев! Пролетят — не заметишь!

Она всхлипнула:

— Конечно, ты не заметишь… Рядом с женой… А я… Снова одна…

— Ну, Сонечка, деточка, милая моя! — тихо говорил он. — Ведь целую неделю вместе… Как было хорошо… Не мучай меня…

Когда автобус остановился, я обернулась. Она — маленькая, в пуховом платке, с учительским портфельчиком. Он — в старомодной дубленке, в очках с толстыми стеклами. Оба седые — два старых человека…



КОФТОЧКА



Мама умела шить всё — от шляп до пальто. Конструктор военного завода, она могла сделать любую выкройку точно и красиво. Шить мама научилась в детстве, когда не было игрушек и она сама себе делала кукол. На мой два­дцатый день рождения мама прислала в подарок блузку из белого крепдешина. Каждую пуговку она обшила шелком и украсила воротничок тонюсеньким кружевом, как снежинками. Конечно, я решила надеть эту блузку на день рождения. Я собиралась праздновать его в общежитии в следующую пятницу. В среду на факультете ко мне подошла подружка и сказала:

— Хочешь пойти сегодня вечером в новый шикарный ресторан в «Международной»? Он не для советских, туда только иностранцев пускают.

— А как же мы попадем туда, Наташенька?

— С Гартмутом! Он немец! И не какой-то гэдээровец, а настоящий немец. Фирменный ужин, из их фирмы там все будут. Приходи ко мне в семь.

Вечером я накрасилась, надела мамину блузку и длинную голубую юбку и поехала к Наташе. Она жила на Краснопресненской. Наташины родители работали где-то в Африке, и она жила одна. Квартира была заставлена иностранными диковинками, на кухне рядами жестяные банки с сосисками, манговым соком и ананасами. На банках яркие картинки с невиданными фруктами. В нашем Ижевске о них не слышали.

Наташа критически осмотрела мой наряд и сказала:

— Нет, ну кто же носит такие старомодные юбки! Голубая! Зимой! Гарт­мут будет смеяться! Знаешь что? Так и быть, я дам тебе мое французское платье. Я его уже два раза надевала при Гартмуте. А ты мне дай твою кофточку, она отлично подойдет к моей черной мини-юбке.

Мне было жаль снимать мамину блузку, но французское платье! Красное, из искрящейся синтетической ткани с золотыми блестками… Я надела платье и отдала Наташе блузку. В дверь позвонили — пришел Гартмут. Коротенький человечек с красными щеками и красным носом, блестящим, как французское платье. Он показался мне пожилым, хотя теперь я думаю, что лет ему было около сорока. И мы отправились в ресторан для иностранцев.

Стол был накрыт роскошный, фирменные немцы сидели за ним со своими русскими девушками. Наташа танцевала с Гартмутом, а меня заставила потанцевать с его начальником. Начальник был толстый и неуклюжий, больно наступил мне на ногу, руки у него были холодные и потные… Вскоре я потихоньку вышла и поехала к себе в общежитие.

На другой день Наташа не пришла на факультет, и я позвонила ей домой.

— Наташенька, можно я приеду, привезу платье?

— Ой, давай завтра, я сегодня занята…

— Мне нужны мои кофточка и юбка, завтра у меня день рождения…

— Да? Ну и надень мое платье, мне не жалко. Пусть это будет тебе подарок. Я всё равно не смогу к тебе приехать — Гартмут купил билеты в Большой.

Только через неделю я смогла забрать мамину блузку. На рукаве ее, у манжеты, и у воротничка, обшитого тонким снежным кружевом, синели винные пятна…

Прошло много лет. Меня пускают в любой ресторан, и я могу купить себе любое платье. Но мамину блузку я никогда не забуду. Нет в мире таких денег, нет таких тканей, нет таких портных, чтобы сшить ее.



«ВСЁ ВАСИЛЬКИ, ВАСИЛЬКИ…»



Сестра моей бабушки Анна Максимовна, Нюсенька, Анечка, родилась в селе Большое Куроедово Оренбургской губернии в августе 1914 года. Она была единственный человек в моей жизни, кто мне всё прощал и никогда ни за что не ругал. Ей я обязана счастливым детством. Своих детей у нее не было. Любимый человек не вернулся с фронта, замуж так и не вышла. Жила по чужим домам, собственную квартирку получила перед пенсией, очень была счастлива, что течет из крана вода и не надо носить ее в ведрах на коромысле…

Анечка часто водила меня в лес, в поле, на берег речки Карлутки. Брали одеяло и думочки — маленькие подушки в белоснежных наволочках с мережкой. В плетеной корзине лежат вареные яйца и картошка, соль в тряпочке, огурцы, чекушка водки для Анечки и чекушка компота для меня. Пили из маленьких граненых стаканов. Сидели на одеяле, играли в карты — в Акулину и дурака. Анечка курила папиросы «Беломор». От нее всегда пахло духами «Красная Москва» и папиросами.

