September 7th, 2021

завтрак аристократа

А.М.Мелихов Ствол и семя (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2848636.html





Собственно, все вышеизложенное можно назвать гносеологической версией теории относительности. Теория относительности провозгласила, что не существует никаких экспериментов, которые позволили бы отличить движущиеся системы координат от неподвижных. Точно так же не существует никаких методов, которые позволяют отличить ложную, аморальную, безобразную грезу от истинной, высоконравственной и прекрасной. Ибо сама греза создает и формы эксперимента, и критерии их оценивания, и она всегда создает именно такие критерии и эксперименты, которые работают на ее подтверждение.

И ничего поделать с этим нельзя. Всякая иллюзия может быть нехороша только в рамках другой, соседней иллюзии. Все критерии оценивания и методы опровержения каждой сказкой разработаны под себя. Судно утонуло потому, что экипаж рассердил злых духов, – это мнение так же неопровержимо, как и то, что оно утонуло из-за неправильной прокладки курса. Обычно возражают, что те культуры, которые руководствуются законом материальной причинности, устраивают для себя более комфортабельную жизнь, но этот аргумент убеждает не логикой, а подкупом. Соблазном. И те, кто не поддаются материальному соблазну, а продолжают держаться за иллюзии, дарующие им цель и смысл жизни, поступают ничуть не глупее тех, кто отказывается от них ради физического комфорта. По крайней мере статистика самоубийств наводит на мысль, что их рост связан прежде всего с упадком коллективных иллюзий.

Но если иллюзия – всё, часто спрашивают меня, то что в таком случае я называю реальностью? Я называю реальностью любую воображаемую картину мира, по отношению к которой скепсис уже убит или еще не успел родиться. Буддист считает самым главным мороком именно то, что позитивист считает наиболее достоверной реальностью. И лично я воспитан социальной группой, в наибольшей степени убившей во мне скепсис по отношению к тем суждениям, которые порождаются наукой, если понимать под ней, во-первых, стиль мышления, а во-вторых, социальный институт. Именно они образуют ту систему базовых предвзятостей, ту систему отсчета, из которой я наблюдаю мир.

Понятие “реальность” в моей парадигме играет примерно ту же роль, что и понятие “неподвижность” в теории относительности. Размышление начинается с наивного представления, что предметы явственно делятся на абсолютно неподвижные и абсолютно движущиеся. А после того как приходят к выводу, что абсолютного движения и абсолютного покоя не существует, что все зависит от системы отсчета, тогда слово “покой” остается для бытового языка и для тех ситуаций, когда без слов ясно, о какой системе отсчета идет речь.

Но как же так, негодует наивный физик, вот стол – это, разумеется, реальность, ведь я могу его пощупать! Я и сам однажды во сне усомнился: а вдруг это сон?.. И потрогал именно стол – он был такой твердый, что это ощущение до сих пор остается у меня в пальцах. А раненый не может заснуть от боли в ампутированной ноге. А каждый из нас своими глазами видит вспышку света, когда его ударят по глазу. А шизофреник своими ушами слышит “голоса”. А Бехтерев написал целый том, посвященный коллективным галлюцинациям. А…

Однако не будем заходить так далеко, вернемся к самой что ни на есть институционализированной науке.

Конечно, цель науки создать истинную модель мира. И эта модель строится по тем же законам, что и панорамы в музеях военной истории: на первом плане бревно, настоящее бревно, его можно потрогать; чуть подальше картонный танк, до него уже не дотянешься, но бревно было настоящее, а потому и танк кажется настоящим. А еще дальше вообще идет полная живопись: какие-то холмы, леса, дым, фигурки солдат…

Так и наука: начинает она со знакомых каждому бытовых предметов, которые и составляют арсенал первичных аналогий: камешки, волны на воде, облака… А когда дело доходит до предметов, которых никто не видел и никогда не увидит, – до каких-нибудь атомов, электронов, – их тоже начинают моделировать по образу и подобию камешков, волн, облаков… Может, и вся физика вырастает из какой-нибудь четверки-пятерки базовых образов: камень, ветер, волна, огонь, облако – не обладая ими, наш мозг вообще не мог бы мыслить… (Это к вопросу, может ли машина мыслить: мыслить не мог бы даже наш мозг, лишенный тела.) И не нужно думать, что кто-то видел атомы или электроны благодаря каким-то хитроумным приборам, – ученые видят лишь некоторую картинку и теоретически домысливают причину, которая могла бы такую картинку породить.

Кстати говоря, а как мы вообще начинаем видеть реальность? Каким образом мы начинаем различать предметы? Из хаоса, из огромного скопления каких-то мух, комаров, пыли мы все-таки выделяем что-то самое важное. Рядом с нами происходят миллионы событий, а мы замечаем лишь десятки. И только уже с этими десятками мы работаем: классифицируем, размышляем…

В журнале “Наука и жизнь” когда-то любили печатать очень интересные загадочные картинки. Смотришь – набор хаотических разноцветных пятен, бессмыслица полная, и все-таки требуется найти там какую-то надпись. Ты эту картинку вертишь, крутишь – ничего нет. Но потом вдруг обнаруживаешь, что желтенькие пятнышки складываются в букву “с”. Тогда к букве “с” начинаешь еще что-то пристраивать, и постепенно выстраиваешь вторую букву “с”, и так лепишь, лепишь, лепишь, и, наконец, выступает надпись “Слава КПСС”. И после того как ты ее увидел, эту надпись, ты уже больше не можешь ее не видеть, только взглянешь – и она сама бьет в глаза. Так я и пришел к выводу, что мы видим лишь то, что ищем, о чем заранее знаем. Ведь если бы мы не умели читать, не знали букв, то мы бы никогда эту надпись и не выделили из хаоса. Только предвзятое представление о мире, та воображаемая картина мира, в которой мы априорно пребываем, заставляет нас сортировать, выискивать, группировать…

Словом, работать на ее подтверждение.



Но как же практические успехи науки?!

Они огромны и восхитительны. Но на каком основании именно материальный успех следует считать критерием истины? Не считаем же мы Романа Абрамовича самым умным человеком в сегодняшней России? Избрав в качестве критерия истины практические достижения, наука выбрала именно тот критерий, с точки зрения которого она и есть самая правильная: все критерии каждой социальной группой создаются “под себя”. Так поступает каждая греза – каждая из них объявляет себя самой-самой: я самая древняя, я самая красивая, я самая утешительная, я самая общедоступная, я самая высокая, я самая общепримиряющая…

Внутри своей базисной грезы мы заключены целиком и полностью. И пока она нами владеет, до тех пор мы счастливы, уверены в себе и свысока поглядываем на других, убежденные, что мы умные, а они дураки. Мне же очень помогло понять человеческую природу общение с душевнобольными, с умственно отсталыми… Нормальные люди, видя, что параноик не может отнестись критически к своему бреду, что умственно отсталый не может понять, почему дважды два будет четыре, обычно так и считают: они сумасшедшие, а я нормальный, они глупые, а я умный… А я, напротив, вижу, что мы такие же, как и они, только мы живем внутри коллективного бреда, нелепость которого сделается очевидной лишь через пять-десять лет, и достигшими вершины разума кажемся себе исключительно потому, что по случайности еще не нашли никого умнее себя. А может быть, даже и нашли, да только этого не поняли, как и умственно отсталые не понимают нашего интеллектуального превосходства.

Так я и пришел к ответу на простенький вопрос: “Что есть истина?”. Истина неотделима от механизма ее формирования. Что выпускает колбасная фабрика, то и есть колбаса, что порождает наш мозг, то и есть истина. Данной минуты и данного мозга. Пока в нем снова не проснется скепсис. Нет объективных законов мышления – есть физиология деятельности мозга, настроенного доминирующей культурой, системой доминирующих предвзятостей данной социальной группы. И все, что она называет законами мышления, есть не более чем ее идеализированное самоописание. Мозг не может сформулировать некие окончательно правильные законы мышления, как диктатор не может издать закон, который сам не мог бы преступить. Ибо воля диктатора и есть закон, а решение мозга, в чем бы оно ни заключалось, и есть истина. И в итоге истина есть функция базисной грезы.


Вот теперь мы и приблизились к ответу на вопрос, почему в самых элементарных социально-политических вопросах люди приблизительно равного интеллекта и более или менее сходной культуры веками не могут прийти не то что к полному согласию, но хотя бы не к прямо противоположным убеждениям, неизбежно порождающим сначала подозрение в недобросовестности, а затем презрение и ненависть. Причина этого заключается в том, что в естественных науках модели выбираются из соображений их практической эффективности, а при выборе моделей социально-политических люди пытаются решить сразу две взаимоисключающие задачи: добиться практической эффективности и выстроить психологически приемлемую воображаемую картину мира. Тогда как наука, все поставившая на практическую эффективность, выстраивает картину мира, ужасающую каждого человека со сколько-нибудь развитым воображением, рисуя его случайным, мимолетным, микроскопическим и беспомощным скоплением молекул в бесконечно огромном, бесконечно могущественном и бесконечно равнодушном космосе.

И с тех пор как пришли в упадок религиозные грезы, люди начали искать утешения в грезах социальных. И ненавидеть тех, кто у них это утешение отнимает. Отсюда и проистекает тот совершенно немыслимый в естественнонаучных дискуссиях эмоциональный накал: на карте стоит не какая-то там прогностическая достоверность, а именно личное счастье.

Цивилизованное человечество в принципе давно разделило эти функции, познание и утешение, поиски практической эффективности предоставив науке, а функции утешительные передав религии, социальному прожектерству, искусству (перечислены по степени убывания чарующей силы), и лишь в социально-политических науках все еще царит первобытный синкретизм. Мне кажется, секуляризация хотя бы той же экономической науки значительно уменьшила бы противостояние различных школ, а может быть, даже уменьшила их число.

Невозможно получать утешение и эффективность в одном флаконе и в полном объеме. Вероятно, для создания синтетической идеологии имеет смысл поискать нечто компромиссное, пожертвовав частью утешительности в пользу эффективности и частью эффективности в пользу утешительности.

Но ведь каждая разновидность утешительности утешает лишь до тех пор, пока остается монополистической?.. Да, однако обрести монополию способна и компромиссная греза. Ведь в каких-то социальных группах возникает же все-таки согласие относительно того, какая социально-политическая модель является наилучшей, сходятся же как-то славянофилы со славянофилами, западники с западниками, либералы с либералами, дирижисты с дирижистами, на чем-то же основано их согласие?

Я думаю, как наука вырастает на базе каких-то элементарных физических впечатлений, так и политические убеждения вырастают из неизмеримо более элементарных и лично пережитых образов, которые и выполняют функции первичных аналогий. Но если базовые аналогии физического мира у всех примерно одинаковы, то базовые образы мира социального могут быть и очень часто бывают прямо противоположными. Когда мы начинаем рассуждать о достоинствах и недостатках системы всеобщего образования, бывшему мальчику из интеллигентной семьи представляется примитивная училка, вдалбливающая ему Пушкина и Ньютона, в которых сама мало что смыслит, а деревенская девочка, дошедшая до столичной доцентуры, растроганно вспоминает какую-нибудь Марью Петровну, без посредничества которой она никогда бы даже не услышала этих имен.

