September 8th, 2021

завтрак аристократа

Нина Серпинская Флирт с жизнью Главы из «Мемуаров интеллигентки двух эпох» - 3

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2843364.html и 
https://zotych7.livejournal.com/2843458.html



Культурные очаги


Поэтесса Любовь Никитична Столица20 не забыла своего намерения видеть меня у себя. Вскоре после вечера поэтесс21 я получила среднего формата плотный конверт с литой, розового сургуча, печатью. Внутри, на сложенном вдвое листе слоновой бумаги, нарисованный тушью и золотом медальон с изображением бегущей богини Дианы. Под ним двустишие гекзаметром:

Ах, одного Андромеда Диана, купаясь, пленила.

Если б была это ты — право, сбежались бы сто.

И приглашение на очередное собрание «Золотой грозди» в квартиру Столицы на Мясницкой.

В передней встретил брат поэтессы Алексей Никитич Ершов в венке из виноградных лоз на голове, с позолоченной чарой вина, которая подносилась каждому приходящему. Томительное ожидание трезвыми гостями выпивки за ужином, таким образом, отпадало: все сразу впадали в приятное оживление, воспринимали происходящее через золотую завесу головокружения. Любовь Никитична — хмельная и ярко дерзкая, с знакомым мне вакхическим выражением крупного лица, с орлиным властным носом, серыми, пристальными, распутными глазами, в круглом декольте с приколотой красной розой и античной перевязью на голове, с точки зрения комильфотной элегантности выглядела и держалась претенциозно, вульгарно и крикливо. Говоря о ней, дамы всегда вспоминали ямщицкое происхождение Ершовых, дед которых держал постоялый двор.

На «Золотой грозди» собирались те, кто мог любить искусство, опьяняться чувственными минутами наслаждения, не заглядывая глубоко в настоящее, не предвидя будущего или, как я, махнув на все рукой.

«Я люблю, чтобы кругом меня дышали атмосферой любви, беспечных схождений, беспечальных разлук», — декламировала Любовь Никитична, сама покровительствуя легкому ухаживанию своего мужа, красивого, смуглого брюнета инженера, за внезапно выдвинутой режиссером Туркиным новой кинозвездой Верой Холодной22. Младший брат мужа, с лицом молодого Вакха, глубоко и постоянно влюбленный в невестку, был основным вдохновителем ее «песенного дара». Они составляли крепко спаянный треугольник: муж, жена и любовник. Сын Женя, с недетски задумчивым лицом, обнаруживал с детства большие музыкальные способности. Занималась им бабушка, очаровательная, живая старушка, Анастасия Михайловна Ершова.

На «Золотой грозди» я встретила знакомых поэтесс: Софью Яковлевну Парнок, с выпуклым мужским бетховенским лбом, вдумчивыми большими серыми глазами, тонким бледным лицом и аристократическими руками; некрасивую, угловатую блондинку Любовь Копылову; свежую, простую, непосредственную Аду Чумаченко и незвестную мне раньше, невероятно намазанную, с темными глазами, обведенными кругами, и порочным, утомленным ртом Наталью Поплавскую, дочь крупного инженера Юлиана Поплавского23.

Красавицы актрисы: сверкающая плечами Вера Юренева24 и Вера Холодная с поразительными серыми глазами в длинных, пушистых, черных ресницах, с неподвижными зрачками наркоманки, с отсутствующим, сонным правильным лицом, «зрительно» затмевали собой всех. Екатерина Васильевна Гельцер25, даже вечером в большой черной шляпе, кидающей таинственную тень на неправильное, пикантное лицо, дружила с Софьей Парнок, по-мужски очарованной и ухаживающей за талантливой балериной.

Мужчины должны были быть умны, красноречивы или талантливы. Московский златоуст, член Государственной Думы Михаил Михайлович Новиков, завсегдатай Литературно-художественного кружка, седой, с молодым, красивым лицом; высокий Борис Николаевич Салтыков; благородно сдержанный, худощавый писатель Николай Иванович Телешов; бесшабашный забулдыга поэт Николай Клюев26; рыжий доцент литературы Алексей Яковлевич Цинговатов; черненький, маленький, корректный поэт и переводчик западных символистов из «Весов» Сенечка Рубанович, неизменный на всех собраниях артистической богемы; румяный, улыбающийся сочинитель приветственных виршей Михаил Петрович Гальперин; оживленный, лукавый, как всегда, Николай Архипович Архипов; хирург Петр Александрович Герцен с женой Ниной Евгеньевной, урожденной Столица27 и много других, которых я начала различать только со временем28. Длинные столы с деревянными, выточенными в псевдорусском кустарном стиле спинками широких скамей, убранство столов с такими же чарками и солонками подчеркивало мнимую национально-народную основу творчества хозяйки.

Большая чарка, обходя весь стол, сопровождалась застольной здравицей:

Наша чарочка по столику похаживает,

Золотая по дубовому погуливает,

Зелье сладкое в глубокой чаше той,

Это зелье силы вещей, не простой:

Всяк, кто к чарочке волшебной ни притронется,

От любви огневой не ухоронится.

Эх, испейте свое счастье с ней до дна,

Молодые и румяные уста.

На каждом приборе лежали приветственные стихи, соответствующие какой-нибудь характерной черте присутствующего гостя. Вели себя все, начиная с хозяйки, произносящей по общей просьбе разные стихотворные тосты, кончая идиотом прапорщиком, приехавшим с фронта мужем Веры Холодной, с ура-патриотическими речами — весело, непринужденно, разговорчиво. Было несравненно оживленней, чем во всех посещаемых мною салонах богатых меценатов, не говоря о светских банкетах и ужинах после благотворительных концертов. Там «богема», т. е. люди искусства, боялись сделать какой-нибудь «faux pas»29, не соответствующий вкусам хозяев, от которых они зависели или думали чего-нибудь добиться. Присутствующие неуловимо делились на «своих» и приглашенных за какой-нибудь дар, поэтому все выступающие предварительно ломались, желая набить себе цену. Здесь — все считали себя людьми одного круга, веселились и показывали таланты без задней мысли о конкуренции. После ужина все, в лоск пьяные, шли водить русский хоровод с поцелуями, с пеньем хором гимна «Золотой грозди»30:

Гроздь хмельная, золотая,

Дионисов светлый ток,

Нас восторгом вдохновляет

И сулит блаженный Рок.

Други, други, сблизим в ласке

Пальцы верных, нежных рук

И помчимся в легкой пляске

Девы, юноши вокруг.

Улыбайся же, унылый,

И усталый, отдыхай,

Обнимайся милый с милой,

И влюбленный не вздыхай.

Гроздь хмельная, золотая,

Дионисов щедрый дар,

Хмельным соком услаждая

Нас исполнит светлых чар.

Любовь Никитична, неистово кружась в сонме развевающихся пышных юбок и распустившихся волос, казалось, была готова отдаться в буйном припадке страсти всем присутствующим мужчинам.

Я стала постоянной посетительницей «Золотой грозди» и спутницей компании Столицы после наших совместных поэтических выступлений. Я завидовала ее самовлюбленной уверенности в талантливость и нужность своих стихов, в созданный ею воображаемый, приукрашенный мир незнаемой мною русской деревни, русского народа.

«Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало», — думала я, сидя с ней за столиком в Литературно-художественном кружке, когда к нам почтительно подходил мечтательный, утомленный, как будто всегда готовый прилечь отдохнуть Борис Константинович Зайцев с женой Верой31, разухабистой блондинкой, в постоянно расстегнутом платье, или корректный, подтянутый, непоколебимо прямой Иван Алексеевич Бунин. Выпрямленный военным френчем, с бритым англизированным лицом, Алексей Никитич Ершов слегка ухаживал за мной, как, впрочем, за всеми поэтессами, бывшими у сестры. Любовь Никитична относилась ко мне покровительственно-снисходительно, абсолютно не интересуясь моим действительным бытием. Как-то она заметила на мою ироническую реплику ее брату о безразличии донжуанизма:

— Молодо-зелено; разбираться в чувствах рано; лицо ваше, как чистая грифельная доска, на нем еще ничего не написано, — а только переживания накладывают печать значительности на лица!

Завсегдатаи Кружка и всяких артистических кабаре встречали нас аплодисментами, просили читать стихи. Один раз в «Алатре»32 наша компания, увеличенная присутствием Льва Львовича Толстого33, внешне очень похожего, как известно, на отца, и тогда только что начавшего свою карьеру бледного, ломающегося Вертинского, заставила меня выступить, после ультра-«оргийных» стихов Любови Никитичны. Втроем с Алексеем Никитичем Ершовым и Романом Евгеньевичем Столица мы исполняли написанную мной стихотворную пантомиму-диалог. Говорила «Девушка, потерявшая невинность», первый Он, уходящий от нее, так как любовь — птица, и второй Он, утешающий Девушку предложением опаловых билетов, то есть денег. После бурных аплодисментов Лев Львович шатаясь подошел ко мне и Любови Никитичне и нетвердым голосом произнес:

— Вот теперь такие вещи женщины о себе с эстрады рассказывают, а поверь им, да предложи им что-нибудь э…та…кое, — так они нам оплеух надают.

— Так это же искусство, а не жизнь! — возразил Роман Евгеньевич.

— Такое искусство никому не нужно, — проворчал Лев Львович.

— Ну, история нас рассудит, — воскликнула, покраснев, Любовь Никитична.

— Истории никакого дела до вас нет! — совсем дерзко и зло закричал Лев Львович.

Роман Евгеньевич, всегда зорко стоявший на страже интересов жены, вспыхнув, замахнулся на графа. Его едва оттащили.

Иногда затевались зимние поездки на дачу Ершовых, построенную в таком же псевдонародном стиле, какой был у их московской утвари. Все выработанные традиции русских православных праздников аккуратно соблюдались ими, странно уживаясь с «дионисийством», «языческой оригинальностью» и т. п.

Под большие праздники ездили в розвальнях пьяными, беззастенчивой городской ватагой, вызывая осуждающее удивление встречных мужиков и баб.

После ужина, всяческих круговых «народных» плясок, оцепеневшие от усталости, мы «возлежали» у зажженного камина перед фалангой бутылок с разными ликерами, на вывороченных меховых шубах, долженствующих изображать тигровые шкуры, с распущенными волосами, покрытыми венками из хмеля, с липкими от ликеров руками и губами; с пустой, тяжелой головой, тщетно ищущей мягкой подушки, мы попадали на соседние мужские плечи и ищущие, пьяные, мокрые губы.


20 Л.Н.Столица (1884–1934) — поэтесса. См. о ней подробную статью М.В.Акимовой и Л.Я.Дворниковой «“Дионисов чудный дар”. Материалы для биографии Л.Столицы» (Лица. Биографический альманах. Вып.7. М.; СПб.: Феникс, 1996) и статью В.Леонидова в биографическом словаре «Писатели Русского Зарубежья» (М.: РОССПЭН, 1997). Несомненно, у нее было свое поэтическое дарование, хотя Бунин, как пишет Дон Аминадо в своих воспоминаниях «Поезд на третьем пути», острил: «Знать Столица та была недалече от села».

21 Первый вечер женского творчества, в котором участвовавла и Серпинская, состоялся в Политехническом музее 22 января 1916 г. (сохранившуюся программу см.: РГАЛИ. Ф. 2074. Оп.1. Ед.. хр.4). Вечер был благотворительным, в пользу русских пленных (25 % от сбора предназначалось Комитету военнопленных в Стокгольме).

22 Возможно, Серпинская ошибается: Валентин Константинович Туркин (1887–1958) был не режиссером, а сценаристом; в конце 1920-х гг. он организовал и в течение 25 лет бессменно руководил кафедрой драматургии ГИКа. Кинозвезда немого кино Вера Васильевна Холодная (1893–1919) снималась с 1916 г. преимущественно у режиссера П.И.Чардынина.

23 Софья Яковлевна Парнок (1885–1933) — поэтесса, переводчица, критик. Любовь Федоровна Копылова (1885–1936) — поэтесса. Ада Артьемьевна Чумаченко (1887–1954) — поэтесса. Наталья Юлиановна Поплавская — поэтесса, автор единственного сборника «Стихи зеленой дамы. 1914–1916» (М.:Тип. Т-ва
Рябушинских, 1917). О ней скажем несколько подробнее. Старшая сестра талантливого эмигрантского поэта Бориса Поплавского, умершего от неосторожного обращения с наркотиками в Париже в 1935 г., Наталья Поплавская была также автором стихотворения «Ты едешь пьяная и очень бледная…», которое стало достоянием городского фольклора. (см. антологию «Сто одна поэтесса Серебряного века»). После эмиграции следы ее затерялись. Серпинская писала в своих воспоминаниях: «Отец Наташи Поплавской — инженер, председательствующий в организованном для борьбы с большевиками в 1917 году “Обществе фабрикантов и заводчиков” — бежал с Павлом Павловичем Рябушинским через Ростов—Одессу в Париж, обещав выписать жену и дочь. Однако время шло, но ни известий, ни денег обе женщины не получали. Они стали продавать меха, драгоценности, потом себя. Мать, благоразумная и рассудочная, завела себе солидного покровителя, а Наташа кидалась из стороны в сторону, опускаясь все ниже. В 1921–1922 годах ее, оборванную, опухшую от пьянства, в опорках, с компанией профессиональных бандитов и воров встречали на Трубной площади — очаге всего хулиганского и наркоманского люда. Наконец, во время нэпа, какие-то друзья ее отца, очевидно, получив директивы из Парижа, выхлопотали ей паспорт и снабдили деньгами на дорогу.

