September 9th, 2021

завтрак аристократа

Нина Серпинская Флирт с жизнью Главы из «Мемуаров интеллигентки двух эпох» - 4

Культурные очаги  (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2853603.html



Другим центром, где собиралась «богема» у себя, на равных правах с хозяевами, стала для меня квартира Алексея Алексеевича Борового34. Он обычно знакомил свои увлечения с женой, — так поступил и со мной. Высокая, величавая, как пава, со внимательно изучающими всех карими глазами, Эмилия Васильевна Струве (дочь брата известного Петра Струве) встретила меня очень любезно, но я почувствовала искусно скрываемую неприязнь.

Алексей Алексеевич сохранил редкую библиотеку в десять тысяч томов, с большим количеством раритетов, объедки старинной мебели и широко- гостеприимную натуру, сдерживаемую расчетливой хозяйственной ухваткой Эмилии Васильевны. Собирались к ним, привозя с собой дорогие вина, закуски, фрукты, так как знали, что Боровые в средствах очень стеснены.

Если в доме Столицы носились волны какого-то упрощенного, вырождающегося «славянофильства», то здесь царило «западничество». Париж, его вкусы, навыки, манера веселиться перелетели из беззаботного Латинского квартала начала века на Чистые пруды тяжеловесной, распираемой беженцами и очередями, военной Москвы.

Эмилия Васильевна, как старшая, усаживала меня между невысоким, спокойным человеком с красивыми голубыми глазами, парижским приятелем Боровых, доктором-бактериологом Владимиром Ивановичем Давыдовым и экспансивным, непрерывно разговаривающим литератором — Сергеем Алексеевичем Лопашевым.

Приветливо улыбаясь тонким волевым ртом, Эмилия Васильевна не увлекалась и не отдавалась нарастающему (от французских сухих вин) беззаботному веселью, а непрерывно наблюдала за всеми, а, главное, за мужем. Тот говорил, по обыкновению, тонко, остро, умно; слушать его всем было так же приятно, как пить уже с трудом доставаемое французское красное St. Julien.

Вообще, изящная, культурная беседа с умными мыслями о разных проявлениях искусства, тон европейской культурной жизни доминировали в доме Боровых надо всем остальным. Молодой художник Денисов35 увешивал своими фантастическими композициями стены их квартиры; знакомые поэты и писатели дарили, ценя вкус Алексея Алексеевича, рукописи своих неизданных сочинений, но и остальные музы посылали к ним своих представителей. Там я успела прослушать, до трагической смерти автора, гениальные фортепьянные композиции Александра Николаевича Скрябина, обычно рассеянно молчавшего (не в пример другим), изредка перекидывавшегося фразами с женой, Татьяной Федоровной, матовой, небольшой брюнеткой, не замечавшей ничего и никого, кроме мужа. Дядя Александра Николаевича, бывший воспитатель кадетского корпуса, по старости лет ушедший в отставку, шутливо прозванный «лам-попо» в честь особого приготовляемого им необыкновенного напитка, типа крюшона, наоборот, громко причмокивая, рассказывал всякие случаи и анекдоты из быта кадетского корпуса, где учился Александр Николаевич. Кто-нибудь пел модные французские шансонетки, пародируя очередную парижскую знаменитость, вроде уже сходящей со сцены Иветт Жильбер, восходящей Мистингетт или Мориса Шевалье. […]

Милая художница-сверстница Валентина Михайловна Ходасевич, знакомая со «Свободной эстетики», опять вплотную столкнулась со мной в мастерской художника Владимира Евграфовича Татлина36.



В прошлом матрос, прошедший сквозь школу голода и унижений, Владимир Евграфович, высокий, белокурый, внешне грубоватый, с обиженными, светлыми, детскими глазами, считался среди художественной молодежи, уважающей живописное новаторство, талантливым, подающим надежды, но еще не владеющим зрелым живописным мастерством художником.

Мы работали в его мастерской на равных правах с хозяином, сообща оплачивая модель. Два бородатых архитектора братья Веснины, Александр и Виктор, такие плотно сколоченные, настоящие люди, каких я раньше никогда не встречала. Разные во всем, вплоть до формы бороды — у Виктора тонкой, ван-дейковской, у Александра — тяжеловесной, как у героев Микеланджело, — оба брата равно трудолюбивые, упорные, серьезные, давали общий тон и толкали на глубокое, критическое отношение к своей работе всех остальных. Даже легкомысленная дилетантка Софья Ромуальдовна Полякова, купчиха, жена издателя «Скорпиона» Сергея Александровича, в их присутствии подтягивалась и забывала свои амбарно-светские сплетни…37

Бледный, истощенный художник-неудачник Николай Моргунов38, Валентина Ходасевич и я дополняли крепко спаянный общими интересами и любимой работой круг студийцев Татлина. Обычно всякие предметы и ткани для фона и декоративного украшения натуры мы приносили с собой из дома, кто что мог, так как у Татлина царила аскетическая бедность. Однажды позировал мальчик-подросток, будто сошедший с египетских фресок. Я принесла уцелевшую бабушкину черную шелковую огромную шаль с изумительным широким восточным орнаментом, она великолепно оттеняла оливковую кожу мальчика. Мы почти кончили этюд, как вдруг, придя утром, увидели голую стену вместо привычного фона шали.