Ну и конечно, к числу таких базовых предвзятостей принадлежат и суждения авторитетов, усвоенные в возрасте тотальной некритичности к мнению старших. Затем каждый запасается базовыми аналогиями внутри своей профессии: биологи черпают их в наблюдениях за животными, физики – за двигателями внутреннего сгорания, экономисты – за сводками покупок и продаж, милиционеры – за преступниками, преступники – за милиционерами… В итоге, рассуждая вроде бы об универсальных социальных вопросах, каждый в скрытой форме решает свои личные психологические проблемы, стремясь в завуалированной форме либо выразить кому-то свою личную признательность, либо свести свои личные счеты, собственных личных друзей и личных врагов навязать миру в качестве всеобщих: маменькин сынок больше всего на свете ненавидит свою бонну, несостоявшийся тиран – состоявшихся; тот, кто пострадал от организованного коллектива, ненавидит всякую организацию, тот, кто пострадал от дезорганизованного коллектива, ненавидит дезорганизацию; пострадавший от традиций ненавидит традиции, пострадавший от нововведений ненавидит нововведения… Какой же согласованный критерий возможен там, где каждый пытается возвести личные психологические интересы в ранг объективного закона? Движение к согласию возможно лишь при игре открытыми картами, когда участники дискуссии раскрывают друг другу иррациональные “корешки” своих мнений, а не их рациональные “вершки”, делятся базовыми впечатлениями и целями своих подтасовок, чтобы затем подтасовывать вместе.

Все рациональные аргументы действенны лишь внутри общего воображаемого контекста, а общий контекст в огромной степени создается сходным опытом – люди с радикально расходящимся запасом базовых впечатлений не могут прийти к согласию, даже если бы очень этого захотели. Потому социальное согласие не является результатом отыскания социальной истины, но социальная истина является следствием социального единообразия.

Есть, правда, некие универсальные свойства человеческой природы, однако и они слишком часто лишь разобщают нас. Так, например, каждый из нас, сталкиваясь с людьми, имеющими возможность причинить нам какую-то неприятность, неизбежно испытывает тревогу, а следовательно, и раздражение, доходящее до ненависти, если потенциальная неприятность очень уж огромна. Но робкий мальчик, выросший в благополучном квартале благополучной страны, сталкивается с опасной силой лишь в лице полицейского, а потому более всего на свете и ненавидит полицию (государство, выражаясь расширительно). Другой, точно такой же мальчик, выросший в хулиганском квартале, где может ударить, а то и пырнуть ножом каждый встречный, при виде полицейской формы, наоборот, с облегчением переводит дыхание (приобретая базовые впечатления для анализа государственной монополии на применение силы).

В итоге либеральные воззрения способны распространиться лишь там, где значительная часть населения видит для себя главную опасность не в бандитах, не в хулиганах, не в жуликах или относительно законопослушных ловкачах, а в государственных службах, – их разнузданность должна производить более сильное впечатление, чем разнузданность индивидов.

А государственнические воззрения… Из аналогии с каким базовым образом вырастает представление о государстве, о нации? На сходстве с чем зиждется их эмоциональное обаяние? Я думаю, представление о нации вырастает из образа семьи – недаром и поныне самые пафосные патриотические образы отсылают к семейным святыням: “родина-мать”, “отечество”, “убивают наших братьев”, “бесчестят наших сестер”… И если когда-нибудь семья из святыни превратится в утилитарную ячейку общества, тогда утратят обаяние и образы-следствия, и нация тоже превратится в одну из множества неустойчивых прагматических корпораций. Которой служат лишь до тех пор, пока это выгодно.

Отношения семьи и государства не есть отношения двух равноправных соперников – это отношения причины и следствия. Поэтому те ревнивые государства, которые стремятся дискредитировать, лишить обаяния своего извечного соперника – семью, уничтожают тем самым источник и собственного обаяния. В мире чарующих образов образ государства вырастает из образа семьи, подобно тому как могучий ствол вырастает из семени.

С существенной, правда, разницей: государственный ствол и на вершине могущества продолжает нуждаться в том семени, из которого он произрос. Когда величественные понятия перестают отзываться в нашей душе чем-то конкретным и буднично знакомым, они превращаются в пустые слова.



Журнал "Октябрь" 2008 г. № 11

https://magazines.gorky.media/october/2008/11/stvol-i-semya.html

завтрак аристократа

Алексей ФИЛИППОВ Довлатов и антидовлатовы: чем автор «Заповедника» важен в наше время 03.09.21

Довлатов и антидовлатовы: чем автор «Заповедника» важен в наше время




Сергей Довлатов родился 3 сентября 1941 года. В 2021-м ему бы исполнилось 80 лет, умер он в 48. В каждом поколении есть очень разные люди — одни мечтают о карьере, другие чураются спиртного. Но в 60-е — а Довлатов классический шестидесятник — имелись те, для кого было невозможно и то и другое.



Их было не так много. Они, как помянутые Лениным декабристы, сильно оторвались от народа. Тем не менее, оставались солью эпохи, тем, что придавало ей вкус. Но это не помогает ответить на вопрос, почему в 2021 году актуальны и сам Сергей Довлатов, и его литературный герой.

Свобода, перфекционизм и эстетические расхождения с Советской властью

С отделения финского языка филологического факультета Ленинградского государственного университета Довлатова отчислили на втором курсе. Это неудивительно — где Довлатов и где финский язык? А еще он учился в художественном училище и, как говорят, был неплохим художником — но это оставалось его тайной. Наш герой был перфекционистом: он запретил переиздавать свои тексты, опубликованные в СССР, Довлатова вполне могло смущать сравнение с великими художниками. В США он выработал новую писательскую манеру: ни одно слово в каждом предложении не начиналось с одной и той же буквы. Это адский труд, на такое способен только очень целеустремленный и нацеленный на профессиональное совершенство человек.

При этом Довлатов был абсолютно, вызывающе, неприлично свободен. Советский Союз в 60-70-е годы во многих отношениях был очень уютным местом. Довлатова СССР вполне устраивал до тех пор, пока у него были одежда и обувь, крыша над головой и деньги на макароны, — а с этим проблем не возникало. Проблема состояла в том, что его не печатали. И он, и его персонаж были свободны — в том числе и от принятых в советском обществе ритуальных поведенческих норм. С сегодняшней точки зрения в прозе Довлатова ничего вызывающего нет. В советское же время аполитичный, праздношатающийся, чуждый советским идеалам, далекий от социалистического строительства литературный герой (а также его создатель) были отщепенцами.

Рассказы Довлатова редакциям нравились, но их не публиковали. Он уехал в Эстонию, надеясь пробиться там, однако внутренняя эмиграция не помогла, набор его книги был рассыпан по указанию местного КГБ. Властям была неприятна и подозрительна вся его компания — замечательные поэты Владимир Уфлянд, Михаил Еремин, Лев Лосев, а также Бродский, Бобышев и Найман.

Довлатов, как и большинство из них, был не против Советской власти. Он просто существовал вне идеологии, причем любой — советской, почвеннической, либеральной. Такие вещи его не волновали, к фанатичным адептам идеологий он в лучшем случае относился с иронией: в его «Филиале» одинаково комичны и почвенники и либералы.

И это качество в 2021-м действительно очень важно. Находящиеся на противоположных концах идеологического спектра люди готовы вцепиться друг другу в горло, а Довлатову был дорог собеседник, каких бы взглядов тот ни придерживался. Он не был человеком холодной гражданской войны.

Советская власть тем не менее в такие тонкости не вникала. В СССР Довлатова не печатали, зато начали печатать за рубежом. После того как Довлатова опубликовал эмигрантский «Континент», его арестовали на улице, избили в милиции и посадили на 15 суток. По официальной версии, он спустил с лестницы милиционера, пришедшего проверять документы. А в неофициальном порядке начальник отделения милиции сообщил заступникам Довлатова, что в этом случае тот сел бы на 6 лет, — так что пусть радуется. Тогда же он был исключен из Союза журналистов.

Его жена и сын еще раньше эмигрировали в США, стало ясно, что надо уезжать и ему. 24 августа 1978 года он вылетел из СССР с мамой Норой Сергеевной и собакой Глашей. С трапа самолета Довлатов махал друзьям большой, наполовину пустой, выпитой во время ожидания в аэропорту бутылкой водки. Он шел последним, и в спину его подталкивал щуплый пограничник с автоматом. Пил Довлатов страшно, со стороны его запои казались самоубийством. Но удивительно ли это при таких обстоятельствах?

Так закончилась советская часть жизни чрезвычайно актуального в наших нынешних обстоятельствах писателя. А теперь надо сказать, почему он в них невозможен.

Сергей Довлатов и чечевичная похлебка

Довлатов был полностью равнодушен к материальной стороне жизни. Его не волновали ни деньги, ни их отсутствие; тех, для кого это было важно, он от души презирал. В США Довлатов сделал лучшую газету русской эмиграции — «Новый американец». Он работал главным редактором, в редколлегии были Борис Меттер, Александр Генис, Петр Вайль. Газета пользовалась успехом, но Довлатова не интересовали ни новости, ни реклама — только отлично написанные статьи. И через 2 года «Новый американец» прогорел.

В США он добился успеха, его книги выходили каждый год. Он стал постоянным автором престижнейшего в Америке Partisan Review и The New Yorker — в последнем журнале из русских авторов кроме него печатали только Бродского. Довлатову отлично платили, но он остался самим собой.

А сейчас все стараются хоть что-то урвать, побольше заработать, приумножить, сохранить, со вкусом потратить. В 2021-м Довлатову было бы не по себе, но именно из этого года он кажется особенно прекрасным.

«Антидовлатов»: наше время как золотой век графоманов

Дело в том, что сейчас настало время уверенных в себе и воспитывающих своего читателя графоманов. Пишут решительно все — и не только посты в соцсетях. Онлайн-библиотеки завалены творчеством самодеятельных авторов: попаданцы спасают и СССР, и Российскую империю, маги — девушек, девушки — боссов, и кто только кого не побеждает. «Писатели от черта» торгуют своим творчеством в интернете, некоторые зарабатывают сотни тысяч рублей в месяц — Довлатову такое и не снилось. Многие из них достаточно увлекательно пишут, но к литературе все это отношения не имеет. Стиль умирает, литературный слог перестает быть музыкой, пространство писательского мастерства съеживается, убывает. А Довлатов посвятил ему жизнь: за простотой и кажущейся легкостью его письма стояли огромный труд и рафинированное, доведенное до высокой степени совершенства искусство.

Довлатов писал для миллионов, и эти люди его прочли — хотя как автор он окончательно выработался в США, и его книги пришли к нам из Америки. Сегодняшние стилисты простоты чураются, и их аудитория заведомо невелика.

Очень тоскливо в 2021 году без Сергея Донатовича Довлатова…



https://portal-kultura.ru/articles/books/334757-dovlatov-i-antidovlatovy-chem-avtor-zapovednika-vazhen-v-nashe-vremya/

завтрак аристократа

Арсений Замостьянов Первый из династии героев 01.09.2021

Александр Шаталов: железнодорожная легенда и охранитель Ленинграда



Первый из династии героев
Александр Борисович Шаталов с сыном Владимиром, 1945 год

















Нынешним летом очередную потерю понёс полк героев нашего Отечества: на 94-м году ушёл из жизни старейший в мире космонавт, первопроходец орбитальных стыковок – Владимир Александрович Шаталов. Увы, наши ведущие средства массовой информации не уделили должного внимания этому печальному событию, не отдали должное дважды Герою Советского Союза, безукоризненному лётчику, давно вписавшему своё имя в историю страны. А ведь он начинал трудовой путь в годы Великой Отечественной под руководством отца – заслуженного железнодорожника, Александра Борисовича Шаталова (1890-1970). Вообще, трудно найти другую семью с такими заслугами перед страной: отец – защитник города на Неве, строитель стальных магистралей, Герой Социалистического Труда, сын – лётчик-космонавт, трижды побывавший на орбите.