Потом о ней доходили из-за границы противоречивые, путаные слухи, выдуманные, впрочем, как вообще обо всех эмигрантах. То она вышла замуж за мелкобуржуазного француза и родила даже двух детей, превратившись в семейную даму. То какой-то экзотический принц, прельстившись ею в ночном кабаре, женился на ней и увез на свой “дикарский остров” где-то на Тихом океане, и Наташа теперь — королева нескольких тысяч дикарей. Особенно занятно было представлять ее в короне из перьев, с кольцом, продетым в носу, в бусах и листьях вокруг пояса, прыгающую под звуки тамтама через священные костры. Выходило — прямо идеал модных романов Поля Морана. Ее близкие знакомые, родные, “бывшие люди”, равнодушно смотревшие и ничего не делавшие, чтобы спасти ее, направить по другому, трудовому пути, легко доступному всякой живой, толковой женщине, захлебываясь от восторга, с уважением рассказывали о сделавшей “феерическую карьеру” Наташе Поплавской». Как сообщил нам А.Ю.Галушкин, в период 1924–1926 гг. присутствие Поплавской в литературных кругах Москвы еще можно проследить по единичным упоминаниям; позднее сведений нет. Таким образом, предполагаемое составителями названной антологии время отъезда Поплавской за границу — нач. 1920-х гг. — следует передвинуть на вторую половину десятилетия.

24 Вера Леонидовна Юренева (1876–1962), актриса, в 1911–1917 гг. в театре К.Н.Незлобина (Москва, Петербург). Автор «Записок актрисы» (М.;Л., 1946).

25 Е.В.Гельцер (1876–1962) — артистка балета.

26 Довольно странная характеристика Н.А.Клюева (1887–1937), особенно если учесть свидетельство Б.Н.Кравченко, который в 1929–1933 гг. часто общался с Клюевым в Ленинграде: «Он был человек принципиально непьющий, и я не помню, чтобы во время угощений находилась у него когда-либо водка или вино. С этим, видимо, считались и его гости. Более того, из Москвы иногда наезжали Клычков и Орешин. Останавливались в “Англетере” и потом все собирались в ресторане “Теремок”. […] Но и там, если со всеми находился Клюев, пили только чай. В окружении Н.А.Клюева никакой водки не полагалось» (Наше наследие. 1991. № 1. С.122).

27 Вторая жена П.А.Герцена Нина Евгеньевна (урожд. Столица; 1887–1931).

28 Среди названных Серпинской (в алфавитном порядке): М.П.Гальперин (1882–1944) — поэт, литературный критик, переводчик. Муж поэтессы Ады Чумаченко; возглавлял Бюро прессы кадетской партии. М.М.Новиков, — член Государственной Думы, ученый биолог, профессор Московского университета, его последний выборный ректор. Выслан из России в Германию в 1922 г. В Праге возглавил Русский свободный (поначалу народный) университет. С.Я.Рубанович (?—1932) — поэт, примыкавший к символистам. Переводил Верлена (кожебаткинская «Альциона» в 1911 г. выпустила в его переводе «Записки вдовца» с предисловием Брюсова). Б.Н.Салтыков — председатель Российского фармацевтического общества. Н.Д.Телешов (1867–1967) — организатор литературного кружка «Среда», друг Бунина. А.Я.Цинговатов — преподаватель словесности в московских женских гимназиях.

29 Ложный шаг (фр.).

30 Более полный и, вероятно, более точный, с иным порядком строф, дополнительной строфой и некоторыми разночтениями, текст гимна по списку, сделанному Н.С.Ашукиным, приведен в упомянутой выше статье М.В.Акимовой и Л.Я.Дворниковой «“Дионисов чудный дар”...» (Лица.. Вып.7. М.; СПб., 1996. С.21).

31 Б. К..Зайцев (1881–1972) — писатель; его жена с 1912 г. Вера Алексеевна (урожд. Орешникова, по первому мужу Смирнова; 1878–1965), дочь хранителя Императорского Российского исторического музея А..В.Орешникова.

32 Артистический клуб на Тверской, основанный Собиновым и Попелло-Давыдовым (Примеч. Н.Я.Серпинской).

33 Л.Л.Толстой (1869–1945), единственный из детей Л. Н. Толстого, избравший профессию литератора. См. о нем содержательную публикацию В.Н.Абросимовой и С.Р.Зориной «Сын и отец. По страницам дневниковых записей и мемуаров Л.Л.Толстого» (Лица. Т.4. М.; СПб.: Феникс, 1994. С.173-287). А.Н.Вертинский (1889–1857), кроме артистических выступлений, во время мировой войны служил братом милосердия в 68-м санитарном поезде Всероссийского союза городов. Он записался под именем «Брата Пьеро».
http://www.nasledie-rus.ru/podshivka/6505.php

завтрак аристократа

Максим Веянис «Вы человек мужественный...» 01.09.2021

Бесстрашная искренность Игоря Дедкова


«Вы человек мужественный...»


Слова, вынесенные в заголовок, – строчка из письма Василя Быкова Игорю Дедкову. У письма этого – короткого, немногословного, как и вся проза народного писателя Беларуси, лауреата Ленинской премии, Героя Социалистического Труда Василя Быкова (1924-2003), есть конкретная дата и конкретный повод. Костромской критик, к тому времени хорошо известный как автор глубоких статей и рецензий, человек с позицией, хорошо знающий художественную литературу, выступил в журнале «Литературное обозрение» со статьёй на тему «московской прозы».

И 8 октября 1981 года, считай, сорок лет назад, писатель с мировым уже именем пишет в Кострому: «Я не представляю себе, как журнал решился и что теперь будет. Автору тоже. Вы человек мужественный, это давно известно, но тут потребовалось мужество особого рода. Ведь столько теперь обрушится на Вас. Поэтому – стойкости Вам и силы!»

А ему, Игорю Дедкову, было не привыкать. С юных, со студенческих лет. И Кострома, с которой сегодня у Беларуси особая связующая нить – судьба великого критика, публициста, художника слова, страницы которого читаешь, не думая о жанре повествования, кажется такой близкой и дорогой: ведь там жил Дедков... Человек, так много сделавший для белорусской литературы, для Василя Быкова. Деятельное внимание его к произведениям В. Быкова, А. Адамовича, Я. Брыля, других белорусских писателей навсегда останется в истории белорусско-российских литературных связей.

Душа в напряжении



О Быкове Дедков написал немало. Две книги – «Василь Быков. Очерк творчества» (1980), «Василь Быков. Повесть о человеке, который выстоял» (1990). И – ряд рецензий и статей. О повести «Дожить до рассвета» – «Взрыв гранаты на утренней зимней дороге» (в «Дружбе народов» в 1972 году); о повести «Его батальон» – «Выше судьбы» («Литературное обозрение», 1976 год); о повести «Пойти и не вернуться» – «Быков верен Быкову» («Литературное обозрение», 1978 год). Были и другие публикации. А в 1977 году – об этом читаем в дневнике Дедкова – критик приступает к написанию книги о творчестве Василия Владимировича: «Всё бьюсь над началом (о Быкове) и всё читаю («вокруг» Быкова) и мучаюсь, и буду мучиться, пока всё не пойдёт как следует» (запись от 12 июля 1977 года). А вот из дневниковой памяти 28 декабря 1977 года: «Сегодня я понял, что, возможно, написал бы совсем хорошую работу о Быкове, если бы переписал её ещё дважды. Теперь же я должен завершить её, переписав один раз. Конечно, я надеюсь написать хорошо, иначе не стоило браться. Но из-за этой работы душа всё время в напряжении, и лёгкости в жизни нет». Не было этой лёгкости и у Василя Быкова, смело, без трусости оглядывающегося на войну, осознавая, что правда о ней необходима на многие будущие времена.

Работу над рукописью своей первой книги о Быкове Игорь Дедков закончил в 1978-м. Читаем в дневнике критика от 19 апреля 1978 г.: «Давно же я не писал. Многое было. Рискну даже написать, что многое было пережито. И когда – чересчур долго – писал о Быкове.» С книгой знакомятся в издательстве. Из дневника от 30 апреля 1979 г.: «Самое важное и обнадеживающее во всей поездке – разговор в «Советском писателе» с Е.Н. Конюховой и Е.И. Изгородиной. Замечания по рукописи о Быкове незначительны, четвёртого мая я вышлю её назад; в мае по плану она должна сдаваться в производство.»

8 февраля 1981 г.: «Книжка моя о Быкове появилась в Костроме в середине января: 54 экземпляра на всю область. Я так и не понял, почему одна из работниц базы книготорга (точнее, одна из товароведов) решила сообщить о том, что книга поступила. Но она позвонила, я явился и забрал 44 книжки. Одну подарил этой женщине (фамилия – Гречина). Потом пожалел, что забрал столько книг; подумалось, что позднее я бы всё равно сколько-то купил в Москве, а тут вышло так, что в Костроме книжка в продажу не поступила практически совсем. Да что было поделать – не возвращать же». И далее: «Большую часть книжек уже отослал, раздарил. Уже пришли письма от Быкова, Лазарева, Петра Алексеевича Николаева. Пока не ругают. Давно ничего нет от Богомолова».

Зеркало для героя



Оценки каждого из корреспондентов для костромского «затворника» были очень важны. И, наверное, самым ожидаемым, самым важным было письмо от самого героя – Василя Быкова.

Читаем это послание от 30 января 1981 г.: «Дорогой Игорь Александрович, спасибо Вам. И за внимание, за книгу, за Ваш честный ум и горячее сердце. Книгу я слегка просмотрел, но буду читать внимательно, однако уже скажу, что согласен со всем решительно. Я это понял давно, ещё когда прочитал несколько Ваших первых рецензий. Вы – редкий талант, потому что умный и не ленивый. И любите литературу. О себе скажу только, что я тоже шёл в ней от любви к ней, шёл слепо, но вроде куда-то вышел, несмотря ни на что. Просто хотелось немножко правды после многих лет полу-, недо- [правды], а то и просто лжи.»

В июне 1981 года «Литературная газета» публикует на «быковскую» книгу рецензию с красноречивым заголовком «Энергия справедливости». А месяц спустя у критика происходит долгожданная встреча – в Союзе писателей ему выдают пропуск на все заседания писательского съезда: «Я наконец-то познакомился с В. Быковым, А. Адамовичем, Г. Баклановым. Кроме того, с Я. Брылем, В. Козько, В. Колесником, Н. Гилевичем, А. Адамчиком (разумеется, Вячеславом Адамчиком. – М.В.), В. Лихоносовым и т.д. Третьего июля днём мы вместе с Быковым ездили к Богомолову. Всем этим встречам я был рад» (запись от 15 июля).

Повидать хороших хлопцев



16 июля Игорь Дедков уже более пространно описывает свои главные впечатления от встреч на съезде, в его кулуарах. «В первый день съезда вечером сидели в ресторане гостиницы «Россия»: Быков, Бакланов, Адамович, Гилевич, Оскоцкий, Лазарев, Адамчик, Козько и я, грешный. Потом пошли в номер к Козько: те же, без Гилевича (ушёл за билетами на поезд). Всё было внове. Приехал домой в половине второго». И далее: «Второго числа после заседания поехали в гости к Оскоцкому: Быков, Адамович, Брыль, А. Нинов, Колесник; Адамович приехал после десяти: провожал жену в Минск. С женой Адамовича я познакомился накануне, на заседании. Она преподаёт белорусский в институте культуры. Женщина скромная, похожа на учительницу; не из московских развязных болтушек, очень под стать своему Саше. На съезде впервые, да и сам её Саша, кажется, впервые. Сидеть, слушая речи, скучно, поэтому и мы, и почти все вокруг разговариваем. «И зачем сюда было ехать?» – «Повидать хороших хлопцев», – отвечает Саша. На второй день с Адамовичем сидела Нуйкина Галина Владимировна из критики «Нового мира» и поговорить хорошо не удалось: инициатива была в её руках. Ну а в первый день мы всё-таки с Адамовичем успели немного поговорить. Он рассказывал о замысле новой своей работы – художественно-философической повести «Не убий». Адамович – очень живой и в то же время серьёзный, сосредоточенный ум. Жанр московского литературного трёпа им не освоен, как не освоен и Быковым. Их дело жизни – серьёзно, и чувство ответственности их, кажется, не оставляет. Я сужу по тому, что ничего не пробалтывается, словно ни на минуту не забывается: с них есть спрос. Вспоминается то, что было решающим в жизни: цепь поступков; то, чем можно гордиться (не стыдиться), то, что нужно объяснять.

Адамович: «Я твёрдо знаю, что убил двух человек: немца и власовца. Но когда вспоминаю и думаю об этом, не чувствую ни сожаления, ни раскаяния, ни ужаса содеянного. Что-то должно со мной произойти, чтобы я испытал этот ужас. Но раз его во мне нет, то для «Не убий» я не совсем готов». (Запись, разумеется, приблизительна.)

Исповедь перед совестью



... После книги 1980 года – «Василь Быков» – Игорь Дедков не ушёл от «быковской» темы. В 1982-м в белорусской газете «Літаратура і мастацтва» печатается его статья о повести «Знак беды». В этом же году – его предисловие к книге В. Быкова «Повести», вышедшей в барнаульском издательстве: «Непобеждённые. О творчестве В. Быкова». В октябрьском «Новом мире» за 1983 год появляется статья «Под знаком беды», а в июньском номере «Севера» – статья «Момент правды – определяющий».

Это было не самое простое время для публикации материалов и рецензий о творчестве Быкова и писателей его ряда, которые из самого пекла войны вышли со своей правдой. Они погибали, их хоронили, они, выжившие по воле Бога, и в литературе шагали через испытания не менее драматичные. Василь Быков, Григорий Бакланов, Вячеслав Кондратьев, Владимир Богомолов, Виктор Казько, Алесь Адамович, Янка Брыль – все они были интересны, дороги Игорю Дедкову. Читая его книги, его статьи и рецензии, видишь вовсе не критику, не литературоведческие «смотрины» настоящей литературы разглядываешь, а соучаствуешь в разговоре о жизни, о социальном и политическом её укладе, о вчера и сегодня, о будущем. И читать-то хочется даже сегодня, спустя едва ли не полвека.

Тамара Дедкова, спутница критика и публициста, подготовила и издала его дневники в 2005 году в московском издательстве «Прогресс-Плеяда». В издательской аннотации есть такие слова: «Игорь Дедков создавал «Дневник» как исповедь перед совестью. «Бесстрашная искренность» сказалась в размышлениях о собратьях по перу, о судьбах людей и страны. Высокий дар явил себя в афористическом, художническом, свободном стиле. Страницы «Дневника» рождались не для скорой публикации. Естественно, отдельные оценки событий и лиц сегодня могут показаться спорными, чрезмерно резкими. Это касается и литературной жизни, и политических реалий. Перед нами – человеческий документ. Надеемся, читатель не посетует на откровенность «Дневника».