Все спросили Владимира Евграфовича, был ли кто накануне в мастерской. Он как-то странно смутился, потом сказал, что был его старый приятель, спившийся, опустившийся до дна художник.

Владимир Евграфович оставил его одного в мастерской, а сам пошел покупать чайную колбасу и сайку, чтоб накормить голодного гостя. Вернувшись, он не застал ни приятеля, ни шали, а на выбеленной стене чернела крупная надпись углем: «Володя, вспомни Раскольникова, пойми и прости!»

Мы решили собрать бедняге по десяти рублей с человека, отдать и просить вернуть уникальную шаль, которую он все равно спустит тайком за бесценок. Но Татлин не знал его адреса, а сам он больше не появлялся. После этого эпизода Полякова поспешила забрать домой принесенный ею будильник.

Валя Ходасевич работала уверенно, твердо, по-мужски, равняясь на зрелых петербургских мастеров, вроде Петрова-Водкина. Правда, в ее портретах не хватало психологического раскрытия человеческой души, но форму, цвет, декоративные аксессуары она передавала превосходно. Я писала и рисовала, сравнительно с ней, мягко, неуверенно, неровно. Ларионов и Гончарова, продолжавшие дружить с Ходасевич, предсказывали ей будущность большого театрального декоратора, в чем они не ошиблись.

Гончарова, после успешного выполнения дягилевских заказов, стала ходить в ламановских платьях39, с собольей муфтой, но, характерная для нее крайняя небрежность прически и всех мелочей одежды не прошла. Ларионов, несколько подобревший от материального благополучия, решил уехать с ней в Париж40, по приглашению Дягилева.

Валя Ходасевич устроила среди зимы прощальный грандиозный маскарад, соединив свою квартиру с расположенной напротив. Были позваны все стилизованные «художественные» девушки Москвы, все прославленные красавицы, все талантливые или интересные молодые люди.

Я смастерила себе костюм венецианского пажа из старинной серебряной парчи, которую раскрасила спиртовыми красками. Доведя покраску до последнего дня, я с ужасом увидела, что не успею высохнуть даже к полуночи. Я вертелась, вся в поту, среди зажженных керосинок и, наконец, махнув рукой на сушку, поехала в час ночи во влажном костюме. Все уже были в сборе. Галантный, как французский рыцарь, Михаил Фелицианович спрашивал, почему я так поздно, а я думала, что, вероятно, прилипну и отпечатаюсь на всех стульях.

Валя, с тонкими, дугами соединенными бровями под восточной чалмой, ходила под руку с полуобнаженным красивым римским воином Дидерихсом, за которого вскоре вышла замуж. Все были там: и Антонина Гончарова, и Нина Головина, и Женя Левина […]. Вероятно, я прилипала, и выдержанные в духе старинного венецианского орнамента цветы слились в беспредметные пятна, но, в общей оживленной сутолоке, никто ничего не заметил. Мы неслись в старинном котильоне через площадку в другую квартиру, сшибая по дороге всю стильную мебель. Маски у большинства свалились, экзотический грим сполз, дамы попaдали в объятья чужих кавалеров, только Валя и римлянин, как завороженные, прильнули друг к другу.

Несмотря на изобилье в тот военный сезон всяких развлечений, этот маскарад, по справедливости, считался самым удачным и веселым, и о нем долго вспоминали.

У добродушного рантье, матового брюнета с изобильной растительностью на лице, Карпа Егорыча Короткова41, дарившего всей Москве свою поэму в стихах под названием «Семирамида», за которую все благодарили и никто не читал, — музыканты, поэты, художники тоже чувствовали себя легко, весело, свободно. У него была большая, запущенная квартира, без всякой потуги на шик. Мебель заменяли яркие ткани, тахты, ковры. Попадая к Короткову, все «демократизировались», вели себя попросту, без затей. Там я встретила впоследствии прославленного художника Армении Мартироса Сарьяна, очень молодого, скромного, смущающегося брюнета, с проступающей сдержанной страстностью в угловатых жестах, в горячих, темных, захватывающих сразу, как темная ночь, глазах.