Шаталов-старший родился в Борисоглебском уезде Тамбовской губернии, в деревне Сукмановке. Тянулся к технике, с юности понимал её нрав, потому ещё во время Гражданской войны и поступил в красноармейскую школу авиационных механиков. А потом, прослужив несколько лет в авиационном отряде, связал жизнь с железной дорогой – стал телеграфистом паровозного депо станции Златоуст на Южном Урале. Окончив курсы машинистов, начал водить поезда. В середине тридцатых переехал в Ленинград, успешно окончил факультет радио и связи Института инженеров железнодорожного транспорта и с 1939 года служил там, где звучала канонада. Сначала занимался снабжением Красной армии во время Советско-финляндской войны. Александр Шаталов сам сформировал поезд из нескольких вагонов со средствами сигнализации и связи, с ремонтными мастерскими. А с первого дня Великой Отечественной был начальником «Связьрема-1» – всё того же ремонтновосстановительного поезда, приписанного к станции Мурманские ворота под Ленинградом, неподалёку от Волхова. Фронт пришёл туда уже летом 1941 года – и Шаталову в те дни помогал в работе тринадцатилетний сын Владимир.

vosstanovlenie450.jpg
Восстановление железнодорожного полотна


Бригада поезда не только перевозила военные грузы, но и возводила гатчинские оборонительные укрепления, защищавшие блокадный город. Шаталовский экипаж участвовал в прокладке свайно-ледовой дороги на линии Мга-Волховстрой, строительстве железнодорожной переправы по льду Ладожского озера и эстакады через Неву в районе Шлиссельбурга. Потом, после прорыва блокады, в январе 1943 года, настанет время строительства трассы, которую позже назовут Дорогой Победы. Снова счёт шёл на часы и минуты, а прокладывать ветку приходилось на передовой, в двух шагах от немецких позиций.

«Связьрем-1» Шаталова скоростными методами провёл и оборудовал на этом пути линию связи. В те дни невозможно было ограничить работу узкой специализацией, поэтому железнодорожники – от чернорабочего до инженера – помогали строителям в прокладке магистрального полотна. Трудиться приходилось не только в двадцатиградусный мороз, но и под взрывами, узкий коридор, отвоёванный у гитлеровцев, простреливался насквозь. Тем не менее появилась устойчивая железнодорожная связь Ленинграда с Большой землёй, снабжение города уже не зависело от капризов Ладожского озера. Если бы не та дорога – Красной армии гораздо труднее было бы разгромить гитлеровцев под Ленинградом, освободить Новгород и 27 января полностью снять блокаду.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 5 ноября 1943 года за «особые заслуги в обеспечении перевозок для фронта и народного хозяйства и выдающиеся достижения в восстановлении железнодорожного хозяйства в трудных условиях военного времени» Александр Шаталов был удостоен высокого звания Героя Социалистического Труда. Для железнодорожников это была высшая награда. И весь коллектив гордился тем, что Шаталова удостоили Золотой Звезды. В историю блокадного города его фамилия вписана навсегда. Была у Александра Борисовича и ещё одна награда – медаль За оборону Ленинграда».

Поезд Шаталова впоследствии дошёл до Берлина, обеспечивая надёжную связь между фронтом и тылом, восстанавливая линии связи – нередко под обстрелом. До последнего дня войны Александр Борисович брал на себя ответственность за всё: и за связь, и за ремонтные работы, и за обеспечение охраны... Случались ранения и контузии, снаряды разрывались рядом, однако Александр Шаталов оставался в строю и отпраздновал День Победы несломленный и живой. Вместе с товарищами, совершавшими чудеса все 1418 дней и ночей войны.

После войны Шаталову предлагали сосредоточиться на руководящей работе, но железнодорожник предпочёл отказаться от должности в комфортабельном кабинете. Он возглавлял строительно-монтажный поезд № 861 – ведущее предприятие в своей области, на котором трудились и фронтовые товарищи Шаталова. Те, кто выжил. И снова пришлось работать в чрезвычайном режиме, восстанавливать то, что разрушила война, от Германии до родного Ленинграда. Шаталовский поезд в послевоенные годы сотни раз объездил все железнодорожные линии Донбасса – важнейшего индустриального центра страны, который не пощадила война. И шахтёрский край за несколько лет преодолел разруху – во многом благодаря железнодорожникам. Восстановление отечественной промышленности, да и вообще – жизни – после Великой Отечественной – давно признанное экономическое чудо. А такие трудяги (иначе не скажешь!), как Александр Шаталов, ежедневно выполняли свои обязанности, не считаясь с ранениями и лишениями.

brigada450.jpg
Бригада поезда «Связьрем-1»
ИЗ АРХИВА РЖД

Через несколько лет перед отраслью встала новая важнейшая задача – электрификация железных дорог в нефтяном краю: в Азербайджане, на Апшеронском полуострове. Поезд Шаталова направили именно туда. На берегах Каспия прошли последние годы его трудовой жизни. А выйдя на пенсию, он жил в подмосковном Звёздном городке вместе с сыном.

Настанет день – и там, где трудился и сражался Шаталов-старший, будет стоять памятник герою-железнодорожнику. Он остаётся легендой Октябрьской железной дороги – защитник Ленинграда и безупречный профессионал Александр Борисович Шаталов.



https://lgz.ru/article/35-6798-01-09-2021/pervyy-iz-dinastii-geroev/

завтрак аристократа

Александр Карпенко Поэт полусвета 01.09.2021

Раскадровка жизни Юрия Влодова






поэзия, документальное кино, история, андеграунд Юрий Влодов сполна познал нищету и бесприютность. Фото из книги




Миссия Людмилы Осокиной – собирание материалов, так или иначе связанных с Юрием Влодовым. Долгие годы совместной жизни дали ей внутреннее право заниматься инвентаризацией поэтического «имущества» известного поэта. Битва за значимость поэзии Влодова продолжается и после его смерти. Многие считают его поэтом гениальным, единственным в своем роде. Поэт полусвета, он был широко известен в узких кругах. Таких поэтов советской эпохи, которых сложно классифицировать, сложно отнести к тому или иному «лагерю», достаточно много. Новая книга Людмилы Осокиной добавляет жару в эту полемику. По сути, это пьеса-жизнеописание Юрия Влодова, показывающая истоки его личности и творчества. Поэт вышел у кинематографистов живым, со всеми достоинствами и недостатками. И, конечно, в фильмах звучат стихи в авторском исполнении.

Листва в Иудее опала…

Бездомье пришло и опала –

Вся крыша судьбы протекла…

Он молвил: «Послушай, Иуда!

Теперь мне действительно

худо, –

Рискни, приюти до тепла…

Мне худо, ты слышишь, Иуда?

Что далее – голод, простуда,

И может быть,

даже – арест!..»

Иуда взмолился: «Учитель!

Ты – мученик наш и мучитель!

Спасенье для гения – крест!..»

Без лишних упреков и прений

Ушел успокоенный гений,

Убрел от людского тепла…

А зимней природы опала

Дождями и снегом опала…

Вся крыша судьбы протекла!..

Юрий Влодов, сполна познавший нищету и бесприютность, пишет своего Христа из личного опыта, что делает его стихи живыми и прочувствованными. В советское время, в эпоху соцреализма, это звучало как невероятная, ни с чем не сравнимая смелость. За такие тексты легко можно было надолго сесть в тюрьму.

Обращает на себя внимание подчеркнутая нейтральность Людмилы Осокиной по отношению к тому, что говорит ее муж и что снимают киношники. Фильмы – это летопись прошедшего времени. Людмила считает себя не вправе что-либо изменять в них или приукрашивать. Пусть будет, как было! И в этом – несомненное достоинство. Книга Осокиной поднимает вопросы о личности, судьбе и деяниях Юрия Влодова и на некоторые из них дает ответы. Так, например, теперь мы понимаем, откуда у поэта постоянная внутренняя борьба: от родителей. Папа с мамой часто ссорились на национальной почве. Любовь и непримиримость – в этих полярных человеческих проявлениях протекало детство будущего поэта. Христос у Влодова, Иуда, Магдалина – все они очень необычны, поскольку поэт переносит человеческие страсти на известных библейских персонажей.

«Отче!..

Хочу оторвать от земли

преклоненные очи!..»

«Сыне! –

Ты можешь ослепнуть

от солнечной праведной сини!..»

«Отче!..

Дозволь заглянуть в

непроглядные пропасти ночи!..»

«Сыне! –

Душа охладится от лунной

губительной стыни!..»

«Отче!..

Какая дорога к тебе,

по-земному, короче?»

«Сыне! –

Последуй за тем, кто блуждает

в житейской пустыне!..»

«Мне стыдно, Отец мой…

Я глаз от земли

не подъемлю…»

«Люби свою землю!..

Люби свою землю!..»

33-13-11250.jpg
Людмила Осокина. Фильмы
о Юрии Влодове.
Документальный проект. – М.:
Вест-Консалтинг, 2021. – 94 с.


Безусловно, в вербализации фильма тоже есть недостатки. Например, мы не слышим реальный голос поэта, тембр его голоса сложно передать словами. Порой отсутствие видеоряда может ввести читателя в заблуждение. Например, когда Влодов говорит, что это Пастернак был с ним знаком, а не он с Пастернаком, непонятно, то ли поэт шутит, то ли у него не на шутку разыгралось самомнение. Интонация, с которой он произносит эту фразу, могла бы прояснить нам истинное положение вещей. Конечно, для исследователя идеальным было бы, если бы подстрочный текст шел вместе с «живым» фильмом. Но, наверное, можно почитать, а потом посмотреть. Или наоборот. Все фильмы есть в интернете в свободном доступе.

Юрий Влодов рассказывает в первом фильме о том, что он является родственником знаменитого Мишки Япончика. И, мне кажется, все его криминальные юношеские приключения – биографический отголосок этого родства с Япончиком. Как и у Константина Кедрова, у Влодова родители были бродячими актерами. Актерство прослеживается и в стихах Влодова, и в его поступках. Его судьба во многом мифологизирована при жизни им самим. Теперь благодаря книге Людмилы Осокиной мы знаем «откуда растут ноги». «Вот откуда, видимо, мои гены», – говорит в первом фильме сам поэт. Родители-актеры способствовали «игровому» постижению мира. Юрий Влодов был «человек играющий» (формулировка Йохана Хейзинги). Он играл, перевоплощаясь, в своих стихотворениях и был дерзновенен в этих перевоплощениях.

В фильме творческого объединения «Лад» «Я Вам пишу, Ваше величество…» Влодов пишет письмо королю Швеции с просьбой предоставить ему гражданство этой процветающей страны. «Прошу Вас, ваше Величество, приютить на шведской земле бедного, загнанного поэта с семьей». Если честно, я отношусь отрицательно к подобным эскападам. Где родился, там и пригодился – особенно если ты поэт. Тем не менее для Влодова это был элемент игры, характеризующий его как романтика. Получится – хорошо. Не получится – тоже хорошо, потому что – драйв. Видимо, он понимал, что скорее всего не получится. Эмигрантская публика начала в это время уже возвращаться на родину. И стихи о Христе уже можно было опубликовать в толстых журналах. Конечно, у Влодова есть оправдание – он не один и просит не только за себя, но и за членов своей семьи. Второй и третий фильмы показали, что и на родине поэт стал востребованным, а многострадальные «Люди и боги» были наконец изданы.

Сам факт того, что государственное российское телевидение снимает сюжет о предоставлении гражданину России политического убежища в другой стране, примечателен. Советский Союз разрушен, но степень свободы в новой стране зашкаливает. В другие времена подобные проступки (и со стороны кинематографистов тоже) трактовались однозначно: как предательство Родины. Парадокс – оказывается, стране предавать своих граждан можно, а гражданам страну – нельзя! Но вернемся к Юрию Влодову. Мне кажется, к 60 годам поэт банально устал от собачьей жизни. И, может быть, само участие в фильме было для него попыткой напомнить государству о своей судьбе. Объяснения Влодова, что «он едет в Швецию издавать журнал», неубедительны. Все границы к тому времени уже открыты настежь. Но это наш взгляд на то время из будущего. В кинохронике, вербализированной Людмилой Осокиной, много места уделено и делам семейным. Проникновенные, светлые кадры посвящены дочери Юрия Влодова и Людмилы Юле.

Когда Господней смерти лапа

Меня потащит в рай,

Проснется дочка: «Папа!