А по-моему, и в дневниковых записях, и, конечно же, в литературно-критическом наследии Игоря Дедкова откровенность, «бесстрашная искренность» – главная художественная и жизненная сила, главное достоинство. Новыми изданиями должны прийти к читателю книги мужественного критика. И книги о народном писателе Беларуси Василе Быкове – тоже.



https://lgz.ru/article/35-6798-01-09-2021/vy-chelovek-muzhestvennyy-/

завтрак аристократа

Ольга МИЧИ, фотограф: «Образ дикаря лучше продается на Западе, но мне хотелось показать, что

мои герои вовсе не дикари»



Ксения ВОРОТЫНЦЕВА

31.08.2021

Ольга МИЧИ, фотограф: «Образ дикаря лучше продается на Западе, но мне хотелось показать, что мои герои вовсе не дикари»



В Музее Востока — выставка «Уязвимые. Африканский дневник».



Фотограф Ольга Мичи представила свои впечатления от экспедиций по Восточной Африке. На выставке можно увидеть портреты представителей разных этносов — хамар, масаи, мурси, самбуру: всего 35 фотографий, а также более 20 предметов искусства — от ожерелий до пластинок для нижней губы, — это лишь малая часть экспонатов, переданных Ольгой Мичи в дар Музею Востока. Чем живут сегодня африканцы, легко сочетающие национальную одежду с автоматами и мотоциклами, и что им угрожает — в интервью фотографа «Культуре».

— Снимки сделаны в «полевых» или студийных условиях?

— Мы создавали импровизированные студии — ставили палатки, натягивали черный фон и приглашали людей. Их было много, все хотели сниматься — буквально толкали друг друга, если я тратила на кого-то не несколько секунд, а минуту или две.

— Как выбирали героев и локации?

— Последние 10 лет ездила в разные племена и часто наблюдала одну и ту же картину: фотографы снимают местных жителей определенным образом — чтобы те соответствовали стереотипам, созданным в западном обществе. Ведь образ дикаря лучше продается. Для этого, например, раздевают женщин — чтобы они выглядели более примитивными, дикими. Есть деревни, жители которых стараются следовать этим стереотипам — надевают рога, украшения, делают рисунки на лице.

Мне хотелось показать, что мои герои вовсе не дикари. Поэтому решила найти обычных людей — и просто отразить их жизнь. На съемку просила взять то, с чем им хотелось бы предстать перед западным зрителем. Можно увидеть женщин с автоматами или бумбоксом, парней на мотоцикле, мальчика в майке Fly Emirates — в Африку приходит много гуманитарной помощи, в том числе одежда секонд-хенд. Или молодого человека в маске Бэтмена. Детский магазин собрал для нас пакет масок, мы их раздали и увидели, что одну маску надел парень с автоматом. Это выглядело аллегорично. Так, кстати, родился мой следующий проект — «Лицо божества»: о том, чему поклоняются современные люди.

— Устанавливать контакт помогали проводники?

— Конечно. Нужно, чтобы тебя привели к вождю племени и он тебя допустил. Тогда люди расслабятся и поймут: тебе можно доверять. В принципе, сложно первые два дня. Потом все идет по накатанной — появляется ощущение, что с местными жителями вы знакомы всю жизнь.

— Ваш проект называется «Уязвимые. Африканский дневник». Недавно вы показывали в рамках биеннале «Мода и стиль в фотографии-2021» проект «Уязвимые?» — с вопросительным знаком. Чем отличаются эти выставки?

— Изначально название «Уязвимые?» придумало немецкое издательство, которое предложило выпустить альбом с этими работами. Материал начали обсуждать еще до пандемии: проект я снимала два года, с 2017-го, и еще полгода занималась обработкой фотографий. Потом началась пандемия, протесты Black Lives Matter. И все чаще поднимался вопрос уязвимости. Мы привыкли считать африканцев представителями третьего мира. А я показываю людей, которые смотрят вам в глаза. И кто же из нас действительно уязвим? Может быть, мы — погрязшие в заблуждениях, стереотипах, испытывающие проблему самоидентификации?

— В рамках биеннале вы показывали не только Африку…

— У Ольги Свибловой был представлен весь проект — 119 фотографий. В том числе портреты представителей северных племен, а также жителей Мьянмы. В Музее Востока выставлен именно «Африканский дневник». Поводом стал мой дар музею — около 240 экспонатов. Я коллекционирую аутентичные вещи: во время экспедиций что-то покупаешь, вымениваешь или получаешь в дар. В какой-то момент я поняла, что не смогу сохранить эту коллекцию. Например, тыквы-горлянки очень хрупкие, и дома их невозможно сберечь — они разрушатся. Решила все передать музею. И портреты на выставке дополняют эти экспонаты.

— Когда вы в первый раз попали в Африку?

— Наверное, 12 лет назад в свой день рождения. Я активно увлекалась экспедициями и хотела встретить этот день в необычном месте. Так оказалась в ЮАР, оттуда поехала в Намибию, Ботсвану. Как говорится, была укушена африканской мухой… Изучение континента вылилось в профессиональную работу — съемки проекта «Экстремальный фотограф», фильмов «Масаи: из жары в холод» и «В тени больших деревьев».

Нынешний проект, мне кажется, получился успешным, потому что все сделано по любви. Мы старались, чтобы людям было комфортно на съемке, разряжали обстановку, вечерами сидели у костра, нянчили детей, пели песни, танцевали. Поэтому герои держатся так естественно.

— Случались ли опасные ситуации?

— Если в экспедиции происходит форс-мажор, значит, ты плохо подготовился. Работать над проектом было максимально комфортно. Сложности были только на Чукотке — из-за логистики, потому что Чукотка непредсказуема. Как говорится, тундра тебя либо пускает, либо отвергает. Случались дни, когда тундра нас не пускала, и несколько километров мы преодолевали за 9 часов. Попали в страшную пургу. Были даже моменты отчаяния. А вот в Мьянме съемки проходили легко, хотя все предупреждали нас об опасности. Когда ведешь себя по-человечески, к тебе относятся нормально. Перед поездкой мы договариваемся с гидами и проводниками, узнаем, что нужно привезти. Чукчи, например, просили палатки, ножи, генератор. Мы эти вещи заранее купили.

— Планируете продолжать проект или в условиях коронавируса это невозможно?

— Не собиралась создавать коллекцию портретов разных народов, я не этнограф. Выбрала лишь три локации, чтобы показать — эти люди живут в разных мирах, но у них больше общего, чем кажется на первый взгляд. Прежде всего, их существование в нынешнем виде находится под угрозой, и мне хотелось поднять этот вопрос. Но теперь тема для меня как исследование исчерпана, поэтому не планирую собирать дальше материал. Хочется уже вести другие диалоги и обратиться к другим
исследованиям.






https://portal-kultura.ru/articles/exhibitions/334678-olga-michi-fotograf-obraz-dikarya-luchshe-prodaetsya-na-zapade-no-mne-khotelos-pokazat-chto-moi-gero/
завтрак аристократа

Дмитрий Нутенко Тысячью поцелуев покрою 01.09.2021

Чей трамвай душевнее – Маяковского или Окуджавы?





маяковский, окуджава, смеляков, трамваи, паровозы, троллейбусы, москва, поэзия Он когда-то гремел и блистал… Фото Евгения Лесина





«Это больно и приятно», – сказал Окуджава. Давно вы перечитывали Маяковского? Какие страсти там бушуют! Порой даже страшно за него становится:

Брошусь на землю,

камня корою

в кровь лицо изотру,

слезами асфальт омывая.

Истомившимися по ласке

губами

тысячью поцелуев покрою

умную морду трамвая.

Погодите, погодите, товарищ поэт, не бросайтесь, дайте хоть смартфон достать…

Да нет, суровый читатель, не гляди на меня строго. Я, ей-богу же, вовсе не собирался смеяться над замечательными строками. Я их с юности люблю не меньше тебя, я не забыл их и до сих пор повторяю часто. Я чувствую их живую основу, но согласись: и любовь к преувеличениям в них тоже угадывается. Ну так, самую малость...

А вот другой трамвай. На этот раз Окуджавы:

Раскрасавец двадцатых годов,

позабывший про старость

и раны,

он и нынче, представьте,

готов

нам служить неустанно.

... Он готов нам служить, а его автору не нужно бросаться на землю и расквашивать в кровь лицо, слезами асфальт омывая. Ей-богу, мы, читатели, и сами это за него сделаем. Еще бы – такая судьба!

Он когда-то гремел и блистал,

на него любоваться ходили.

А потом он устал и отстал,

и его позабыли.

По проспектам бежать

не дают,

в переулках дожить

разрешают,

громких песен о нем не поют –

со смешком провожают.

Но по улицам через мосты

он бежит, дребезжит

и бодрится.

И с горячей ладони Москвы

все сойти не решится.

Не знаю, как вы, а я искренне, безо всяких шуток, застаю себя на волосок от слез, вспоминая это «все сойти не решится», да еще «с горячей ладони Москвы».

Трамвай – обыкновенная, в сущности, чисто утилитарная вещь, а вот донянчил ее поэт до живого существа со своей судьбой, над которой так легко разрыдаться.

Ах, но если вы еще недостаточно расчувствовались, если мои слова кажутся вам преувеличением, то послушайте еще одно окуджавское стихотворение об этом самом трамвае и о чудесных, хоть и немного невезучих прекрасных принцах – о дорогих его товарищах:

Москва все строится,

торопится.

И, выкатив свои глаза,

трамваи красные сторонятся,

как лошади – когда гроза.

Они сдают свой мир

без жалобы.

А просто: будьте так добры!

И сходят с рельс.

И, словно жаворонки,

влетают в старые дворы.

И, пряча что-то

дилижансовое,

сворачивают у моста,

как с папиросы искры

сбрасывая,

туда, где старая Москва,

откуда им уже не вылезти,

не выползти на белый свет,

где старые грохочут вывески,

как полоумные, им вслед.

В те переулочки заученные,

где рыжая по крышам жесть,

в которой что-то есть

задумчивое

и что-то крендельное есть.

Какие чистые слезы! Как все здесь просто и светло.

Читаешь иногда чье-то стихотворение, и столько там наверчено, накручено. Каждая строка – не строка, а какой-то выверт. «Как это здорово! Какой полет фантазии!» – кричат поклонники счастливому творцу; у творца от этих криков голова кругом идет, он тут же замышляет выдать завтра что-то еще более сногсшибательное. Не знаю, как вам, а мне очень уж часто бывает ни холодно, ни жарко от этого самого «здорово». И думаю я про себя: а может, это восхищенное «здорово» оставить Творцу Небесному, а нам – земным созданиям – ограничиться обыкновенным «хорошо», если нам правда от этого хорошо. Надо ж и небесам что-то оставить. Ну, какое-то хотя бы малое пространство для их окончательного приговора. А то как-то грустно за них – за небеса-то эти.

Изыски-то – хотя бы даже самые изощренные – хороши, быть может, только тогда, когда они с чем-то значительным в душе их создателя совпадают. Ну хотя бы самую капельку соответствуют. Ну вот, увидел Маяковский этот свой трамвай, и случился у него припадок, но в припадке этом истинность и несомненность есть. Да и вообще произносит он иногда что-то совсем уж малопонятное, подозрительно похожее на совершенную чепуху, а мы, читатели, волнуемся и сопереживаем -– а чему, чему?

Я – поэт,

я разницу стер

между лицами своих и чужих.

В гное моргов искал сестер.

Целовал узорно больных.

Искал ты. Можно подумать! А вот веришь ведь ему. А он еще подначивает нас: «Тот, кто постоянно ясен – тот, по-моему, просто глуп».

А может, эти душевные порывы – ну вот как у Маяковского с его трамваем, – эти непредсказуемые вспышки, эти припадки безумной нежности коренным образом и отличают истинных поэтов от самых, может даже, одаренных и прилежных версификаторов? На что бы ни возлагали надежды эти самые версификаторы – иногда даже на заглавную букву в начале строки (ну да, воспарят их вялые души на реактивной тяге этих возвышенных букв!) – все это, по правде говоря, бесполезно. А вот поэт...

Вот чудесная Мария Маркова. Прочел я как-то ее стихотворение и, наткнувшись в нем на одно выдохнутое полной грудью восклицание, вспомнил про эту «стертую разницу между лицами своих и чужих». Потому что вот так, встретив случайно чужого совершенно человека, поглядев ему в глаза, то ли в помрачении, то ли в прозрении закричать, обращаясь к какой-то вдруг померещившейся могучей властительнице судеб: «Спаси его... и доноси, как сына» – можно, только всей душой посочувствовав ему как близкому, как брату.

А вот та же Мария Маркова держит целое море «в кулаке, как осу, у лица». Такой безумной строчки даже у самого короля гипербол Маяковского не найдешь, а ведь веришь ей, веришь безоговорочно. Поэзия – дивная вещь. Так она повелительно берет наши души и делает с ними, что только ей не заблагорассудится. Прав, прав был Маяковский, возражая ее ниспровергателю:

Ты врешь. Еще не найден

бензин,

что движет сердец кусками.

И как она – настоящая поэзия – иногда даже маскирует свой крик... Вот это знаменитое «Постарайтесь вернуться назад» сказано Окуджавой вроде бы вполголоса, совершенно обыденно. И все-таки это, конечно, крик, потому что пожелание это самое несбыточное, почти бессмысленное перед лицом вселенской бойни и именно потому самое жгучее, вырвавшееся внезапно из недр души, как из раскаленного вулкана. И как она – Госпожа Поэзия – срослась с атрибутами прошлого, хотя мерцают в ней уже и приметы нынешнего века. Снова Мария Маркова:

Справа мелькают огни

общежитий,

почта, аптека, а слева огни

центра торгового и общепита.

Вспыхнуло лето в груди

неофита –

лакомый рай на витрине, и дни

сжались в цепочку горящую.

Рано

встать по сигналу, отбыть

по делам,

поздно вернуться,

залечь у экрана –

лица, смотрящих сквозь нас,

без изъяна –

atomum, миг пролетел,

как стрела.