Жилья у бабушки и Анечки не было, потому что они были беженцы. Сначала беженцы от голода в Туркестан, а потом из Туркестана от тоски по родине обратно в Россию. Анечка была агрономом, в Туркмении она ездила верхом на ишаке по далеким районам, работала на бахчах, научилась пить чай из пиал и готовить плов в казане. Играла на гитаре и пела: «Всё васильки, васильки… Много их выросло в поле… Помнишь, у самой реки их собирали для Оли…»

Вернулись в Россию без кола без двора. Анечка снимала комнатку в деревянном доме, в полуподвале, темном и зимой очень холодном. Спали у беленой печки, к утру вода в ведре у порога покрывалась тонким льдом. Помню, мне года четыре. Мы с Анечкой поднимаемся по скрипучей деревянной лестнице к хозяевам дома. Там тепло, светло, круглый стол под бархатной скатертью, ковер с тремя медведями на стене. Нам наливают чай. Чашечка с розочками, маленькая и тонкая, как для принцессы. Когда мы уходим, я не хочу с ней расстаться. Анечка уговаривает меня отдать чашку, но я вцепилась в нее и плачу.

Анечка сказала:

— Продайте эту чашку.

Хозяйка закричала:

— Еще чего, сервиз ведь! Избаловали девчонку!

Тогда Анечка сняла с себя теплый пуховый платок и отдала им. И чашечка долго у меня была, я только из нее хотела пить, а потом куда-то делась… До сих пор помню, как она выглядела…

Мужа и детей у Анечки не было. Поэтому больше всего на свете она любила меня. Только сейчас я понимаю, что` она чувствовала, когда я вышла замуж и решила переехать к мужу в Финляндию. Тогда я не понимала, почему она плачет из-за моего отъезда — ведь я ехала в прекрасную капиталистическую страну, в которой всё намного лучше, чем у нас.

Через год она приехала ко мне в гости. В конце восьмидесятых в Ижевске магазины были пустые, сосиски, как деликатес, везли из Москвы. За колбасой и за всем остальным стояли очереди. Анечка ничего не могла мне купить в подарок и поэтому решила привезти старые золотые зубы. Таможенники нашли их, отобрали и вручили «Акт о провозе контрабанды»: «Спрятанные среди вещей пассажирки и замотанные в изоленту три золотых зуба, согнутые и с мелкими повреждениями».

За год всё изменилось в моей жизни, старое забылось. В новом мире и я стала новой — другой. Анечка вышла из вагона, мы обнялись, и запахи «Красной Москвы» и папирос закружили голову так сильно, что потемнело в глазах. И я сразу вспомнила себя. Прошлое только кажется исчезнувшим навсегда. Мы и есть наше прошлое.

Я накупила ей подарков, возила ее по гостям, с гордостью всё показывала…

— Смотри, Анечка, какой у нас большой дом, какой красивый сад, какие вкусные булочки в кафе…

Но Анечке всё казалось неправильным: и булочки непропеченные, и яблоки мелкие, и холодно, и скучно… Тетки ходят в штанах, как на ферму, детей воспитывают по-дурацки, говорят непонятно…

— Зачем ты сюда переехала, люди чужие, поедем домой!

Я очень расстраивалась, спорила с ней. И наконец привела ее в самый большой гастроном, в отдел колбас, где они лежали десятками сортов, тонко нарезанные, и продавцы улыбались и предлагали попробовать. И вот тут Анечка была сражена… Помню, как она молчит и смотрит на эту колбасу с виноватой улыбкой… Сжалось сердце…

Я сказала:

— Анечка, родная, черт с ней, с ихней колбасой! Я домой хочу…



ВЕНСКОЕ КАФЕ



Каждый раз, когда я бываю в Вене, я прихожу в кафе у Оперы, чтобы вспомнить тех, с кем часто здесь бывала и кого тут больше нет. Сажусь за наш с мамой столик. Вот в этом бархатном малиновом кресле она сидела и ела торт, позвонил мой брат, и она смеялась и говорила с ним по телефону, и мешала ложечкой горячий шоколад в высокой фарфоровой кружке… Двадцать лет назад тут было полно старушек, они часами играли в карты. Элегантные старушки, в костюмах с норковыми воротничками, в накидках из чернобурки и с перстнями на кривых пальцах. Их тоже давно нет. В кафе приходят новые люди и ничего о них не знают. Так же, как и мы ничего не знали о тех, кто сидел здесь со своими любимыми сто и сто пятьдесят лет назад.

Кафе и сейчас всё такое же красивое — и официанты всё так же услужливы. Вместе с соком из апельсинов приносят горячую воду, чтобы согреть его до приятной вам теплоты. И шоколадный торт точно такой же. Только я его больше не хочу… Я пью свой сок и смотрю в окно, на серую стену Венской оперы. Закрываю глаза и слышу родные голоса.

Приснился мне в венской гостинице сон, что стою я перед входом в рай.

Полированная, как зеркало, стена теряется в пылающем небе, в ней отражается золотая пустыня. От стены тянет прохладой. Передо мной небольшая дверь, никакой ручки, только узкое окошко и под ним ряд странных букв на прозрачных разноцветных камнях. В окошке горит надпись: «Наберите ваше имя и пароль». Буквы странные, но я их понимаю.

Нажимаю на камни, пишу свое имя. Думаю, какой же пароль в рай? Пишу слово «Добро». В окошке загорается: «Неверно. У вас еще две попытки». Я снова пишу свое имя и слово «Спасение». В окошке загорается: «Неверно. Последняя попытка». Снова пишу свое имя. Думаю. Во сне тяжело думать, мысли как камни. Пишу имя мамы. В окне загорается: «Пароль верный, имя пользователя неверное».

Поворачиваюсь и иду прочь по горячему песку, а небо темнеет.





Журнал "Звезда" 2021 г. № 6

https://magazines.gorky.media/zvezda/2021/6/stranniki-2.html