Папа!

Я здесь! Не умирай!»

И заскулит в ночи спросонок,

Заголосит во тьму,

Моя травинка, мой ребенок,

Не нужный никому.

Трагедия жизни поэта в том, что дочка Юля умерла раньше, чем ее папа. Человека нет, а фильм – есть. И книга – есть. И в ней все они – живые.

Фильмы о Влодове разноплановы. Если подходить к ним со стандартными мерками искусства, то, может быть, первый из них, фильм творческого объединения «Лад», профессиональнее остальных. Ко второму фильму – режиссера Сергея Князева – у меня много вопросов. Второй фильм очень ершистый, но именно он дает нам Влодова непричесанного и «гиперболизированного», большого выдумщика, раздираемого страстями и чувством несправедливости. Второй фильм еще сильнее показывает Влодова не с лучшей стороны, в сущности, создает ему антирекламу. Третий фильм – наиболее универсальный. Автор картины Юрий Беликов, человек тонкий и очень талантливый поэт, дружил с Влодовым. Это фильм поэта о поэта.

Я воспринимаю фильмы о Влодове, а вслед за ними и книгу Людмилы как исповедь поэта, как документ эпохи. Многие стихи Влодова уже опубликованы. Но опубликованы – не значит прочитаны. Людмила Осокина заостряет наше внимание на судьбе поэта, через судьбу – на его творчестве. Моя вовлеченность в проект Осокиной подстегивается тем интересным фактом, что Влодовы жили в то время в Чертанове в одном из соседних домов, буквально рядом со мной. Но мы тогда не пересеклись, не сложилось. В заключение хочу пожелать неутомимой Людмиле Осокиной плодотворной работы с архивами выдающегося поэта. И при этом не забывать и о своем собственном творчестве.




https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-09-01/13_1093_vlodov.html

завтрак аристократа

Елена Мационг Могут ли аудиокниги заменить чтение 06.09.2021

Многие привыкли слушать аудиокниги, не отвлекаясь от домашних дел, или по пути на работу. Но могут ли они заменить классическое чтение? Об этом, а так же - о книгах хороших и плохих рассуждает советский и российский литературовед, доктор филологии Леонид Быков.

Леонид Быков: Заменить живое чтение невозможно. Даже самый лучший актер, читающий книгу, выступает посредником между нами и автором. И мы лишаемся того неповторимого ощущения, когда живешь в мире этой книги. Читаешь, потом возвращаешься к тому месту, которое тебя затронуло, задумываешься, анализируешь, споришь или соглашаешься с автором, вспоминаешь эпизоды своей жизни. Когда читаем, мы рисуем свой образ свое видение происходящего. Вы не замечали, когда мы смотрим экранизацию какого-то романа, мы крайне редко согласны с тем, как режиссер передает события. Потому что мы уже нарисовали свой мир, и сняли "свое кино". Вот только что посмотрел премьеру фильма "Петровы в гриппе" по роману Алексея Сальникова. И возможно, если бы я не читал книгу, картина мне бы и понравилась. А так, увы, осталось некоторое разочарование.

Леонид Петрович, вы были в жюри "Букера", хорошие книги пишут современные авторы?

Леонид Быков: Да, мне повезло. И поскольку книги мне приходили по почте, и я знаю по квитанциям их вес, могу сказать, что за год я прочитал 36 килограммов российской прозы. И половина, признаюсь, была довольно добротной.

И пусть сегодня, как я считаю, нет таких гениев как в золотом и серебряном веке, но звезд второй и третьей величины довольно много. Я бы сказал, мы наблюдаем сияющий литературный небосвод.

А как быть с классиками? Современные подростки не способны понять стилистику того времени. Для многих просто набор слов: "мой дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог, он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог".

Леонид Быков: Классиков нужно читать, есть нечто незыблемое, что все-таки мы должны знать. И тут, конечно, огромная роль педагога рассказать о произведении так, чтобы пробудить желание читать и то, что было, написано 150-200 лет назад.

У подростков должен быть свой книжный герой?

Леонид Быков: На мой взгляд, нет, какой-то один кумир не нужен. И более того - вреден. Но книги помогают формировать некий собирательный образ тех идеалов и убеждений, которые человек разделяет, на которые может опереться. Они помогают формировать свою жизненную позицию. Даже понятие "любимый писатель" не так однозначно. Ранний и поздний Пушкин и Достоевский это несколько разные авторы.

Вы помните свою самую первую книгу?

Леонид Быков: Мне больше всего запомнился из детства "Доктор Айболит" в пересказе Чуковского. Но полочка с книгами в моем детстве была совсем небольшой, поэтому своим детям я начал покупать и собирать книги еще до того, как они у меня появились.

Я помню, как мы со студенческой экспедицией приехали в Вологодскую область, и я отхватил в деревенском магазине единственную книгу про Винни Пуха. И Александр Константинович Матвеев, известный в стране лингвист, который руководил тогда нашей группой, долго меня уговаривал продать ему эту книгу: "У тебя же нет детей, а у меня растут". Но я был непреклонен, и сказал: зато, когда родятся, у них уже будет свой Винни Пух.



https://rg.ru/2021/09/06/reg-urfo/mogut-li-audioknigi-zamenit-chtenie.html

завтрак аристократа

Б.М.Парамонов из цикла "Русские европейцы" Ильин Иван Александрович 26-04-2006

Русский философ Иван Александрович Ильин (1883—1954)



Русский философ Иван Александрович Ильин (1883—1954), высланный из России в 1922 году вместе с группой русских интеллектуалов и полвека назад скончавшийся в Швейцарии, в последнее время приобрел в России какую-то не совсем почтенную популярность. Мы не хотим тем самым сказать, что Ильин не заслуживает внимания; очень даже заслуживает; но его вспомнили как-то неправильно. В эмиграции Ильин, осознавая опыт русской революции, много теоретизировал по вопросам государственного устройства и, в частности, рассматривал идею монархии в ее идейных и политических аспектах. Случилось так, что эти его сочинения сделались популярны в нынешней России, и сегодняшние его поклонники стали эту популярность всячески раздувать. Занимаются этим люди по-своему солидные, но в философии не смыслящие. А Ильин был философом, прежде всего, и для понимания его сочинений требуется немалая философская культура. Нельзя его сводить к легковесной политической публицистике или представлять его каким-то беспамятным защитником архаической монархии.


Я помню, когда в первый раз услышал имя Ильина. Это было очень давно, еще в сталинские времена, и встретилось мне это имя в совсем неожиданном контексте — в примечаниях к давнему, еще довоенному изданию сочинений Ленина. Издание было осуществлено по большевицкой старинке, с массой примечаний, содержащих материалы, через несколько лет выжженные каленым железом; например, Бухарин еще не был врагом народа и главарем право-троцкистского блока. А в примечаниях к тому с работой Ленина «Материализм и эмпириокритицизм» были помещены прижизненные рецензии на этот труд. Самая обширная статья принадлежала меньшевичке Аксельрод-Ортодокс. И была также маленькая рецензия, даже заметка Ивана Ильина. Упомянув пресловутую ленинскую формулу: «материя есть объективная реальность, данная нам в ощущении», Ильин написал: прежде чем давать такие формулировки, надо установить природу самой объективной реальности, понятие материи не выводимо из понятия объектности. Мне было тогда лет десять, но я не только запомнил эти слова, но понял смысл аргумента, и имя Ивана Ильина с тех пор стало для меня авторитетным.


Уже много позже, неожиданно и непреднамеренно начав заниматься философией, я узнал, что Ильин написал лучшую в России книгу о Гегеле. Сказал мне об этом Михаил Антонович Киссель, звезда философского факультета ЛГУ (он потом переехал в Москву). Я к тому времени уже грыз Гегеля самостоятельно и даже кое-что понял: именно, что основное у Гегеля — понятие конкретного, которое есть в то же время всеобщее. Потом взял всё-таки Ильина и увидел, что первая его глава так и называется: «Понятие конкретного у Гегеля». Это двухтомный труд, полное его название «Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека». Недавно эту книгу переиздали в России; вот бы Никите Михалкову, поклоннику Ильина, ее прочесть.


Что еще можно было узнать об Ильине в Советском Союзе? Я видел его портрет работы Нестерова. В мемуарах Андрея Белого прочел, что Ильин почему-то его ненавидел. Уже в Америке мне попалась книга статей Ильина о русских писателях той предреволюционной эпохи, и причина его ненависти к так называемым декадентам стала более или менее понятной: он считал их людьми психически, мягко выражаясь, чудаковатыми. Ему и карты в руки: Ильин был одним из первых в России пропагандистов психоанализа и даже подвергался ему у самого Учителя. Ничего не скажешь, европейская штучка. Потом я нашел в журнале «Русская Мысль» соответствующую статью Ильина (надо сказать, не очень впечатляющую).


В 1925 году Ильин написал книгу «О противлении злу силой», которая вызвала страстную полемику в эмигрантской печати. Исключительно резко отозвался о книге Бердяев, сказав, в частности, что Ильин строит «ЧеКа именем Божьим», что большевики, с их манихейским разделением света и тьмы, в принципе могли бы принять эту книгу. Надо сказать, что знакомство с этим сочинением Ильина не склоняет стать на позицию Бердяева: книга совсем не такая уж страшная. Но есть в ней черты, вытекающие из самых основ мировоззрения Ильина, которые делают отчасти понятной реакцию Бердяева. Ильин так и не изжил своего догматического гегельянства. У Гегеля подлинное существование человека возможно только в элементе духа, человек важен и оправдан исключительно в духовном плане, а дух в системе гегелевского панлогизма необходимо объективен, онтологичен. Вспомним основное положение: конкретно только всеобщее, единичное существование не подлинно, абстрактно, то есть, отвлечено от полноты бытия. Это дает возможность построить на Гегеле философию и практику тоталитарной государственности, раз в истории именно государство выступает, как говорит Гегель, действительностью нравственной идеи.


У Бертрана Рассела есть одно место, позволяющее хорошо понять эту черту у Гегеля и все ее возможные последствия. В своей «Истории западной философии» он пишет:


Согласно Гегелю <…> логическое совершенство состоит в том, чтобы быть тесно сращенным в целое, без каких-либо изъянов, без независимых частей, но объединенным, подобно человеческому телу, или, еще точнее, подобно разумному духу, в организм, части которого являются взаимозависящими и действуют совместно в направлении единой цели. А это одновременно являет собой этическое совершенство. <…> Логика Гегеля приводит его к убеждению, что имеется больше реальности или превосходства (для Гегеля это синонимы) в целом, чем в его частях, и что реальность и превосходство целого возрастают, если оно становится более организованным.


Кстати сказать, монархизм — чисто теоретический — Ильина отнюдь не связан с Гегелем, а идет из соображений скорее эмпирических. Да и не был Ильин, строго говоря, монархистом: в эмиграции он стоял на позиции так называемой непредрешенности: нельзя видеть будущее постбольшевицкой России исключительно монархическим — а как ситуация сложится, куда, так сказать, кривая вывезет. Аргументы же в пользу монархии, выдвигавшиеся Ильиным, выразительнее всего воспроизведены Солженицыным в его колесах, в «Октябре Шестнадцатого»: их разворачивает профессор Ольда Андозерская во время любовного свидания с полковником Воротынцевым. Вот один из аргументов:


— Подкреплять монархию! — прокричала она ему на пролете колесницы. — Давай ей поручни!
Как ни быстро, а Воротынцев успел метнуть:
— Столыпин и давал! Оценили!
— Да что ж это! — тряхнула она голыми предлокотьями, как рукавами в сказке. — У тебя от женскойблизости больше энтузиазма, чем от твоей ясной задачи!
— Укоряешь? – завыл-засмеялся он — и ткнулся головой, лицом, бородой в ее лоно.
Так и замерли.
Не спорить, не шевелиться.