Но в Москве, говорят, уже мало трамваев. А троллейбусов почти нет. А на железных дорогах нет паровозов. И уже никогда (цитирую «Кладбище паровозов» Ярослава Смелякова):

В ваших вагонах длинных

двери не застучат,

женщина не засмеется,

не запоет солдат.

Вихрем песка ночного

будку не занесет.

Юноша мягкой тряпкой

поршни не оботрет.

Больше не раскалятся

ваши колосники...

Новая эпоха наступает. Будут ли у нее свои певцы?




завтрак аристократа

В тайну посвящён Исполняется 85 лет Александру Кушнеру 08.09.2021

В тайну посвящён


Придёшь домой, шурша плащом,
Стирая дождь со щёк:
Таинственна ли жизнь ещё?
Таинственна ещё.
Не надо призраков, теней:
Темна и без того.
Ах, проза в ней ещё странней,
Таинственней всего.
Мне дорог жизни крупный план,
Неровности, озноб
И в ней увиденный изъян,
Как в сильный микроскоп.
Биолог скажет, винт кружа,
Что взгляда не отвесть.
– Не знаю, есть ли в нас душа,
Но в клетке, – скажет, – есть.
И он тем более смущён,
Что в тайну посвящён.
Ну, значит, можно жить ещё.
Таинственна ещё.
Придёшь домой, рука в мелу,
Как будто подпирал
И эту ночь, и эту мглу,
И каменный портал.
Нас учат мрамор и гранит
Не поминать обид,
Но помнить, как листва летит
К ногам кариатид.
Как мир качается – держись!
Уж не листву ль со щёк
Смахнуть решили, сделав жизнь
Таинственней ещё?

* * *

Смысл жизни – в жизни, в ней самой.
В листве с её подвижной тьмой,
Что нашей смуте неподвластна,
В волненье, в пенье за стеной.
Но это в юности неясно.
Лет двадцать пять должно пройти.
Душа, цепляясь по пути
За всё, что высилось и висло,
Цвело и никло, дорасти
Сумеет нехотя до смысла.


Выпытывая смысл у жизниАлександру Кушнеру – 85!

Выпытывая смысл у жизни
Александр Кушнер
Фото: АЛЕКСАНДР КАРЗАНОВ / АРХИВ «ЛГ»




Его поэтическую судьбу можно смело назвать счастливой: несмотря на то что в начале 60-х стихи Александра Кушнера вошли в «ленинградский» выпуск подпольного журнала «Синтаксис» и были перепечатаны на Западе в журнале «Грани», он не попал в опалу. Его первая книга была выпущена тиражом десять тысяч (!) экземпляров, и впоследствии его стихи широко печатались в СССР. Александр Кушнер получил не только всенародное признание, но и профессиональное: за долгие годы литературной работы он был удостоен множества престижных наград, в том числе: премии «Северная Пальмира», Государственной премии России, Пушкинской премии немецкого фонда Альфреда Тёпфера, Государственной Пушкинской премии, Российской национальной премии «Поэт», Сербской поэтической премии «Золотой ключ» и других. К юбилею известного поэта – статья Михаила Кураева.

По условной хронологии «детей ХХ съезда» назовут «шестидесятниками». Власть, растерявшаяся от непривычки говорить даже полуправду о своих ошибках, заблуждениях и преступлениях, ослабила вожжи... И грянули новые голоса.

«Добро должно быть с кулаками!..» – гремел Евтушенко.

«Ужели и хорей, серебряный флейтист, / погибнет, как форель погибла у плотин», – откинув полы пиджака, отведя локти назад, как перед дракой, предрекал Вознесенский.

«Кружилось надо мной враньё, / похожее на вороньё.» – обнажённым горлом пела Ахмадулина.

«Злые мальчики забавами, / понатешились за бабами, / называли их старухами, / выбирали посвежей.» – наконец-то мог выплеснуть давнюю горечь фронтовик Николай Панченко.

Поэтический вечер, что митинг, и в Политехническом, и у памятника Маяковскому на Садовом кольце.

И вдруг с берегов Невы. «Астроботаника про астры на Венере, / в обсерваториях ночами тихо-тихо, / астроботаника основана на вере, / средь академиков всех лучше старый Тихов.»

Это ещё о чём? Это ещё зачем? Кругом такое творится, а он припадает к телескопу? Мало того, ещё и над микроскопом склоняется:

Побудь средь одноклеточных,
Простейших водяных.
Не спрашивай: «А мне-то что?»
Сам знаешь – всё от них.

Ко мне пришёл Лёня Соколов, по происхождению – ленинградец, по профессии – химик, по призванию – читатель. (Придёт время, и в «ЛГ» о нём расскажет статья «Великий читатель».) Да, это было время читателей! Время, когда подписаться на «Новый мир», «Знамя», «Иностранную литературу», «Литературную газету» можно было только при условии добровольной подписки желательно на «Партийное самообразование» или хотя бы на «Блокнот агитатора».

Лёня знал, как через «Книгу – почтой» получить «Тарусские страницы», знал, в какие магазины «пойдут» лениздатовская Ахматова и Пастернак с предисловием Синявского в большой серии «Библиотеки поэта», и первым среди моих знакомых угадал настоящего поэта Олжаса Сулейменова по его алма-атинской книжке в зелёной шершавой обложке с расплывшимся рисунком и почти претенциозным названием «Ночь-парижанка».

То ли первые наши зарплаты были щедрыми, то ли книги были любому доступны, но Лёня купил в Доме книги штук двадцать книжечек в ладонь величиной с именем автора, известного по преимуществу в кругах возле ленинградского Дома писателей.

Мой друг любил литературу, знал её, но не очень был расположен о ней рассуждать, его приговор обычно был краток и всегда точен. Он протянул мне книжечку в бледной мягкой обложке: «Поэт. Настоящий. Наш, ленинградский». Почему-то обложка цветом напомнила мне анемоны послевоенного осеннего цветочного базара перед Казанским собором. Открываю – и я у собора: «.Есть что-то смешное, что в тоге, в тумане / Сгустившемся, глядя на автомобили, / Стоит в простыне полководец, как в бане?..» Плащ на плечах полководца под снегом – чем не банная простыня! И теперь, когда я вижу Кутузова, властно фельдмаршальским жезлом указывающего с пьедестала путь к победе, я слышу голос и вижу улыбку поэта.

С первых строк, с первых страниц видеть и слышать окружающую меня жизнь, обитающие рядом со мной вещи, обнимающее нас всех время вместе с поэтом Александром Кушнером – стало необычайно интересно!

С тех пор я читаю его уже, страшно сказать, шестьдесят лет и всякий раз убеждаюсь в точности слов, сказанных моим другом. Пройдёт время, и уже судья высшей категории Иосиф Бродский подтвердит: Александр Кушнер «один из лучших лирических поэтов ХХ века, и его имени суждено стать в ряду имён, дорогих сердцу всякого, чей родной язык русский». Сегодня Кушнер переведён и на множество иностранных языков.

А тогда на дворе ещё стоял 1962 год, ознаменовавшийся особым вниманием партии и правительства к деятелям литературы и искусства. Помнится, нетолерантный Хрущёв обогатил в 1962 году словарь эстетики соцреализма понятием «педерастия в искусстве», тогда же напомнил творцам, что «от художника требуется – приятность», и посоветовал поучиться у Леонардо да Винчи, который «рисовал с душой».

Бесценные советы, но мы уже были отравлены глотком свободы с примесью, в меру своей способности к самообману, веры в торжество справедливости. Каждый был волен воспользоваться этой свободой на свой салтык. Евтушенко, к примеру, призывал публично первое лицо государства положить предел антисемитизму. Вот и наши свободолюбцы так гуляли по Невскому, так сидели в кафе «Сайгон», что до сих пор на себя оглядываются, восхищаясь своей смелостью и красотой телодвижений. Начинающий яркий путь Эдвард Радзинский принёс на «Ленфильм» сценарий «Сто дорог», словно подхватывающий тему известной песни: «Сто путей, сто дорог для тебя открыты.» Надо вспомнить это предрассветное время, за которым почти сразу наступил долгий-долгий и сравнительно тихий закат. Такое нам досталось время, одно на всех, а вот как пройти отпущенный тебе срок, это выбирал каждый сам. Одни шли в самиздат, тиражировали на папиросной бумаге неподцензурную «Хронику текущих событий», другие тоже смело и рискованно шли в фарцовку. Один взывал говорить «.Хоть три минуты правду! Хоть три минуты! Пусть потом убьют!», а кто-то быстро присел к столу, чтобы предъявить и выгодно продать обывательскую пустяковину (Салтыков-Щедрин) своей жизни. Впрочем, как и всегда, путей и для жизни, и для выживания было не сто, а куда больше.

Как же для меня и для моих сверстников-единодумцев была важна эта маленькая книжечка Александра Кушнера «Первое впечатление»! Пройдут годы, мы познакомимся, подружимся, станем соседями по даче, будем перекликаться в своих сочинениях... У него будет «Ночной дозор» в стихах, у меня – в прозе. Он напишет предисловие к моей книге «Жизнь незамечательных людей», потому что и в его стихах есть эта строка, и для него «жизнь незамечательных людей» притягательна, интересна и важна. А желающих писать про начальство всегда полно.

На даче, где речка да поле,
Да куст у плеча моего,
Приезд президента де Голля
Не значит почти ничего.

Совсем не сразу стало понятно, что «Первое впечатление» – это брошенная перчатка, вызов цинизму и лицемерию, хитрости и беспринципности так удачно сформулированным министром иностранных дел трёх режимов, учителем интриганов всех мастей Шарлем Морисом де Талейраном: «Бойтесь первого движения души, потому что оно почти всегда самое благородное».

Скорее всего, у составлявшего свой первый сборник поэта и мыслей не было ни о каком Талейране с его достойным восхищения катехизисом подлости. Что ему де Голль, что Талейран, они сами по себе, а у него своя дорога. Сразу, с первого шага – своя.

Молодой поэт, он с такой остротой почувствовал чудо жизни, чудо бытия, словно не только прошёл вместе с городом блокаду, но и Освенцим, и Майданек и случайно уцелел в Варфоломеевскую ночь.

Да, первое движение души, надо думать, было таким властным, что не позволило отвлекаться на расчётливую пустяковину. Поэт по естеству, по самой своей природе, сохранил доверие первому движению своей души. Конечно, стихи разные, иначе и быть не может, но с первого шага если не каждая строка, то каждое стихотворение Александра Кушнера дышит благородством.

Когда я очередной раз припоминаю его стихи из «Первого впечатления», он со смехом говорит: «Мне кажется, что ты ничего больше моего так и не прочитал». Прочитал, конечно, но этот простой и счастливый заголовок может стоять эпиграфом к творчеству Александра Кушнера. Необычайно расширится круг внимания поэта, но в обращении ко всему многоцветию мира, истории, культуры неизменным останется верность первому движению души. Лирический дар, неугасающая способность удивляться чуду жизни, любовь к предмету, способность видеть «сахарницу» или «графин» так, как никто до него их не видел – и это с первых строф, с первых страниц первой книги... Жизнь с её необъяснимым началом и неизбежным концом он принимает вовсе не с мужественным смирением, а с благодарностью: «Сколько бед на этом горьком свете! / Загляденье, радость, волшебство!» И тут же на память приходят полные загадочной глубины строки Пушкина: «Блажен, кто праздник жизни рано / Оставил, не допив до дна / Бокала полного вина, / Кто не дочёл её романа.» У Кушнера были прекрасные учителя и высокой души собеседники во все времена.

Мир поэзии – его родной дом. Возьмите его том «Волна и пламень. Стихи и проза» или «Тысячелистник», и гостеприимный хозяин откроет вам удивительные подробности жизни в этом доме, где героиня и хозяйка – поэзия. Есть умники, умеющие говорить так, что без словаря под рукой их и не поймёшь, а есть мудрецы, умеющие просто говорить о самых сложных вещах. По моему убеждению, подкреплённому стихами, прозой, эссе, Кушнер как раз и принадлежит к этому редкому племени людей мудрых. Недаром же у него было в школе прозвище Кот Учёный.

Просто и ёмко определит Кушнер главную задачу своей профессии: «Поэт – это человек, постоянно занятый выпытыванием у жизни её смысла». И без пристальной наблюдательности, без острой проницательности и доверия своему чувству высокую миссию не исполнить.

Осуществляется ли познание только в русле мышления? Кажется, ещё Гельвеций заметил: мои чувства нисколько не глупее меня. Наверное, не так уж много людей, кто вправе повторить эти слова применительно к себе. Но убеждён, Александр Кушнер имеет такое право. Читая произведения поэта, видишь, как умны его чувства и каким искренним непритворным чувством окрашены его мысли.

Согласен с ныне не часто вспоминаемым Добролюбовым, сказавшим, что великая личность есть не более как искра, которая может воспламенять материал, подготовленный обстоятельствами исторического развития народа. Вот мне и подумалось, поэтические строки, строки повествований о поэзии и культуре, сложившиеся в полусотне книг Александра Кушнера, как искры, способны воспламенять – и не дают угаснуть в нас, читателях, чувству человеческого достоинства, чувству ответственности за дарованное нам неведомо кем чудо жизни.

Поздравляем Александра Семёновича Кушнера с 85-летием! Желаем здоровья, счастья, удачи!

завтрак аристократа

Якоб Вальтер ПОД ЗНАМЕНАМИ БОНАПАРТА ПО ЕВРОПЕ И РОССИИ - 3

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2850486.html и далее в архиве



ГЛАВА III
КАМПАНИИ 1812–1813 гг.



В январе 1812 года, я был вызван в гарнизон Шорндорфа. Отсюда наш путь пролегал через Кальв, Вюстенрот и Эринген. В окрестных деревнях около Эрингена полки стояли четыре или пять дней, пока в Эрингене не закончилась их инспекция. Оттуда полностью укомплектованные корпуса прошли через Кюнцельзау, Мергентхайм,[29] Вайкерсхайм, а также Вюрцбург, где преобладали слухи, что нас отправят в Испанию на кораблях через Балтийское море. Хотя такая перспектива и не казалась весьма радостной, я и все солдаты были очень веселы, пели и танцевали, тем более что везде в этой местности и квартиры, и еда, и выпивка были очень хороши, особенно из-за наличия тут больших запасов вина, так что в день отъезда у каждого из нас имелся солидная фляга, доверху наполненная вином, а карманы битком были набиты печеньем. Кроме того, вид красивых, окруженных виноградниками, фруктовыми садами и возделанными полями деревень на обоих берегах Майна, радовал нас и поддерживал в хорошем настроении.

Примерно в середине марта, армия продолжала свой путь через Саксен-Кобург, где начиналась лесистая и гористая местность – особенно много было сосен. Проходя через горы, мы вышли в долину, которая вела в Тюрингский лес. Через каждые двести или триста шагов[30] по этой долине нам попадались маленькие лесопилки, а между ними – маленькие хутора. Когда же долина повернула направо, мы продолжили марш налево, через сам Тюрингский лес в Саксен-Веймар. В этом огромном лесу, еще лежал двухфутовый[31] снежный покров, хотя в других местах нашего марша, его не было. В середине леса находился охотничий парк, огражденный сплошным дощатым 12-ти футовым забором, вдоль которого надо было идти примерно штунде. Город, в котором мы провели ночь, находился примерно в 1-м штунде ходьбы по долине. Выйдя из Веймара, мы снова взяли левее, прошли через несколько городов, лежавших на нашем пути в Лейпциг, и в апреле мы пришли в Лейпциг.

В Лейпциге любой желающий мог увидеть, что что-то должно произойти, поскольку, множество «французов», желая хоть как-нибудь проскочить, огромными толпами проходили через городские ворота. Лейпциг ломился от солдат, я жил на квартире в компании 150-ти человек до тех пор, пока наш домовладелец, которого мы попросили поселить всех нас в одном здании, выделил нам бывшее здание театра, зал которого составлял 100 футов в длину и 60 в ширину. Тут уже заранее были поставлены три ряда столов, на которых стояло много пива, коньяка, сливочного масла, сыра и белый хлеба. Мы уселись и приступили к еде, а восемь слуг, в то же время, разносили горячую пищу, состоявшую из белого супа,[32] двух видов мяса, и разных овощей. Кроме того, нечто холодное был подано на десерт, и напитки было множество и их хватило нам до конца этого дня. Мы пробыли здесь два дня, пока не был определен маршрут и не получен отдельный приказ.

После ухода из Лейпцига, квартировали мы уже не так комфортно, поскольку армия была огромна, а затем пошли на Торгау. Я уже бывал в Торгау в 1807 году. С тех пор он обзавелся новыми укреплениями. К городу, который чтобы обойти, потребовался один штунде, были добавлены лишь два рва и четыре стены, больше ничего, хотя они были сделаны из красиво обтесанных камней, привезенные сюда по Эльбе из Чехии. Эти новые огромные стены особенно привлекли мое внимание, так как я мог бы оценить их как каменщик и каменотес, и я увидел, что каждая из них имела толщину в десять футов и укреплена расположенными за ними контрфорсами через каждые десять футов. И каждый из них в свою очередь, был толщиной в десять футов и длиной десять футов. Особенно мне понравилось качество кладки камней, большинство из которых длиной в десять футов, а также квадратные – 3х3 фута, и они были выложены на верхней части стены в продольном направлении. Кроме того, они были снабжены казематами с направленными на восток бойницами, и все это, даже кровля, было красиво выложено из тесаного камня.

А потом мы пошли дальше, и пришли в Фюрстенвальде, довольно большой город в земле Бранденбург. Здесь в 1807 году наш полк прожил на постоянных квартирах около одиннадцати недель, и многие из нас пошли повидаться со своими бывшими домовладельцами. Некоторые из здешних женщин нашли своих некогда любимых солдат, хотя кое-кто из них по понятным причинам скрывался и не хотел быть узнанным, опасаясь, что он будет признан отцом. В этом городе я жил у пивовара, и оставались мы там всего несколько дней.

У солдат имелась также возможность отправлять свои религиозные надобности, для этого с полком следовали четверо католических и четверо лютеранских капеллана. Церковь была лютеранской, но мы проводили там и католические мессы, так что я тоже принимал участие в богослужении. Нам было очень хорошо в этом городе, мы пели и жили весело, хотя вполне могли себе представить, насколько необычной будет кампания, но все равно, всегда верили и надеялись на лучшее. Я также осмотрел свою саблю и с помощью кузнеца наточил и закалил ее, чтобы она стала прочнее. В восточном предместье этого маленьком городка я видел дом, каркас которого был заполнен костями вместо камня, эти кости перемежались мхом. В целом, дома в этой местности плохо построены и плохо выглядят, так что, то же можно сказать и о сельском хозяйстве. Оттуда линия марша повернула к Франкфурту-на-Одере, где была сделана короткая остановка. Здесь мы были расквартированы на три дня, и все это время вынуждены были довольствоваться скудной пищей и полковым хлебом. Нам пришлось заниматься учениями даже в день Вознесения Господня, поэтому генерал Хугель попытался напомнить его Королевскому Высочеству, наследному принцу отменить их, сказав, что это праздничный день. Наследный принц, однако, ответил так: «Я сделаю вам одолжение, генерал, и не арестую вас. Вы, что, думаете, я не знаю, какой сегодня день?» Такая раздражительность нашего кронпринца вполне могла быть вызвана передачей вюртембергского корпуса генералу Нею, так как накануне Ней прикрепил нас к своей 25-й дивизии и 3-му армейскому корпусу, и поэтому наш кронпринц сопровождал нас с чувством оскорбленной чести.

Из Франкфурта марш был продолжен в Польшу через городок Реппен,[33] где уже по-немецки не говорили, а местные обычаи и культура были довольно странными. Стоял май, и в воздухе летало так много майских жуков – это просто поразительно – что было нелегко держать глаза открытыми в вечернее время. Эти жуки были такими большими, что застилали солнце, и все мы постоянно стряхивали их с лица и волос. Здесь у нас возникли трудности с питанием, а фуражировку запретили. Тем не менее, боевой дух и сила еще жили в каждом солдате. Но день ото дня становилось все хуже, потому для полка стало крайне необходимым провести реквизиции и забить несколько голов домашнего скота, чтобы люди имели мясо в дополнение к картофелю и крупам. Хлеб стал редкостью, а купить его было не у кого.

Потом мы пришли в польский город Позен, в который я привел лошадей, повозки и слуг польского генерала во время кампании 1807 года. Оттуда мы пошли в Гнезен, тоже значительный город, где я, как и в 1807-м, в восьми деревнях объявил, что армии Наполеона нужна провизия. Здесь мне предстояло провести почти две недели. В этих городах еще кое у кого можно было купить провизии, и возможно, снять квартиру. Марш продолжился через Иновроцлав – также город, где я был во время прусской кампании, а потому хорошо знавший все местные дороги.

В день Праздника Тела Господня мы вошли в город Торн, который находится на северном берегу реки Вислы – еще один город, в котором я был в 1807 году. Здесь мы впервые увидели все корпуса сразу. Все ворота были забиты, и полкам пришлось идти по улицам вперемешку с местными жителями. Квартиры мы по-прежнему получали. Еду, тем не менее, приходилось готовить самим, из своих собственных пайков мяса и хлеба. Мясо хранилось в заполненных солью и льдом ямах; ходили слухи, что оно хранилось там с 1807 года – и, судя по его состоянию, эти слухи казались достоверными, поскольку оно приобрело синевато-черный цвет и стало соленым как селедка. Его можно было есть, и мы несколько раз вываривали его, чтобы избавить от излишней соли, а воду, совершенно непригодную для супа, просто выливали.

Поскольку мы прибыли в Торн в день Праздника Тела Господня, я присутствовал на службе в большом городском соборе, где я услышал очень необычную проповедь, поскольку она шла на польском языке, и я не мог понять ни слова. Потом я поднялся на высокую и широкую колокольню, на которую вела лестница из более чем ста ступеней, и увидел восемь колоколов. Язык самого большого колокола был выше меня самого. Столь же огромный язык был прислонен к стене, и я не мог даже сдвинуть. Со времени моего визита в 1807-м году, город был преобразован в крепость. Окружающие его холмы срыли и построили стены, но только из бревен, а засыпка была не каменная, а песчаная.

Теперь приказ повел нас из Торна в Мариямполь.[34] Мы прошли через Зеебург,[35] Бишофштайн[36] и Лагарбен.[37] Дороги были песчаные, и пыль покрыла всю нашу одежду. Оттуда мы попали в деревню под названием Лёвентин,[38] где наблюдали странное зрелище: мы насчитали более тридцати аистовых гнезд, почти все они находились на вершинах высоких ив, а сами аисты прохаживались по болоту стаей подобно домашним гусям. Далее дорога шла через Норденбург[39] и Даркемен.[40] Потом мы пришли в маленький городок Кальварию, расположенный на совершенно бесплодной равнине. Наступил полдень, а перекусить было нечего. Поскольку так требовали обстоятельства, этот маленький город, хотя уже и разграбленный, нельзя было еще раз не обшарить. Все солдаты побежали искать пищу и воду, и так получилось, что все спрятанные жителями запасы были извлечены и доставлены в лагерь, ведь это была Польша, а значит, дружелюбная к нам страна. По этой причине жители города пожаловались нашему кронпринцу, и соответственно, поступил приказ, что первый солдат, который покинет лагерь, будет расстрелян. Я вернулся в лагерь как раз вовремя. Решительность нашего кронпринца поднялась так высоко, что он разъезжал вдоль строя с пистолетом, держа его на уровне груди некоторых солдат, так что можно было почти поверить, что они будут расстреляны, и только то, что они остро нуждались в пище, останавливало его.

Ежедневно трудностей прибавлялось, а хлеба не было. Однажды наш полковник обратился к нам и сказал, что мы можем не надеяться на хлеб, пока не пересечем границы неприятеля. Большинство все еще получали небольшое количество говядины, но голод вынудил их раскапывать поля уже прорастающего картофеля, который, однако, был почти несъедобным. Отовсюду можно было услышать, что несколько человек уже застрелились, не перенеся трудностей: в частности, один офицер перерезал себе горло. В конце концов, мы пришли к реке Неман, по которому пролегала граница с Россией. Там находился городок Понемунь.[41] Все обрадовались, увидя русскую границу. Мы расположились у подножия холма на нашей стороне реки, и каждому казалось, что он должен сделать свой ранец как можно более легким. Я тоже порылся в своих вещах и выбросил жилеты, средства для стирки, брюки и пр. Здесь мы должны были стоять до тех пор, пока не будут установлены понтонные мосты. Мы полагали, что русские будут ждать на другом берегу и атакуют нас, но ничего не произошло. Бонапарт из пушек обстрелял несколько занимаемых русскими противоположных высот, а затем послал через реку свою конницу. Однако после короткой стычки русские отступили.

25-го июня армия прошла по мостам. Теперь мы считали, что после того, как мы в России, кроме фуража у нас более не будет других проблем – но это оказалось иллюзией. Понемунь разграбили еще до нас, равно как и окрестные деревни. Тут и там бегали свиньи, их оглушали дубинками, закалывали саблями и штыками – частенько некоторые из них оставались живы – а потом их разрезали на куски. Несколько раз мне удавалось отрезать кусок, но мне приходилось съедать его сырым, так как мой голод не позволял мне дождаться, пока мясо сварится. Марш – это худшая из пыток, поскольку мы шли колонной, жара и пыль выжигали наши глаза, словно горячая угольная пыль. И без того тяжелое положение усугубляли постоянные остановки войск в болотистых местах или на узких дорогах. Часто приходилось стоять в течение получаса, а затем идти до следующей остановки потея и страдая от голода и жажды.

Днем и ночью мы шли к Вилкомиру[42] и Евье.[43] Все это время непрерывно шел холодный дождь. Это было тем более неприятно, потому что сушиться не было никакой возможности. Только тепло собственного тела спасало от губительного холода. У меня имелась только одна пару синих льняных брюк, которые я купил в Торне, а остальное я выбросил. Таким образом, я был постоянно мокрым в течение двух дней и двух ночей, ни одной сухой нитки на мне не было. Тем не менее, я не отстал, хотя я ничего не видел в ночной темноте и много раз сходил с пути, поскользнувшись на глинистом грунте. А солдаты падали постоянно – большинство из них были полностью покрыты грязью, а некоторые так и оставались лежать позади.

На третью ночь привал был назначен в поле, которое переходило в болото. Здесь нам было приказано организовать лагерь и разжечь костры, так как рядом не было ни села, ни леса, а дождь лил как из ведра. Вы можете себе представить, в каком положении мы оказались? Ничего не оставалось кроме как сложить ружья в пирамиды и двигаться, чтобы не замерзнуть. Наконец было найдено какое-то поместье, и все солдаты группами сразу же побежали строить укрытие. Мне пришлось собрать все свои силы и набрать жердей и соломы – из них я построил небольшой шалаш, но на сбор дров меня уже не хватило. Я лежал в шалаше – голодный и мокрый. Однако, те из моих товарищей, кто пришел и улегся рядом, немного согрели меня.

На рассвете я снова пошел в поместье. В то же время там был обнаружен винный погреб. Я тоже спустился туда и наполнил водкой свою флягу. Я вернулся в свое жилище и пил ее без всякой закуски. Тогда же в полдень я заметил, что половина солдат отстала, а несколько других утонули в болоте. Водка помогла, конечно, но многие напились и умерли, поскольку они заснули и замерзли на мокрой и холодной земле. Мой барабанщик по имени Шефер именно так и умер.

Вечером, когда нам раздали немного мяса, с большим трудом мы развели костры, так что мясо и бульон вскоре согрели наши желудки. Затем марш продолжился в сторону маленького городка Маляты,[44] где был сделан двухдневный привал, а больные доставлены в больницу. На этом бивуаке мы получили немного мяса, но большинство уже не мог переварить его, на них напала диарея, и их пришлось тут оставить. В этом лагере я воспользовался возможностью постирать рубашку и брюки. Погода стояла хорошая погода, но для того, чтобы иметь воду для питья и приготовления пищи, в болоте выкапывались ямы в три фута глубиной, и в них собиралась вода. Вода была очень теплая, но красновато-коричневого цвета и с миллионами маленьких красных червей, так что их приходилось сначала намачивать ткань, а потом ртом отсасывать воду. В таких условиях трудно было бы любому человеку, а уж нам тем более.