Чего уж тут спорить. Ясно, что лучше монархии ничего нет.



https://www.svoboda.org/a/155960.html

завтрак аристократа

Якоб Вальтер ПОД ЗНАМЕНАМИ БОНАПАРТА ПО ЕВРОПЕ И РОССИИ - 2

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2850486.html


ГЛАВА II

КАМПАНИЯ 1809 г.



После прусской кампании я разными способами пытался заработать денег. Когда в 1809 году вспыхнула война с Австрией, меня призвали в Штутгартский гарнизон. Мой полк вместе с несколькими другими были уже на марше в Шорндорф, дорога в который пролегала через Баварию. Однако вскоре курьер нагнал нашу колонну – он привез с собой приказ вернуться в Штутгарт, а на следующий день прибыл новый, с приказом идти в Тироль через Адлерберг. Мы прошли через Хехинген, Киллерталь, Заульгау, Альтсхаузен, а затем монастырь Вайнгартен. Там мы уже заметили первые аванпосты противника, но мы по-прежнему имели хорошие квартиры и много местного Боденского вина.

Когда тирольские повстанцы услышали о большой французской армии, поддерживаемой баденскими союзниками, они отступили, и мы продвинулись вперед по всем направлениям. Армия тогда прошла Равенсбург и Хофен[24] на Боденском озере, пока противник с небольшими перестрелками отошел в Линдау и, наконец, вернулся обратно, к себе в горы.

В Хофене также стоял полк Лилиенберга, в котором служил мой брат, и мы смогли встретиться в его квартире. Легко представить, как мы, братья, от души радовались нашей встрече. Беспокойство, что одного из нас настигнет возможное несчастье, было огромно, потому что мы редко виделись и не могли позаботиться друг о друге.

После нашей встречи мне пришлось пройти через Буххорн в Линдау. Этот последний был расположен на острове посреди озера, и к нему вел деревянный мост. Повстанцы покинули этот город, испугавшись, что его заблокируют. Первый батальон моего полка оставался десять недель в этом городе, в нем же размещалась французская кавалерия. За это время противник успел сделать несколько вылазок против нас, среди которых было несколько особо примечательных.

Когда я стоял в пикете у засеянного льном луга в окрестностях Брегенца, противник пошел на нас через виноградники. Форпосту пришлось вернуться обратно на пикет. Пикет стрелял, но противник продолжал наступать. Пока солдаты стреляли отовсюду, где могли занять позицию, мы расположились за белильней и перешли к обороне. Чтобы иметь возможность лучше стрелять, я забежал в стоявшую впереди дощатую хижину. Поднявшись по наружной лестнице, я положил свое ружье на перила, откуда мог бы вести прицельный огонь по каждому кто бы ни приблизился. За время пока я стрелял, я израсходовал сорок из моих шестидесяти патронов. Вражеские пули продолжали сыпаться градом на мою лачугу, и враг смог подойти слишком близко к ней. После этого я бросился вниз по ступенькам и через луг побежал за пикетом, который уже отступал в сторону города. Затем я бежал через сады и кусты. Но, тем не менее, враг подошел к воротам лишь ненамного позже, чем я сам. Я так запыхался, что чуть не умер.

После того как мы все отступили в город, враг оставался рядом с ним еще три дня, постоянно ведя огонь. Мы, возвели бруствер из мешков с песком и оборонительными железными шипами. Мы вели огонь через бойницы и небольшими пушками со стены. Во время одного из сильных обстрелов я застрелил человека прямо перед садовым домиком – он подошел к брустверу и попытался выстрелить через бойницу, но, после моего выстрела он сразу же упал. Несколько других человек, как это часто бывало, хотели унести мертвеца, однако, чем чаще они пытались это сделать, тем чаще сами получали ранения. Наконец мы выстрелили из пушек по большим и красивым садовым домам и подожгли их. На третий день противник, не выдержав постоянного и сильного артиллерийского огня, вернулся обратно в свои горы.

Как только дорога была очищена, тысячи деревьев в садах были вырублены вместе с высокой и красивой изгородью, остальные же здания были полностью снесены, чтобы не мешать обстрелу. Это нанесло городу общий ущерб в один миллион гульденов.

Через некоторое время мы снова начали наступление, для участия в котором к нам присоединились полк Лилиенберга, баденцы, французы и стрелки. Враг был атакован перед Линдау, и отброшен обратно в горы. Перед атакой, для авангарда собирали добровольцев-стрелков, и я пошел с ними. Нас было 160 человек, и нами командовал лейтенант. Под непрерывным огнем, около пятидесяти стрелков оказались отрезанными от нас, взяты в плен и отведены в горы. Все наши добровольцы преодолели половину расстояния до гор, находившихся в двух штунде ходьбы от Линдау, чтобы освободить наших людей. И когда мы заметили, что колонны идущей позади нас не было – она разорвалась посередине – и наш отряд оторвался от нее на три четверти часа пути, мы услышали звуки перестрелки далеко слева и справа, как будто он раздавался из Кемптена, и по правой стороне – из Брегенца. Казалось, это может заставить наших солдат начать отступление, так и случилось. Лейтенант захотел отступить, но мы воспротивились, потому что хотели вернуть взятых в плен товарищей. Лейтенант не согласился с нами, и нам пришлось отойти в маленькую деревушку у подножия гор. При входе в эту деревню, из каждого дома и сада по нам открыли огонь, а наша основная армия уже находилась на полпути к Линдау. В тот момент каждому пришлось довериться только своим ногам, и под шквальным огнем противника, мы бежали до тех пор, пока вообще не смогли нормально дышать. Мы нашли весь наш корпус в дубовой роще в получасе ходьбы от Линдау. Здесь мы хотели сделать привал, но не могли, поскольку существовала опасность попасть в окружение повстанцев.

Теперь отряд отступал медленно, пока возле города не занял позиции для стрельбы. Здесь мы пробыли полчаса, и все стреляли, как могли. Были выставлены пушки, но даже картечный огонь не помогал нам, поскольку, расположившись полукругом, враги предприняли все способы, чтобы не пострадать от нашего огня – они залегли за изгородями, деревьями и пригорками, и в таком положении каждый их солдат мог легко поражать нашу плотную колонну. Мы понесли тяжелые потери, а когда враг приблизился к городским воротам, чтобы отрезать нам обратный путь, мы поспешно отступили в город.

Следует сказать о крестьянах, которые должны были подогнать свои повозки, чтобы забирать раненых, и которые должны были присутствовать с самого начала вражеской атаки. В каждую повозку были впряжены четыре лошади и ее сопровождали четыре человека. Как только началась стрельба, они должны были оставаться с нами. Никто из них не осмелился сидеть на своей лошади прямо: они всем телом вжались в них, а те, кто посреди ужасного шума битвы бросились бежать, позднее были высечены за свою трусость.

За это время, что я был в Линдау, 2-й батальон полка Франкемона, находившийся в Вангене[25] и Исни,[26] в полном составе сдался в плен. После заключения мира мы двинулись в Брегенц – город у Боденского озера. Тем не менее, вход в этот город мог быть небезопасен, и поэтому несколько спустившихся с гор полков вошли в город через боковые, а те, кто шел из Линдау – через главные ворота.

И в самом деле, полк Лилиенберга некогда прежде уже был вынужден раз бежать из этого города после его завоевания. Это случилось таким образом: в то время как солдаты грабили дома и кладовые, противник вошел в город и по трем узким ущельям вывел всех жителей в горы. Но в тот раз враг не воспользовался своим преимуществом. Вместо того чтобы атаковать наших солдат, они, перекрыв все выходы из города, могли их всех взять в плен. А вместо этого они только стреляли вниз с гор по убегавшим солдатам, даже не потрудившись занять лучшие позиции для обстрела.

После входа в Брегенц, солдаты полностью вышли из-под контроля. Подвалы были взломаны, и вино из них выносили ведрами. Даже оставались несколько бочонков, брошенные убегающими. Все жутко напились, пока, наконец, строгий приказ не положил конец всему этому. Особенно много мы пили очень густого красного тирольского вина, и у нас было всего в изобилии. Но когда настал новый день, и все перешли на свои квартиры, все стихло, и имущество граждан было вне опасности.

Я прожил там почти три недели в доме трубочиста, вместе с девятью другими солдатами. Мы ни в чем не испытывали недостатка, много вина и вишневой наливки. Спустя три недели мой полк был переведен в Дорнбирн[27] – большой торговый город, расположенный в Рейнской долине между Швейцарией и Тиролем. В этом городе я остановился в доме скорняка, который сам по-прежнему был с повстанцами. У его жены был маленький ребенок примерно восьми месяцев. Этот ребенок был удивительно красив, и я испытывал огромное удовольствие, играя с ним.

Однажды я дал этому ребенку немного водки. Потом еще и еще, и постепенно ребенок немного опьянел и стал таким веселым, что мне пришлось его придерживать, чтобы он не упал с подушки – было очень весело, и не причинило ребенку никакого вреда. Я прожил еще около трех недель в этом доме, и жители деревни были очень дружелюбны.

Некоторые семьи в этой и окрестных деревнях имели служанок из Тирольских Альп. Эти служанки имели особенно примечательные платья. Платья были сшиты из цельного куска ткани, и состояли из черной юбки с множеством складок и лифом. На голове они носят большие и круглые, как пчелиные улья черные шапочки, которые также имеют множество складок. У этих горничных особенно красивый нежно-розовый цвет лица, который, как говорят, получается из-за постоянного употребления молока и сыра. Мне не удалось много пообщаться с ними, поскольку они стеснительны и не очень разговорчивы. Они показали это даже по отношению к более порядочным солдатам, что я знал из опыта, так как в моем доме, где я остановился, было две таких горничных. Часто случалось, когда они сидели за трапезой, я прилично шутил с ними, но они выпрыгивали из-за стола и выбегали из комнаты, и трудно было заставить их вернуться вновь.

Что касается плодородия этой области, то там не так много ржи или немецкой пшеницы, или других зерновых. Однако в хлебе, как правило, ничего, кроме зерна. Когда ты смотришь на хлеб, кажется, что он сделан из лучших зерен. Однако когда ешь его, можно заметить, что он довольно грубый, тяжелый и сырой. Дерево здесь не дешевое, и во всей долине Рейна жители копают торф, то есть, серовато-красный дерн. Они режут его, а потом сваливают и сушат на солнце, что бы потом жечь в печах вместо древесины.

В течение всего этого времени, от весны до осени, мы видели вокруг себя только заснеженные горы. И когда шел дождь, и даже в самую невыносимую жару в августе, было видно, что вершины гор всегда покрыты снегом.

В октябре мы отправились домой. Наш путь пролегал через Ванген, Равенсбург, Альтдорф и Вальдзее, а оттуда в Биберах,[28] где мы все должны были оставаться в течение некоторого времени, находясь на квартирах в окрестных деревнях. Меня поселили в доме зажиточного крестьянина, который жил со своей сестрой-монахиней. Поскольку по определенным дням я читал книги, монахиня заметила это и спросила меня, почему я всегда такой задумчивый, когда читаю. Я ответил ей, что обстоятельства моего прошлого дают мне повод для размышлений.

Я всегда старался быть дружелюбным и смог заинтересовать ее, поэтому, и она стала расспрашивать обо мне других солдат. Я решил, что если уж я начал так, то в таком же стиле и продолжать. Я попросил всех моих товарищей называть меня «Миллер», а иной раз – «Вальтер», а порой и – «Капуцин». Так они и поступили. Однажды монахиня сказала мне: «Теперь я знаю, откуда ваше благочестивое желание читать. Вы смело можете признаться мне в этом». И тогда я уступил и сказал ей, что мой брат был священником, а я монах-капуцин, что я уже дал обет целомудрия, а также то, что мое настоящее имя – Миллер, а не Вальтер, которым некоторые недоброжелательные солдаты называли меня. И, в конце концов, я сказал ей, что доказательство тому – моя борода, которую я тогда носил.

С того момента эти благочестивые люди стали еще благосклоннее ко мне, монахиня рассказала мне всю свою историю, в общем, меня ставили выше других солдат настолько, что порой старик даже плакал немного. Особенно при прощании, когда я уходил, он плакал вместе с другими, умоляя меня – если я действительно люблю их – я сообщать им о своей будущей судьбе, даже из самых отдаленных мест. Они даже хотели сопровождать меня в течение нескольких часов.

Прошли 1810 и 1811 года. Я жил в доме моего крестного, мастера-строителя Хафеле, трактирщика из Эльвангена, когда разгорелась новая война.



Cover image



http://flibusta.is/b/634550/read
завтрак аристократа

Вячеслав Тюев Голос из толпы дневниковые записи - 7

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2838277.html и далее в архиве


ЧАСТЬ I



1951–1954 ГОДЫ



ПРИЛОЖЕНИЕ 1. ИСТОРИЯ ТРЕХ КОМСОРГОВ



Вадим Кошкин


Вадим Кошкин намного старше большинства из нас. До университета он служил в армии, работал. На первом курсе его сначала избрали комсоргом нашей группы, потом – секретарем комсомольской организации курса. Скоро он стал заметной фигурой на факультете, прославился и как организатор, вожак молодежи, и просто как одаренный человек.

Привлекает в Вадиме его страсть к учению. Здорово знает языки. Зайцев спрашивает, как это будет по-итальянски или по-французски. Отвечает. Работает так: выписал из иностранного текста незнакомые ему слова, запомнил и нашел их в словаре, не заглядывая в тетрадь с выписанными незнакомыми словами. Потом так же на память поставил значения этих слов в тетрадь, теперь уже не заглядывая в словарь.

В ответах не быстр. Причем слушает обратившегося к нему с серьезнейшей миной на лице. Чуть склоняет голову и эдак сбоку смотрит на тебя, изредка потирая ладонью о ладонь и покачивая головой. Руки заносит высоко, почти на уровень плеча. Трет крепко, будто катает шарики грязи.

Если вопрос ему кажется глупеньким, отвечает столь же не спеша, твердо и рассудительно. Если очень глупый вопрос, не отвечает, не объясняет, не спорит, а как бы поддакивает.

Улыбка особенная – глаза особенные, масленые, тонут в веках, сияют из их щелок черными сливами. А щеки, как две груши, топырятся, и много веселых морщинок бежит от глаз, ото рта…

Записывает лекции по русской литературе сразу на французском. Записывает всего одно-два главных положения. Остальное время рисует квадратики и иные геометрические фигуры. Пишет карандашом, а потом переписывает чернилами в другую тетрадь.

В начале второго курса, минувшей осенью, Кошкин пустился в аферу, связанную со Стрелковой, оболгал ее и многих других, в общем чуть было не опутал ложью весь курс, пытаясь превратить доверившуюся ему молодежь в стадо баранов, и в конце концов был исключен из комсомола.

Не знаю подоплеки той шумной истории, но, думается, этому человеку доставляло несказанное удовольствие манипулировать людьми, вертеть ими как душе угодно, чтобы таким образом получать наслаждение от дарованных ему природой исключительных способностей.


Андрей Герваш




Избран комсоргом на первом курсе вместо В. Кошкина.

Одна из причин его общественной, так сказать, активности: чтобы по окончании ЛГУ дали хорошую характеристику и направили на престижное место работы. Когда-то готов был ноги лизать Кошкину. Кошкина теперь ему заменил Вербицкий (член партии!). Стоит Вербицкому вымолвить слово, как Андрей во всю прыть ему поддакивает. А другому надо потормошить Герваша за рукав, чтобы заметил, ответил… Видит, что теперь все против Кошкина, и сразу повернулся к нему на 180 градусов, смеется над теми, кто ныне защищает Кошкина.

Или, например: узнал, что Кошкин, Вербицкий и Герваш клевещут на него, и доволен: вот он, мол, какой! Кошкин и против Вербицкого, и против него, значит, он с коммунистом Вербицким на равных (а раньше подбежал бы к Кошкину: ты меня глубоко обижаешь!).

Любимое занятие Герваша – блистать хохмами. Даже завел специальную тетрадочку для записи услышанных или экспромтом сочиненных хохм. Например, фамилия Речкалов. Герваш записывает: Рычкалов. Фамилия Фарж, записывает: Фарш.

Откровенно радуется, когда о нем хорошо говорят. Улыбается вовсю.

В заметных делах он заметен: здесь уступит, там пожертвует своим свободным временем. Его кредо: быть популярным, выделяться, чтобы его знали по его «пожертвованиям» и уважали. Однако настоящее его нутро проявляется в малых поступках. Например, на летних военных сборах в Пярну тайком переложил полотенце с моей койки на свою. Когда же я опознал свое полотенце, тотчас признался, что взял его у меня. И с наигранным видом глубоко обиженного человека выдавил: а где, мол, его полотенце, куда дели?

Когда собирали с каждого по пятерке на общую кассу – на продукты вдобавок к скудному солдатскому пайку, признался, что у него есть пять рублей, но он их не может дать. «Ребята, раз я говорю, что они мне крайне нужны, значит, действительно нужны». А на что? Это он, мол, не может сказать… А потом, чуть погодя, заметил: «Я ведь мог бы не сказать, что у меня есть пять рублей, но сказал же!» Словом, проявил кристальную честность.

Или идем со стрельбища. Сперва говорит: я выбил 22, а еще там была чья-то пробоина в семерке, не моя. А мог бы выдать за свою! Потом спрашивают его: выбил сколько? Отвечает: 22, а вообще-то там была третья пробоина, прояви я настойчивость, засчитали бы ее мне. И под конец: я 29 выбил, только гад – наш сержант – не отметил.

Подает мне газету, и такая у него жалостная физиономия при этом: «Вот, почитай, в Париже расстреляли рабочих».


1951 год, 14 сентября, пятница. Сегодня в нашей сербской группе были перевыборы комсорга. Сперва думали: комсоргом станет Герваш, но потом пошла такая дрязга, что выбрали – кого? Саранцева. Трудно ему будет…

Когда ругались, Саранцев сказал Андрею (это было в середине собрания): «Тебя только потому и оставляют в комсоргах, что заменить некем». Эх и обиделся же Андрей!

Да, жаль ему расставаться с комсоргством. До сих пор был на факультете среди «сильных мира сего», а теперь не то.

Прогулял день, не приготовил перевод и ругается с новым комсоргом Саранцевым: «Я перед тобой отчитываться не буду! Я буду отчитываться перед деканом…» Вид раздраженный. Юрка же с виду спокоен, только нервно затягивается папиросой, говорит, что Герваш не прав. Главного, однако, не говорит, а именно того, что Герваш, будучи комсоргом, требовал, чтобы перед ним отчитывались.

Собрание началось стихийно. Все сидели в аудитории. Саранцев укорял Герваша, тот огрызался. Их почти никто не слушал. «Ну ладно, – сказал Юрка, – я с тобой ругаться не буду. Пусть теперь группа решит». – «Хорошо!» – обрадованно откликнулся Герваш. И собрание началось… Юрка обвиняет: «Ты самый отсталый сейчас студент, ничего не делаешь. Сачок!» И приводит два примера.

Герваш взбешен: «Врешь! Я сделал». Саранцев: «Я видел, как ты делал – на лекции, потому-то ты и отсел от меня на лекции в угол». – «Врешь! – негодует Герваш. – У меня было сделано». – «Ты будь спокойнее, не кричи», – говорят Гервашу ребята. «Буду кричать! Когда правду говорят, я готов выслушать, признать, а когда он лжет…» – «Я? Лгу?» – Юрка выходит из себя и начинает путаться в словах. Ему трудно переспорить Герваша. Он весь сейчас – оскорбленное, страстное чувство, вызванное ложью Герваша, и ребята это чувствуют, хотя Саранцев уже совсем запутался в словах.

Саранцев приводит пример из недалекого прошлого: ты матери сказал, что у тебя живот болит и поэтому не можешь пойти к родственникам, когда она тебя об этом попросила. А когда она ушла, ты смылся в общежитие. «Ты матери солгал, и мне можешь солгать. Иди вкручивай мозги Цауне, а не мне, понял!» (Цауне – секретарь комсомольского бюро курса.)

Герваш прибит. Смотрит на Юрку широко раскрытыми глазами, и хоть он черен от загара, на щеках проступает румянец. «А ты знаешь, зачем я в общежитие ходил?» – начинает он уже совсем иным тоном и с намеком, будто причина была крайней важности (на самом-то деле к девке ходил). Сказать ему больше нечего.

Все ребята против него. Еще бы! Он ведь всегда так лирически говорил о матери, какие грустные рожи строил, когда говорил о чем-то печальном для матери, постоянно заявляя: я, мол, ничем хвастаться не люблю, но то, что у нас с мамой, это чуть не святые отношения, мама у меня самая хорошая – и всегда говорил об этом громко и часто. А тут…


Но Герваш уже оправился после заявления Саранцева, начинает препираться, смеется над тем, что Юрка путается в словах: «Я это уже слышал три раза, повтори четвертый». Отчего Юрка волнуется и еще больше путается.

– Ты уже говорил. Так да так. Давай дальше.

Наконец Юрка говорит: «Буду я с тобой тут… Вот, ребята», – и обращается к группе. Несмотря на косноязычие, выступление Саранцева произвело эффект. Все ополчились против Герваша. Особенно впечатлительно было выступление Кошкина. Он выступил не спеша и как бы равнодушно, но на самом-то деле здорово, убедительно, авторитетно. Герваш сел, больше не кричал, не негодовал, не рыпался.

И этот сачок, лгун-хитрец, артист (и какой артист!) ходил в комсоргах! Да он водил за нос и Цауне, и ребят. Перед ними, правда, он в немалой степени выслуживался. Хитростью и даже делом, бывало, завоевывал авторитет.

А как относился к ребятам? В чешской группе, студентов которой считает по сравнению с «сербами» более умными, культурными, долго выпендривался, хоть его и не очень-то слушали. И даже сказал следующее: «Я понимаю, что я не в своей группе!»

Герваш, оказывается, еще тот притворщик. То он якобы болеет, то, гримасничая, говорит с трагическим видом, что не может, что занят. Или: «С удовольствием бы дал денег взаймы, да самому нужны». Зачем? Он-де сказать не может. Нужно, понимаешь! «Ты что, не веришь?» – и таким тоном произносит это, что невольно сомневаешься: черт его знает, может, и правду говорит!

«Неужто я ребят буду обманывать?!» Теперь всем стало ясно: обманывал.

Ему свойственны определенная тактичность, тонкость обхождения. Сижу в читальне (он это знал), приходит в читальню. Подходит. Поговорил немного о том, о сем. Собрался уходить. И тут как бы невзначай: «Нет у тебя денег сколько-нибудь? Поесть надо». А вид равнодушный. И уходит уже…

Примечательно в нем – его пальцы. Когда говорит, рассматривает кончик пальца или, сложив вместе кончики пальцев, тоже их рассматривает. То машет руками и разводит пальцы и говорит, говорит.

Когда говорит серьезные вещи, смотрит как-то тупо в глаза собеседнику – неподвижным взглядом. Неприятно, оттого что не взять в толк: откуда подобный взгляд у такого подвижного человека?

Мне говорит: «Тебе бы надо 55 рублей за вечер платить» (30 за себя, 25 за Рону). А потом выясняется, что Валя, его подруга, за него и за себя 55 рублей внесла.