Затем мы должны были идти дальше через деревни Казачисна,[45] Лабонари,[46] Диескони, Дрисвяты и Браслав, к Дисне, куда мы прибыли в середине июля. Солдаты с каждым днем становились все слабее и слабее, а роты все меньше и меньше. Марш продолжался и днем и ночью. Один за другим падали замертво люди на землю, большинство из них спустя несколько часов скончались, однако некоторые умирали прямо во время движения – они внезапно падали на землю мертвыми. Главной причиной этого была жажда, ибо в пригодной для питья воды практически не было, так что людям приходилось пить из канав, в которых лежали мертвые лошади и трупы солдат. Я часто отходил от колонны в поисках воды, но весьма редко возвращался с пригодной для питья водой. Все города были не только полностью разграблены, но и наполовину сожжены.

Наконец мы прибыли в Полоцк, большой город по ту сторону реки Двины. Однажды я покинул лагерь, чтобы найти провизию. Нас было восемь, и мы направились к очень далекой деревне. Здесь мы обшарили все дома. Крестьян тут уже не было. Позже я понял, как беспечен я был, поскольку каждый сам, в одиночку вламывался в дом, вскрывал все, что было заперто, и искал везде, но до сих пор ничего не находил. Наконец, когда мы собрались и были готовы уйти, я еще раз осмотрел небольшую хижину, стоявшую на некотором отдалении от деревни. Вокруг нее от земли до крыши громоздились связки пеньки и соломы. Я начал растаскивать их, и по мере продвижения, вдруг появились набитые мукой мешки. Тогда я радостно позвал всех своих товарищей, чтобы забрать находку. В деревне мы нашли несколько решет – их мы взяли, чтобы просеять муку, смешанную с кусочками дюймовой длины соломы, а потом уже загрузили наши ранцы.

Тут возник вопрос, как перевезти и поделить зерно, но мне показалось, что в одном из домов я видел лошадь. Все сразу же поспешили туда. Мы нашли двух вместо одной, но, к сожалению, это были жеребята, и их нельзя было использовать. Мы взяли того, что был побольше, положили на него два мешка и очень медленно пошли. Пока мы шли, русские издалека заметили, как мы возвращаемся с добычей, и в то же время в долине мы увидели отряд крестьян, человек около пятидесяти. Они побежали прямо на нас. Что нам было делать, кроме как стрелять в них? Я, однако, вел лошадь, второй человек держал мешки, а остальные стреляли, один за другим, так что крестьяне рассыпались в разные стороны, чтобы не погибнуть так легко, и мешки им у нас забрать не удалось.

Мы поспешили к нашему бивуаку, но по пути наткнулись на глубокий ручей, и лишь одно бревно лежало поперек него. Возник вопрос, как переправить лошадь и мешки. Я сказал: «Ну, мешки мы перенесем, а лошадь перейдет вброд», и в самом деле, мне удалось пройти по этому узкому мосту в вертикальном положении и без использования перил, хотя этот подвиг мог мне дорого обойтись, так как река была очень глубокая. Затем перешла лошадь, мы вновь загрузили на нее мешки, и, наконец, вошли в свой лагерь. Это был триумф! Никто не мог сдержать своей радости. Затем мы замесили тесто в маленькие шарики и запекли их на кострах. Этой пищи мне хватило на неделю, и я поблагодарил Бога за тот подарок, что меня ждал под соломенными связками.

Затем мы прошли через Уллу, Бешенковичи, и Островно, а ближе к концу июля направились на Витебск. Часто на этом марше мы совершали конные набеги. Обычно около тридцати наших людей сходили с главной дороги, чтобы найти заселенную и неразграбленную деревню. Мы собрались с силами и шли примерно три или четыре штунде, надеясь на следующем бивуаке догнать армию.

Нам повезло, мы нашли деревню, где все, казалось, было в полном порядке. Для того чтобы защитить наш маленький отряд, мы оставили арьергард, чтобы в случае нападения русских он предупредил нас. Как только мы вошли в село, к нам сразу же подошел человек, вероятно, посланный от старосты, чтобы узнать наши желания. Мы сказали ему, что мы собираем провизию для армии – и если они отдадут нам ее добровольно, сила применена не будет. Он сообщил об этом деревне, но ответ был явно не добрый, и поэтому мы были вынуждены разбиться по двое и обыскать дома. Вместе со своим товарищем я приложил много сил, но мы не нашли ничего, кроме молока и капусты («капука»[47]).

Во дворе стоял деревянный дом. Он был заперт, и крестьяне не хотели открывать его. Когда мы взломали дверь, какая-то женщина с ребенком словно безумная кинулась на нас, но мы ее твердо и аккуратно отстранили. Здесь мы нашли немного муки, яиц и сала. Когда же все найденное было собрано вместе, выяснилось, что наша добыча довольно значительная. Я рассказываю об этом так подробно, чтобы понять логику русских. Если бы они добровольно открыли свои кладовые, большая часть их домашнего убранства осталась бы нетронутой, поскольку было необходимо вскрывать полы, чтобы найти что-нибудь – в общем, все перевернуть вверх дном. Под одним из таких полов, настеленном поверх мощных брусьев, мы нашли полные горшки колбас, хранившиеся в ящиках четырех или пяти футов в длину и заполненных кусочками сала и мяса, каждый толщиною в цолль.[48] Хотя они уже и попахивали, тем не менее, их быстро съели. Здесь также были спрятаны горшки, наполненные кусками творога, который в соответствии с обычаями страны приготавливался путем нагрева молока на огне, так чтобы оно свернулось и чтобы молоко, сыр, и жир плавали вместе. А еще нам достались сыр и сало.

В другой, полуразграбленной деревне, в домах ничего не было, и потому, побуждаемые голодом, мы осматривали землю. С несколькими своими товарищами я убрал большую кучу дров, возможно, лежавшую там совсем недолго. Мы убрали ее, немного покопались в земле и обнаружили дощатую крышку. Под ним оказалась яма, глубиной десять или двенадцать футов. В ней стояли прикрытые соломой горшки с медом и пшеницей. Вытащив их всех оттуда, мы открыли эти горшки и увидели твердое вещество белого цвета, похожее на воск. Даже саблей трудно было выковырять даже небольшой кусочек, но как только горшок был поставлен на огонь, все внутри него расплавилось, и стало ясно, что это чистый мед. Теперь у меня был мед, которым я питался неделю, хотя и без хлеба. Я ел и сырые пшеничные зерна, и болотный аир, самые разные корнеплоды, в общем, все, что могло хоть как-то утолить жестокий голод.

После этой верховой прогулки мы снова вернулись в бивуак и 16-го августа пошли в сторону Смоленска. От моей роты осталось только 25 человек. В Витебске из нескольких батальонов уже сформировали полки, при этом многие офицеры остались без команды – среди них был мой капитан, которого звали Аррант. Все должны были быть готовы к бою. Перед нами на обширном холме лежал Смоленск, а за ним протекал Днепр. Даже в ночь нашего прибытия было несколько стычек между нашим авангардом и русскими форпостами.






Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2850486.html

завтрак аристократа

Вячеслав Тюев Голос из толпы дневниковые записи - 8

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2838277.html и далее в архиве


ЧАСТЬ I



1951–1954 ГОДЫ



ПРИЛОЖЕНИЕ 1. ИСТОРИЯ ТРЕХ КОМСОРГОВ (окончание)



Юрий Саранцев


Хотя Саранцев и утверждает, что он разбирается в людях, а некоторых из нашей группы насквозь видит, в людях он все же не разбирается, не понимает их. Он видит плохое в человеке (чувство на это у него развито), а хорошее не видит, не знает ему цены (плохое легче увидеть, почувствовать). Отсюда непонимание человека, нечуткость, эгоизм, грубость и прочая дрянь.

Ходит, чуть покачивая плечами (занимается в секции бокса).

Часто голодает. Ирина Владимировна через Андрея передала ему завернутые в кулек бутерброды. Андрей говорит Саранцеву:

– Вот, Юрка, подарок прислали! Здесь что-то есть.

Юрка краснеет, бормочет:

– Меньше тысячи рублей в подарок не беру.

Став комсоргом, пока еще не приказывает: мол, завтра ты должен сдать зачет, а только предлагает это сделать. И к каждому по отдельности подойдет, не кричит на всю аудиторию, как прежде Герваш: «Кто завтра сдавать будет?»

Саранцев по уму, развитию ниже многих, над кем поставлен. Его плюс: сразу признал, что он один ничего не сделает, обратился за помощью к коллективу. Поэтому у него создался определенный авторитет. В общем, опора на коллектив придала ему силы. Саранцев вырос.

Вот, например, первое его профсоюзное собрание. Сидим вместе, я ему шепчу: «Ну, начнутся сейчас излияния». – «Без разговоров, Слава, нельзя», – сказал примирительным тоном. А недавно сам говорил так же, как я!

Дали слово ему, комсоргу. Встал, начал повторять то, что уже говорили. Говорит нескладным языком, не находит слов. Раз остановился и шепчет про себя: «Ну, как…» Подсказали ребята. Руками ломает, мнет стол.

Употребляет неверные в политическом отношении выражения вроде: «Профорг нужен для чего? Для треугольника. Должен быть в коллективе треугольник. И чтобы этот треугольник работал» («треугольник»: комсорг, профорг, староста). Когда присутствующие на собраниях нашей группы представители партбюро что-то говорят, он с места вслух, обрывками даже не фраз, а слов поддакивает, но никто, кажется, на это внимания не обращает.

…Один из нас опоздал на первый час занятий, так после занятий Саранцев вдруг восклицает: «Подождите, ребята! Ты почему опоздал?» И стал говорить с гневом, с чувством, иногда только сбиваясь.

…Сегодня почти никто не приготовил домашнего задания. И он, Саранцев, немного понурясь, прошептал: «Я тоже не успел».

Тогда Ирина Владимировна стала спрашивать его по прошлому материалу; кое-что можно было ответить, но он нарочно путался, не находил слов, всем видом показывая, что раз он, комсорг, не приготовил, то не достоин снисхождения, не хочет выпутываться за счет старых знаний.

…Хмуро, изредка поглядывает назад: не занимается ли на занятии кто-нибудь посторонними делами. Увидел, что Люся читает книгу, тихо свистнул ей сквозь зубы: убери, мол. Но этот случай не характерен для него.

Его новый метод: «Я не буду с тобой ругаться, пусть группа скажет…» И выдает теперь умные вещи:

– Ты здесь на работе. Попробовал бы ты с работы сбежать! А почему с лекции сбежал?

– Рудик больной? А я откуда знаю? Надо было к доктору идти. А если он домой уйдет, то легче ему дома не станет. А то, видите ли, отсидел четыре часа, а двух не смог.

Но здесь он срезался. Почти все, и Женя в первую очередь, утверждали, что Рудик действительно болен. Тогда Саранцев стал кричать:

– Я Рудьку знаю! Врет он, ничего он не болен.

Я предложил прекратить спор:

– И чего кричать? Спор не по существу.

– Да, надо прекратить. Рудика же нет здесь, – воспользовался он моментом.

В среду было собрание-летучка. Сами, без куратора, организовали политчас. Кошкин докладывал. Потом бурно решали вопрос о культпоходах: в какой театр пойдем. Как с будущей стипендии соберем на культпоходы сразу по 30 рублей. Какую новинку литературы будем читать, разбирать. Саранцев (не как Вадим, который своим умом брал, сам за всех решал) как бы синтезирует все, что говорят ребята. Зато там, где видит неправду, и сам выступает. Страстно, гневно, путано. Но все же он ориентируется на Вадима и на собраниях нередко его спрашивает: «Как Вадим?..» И ходят они вместе.

Вот такой случай. Коробовичу дали задание проверить в понедельник, кто как читает газеты – между перерывами. Наступает понедельник. Проходит пять часов. Осталась одна перемена.

– Ты что не проверяешь, Короб? – сурово и со своим обычным грозным видом спрашивает Саранцев.

Короб вспылил:

– Откуда ты знаешь? Может, я хотел на последней перемене проверить.

Разгорелась перебранка. Вмешались Герваш, Пасечников, Вадим.

Потом Саранцев вспомнил о курсовой работе Коробовича:

– Ты мне говорил, что не думаешь о курсовой…

– Не говорил я этого тебе! – рубит Короб.

И Саранцев задыхается в возмущении, слова застревают в горле, он не знает, что ответить на такую наглую ложь. Заикаясь, машет руками.

А Короб:

– Я этого не мог говорить, потому что еще утром думал делать курсовую работу.

Ну, кто Коробу поверит? Видно: врет и аргументы в оправдание приводит глупые… Оба в конце концов дают честное комсомольское слово… Выступает Рудик и заявляет:

– Кто-то из них не прав. Значит, кто-то дал нечестное комсомольское слово. А это что значит? Надо выяснить!

В разговор вмешивается Кошкин и заминает вопрос о комсомольском честном слове, ибо знает, что это значит, какие могут быть последствия, и тем самым «спасает» положение. А Короб, дурак, стал корить Саранцева, что тот в прошлом году, не будучи комсоргом, срывался с лекций и при этом говорил: «Я не приду на лекцию». И не приходил… Саранцев тушуется от этих слов, бормочет что-то.

Наконец как комсорг Юрка дошел до того, что в группе полуразлад: можно не записывать лекции, можно даже заниматься потихоньку посторонними делами. Но прогуливать нельзя!

Обстановка в группе безрадостная. Валя ни с кем не здоровается. Андрей ходит хмурый, ни на кого не смотрит. Юрка Короб и Калинин не заметны, не слышны.

Саранцев, если прогуливает кто, созовет в субботу группу: ну вот, мол, как вы считаете? А группа молчит. Только Рудик в защиту провинившегося что-то бормочет. Всем надоело…

Сегодня «разбирали» Герваша. Андрей, видя, что Саранцева никто не поддерживает, разорался:

– Ты мне не веришь? Так и скажи, что не веришь. А то лицемерничает тут. Что, я буду врать ребятам?