На вечере по пьянке Саранцев проболтался Гервашу, что Романов сказал о нем: «Герваш – говно». Герваш покраснел, обиделся, конечно, но промолчал… А теперь Герваш с Саранцевым поехал в больницу к Романычу. Почему? Кажется, не особенные приятели. А вот в чем дело: никто, кроме истинных друзей (Лешка, Саранцев), не приезжает к Романычу в больницу, а теперь и Герваш, как «истинный» друг, как хороший товарищ, поехал: смотри, мол, а говорил, что я говно…


Главная особенность Герваша – умеет расположить к себе всякого, мастер втереться в душу человека и потом при случае извлекать для себя из этого пользу.

Весь его двойственный характер сказался в следующем случае. Списал у меня перевод сербского текста и пошел с ним отвечать Зайцеву. Тот долго смотрел, присматривался и наконец спросил: «С кого списывали?» – «Не списывал». Засмеялся, заулыбался Зайцев: «Вот давайте честно, положа руку на сердце, скажите! Я зачту, ручаюсь вам. Зачту эти страницы».

– Нет, я сам переводил, – краснея, упрямился Герваш.

– Сами? Ну ладно, читайте дальше.

Прошло еще некоторое время, и Зайцев говорит:

– Тех слов, которые у вас выписаны, в словаре нет. Я их, помню, кому-то говорил. Вот это слово, например. Точно так сказал…

Все заржали. Но Герваш не сознается. Продолжая краснеть, что-то говорит, что некоторые слова, правда, он у кого-то спрашивал, а все остальное сам…

Петька сказал, что еще не познакомился с новым выступлением Сталина. Рядом оказался Герваш: «Я так и знал, что ты…», и его лицо исказила гримаса возмущения: мол, как не стыдно! Все газеты до половины этим заполнены. Как это можно! (Противно становится, глядя на него.)

Говорит о Шапошникове, артисте: «Он поет хорошо. Только его долго зажимали, потому что он не член партии. Был бы в партии, давно б гремел».

А через два дня я от него слышу: «Самая моя большая мечта – вступить в партию».

В этих словах, конечно, и бескорыстное, истинное желание, как у многих, но все же главное – расчет на приобретение хорошего места в жизни. Нет! Поменьше бы таких членов партии, пусть даже деятельных!

Как я уже отмечал, его особенность: к любому подлезет, с каждым так познакомится, о каждом столько узнает (как со мной и обо мне), – и каждый говорит ему о своем сокровенном, – что это обретает форму власти над людьми. И с каждым может говорить «по душам»… Хитер, опасен, бес!

Романов сперва не был в близких отношениях с Гервашем, сказал о нем правильно: говно. Герваш, узнав про это, подлизался к нему, облапошил, как и всех почти, очаровал своей дружбой, готовностью пожертвовать собой ради друга, и Романов, простая душа, переменил свое мнение. «Я начинаю менять свое отношение к Гервашу, – сообщил он. – Ничего парень».

В общем, полностью доверять Гервашу нельзя. Есть у него в крови и лицемерие, и хитрость, и привычка манипулировать людьми, используя их слабости.


И тем не менее Андрей во многих отношениях действительно хороший человек. Привлекает, например, его искренность во многих делах, даже лично его никак не затрагивающих.

Признаюсь, трудный для моего понимания человек этот Андрей, многогранный.

Помнится, однажды он уговорил меня поехать с ним в общежитие студентов ЛГУ на Охте.

И вот мы идем по Университетской набережной, переходим Дворцовый мост, и тут я узнаю, почему Герваша так тянуло на Охту: мать больна, обеда дома нет, надо в общежитии поесть у девчат, убить время, чтобы, приехав домой, сразу завалиться спать.

У Московского вокзала мы сели на 16‐й трамвай. Сколько знакомых оказалось у Герваша! Он сразу отделился от меня и, здороваясь и отпуская реплики направо и налево, пристал к какой-то группе девушек.

Всю дорогу я наблюдал за Гервашем. Он непрерывно говорил, говорил по обыкновению страстно, приподнято, красноречиво жестикулируя руками.

«Какой он все же хороший, – думал я. – И какой по-жизненному сильный! Столько знакомств, стольких знает людей и с каждым может увлеченно, с толком поговорить, посмеяться. Даже с Калининым в троллейбусе разговаривал о выставке картин советских художников в Третьяковке. Сколько вдобавок знает об искусстве!»

Я не завидовал Андрею, я им любовался, как золотоискатель любуется самородком.




http://flibusta.is/b/634538/read#t7
завтрак аристократа

Елена Вяхякуопус Странники Миниатюры (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2851013.html





ПИРОГ ИМПЕРАТРИЦЫ



Мама вышла замуж совсем юной, и поэтому все родственницы мужа считали своим долгом учить ее готовить. Одна заставляла печь под своим руководством капустный пирог (капусту предварительно томили особым способом со сливочным маслом), другая показывала, как солить грузди со смородиновым листом, а третья следила, чтобы мама не забывала положить в щи кусочек кислого яблока и влить немножко капустного рассола — иначе это уже не русские щи, а басурманская похлебка…

Мамочка моя, маленькая и худенькая, до замужества вечно полуголодная, хоть и уставала и стирала пальцы в кровь, без конца готовя, стирая, убирая, всё же очень полюбила поварское искусство и даже стала в нем виртуозом. Она могла за вечер слепить три сотни маленьких, с наперсток, пельменей в тончайшем нервущемся тесте. Она варила вишневое варенье, положив в каждую вишенку кусочек грецкого ореха. Из молока и простокваши она делала нежный мягкий творог, сладкий без сахара.

На нее ворчали, к ней придирались, а она молчала…

Среди всех блюд старой русской кухни было одно, которому мама научилась не от родственниц и не из кулинарных книг. Рецептом поделилась тетя папиного школьного друга, очень старая уже в то время женщина, учительница французского языка. Звали ее Мила Михайловна. Папин друг под большим секретом рассказал папе, а папа под огромным секретом маме, что Мила Михайловна была в молодости фрейлиной императрицы, жила в Петербурге, ночами спала возле главной лестницы Зимнего дворца, а днем готовила для императрицы разные маленькие пирожные и пирожки. Любимым ужином императрицы был кусочек шоколадного пирога с орехами, который никто не умел испечь так, как Мила Михайловна. И вот этим-то драгоценным рецептом она и поделилась с мамой. Взяв с нее слово, что она никому никогда не откроет тайну пирога императрицы.

На пирог уходила пропасть масла, сметаны, шоколада и сливок. Весь дом пропитывался ароматами дальних южных стран — какао и грецких орехов. И мы и наши гости каждый раз восхищались вкусом и видом этого круглого темного пирога. Даже мои бабушки, ревниво и высокомерно относившиеся к любой заморской кухне, были покорены и уносили кусочки к себе домой…

Конечно, все мамины подруги и коллеги выпрашивали рецепт пирога императрицы. Но она хранила тайну. Подруги обижались на нее и пытались сами испечь удивительный пирог, но ничего даже похожего у них не получалось…

Мила Михайловна ушла в лучший мир, тоже не открыв никому секрета. Нигде и никогда, ни в гостях, ни в ресторанах, ни в одной стране я не пробовала похожего пирога. Ни в одной кулинарной книге я не видела похожего рецепта.

В начала девяностых я отправилась в гости в Израиль. Про страну эту я знала мало. Первое место, куда я пришла в Тель-Авиве, соответствовало духу веселого яркого города. Это было русское отделение радио «Коль Израэль». Отсюда моя подруга Полина ежедневно вещала своим глубоким бархатным голосом о разных удивительных людях и событиях. Во дворе рядом с главным зданием радиостанции и стоял домик, похожий на вагончик. Там было битком, накурено и ужасно шумно. Все вопили, хохотали и пили. В руках держали стаканы, кружки, банки и прочую тару из стекла, глины, пластмассы и бумаги. На столе стояло множество бутылок: виски, шампанское, вино, пиво и водка. Что это был за праздник, не помню: то ли чей-то день рождения, то ли чей-то приезд или отъезд. Мне тут же налили в бумажный стаканчик вина и кто-то закричал:

— Угостите финскую туристку пирогом!

Меня подтолкнули ближе к столу, и среди бутылок я увидела его. Пирог императрицы, спутать который ни с чем нельзя. Я сразу поняла, почему комната вагончика показалась мне знакомой: в ней пахло, как у нас в дни праздников — шоколадом и печеными орехами… Мне отрезали кусок пирога, и я с недоверием откусила от него. Да, это был он, пирог, который Мила Михайловна пекла каждый вечер в Зимнем дворце…

— Лина, — спросила я, — кто принес этот пирог? Кто его испек?

— Эй, — закричала Лина, — признавайтесь, чей пирог!

— Его моя теща испекла, — ответил важный и серьезный человек, стоящий рядом с нами. Он снял очки и протер их салфеткой, а потом установил их обратно на своем покатом носу. — Она всегда его печет. По рецепту ее бабушки.

— Познакомься, — закричала Лина, — это большой человек! Он советник советника министра!

— Бабушка вашей тещи была фрейлиной? — с уважением спросила я.

— Бабушка моей тещи была женой пекаря в Каменец-Подольском, — гордо сказал советник советника министра, и мы чокнулись бумажными стаканчиками…



В ПОЕЗДЕ «АШКЕЛОН — ХАЙФА»



На станции «Тель-Авивский университет» в вагон вошла женщина лет шестидесяти, в черном длинном платье, черном, туго завязанном на голове платке и с огромной хозяйственной сумкой на колесах. У нее круглое лицо с маленьким, вполне орлиным носом и усталые глаза чернее платка. Если заменить сумку на бурдюк, а наш вагон на осла, она станет похожа на странницу из «Тысячи и одной ночи», идущую по древней пустыне…

Женщина садится напротив меня. От нее пахнет гвоздикой и кардамоном. Она вытаскивает из кармана айфон в золоченом футляре и нажимает кнопку. На весь вагон разносится бодрая песня: «С командой нашего двора не расстаюсь. Ведь на таких парнях и держится Кавказ!..» Женщина подпевает и качает ногой в маленькой, расшитой шелком и жемчужинами туфельке, точнее, кроссовке…



ОФИЦЕР БЕЗОПАСНОСТИ



Опять я единственная пассажирка на грузовом корабле. Он идет из Салерно по Средиземному морю, по кругу: сначала на восток, потом обратно на запад.

Вчера простояли день, а потом и ночь в Александрии, городе воинственного странника. Александрийский порт огромный, на рейде всегда много кораблей. Город застроен бурыми многоэтажками, под ними пальмы; стрелы минаретов выше пальм и домов, тянутся к небу. Слева, кажется прямо из моря, встают сказочные белые стены, купола и башни.

— Что это? — спрашиваю у матроса. Он смотрит и равнодушно отворачивается:

— Кто его знает! Какая-то их мечеть.

К нам на корабль поднимался торговец сувенирами, я ничего не купила, а итальянские моряки накупили магнитиков. На берег меня не выпустили, сказали, лучше не надо. Так что весь день сидела на палубе и смотрела на порт и город. Видела, как по причалу медленно шел худой оборванец с велосипедом, к которому были привязаны всякая ветошь и бидон. За ним тащилась собака, такая же худая и ободранная, с трудом обгоняла, заглядывала ему в лицо, махала огрызком хвоста. Оборванец остановился, долго откручивал бидон, налил из него в крышку, поставил бидон на парапет, достал из кармана ложку и стал есть. Собака уселась напротив и не отрываясь смотрела на него. Он доел свой обед, бросил собаке какой-то малюсенький кусочек, она на лету поймала. И поплелись оба дальше… Больше ничего интересного за день не произошло.

Проснулась поздно, корабль идет полным ходом на север, белые купола еще сияют на горизонте, но ни пальм, ни домов уже не видно. В кают-компании мне оставлен завтрак: кофе в термосе, булочки, мед и масло. Я наливаю кофе в стаканчик и поднимаюсь на носовую палубу. Везде тишина, команда отдыхает, только двигатель еле слышно рокочет внизу. Море — чистое, синее — искрится под чистым синим небом. Не верится, что под нами непроглядная бездна, а в ней останки других странников и их кораблей, о которых мы никогда ничего не узнаем.