Юрка сначала пытается отрицать, что он лицемер, но в словесной перепалке Герваш его одолевает, и под конец Саранцев произносит:

– Да, я не верю тебе.

А группа молчит.

Решили было идти в воскресенье в Русский музей, а чуть позже половина группы идти в музей отказалась. Надо на картошку двоих – нет желающих.

– Не хотите? Что это такое! В культпоход не хотят, на картошку не хотят. Да ладно, к черту вас! – срывается у Юрки.

Или вот объявил Саранцев, что надо принять участие в платном культпоходе. Все отказались, как он ни уговаривал. Оставшись наедине со мной, сказал со злостью:

– Взять бы половине из них набить морды.

Ходит голодный, осунувшийся и еще по комсомольской линии работает – по заседаниям, на занятиях. Да и нотации каждому читать надо! Или вызывает его Зайцев отвечать.

– Спросите другого!

– Но вы знаете материал?

– Да.

– Так ответьте, пожалуйста.

Начинает отвечать, а потом неожиданно садится и зло бросает:

– Не буду!

На обложках своих тетрадей, просто на бумажках разрисовывает по-всякому: Юра Саранцев, Юра Саранцев…

В последнее время стал сильно критиковать все, что касается нашего поведения, разговоров, и критикует в общем-то глупо, так что ему время от времени противоречит только Калинин. Вот пример: «Футбол существует для того, чтобы разговорами о нем убивать скуку». «В группе 14 лицемеров» (он, пятнадцатый, – не лицемер).

Признается:

– Мне еще в авиационном училище один хороший человек говорил, что если я умом не возьму, то возьму чувством – хорошо чувствую ложь, всякую неправду. Чувствую: это вот плохо, и это, точно, плохо. А словами иногда не могу сказать. Знаешь, верю в эту самую способность и всегда ей следую.

Очень плохо, в материальном смысле, живется сейчас Саранцеву, отсюда и его поведение – резко озлобленное. Ничего, дескать, ему сейчас не надо. Ничего он читать, мол, не будет. Главное – где бы денег достать. Хотя зол больше на словах. Стал нервозен, поэтому часто начинает спорить (в сущности, ругаться). Как, например, с Хитрово, преподавательницей, праправнучкой Суворова.

– Я не люблю сербские песни и не хочу рассказывать о них.

– А что вы любите?

– Деньги.


– Не читаю, не люблю читать, – режет на следующий день, хотя читает много.


Через пять лет после окончания университета Юрий Саранцев покончил жизнь самоубийством.





Cover image




http://flibusta.is/b/634538/read
завтрак аристократа

П.В.Басинский Понимание свободы в современном мире приближает нас к грустному финалу 05.09.2021

В длинном списке премии "Ясная Поляна" 2021 года - книга рассказов пермского писателя Павла Селукова "Как я был Анной".

Коротко об авторе. Родился в 1986 году в Перми, на окраине города. Большую часть жизни провел в районе под названием "Пролетарка". Детство прошло бурно. Был побег из детского сада, сменил пять классов и две школы. Завершив обучение в школе, окончил профессиональное техническое училище, получил специальность автослесаря. Работал могильщиком на кладбище, в ночном клубе охранником, дворником, на заводе формовщиком. В дальнейшем стал работать журналистом-фрилансером. Пишет в основном для интернет-журнала "Звезда". Как сказано в Википедии, "любит хорошее кино и покушать пельмени".

Прозу пишет с тридцати лет. Печатал рассказы в журналах "Знамя", "Алтай", "Октябрь". С 2017 года свои рассказы стал выкладывать на Facebook. Является соавтором сценария к фильму "Общага" по роману Алексея Иванова "Общага-на-Крови". В 2019 году вышла книга Павла Селукова "Добыть Тарковского. Неинтеллигентные рассказы", которая вошла в финал двух премий: "Большая книга" и "Национальный бестселлер". Книга "Как я был Анной" вышла в этом году.

Должен сделать оговорку. Не стоит воспринимать мои заметки как рекомендацию читать рассказы Павла Селукова всем читателям. Дело в том, что в них просто бездна нецензурной лексики. Тем, кого это не смущает (я имею в виду даже не саму лексику, а ее использование в художественной литературе), прочитать эти рассказы стоит, потому что Павел Селуков - писатель очень талантливый и короткие рассказы пишет мастерски. Но поскольку я и для себя самого еще не решил вопрос о допустимости или недопустимости мата в литературе, от широкой рекомендации все-таки воздержусь.

Кстати. Письма русских писателей XIX века друг другу, в том числе и тех, что проходят в школе, до сих пор печатались с купюрами, то есть с пропусками, скажем так, отдельных слов. Угадайте - почему. Так что это не простой вопрос.

Но я хочу поговорить не о творчестве Павла Селукова в целом, тем более что критикой своего творчества он не обделен, а об одном его рассказе, который и дал название последнему сборнику "Как я был Анной".

Нетрудно догадаться, что название провокационное. Поначалу можно подумать, что на тему модной нынче трансгендерности. Но это не так, хотя и эта тема в карикатурном виде в рассказе присутствует. Но смысл его гораздо шире.

Это рассказ о принуждении к свободе. Он занимает в книге четыре с половиной странички. Начинается так: "Пермь. 2033-й. Полгода назад меня воскресили. Пришла очередь 1986 года - и вот я здесь. Радоваться бы, но у меня житуха не задалась. Оглядевшись в этом мире, я забухал. Приемная семья повезла меня к адаптивному психологу. Последнее, что помню из прежней жизни, - дрался. Кама. Лето. Три пацанчика с бакланскими наколками. Девушка. Глаза серые. Не испуганные, а внимательные. Вдруг один пацанчик сзади подлез. Смотрю - небо. Чайка жирная летает. Клюв открывает, а ничего не слышно. Ладно. Чего тут..."

За смутно угадываемой зощенковской интонацией и приблатненной лексикой даже не сразу понимаешь, что перед нами классическая антиутопия, причем с философским отсылом. Воскрешение мертвых тут не столько евангельская тема, сколько намек на заветную идею русского философа Н.Ф. Федорова. Воскрешение всех, кто жил до нас, необходимо ради справедливости, если люди когда-либо обретут физическое бессмертие, в чем Николай Федоров не сомневался.

Итак, перед нами светлое будущее, где живые воскрешают мертвых, причем в порядке строгой очередности. Но дальше встает вопрос, как им жить в этом мире. А жить в нем не просто, потому что это мир, где всех принуждают быть абсолютно свободными, бесконечно "самовыражаться" и каждую секунду чувствовать себя исключительно яркими личностями. А тех, кто этого не желает, отправляют к спецам по формированию независимой личности.

"Тут у них все подчинено одной цели - развитию личности. Единство в многообразии, каждый человек уникален, и все такое. Страшно поощряется индивидуальность, самобытные проявления, творчество всякое и свободомыслие".

Оказавшись в светлом будущем, герой попадает в мир абсурда.

"Я, когда оклемался и в Фейсбук залез, сразу к бутылке потянулся. Во-первых, у них здесь нет мужских и женских имен. Типа - они не подчеркивают гендерное неравенство и не разделяют людей по половому признаку. Усатый работяга Мария. Тоненькая девушка Захар. Мальчик Светлана. Как после такого не выпить?".

Но то, что ему, с его пермским "пролетарским" воспитанием кажется абсурдом, людям будущего представляется абсолютной нормой. И эту норму, как и развитие яркой индивидуальности, "страшно поощряют". То есть настолько страшно, что если ты мужчина, но не хочешь быть Анной, то ты душевный инвалид, и тебя необходимо лечить, а если и лечение не поможет, то отправлять в "заповедник для воскрешенных", которые не смогли адаптироваться к Большому миру. Здесь герой находит свою любовь Марину, которая не желает называться мужским именем, и вспоминает, что он тоже не Анна, а вообще-то Артем.

Грубоватый сарказм, скажете вы. Грубоватый. Но убийственно точный. Что-то подсказывает, что понимание свободы в современном цивилизованном мире приближает нас к грустному финалу.

Есть классическая формула: "Моя свобода заканчивается там, где начинается свобода другого". Но проблема в том, что эти другие не обязательно понимают, что их свобода заканчивается там, где начинается моя.



https://rg.ru/2021/09/05/basinskij-ponimanie-svobody-v-sovremennom-mire-priblizhaet-nas-k-grustnomu-finalu.html

завтрак аристократа

Павел Селуков из сборника "Халулаец"

Коса



Зимой хорошо. Зимой можно кататься с горки, снежками пулять, играть в царя горы или строить Камелот на круче возле пекарни. Из пекарни вкусно пахнет булочками, а тетя Таня чаем угощает горячим. Из стакана в подстаканнике, как в поезде. А еще можно на горку ходить. Она прямо за домом, а в конце кочка, чтобы подпрыгивать и кувыркаться. Но лето все равно лучше. Мы всем двором ждем лето, особенно в апреле или когда март. Купание потому что. Лично мне очень нравится плавать. Говорят, в городе есть пляж. И в Закамске, говорят, есть пляж. Но я хожу на Косу. Пехом всего полчаса получается. А если на велосе, то за пятнадцать минут можно. Только с велосом неудобно, потому что его через железнодорожные составы замаешься перетаскивать. Иногда четыре состава надо миновать, пока до Косы дойдешь. А без велоса хоть и долго, но ловчее. Даже если поезд тихонечко едет, все равно можно пролезть. Главное — не зевать. А когда назад идешь, вообще красота! Можно за поезд кляпнуться, и он прямо до Пролетарки довезет. С ветерком.

Этим летом мы всем двором купаться пошли. Я, Вадик, Борька, Миша, Саня и Виталька. У Вадика родители на мукомолке работают, и поэтому они хлеб дома пекут, в духовке, по бабкиному рецепту. Он всегда на речку каравай белого берет. Тепленький такой, мягкобокий. Из него катышки хорошо делать, подкидывать и ловить ртом.

У Борьки папа на самолете летает. У них дома всякие диковинные штуки есть. Тетка, например, из черного дерева с огромными титьками. Или веер с девушкой в кимоно. Или бумбокс, на котором можно маленькие блестящие диски слушать.

Мишу воспитывает мама. Мишин папа в командировку уехал три года назад и еще не вернулся. Зато у него есть видеомагнитофон «Акай». Мы по нему всякие фильмы смотрим, а один раз даже эротический мультик смотрели.

Санины родители служат в милиции. Они в том году на Кипр летали, а Саня нам потом фотки показывал. Там все белое, светлое все, светлее, чем у нас летом. И люди такие довольные, будто с утра до вечера арбузы едят. Очень сочное место. Мы теперь туда все хотим улететь, но пока не знаем как.

Виталька самый крутой из нас. Он на турнике выход силой на две руки делает. На пианино играет. Ныряет головой вниз даже с высокого понтона. А еще у него большая собака — ротвейлер. Виталька чупа-кэпсы собирает. Три коллекции уже собрал — простушек, переливаек и «Мортал комбат». Мы все в чупа-кэпсы рубимся. Или в «Турбо». На бетонке у мусоропровода, когда не жарко. Или в квадрат пинаем за домом. Или на велосах в Закамск гоняем. Или на стройке заброшенной в сифу играем. Там кран башенный стоит и можно в кабине посидеть. Или даже по стреле прогуляться. Но речка, конечно, лучше всего.

В этот раз мы пошли на Косу прямо с утра. На станции встретились, а потом пошли. С рюкзаками. Я два бутера взял и бутылку воды. Вадик с караваем, это уж как всегда. Борька конфет раздобыл. Миша три пакетика «Юппи» в киоске купил. У него день рождения недавно был. Санек два больших калача с маком приволок. А Виталька только с полотенцем пришел. У него батя бухал, и он по-тихому свинтил, чтобы не нагнетать.

По дороге на Косу есть три интересных места и два интересных занятия. Занятия такие: ступать по шпалам не семеня, а строго через одну. Ну, или через две, если ты Виталька. Это очень трудно — не сбиться с шага. Кто меньше сбился, тот и победил. Второе занятие еще сложнее — надо пролезть под составом, чтобы ничем его не коснуться. А если состав тихонечко едет, то пропрыгнуть под ним, чуть только колеса мимо проедут. Теперь про интересные места. Свинарник. Там раньше хрюшки жили, а теперь живут буби. Мы их копаем, когда на Белое озеро идем рыбачить. Свинарник весь пошарпанный, а внутри хоть глаз выколи. Дверей нет, и он будто бы на тебя смотрит черным глазом. Как циклоп из книжки. Одному туда страшно со свету заходить, и мы всегда вдвоем заходим. В свинарнике прохладно. Иногда охота этому порадоваться, ведь на улице жара, а радости не получается. Неправильная прохлада потому что. Мороз по коже.

Вадик говорит, что хрюшек убили и теперь они призраки, и поэтому тут холодно. А Виталик говорит, что это все фигня, просто у свинарника стены каменные. Не знаю. У меня дома тоже каменные, но нисколечко не зябко.

Камушки. Это маленькое озеро. Лягушатник такой для самых мелких. Но туда не только малыши ходят. Мы как-то вечером с Косы шли, а там тетя с дядей купаются. Голые. А потом тетя на трубу коленками встала (там труба под водой идет, притопленная), а дядя сзади пристроился и давай в тетю тыкаться. Как в эротическом мультике. Ну, мы в кустах немножко полежали и дальше пошли. В этот раз на Камушках никого не оказалось. Зато я камышей нарезал. Из камышей отличные стрелы получаются. Я себе лук из рябины сделал. С леской вместо тетивы. Мне отец перочинный ножик подарил. В форме рыбки. Чтобы я мог в ножички играть и мастерить лук. У нас у всех есть перочинные ножички, потому что мы очень любим в них играть.

Завод. Это уже рядом с Косой. Он заброшенный, как свинарник. Мы раньше через него на Косу ходили, а сейчас нельзя — шлагбаум стоит, и табличка про злых собак намалевана. Поэтому мы в обход идем, через Белое. На Белом мужики сетями рыбачат и пьют в палатках. Мы туда не любим заходить. Мы налево поворачиваем. Там деревья расступаются и прямо пустота, и старая котельная, и Кама. А на той стороне железные цапли песок из реки вычерпывают.