На каждом грузовом корабле есть офицер, отвечающий за безопасность и обязанный инструктировать команду и пассажиров о правилах поведения. В этот раз им оказался очень маленького роста пожилой филиппинец, в зеленом френче, при погонах и в круглых очках. Я ему сказала, что знаю все правила безопасности наизусть: не буду ходить ночью по верхней палубе, являться без приглашения на мостик и в купальнике в столовую, не буду приставать к капитану без важной причины и не стану бросать в воду конфеты и хлеб, так как дельфины всё равно за нами не поплывут…

Офицер вместо инструкции стал расспрашивать, кто я да откуда и почему у меня греческая фамилия, русское имя и финский паспорт. Узнав, что я родилась в России, разулыбался и стал вспоминать русские слова.

— Мальсикарашо, досиданья, попупопу.

Я спросила, где он нахватался таких слов, и он рассказал историю.

В 1980 году он, тогда молодой неженатый юноша (только что из мореходного училища), пошел в своей первый заграничный рейс. Корабль был японский и возил из Советского Союза сосновые бревна. Вот прибывают они в N., а там мороз, метель, всё во льду. Он раньше никогда снега не видел и очень обрадовался. Катался по ледяной палубе, ловил ртом холодные пухлые хлопья — и простудился. Температура под сорок. Капитан говорит:

— Нельзя тебе дальше ехать. Придется в больнице остаться.

Ох как он перепугался! Кричит, за товарищей цепляется:

— Братцы! Родные филиппинцы! Не отдавайте меня!

Но уже пришла лодка, а в ней молодой врач, по-английски хорошо знающий. Врач говорит:

— Вы, товарищ, зря переживаете. Это для вас хорошая возможность познакомиться с красивыми советскими девушками. В нашей больнице все медсестры — красавицы. Мы вас подлечим, а со следующим теплоходом отправим в Японию.

Но филиппинец плакал и кричал, пока капитан не пообещал, что подождет несколько дней.

И вот закутали его в три одеяла и повезли на берег. Это он плохо помнит, очнулся уже в палате. Вокруг медсестры-красавицы, в два раза его выше, хорошо, что он лежит и они не видят, какой он маленький. Все ему улыбаются, кормят его манной кашей и ставят уколы.

— Попу, попу!

И с размаху, со шлепком вкалывают иголку. Он ойкает, а они смеются:

— Малсиккарашо!

Три дня лежал он в этой больнице. Все к нему были добры, и все хотели с ним разговаривать, только он ничего не понимал. Врач ему объяснил, что он у них первый иностранный пациент. В том году была Олимпиада в Москве, и врач подарил ему медаль с мишкой.

Через три дня температура у него стала нормальной, и его, опять в трех одеялах, отвезли обратно на корабль.

— Очень, — говорит офицер, — полюбил я Россию. И кашу манную с маслом помню. И снег. И уколы. И красивых советских медсестер, и врача, который мне дал медаль. Никогда я больше там не бывал, но тех добрых людей никогда не забуду. Медаль стоит дома в шкафу на видном месте, и я все­гда рассказываю гостям, как меня спасли советские люди сорок лет тому назад в первом моем заграничном рейсе.

Всё дальше на север идет наш корабль, тонет в море египетский берег, вот и не видно его совсем. В бездонном океане времени давно исчез воинственный странник и советские медсестры, и весь Советский Союз, и с каждым мгновением они всё дальше и дальше от нас. А мы еще стоим на палубе и смотрим вперед с надеждой, стараясь не думать о бездне под кораблем.



НОЧЛЕГ ДЛЯ ПУТНИКА



В один большой религиозный праздник приехал в Хельсинки мой друг, художник из Питера, человек талантливый и не обращающий внимания на то, который час показывают его часы. Он был в Финляндии проездом, летел на другой день в Италию — писать тамошние горы и замки. За месяц до этого он сообщил мне о своих планах, и я пообещала его приютить в любой день, кроме праздничного, когда люди молятся и возвышаются душой. А художник, при всем сходстве с апостолом Петром на стене Исаакия, своей без­заботной веселостью и светской беседой не дал бы сосредоточиться на чтении святых книг и высоких мыслях. Поэтому я строго наказала ему, чтобы он не звонил в праздничный день, а вот в любой другой — милости просим.

Пришло время, наступил праздник. Дом мой был убран, горели свечи, лежали около них прекрасные книги, стояли хлеб и вино. И только я открыла Книгу и прочитала «Тогда волк будет жить вместе с ягненком…», как раздался звонок телефона. Поколебавшись, я всё же ответила. В трубке загремел радостный голос друга:

— Привет! Это я! Приехал! Утром лечу в Рим! Как к вам добраться?

Я очень рассердилась. Как он может так несерьезно и неуважительно ко мне относиться! Я сказала:

— Извини, но мы договаривались, что не сможем принять тебя в этот день. Хочешь адрес дешевой гостиницы?

Он закричал так же весело и громко:

— Извини! Я забыл! Счастливо!

И отключился.

Я вздохнула и снова взяла в руки Книгу. Но мысли сбились в кучу, как испуганные волком ягнята. Где-то на вокзале стоял мой друг со своим мольбертом и рюкзаком. Я взяла телефон и набрала номер, с которого он звонил. Ответили по-фински:

— Да, один русский просил позвонить. Нет, он уже ушел. Нет, я не заметил куда.

«Ну и ладно, — раздраженно подумала я. — Эгоист. Упрямец. Все художники такие. Забыть про него — и дело с концом». И я в третий раз открыла Книгу. И прочитала: «… праздники ваши ненавидит душа Моя: они бремя для Меня; Мне тяжело нести их. Омойтесь, очиститесь; удалите злые деяния ваши от очей Моих; перестаньте делать зло; научитесь делать добро… Тогда придите — и рассудим…»

Прорыдав весь вечер, я дала себе слово никогда-никогда не отказывать путнику в ночлеге. И держу это слово последние двадцать лет.

А мой друг меня простил… И даже несерьезно и неуважительно хохотал, когда я рассказывала ему эту историю…



ОГОНЕК НА ТЕМНОЙ ДОРОГЕ



Тридцать лет назад работала я психологом в северном финском городке недалеко от полярного круга. Вокруг бескрайние леса, холмы и озера. Еще не тундра, сосны высокие и березы, но всё же настоящий север. Народ живет на хуторах и в маленьких селах. От села до села можно ехать час и никого не встретить.

Два раза в месяц я принимала клиентов в самой дальней деревне. Машины у меня не было, приходилось ездить на попутных или на автобусе. Чаще на автобусе: мало кто ездил из деревни, особенно зимой. Продукты привозил магазин-фургон.

Для приема клиентов мне предоставляли кабинет ветеринара. Сам он давно был на пенсии. Клиентам помещение нравилось, успокаивало и наводило на приятные мысли. На стенах висели старые плакаты с толстыми коровами и козами, похожие на те, что я видела в детстве у бабушки в колхозе: «Хорошее здоровье и веселое настроение дадут нам пахта и простокваша!» 31 декабря я закончила прием раньше обычного: клиенты с утра уже праздновали, так что явился только один пожилой человек, у которого пришельцы с Юпитера уже лет десять нахально воровали стаканы и ложки, а также отливали бензин — им не хватало на обратный путь. Зимой он себя чувствовал лучше, пришельцы являлись реже, видимо, боялись морозов. В три часа я уже была свободна, оделась и побежала к шоссе по узкой дорожке между сугробов. Мороз был крепкий. Солнце уже село. Скоро пришел автобус. Людей в нем было человек десять, все по финской привычке сидели по одному, молча, уткнувшись в окна и газеты. Я тоже села у окна. Помню, как я была рада, что скоро приеду домой и успею приготовить новогодний ужин.

Автобус мчался по расчищенной дороге мимо заснеженных холмов. Машин навстречу не попадалось. В то время еще не было мобильных телефонов, так что тишину нарушали только мягкий гул мотора и тихое бормотание радио у шофера. Я рано встала в тот день, поэтому задремала. И не сразу поняла, почему окно вдруг оказалось подо мной. Финны — люди сдержанные, так что никаких криков не было, раздались только несколько сдавленных восклицаний непечатного характера. Радио продолжало тихо играть польку.

Какой-то высокий парень помог мне выбраться, я выпрыгнула из двери в сугроб и сразу провалилась по пояс. Автобус полулежал, упершись в толстенную сосну. Вокруг был темный лес. Над деревьями ярко горели звезды.

Кто-то успокаивал водителя, который явно был не в себе. Он методически стучал кулаком по своей голой голове. Во мне проснулся психолог, я сказала: — Дайте ему шапку, будет мягче стучать.

Удостоверившись, что никто из нас не пострадал и находится в полном порядке, за исключением некоторого нервного расстройства у самого водителя, мы решили идти вперед по шоссе и искать людей. Один мужчина сказал, что до ближайшего села километров тридцать, к Новому году точно дойдем. Если, конечно, не замерзнем. Мороз крепчал.

Шапку водителя нашли, кто-то дал ему глотнуть из бутылки чего-то полезного для нервов, и мы вскарабкались на шоссе. Оно было совершенно темное. Поэтому мы все сразу увидели впереди огонек. Я и не знала раньше, как это прекрасно — увидеть огонек в темноте.

Дружной толпой мы побежали вперед и через несколько минут оказались перед старым домишком, обшитым темно-красными досками. В оконце горел свет.

Помню, что никто даже не постучал, мы просто открыли дверь и вошли. Из сеней прошли в горницу («пиртти», как ее называют финны). Там за столом с кружкой в руке сидела маленькая старушка. Она изумленно смотрела на нас, как на пришельцев с Юпитера.

Все заговорили разом и стали рассказывать, что случилась авария, что автобус съехал с дороги в кювет, что водитель, кажется, тоже съехал с катушек и нужно позвонить в полицию.

Постепенно до старушки дошло. Она невероятно обрадовалась и бросилась к печке. Достала пирог и трясущимися руками стала наливать в кофейник воду…

К счастью, в доме был телефон. Обычный черный старинный телефон. Кто-то начал звонить в полицию.

Я спросила:

— Можно я позвоню в детский сад? Мой ребенок…

Старушка замахала руками:

— Конечно! Звоните все! Небось родные-то беспокоятся!

— Я тоже позвоню, — сказал высокий парень. — Я оставлю пару марок тут, у телефона.

В то время телефонные разговоры в Финляндии стоили дорого. Компании брали за каждую минуту, даже если звонишь в соседний дом.

Старушка сказала:

— Не надо никаких денег!

Все начали звонить домой. Высокий парень подмигнул и указал на блюдечко. Люди потихоньку клали туда монетки и даже купюры. Полицейские прибыли через полчаса, а через час приехал и другой автобус. Всё это время мы сидели за столом, ели калакукко — ржаной пирог с ряпушками — и пили кофе с вареньем из брусники. Старушка сидела во главе стола. Щеки ее раскраснелись, она улыбалась довольно и гордо, как маленькая старая королева. Когда мы уезжали, она вышла нас проводить и сказала:

— Вот и у меня в этом году были гости! Хорошего Нового года!

И сейчас вижу, как стоит на крыльце покосившегося домишки сгорбленная фигурка в клетчатом платке… Стоит и счастливо улыбается.

Что сказать еще? Бывает, что мы сворачиваем с дороги. Опаздываем. Падаем в снег. Оказываемся не там, где хотели. Бывает вокруг темно и холодно. И одиноко и страшно. Но кто-то зажигает огонек. И неизвестная дорога удивительным образом приводит нас туда, куда надо. Где нас согреют и где и мы можем кого-то согреть.




Журнал "Звезда" 2021 г. № 6

https://magazines.gorky.media/zvezda/2021/6/stranniki-2.html