Вот мы и пришли на Косу. Это заливчик такой на Каме. Там чуть поодаль баржа стоит и понтоны пришвартованы. Я это слово знаю, потому что читал «Одиссею капитана Блада». Мы обычно с понтонов ныряем. Просто так плавать не очень интересно. Это как бег и футбол. В этот раз мы тоже сразу на понтоны приплыли. Они горячие, как чай у тети Тани, долго босыми ногами не простоишь. А головой вниз только Виталька нырять умеет. Все остальные бомбочками прыгают или солдатиками. В том году к берегу труп прибило. Миша в него прутиком тыкал, а Виталька сказал, что надо домой идти и вызвать милицию.

А еще тут рыбы селитерные водятся. Говорят, у них червяк белый внутри, и поэтому они наверху плавают, а вниз уплыть не могут. Сегодня мы решили одну такую рыбку поймать и проверить. А Борька захотел научиться нырять головой вниз. Виталька ему все объяснил и сказал, чтобы он подальше от понтона отталкивался, иначе можно под него уйти и не выплыть. Только Борька перестарался — слишком сильно оттолкнулся, и у него ноги за спину перелетели. Можно сказать, он под противоположным углом в воду зашел. Как раз под понтон. Я даже испугаться не успел, а Виталька уже нырнул. Их долго не было, секунд тридцать, а потом появились. Больше Борька с перил не нырял. Только с самого низа понтона, тихонечко.

Пообедав, мы поплыли ловить селитера. Жирного такого окуня поймали. Расположились на берегу. Устали. Санька окуню живот вскрыл. Ножичком аккуратно пропилил, раздвинул края. Мы аж головами стукнулись, так было любопытно заглянуть внутрь. Не наврали люди. И вправду белый червяк в рыбе копошился. Плоская такая матанга, вертлявая. Мы его на камне разложили с помощью ножей. Как ленточка резиновая, только живая. Тут Миша смекнул, что этот червяк окуня погубил и его надо казнить. Казнили. Каждый своим ножом отрезал от червяка кусочек. Потом Вадик вырыл ямку, и мы селитера похоронили. Мы вообще часто кого-нибудь хороним. Собаку мертвую нашли — похоронили. Голубя похоронили. Кошку. Борька даже труп, который к берегу прибило, похоронить хотел, но Виталька не позволил.

После похорон мы еще покупались, а потом легли на песочек в небо смотреть. Когда мы устаем, нам очень нравится лежать на песочке и в небо смотреть. Я обычно засыпаю, а Вадик кладет мне на голову бейсболку, чтобы не напекло. Все время про нее забываю, такой уж я человек.

В тот день домой мы двинули ближе к восьми вечера. Мне нравится возвращаться домой, когда я там целый день не был. А Виталька вообще дом не любит. А Борька постоянно по папе скучает, но никому об этом не говорит. А Мишка, по-моему, хочет убежать. Саньке и Вадику дома тоже не нравится. Чего там сидеть, когда все на работе?

Короче, никто из нас не торопился, но мы все равно решили прокатиться на поезде. Минут пятнадцать дожидались товарняка на повороте, где у него скорость маленькая. Кляпаться за поезда надо так: сначала бежишь рядом, а потом вспрыгиваешь на боковую лесенку, но чтобы и ногами запрыгнуть, и руками поручни ухватить. Тот, кто первым запрыгнул, залазит выше, а на его место запрыгивает другой. Впятером на одном вагоне с разных концов запросто можно разместиться. Ну, мы и разместились. Едем. Славно. Ветерок щеки щекочет. Вдруг сверху кто-то заорал: «А ну пошли нахер отсюда!» Мы, конечно, сразу посыпались. Это старшаки на поезд с другой стороны запрыгнули, влезли на крышу и оттуда пошутили.

А мы когда ссыпались, то немного растерялись, и Виталька в стрелку наступил. А поезд уже прошел, и стрелка автоматически переключилась. Я смотрю — Виталька отстал и не идет. А потом смотрю — ему ногу рельсой зажало. Сгрудились все, конечно, давай тянуть. А Виталька говорит: без толку, бегите за помощью. Взрослых зовите и железнодорожников, а не то меня переедет. А я быстрее всех бегаю. Побежал. Со всех ног прямо. К сортировке уже подбегал, когда поезд услышал. У моего приятеля брата старшего поездом сбило. Он напился на Девятое мая и проехал Пролетарку. В Шабуничах вылез. Пехом домой пошел по рельсам. Не заметил электричку. И второго моего приятеля поездом сбило. Он к бабушке поехал в Челябинск, клея нанюхался и уснул на шпалах. Проспал локомотив, хотя он, говорят, дудел. Короче, я как поезд услышал, назад побежал. А он уже едет по тому месту, где Виталька стоял. Я на обочину слинял и стал состав пережидать. Главное — пацанов нигде нет. Ни разговоров, ни криков, ничего. Только лязг в ушах стоит и маслом пахнет. Так прямо одиноко, хоть с кулаками на эту махину бросайся.

Наконец поезд проехал, и я увидел пацанов. Они все на той стороне были, и Виталька тоже. Его путеец из стрелки достал, потому что рядом с рельсой рычаг был, который ее разжимает. Путеец его нажал, и Виталька освободился. После этого случая мы на Закамский пляж стали ездить. Нас родители туда отпустили под Виталькину ответственность, потому что ему тринадцать, а нам всем по одиннадцать. Там кладбище кораблей есть, и понтоны есть, и даже тарзанка есть, а поездов нет.




Тайная победа




В соседнем доме, который мог бы прилегать к моему верхней перекладиной буквы «Т», жили восьмилетние: Топа, Шиба, Кока, Киса, Дрюпа и Саврас. А я приехал с Кислоток и был весь такой солидный, девятилетний. С велосипедом. Батя на «Велте» работал, и им зарплату великами выдали. Сейчас мне кажется, что это был намек, типа а катитесь-ка вы отсюда. А я тогда очень обрадовался. В девять лет ценность денег неочевидна. Зато от своей «Камы» я прямо отойти не мог. То есть я реально на велике не ездил, а катал его по двору. Старик Виктор, сосед наш, «конюхом» меня дразнил. А потом я научился. Упал, конечно, пару раз. Один раз в лужу даже. Но искусством овладел. На Пролетарку я уже состоявшимся велосипедистом прибыл.

А тут, значит, Топа, Шиба, Кока, Киса, Дрюпа и Саврас. Малолетки. Только-только на велики сели. По-девчачьи седлают. Не над сиденьем ногу перекидывают, а над рамой вставляют. Вокруг дома круги наматывают. А на Пролетарке тогда чего только не было! Вместо торгового центра «Времена года» Шанхай стоял. Это такой частный сектор, где огороды и цыгане. Цыгане там «винт» варили, но я об этом тогда не знал. Я его намного позже попробую. Всем пролетарским пацанам, у которых бабушек в деревне не было, этот Шанхай деревню заменял. Там гуси щипучие жили. Петух-гоголек. Корова томная ходила. Это если пехом, а если на великах, то вообще шикардос. Велики высокие, и с них за забор можно заглядывать. Да и гусей дразнить безопаснее, потому что все равно уедешь.

Еще хорошо было ездить на Красноборскую. Там какой-то богатей замок построил. А замок — это ведь почти «Айвенго». Все равно что ты вот читал-читал книжку, а потом увидел. Если по Красноборской до конца проехать — там кладбище. Машин нет, а дороги есть — гоняй сколько влезет. Я там отрабатывал такое, знаете, крутое торможение, когда фууух! — и вбок.

Но самое интересное, конечно, это в Закамск гонять. Вглубь. На Героя Лядова. Или даже на Стадион. Или вообще на Водники, где кладбище кораблей. На Каму на «Камах», каламбур такой. Когда туда едешь, Комсомольский поселок проезжаешь. Говорят, его пленные немцы строили, и поэтому дома там не по-нашенски выглядят. Они все двухэтажные (кроме общаги четырехэтажной, я в ней потом буду жить, когда меня в розыск объявят), и каждый как бы со своей особенностью. Один дом такой, другой вот такой, а на третий с торца что-то налеплено. Это прямо замечательно было, потому что наши дома все одинаковые и на дома не очень похожи. Будто мы все в коробках из-под холодильников живем, только больших и бетонных. На самом деле это, конечно, не так. Я потом буду бомжевать и три ночи в такой коробке просплю. Исключительный опыт, не то что в панельке копчик протирать.

Я все эти места один исследовал, а когда с Топой, Шибой, Кокой, Кисой, Дрюпой и Саврасом познакомился, то с собой их позвал. Мы на «кузнечике» подружились. Это такая качель. Бревно железное, за которое с двух сторон руками надо браться и ногами землю толкать. Саврасу этой качелью голову пробило, и мы все стали его спасать. Несчастный случай нас вроде как сдружил.

Топа и Шиба — братья. Они подпевалы. У них мама в больнице работает, а папа дома строит. Кока высоченный, выше меня, хотя и восьмилетка. Он сам себе на уме и про него никогда ничего не понятно. У Кисы папа офицер. Киса тоже на офицера похож. Прямой весь, с таким, знаете, лицом... Моя мама называет его породистым. Не знаю. Я когда слышу «породистый», сразу ротвейлера представляю. А у Кисы как раз ротвейлер, прикиньте? Породистый с породистым гуляет, каламбур такой.

Дрюпа — хоккеист. Его родители в «Молот» возят, поэтому он с нами не очень часто бывает. У Дрюпы голова квадратная. Я его иногда по голове глажу и говорю: «Не плачь, мальчик, у тебя голова не квадратная». Это моего папы шутка. Он так надо мной шутит, а я перенял. Не знаю. Может, это унизительно, но никто не обижается. Такие уж мы люди.

Саврас очень быстро бегает. Мы тогда не знали, что саврасками лошадей называют, а то смеялись бы, наверное. Он с мамой одной жил, потому что папа пил-пил и умер. Саврас его плохо помнит. Помнил только, что отец ему кинжальчик из дерева выстругал. А так батя у него сначала в тюрьме сидел, а потом с мужиками ползал. Саврас вообще молчаливый весь, будто ему не восемь, а десять с хвостиком.

Пацаны тогда второклашками были, а я третьеклашкой. Я еще не знал, что через год меня в пятый «Е» переведут и петухами я уже не птиц буду называть, а живых людей. Я тогда думал, что всегда с Топой, Шибой, Кокой, Кисой, Дрюпой и Саврасом буду дружить. Если б знал, что только одно лето с ними буду дружить, я бы, наверное, по-другому дружил. Но мы ведь таких вещей никогда не знаем, правда?

В тот день, о котором рассказываю, мы прямо с утра все собрались, чтобы поехать на кладбище кораблей. Киса про Миклуху-Маклая знал, и мы эту поездку экспедицией называли. «Инвайта» набодяжили. Бутербродов взяли. За домом уже стояли. Дрюпу поджидали. Дождались. Тут к нам Сито на «Урале» подъезжает. Сито в моем подъезде жил и клей мохал. Я к этому плохо относился. У меня друг был на Кислотках — Сашка Куляпин, он к бабушке в Челябинск поехал, намохался и уснул прямо на рельсах. В закрытом гробу похоронили. А Сито был старшак, и я его побаивался. А он подъехал и давай над Саврасом прикалываться, что у того шорты с обезьянами, и значит, он сам обезьяна. Сите тринадцать лет было, и мы все молчали, а он по нам проходился. А я вроде как старший и не должен был такого спускать.

Чего, говорю, Сито, прицепился, едь куда ехал. А он такой: я-то уеду, а ты на моем велике даже уехать не сможешь, мелюзга! А я: чего это не смогу, очень даже смогу! На меня пацаны смотрят, и мне вроде как неудобно на попятный идти. Только на «Урале» я на самом деле никогда не ездил. Взрослый велик. Рама гигантская. Так сразу и не поймешь, как к нему подступиться. А Сито говорит: на, прокатись, если не трусишь. А я за руль взялся и понимаю, что не смогу с асфальта на «Урал» сесть. Смекалку проявил. Рядом такая железная штука стояла, на которой ковры хлопают. Возле трех машин припаркованных. Я к ней велос подкатил и уже с нее на него взобрался. Но на сиденье не смог сесть, потому что до педалей не дотягивался, а сел на раму, и все равно только носочками дотянулся. Неловкость прямо такая, будто ты что-то громоздкое пытаешься нести, а оно не несется. Оттолкнулся, поехал. Сито смотрит насмешливо. Пацаны во все глаза глядят.

А у меня не получилось. Я немножко буквально отъехал и как бы накренился. В машины припаркованные меня понесло, и я в «Волгу» передним колесом въехал. А в «Волге» мужик сидел из моего подъезда. Начальник какой-то с завода. Мы не знали, что он там сидит. А я в машину въехал и дверь белую испачкал. Не знаю, где уж там Сито ездил, но грязи на колесах было дополна. А я когда въехал, то с велоса упал, а мужик из машины выскочил, грязь увидал и схватил меня за шкирку и давай под жопу пинать. Раз пнул, два пнул. Смотрю — Сито велос подобрал и укатил. А мужик, видно, очень свою машину любил, потому что пинает и пинает, не останавливается. Я уже на колени упал, а он все пинает, но не под жопу уже, а в спину и куда придется.

Тут слышу — Саврас как сумасшедший заорал. А потом все прямо заорали: Топа, Шиба, Кока, Киса, Дрюпа. Им, наверное, очень страшно было, потому что они сначала заорали, а потом всей оравой на мужика набросились. Нетипичное такое поведение для детей. Это я сейчас понимаю, а тогда мне просто хотелось, чтобы меня пинать перестали. А мужик от такого наскока обалдел. Ну, то есть он растерялся и в машину шмыгнул, а мы велики похватали и уехали подальше, чтобы он нас больше не бил и чтобы дух перевести. А потом мы погнали на кладбище кораблей, и прямо такой у нас счастливый день получился, что я его до сих пор помню.

Про этот случай с мужиком мы никому не рассказали. Ни родителям, ни в школе, ни вообще никому. Это наша тайная победа была, и мы ей потом очень гордились. Жаль, что у нас только одно такое лето было, но ведь и одно такое — это уже кое-что.




http://flibusta.is/b/585579/read