Хорошо было сидеть на коврах тахты, пить кахетинское вино, покачиваясь в такт напеваемой кем-нибудь армянской песенки, погружаться глазами в глаза, несущие с собой, как картины художника, упоенное опьянение природными дарами его родины, спелыми фруктами, солнцем, цветущими деревьями, бредущими маленькими осликами на золотом песке. Можно было забыть, что художник живет в нужде и что прекрасная земля, породившая его, угнетена и разорена42. Можно забыть о московской непогоде, войне, обидах, человеческой глупости, ощущая такое редкое сочетание прекрасного человеческого сердца и большой талантливости. Когда я встречалась с Сарьяном раньше, в натянутости «Свободной эстетики», я, кокетливо кривляясь, протягивала руки с загнутыми, как когти, длинными ногтями и шутила:

— Смотрите: я кошка, кошка, исцарапаю вдребезги.

Он отмахивался:

— Какая кошка, вы добрая, а кошки злые.

На тахте у Короткова можно было забыть про мнимо кошачьи когти, про стилизации «Эстетики» — веселиться и общаться, вернувшись к непосредственности вечной юности, вложенной навсегда в Сарьяна. Но, увы, при непрерывном мелькании сменяющегося калейдоскопа людей, я утратила способность задерживаться, сосредотачиваться, останавливаться на самом ценном, важном, настоящем, и вскоре лицо Сарьяна заслонили другие, не стоящие ни одного волоска на его голове, ни одного мазка его гениальной кисти, дающей столько радости…




34 А.А.Боровой (1875–1935) — приват-доцент Московского университета, публицист, «эстетический анархист». Читал лекции в Московском университете до января 1911 г., когда покинул университет, мотивируя свой уход полицейским засильем в нем (в это время министром народного просвещения был назначен Л.А.Кассо). Находясь с конца 1910 г. под судом за руководство анархическим издательством «Логос» и выпуск в свет книги «Революционное миросозерцание», Боровой в феврале 1911 г. бежал за границу, воспользовавшись паспортом своего друга Л.Э.Конюса. Жил в Париже. По рекомендации М.М.Ковалевского читал по-французски лекции в Свободном колледже социальных наук (курс «Основные принципы современного капитализма»). Этот же курс прочел по-русски в эмигрантском Русском народном университете. В 1913 г. водил экскурсии народных учителей из России по Парижу (впоследствии свои лекции экскурсовода Боровой опубликовал в книге «Париж» в серии «Культурные центры Европы»). После объявленной к 300-летию дома Романовых амнистии, Боровой в конце 1913 г. возвратился в Россию и посвятил себя журналистской работе (в газетах «Новь», «Утро России»). С начала Первой мировой войны служил на 2-м Московском распределительном эвакуационном пункте. После Октябрьской революции продолжал пропаганду анархических идей, читая социально-политические курсы в Социалистической академии, на факультете общественных наук в Московском университете, на архитектурном факультете Вхутемаса, а также выступая с публичными лекциями. С осени 1922 г. постановлением Гуса (Государственного ученого совета Наркомпроса РСФСР) педагогическая деятельность и чтение лекций Боровому были запрещены. С мая 1924 г. по свой арест летом 1929 г. он служил в качестве экономиста-консультанта на Московской товарной бирже. За свои убеждения «эстетический анархист» поплатился шестилетней ссылкой, сначала в Вятке, затем во Владимире. Умер Боровой спустя девять дней после своего 60-летнего юбилея, 21 ноября 1935 г. во Владимире, на положении ссыльного. Похоронен в Москве на Немецком кладбище. В РГАЛИ хранятся интересные воспоминания А.А.Борового «Моя жизнь» и дневники 1928–1935 гг. (последняя запись сделана в день смерти). 2 апреля 1931 г. Н.Отверженный (Н.Г.Булычов) написал Боровому: «Б[ольшой] Э[нциклопедический] С[ловарь] расценил Вас как теоретика определенной политической доктрины, знакомые и друзья — больше всего как первоклассного оратора. Вероятно, будущий Ваш биограф тщательно и любовно соберет и другие Ваши творческие качества: писатель, историк, экономист, поэт и т. д., и увы! В этом многоцветном калейдоскопе не будет лишь одного, единственного и главного: мастер жизни…» (РГАЛИ. Ф.1023. Оп.1. Ед. хр.299. Л.46об.).

35 Василий Иванович Денисов (1862–1922). Друживший с ним Боровой пишет в неопубликованных мемуарах: «В 1905 г. он был художником “Театра-Студии” — первого ответвления Художественного театра и готовил декорации импрессионистического типа к спектаклю Гауптмана “Коллега Крамптона”. В 1908–1909 гг. он работал в театре В.Ф.Комиссаржевской (“Вечная сказка” Пшибышевского, “Комедия любви” Ибсена, “Пробуждение весны” Ведекинда). Несмотря на выдающиеся живописные достоинства, Денисов, однако, не мог стать окончательно художником театра. Следившие за его деятельностью — отмечали своеобразие его индивидуальности, с трудом укладывающейся в рамки задания, также его относительную беспомощность при переходе от декорации в собственном смысле, к организации сцены как пространства, увязке ее планов и т. п. […]

Денисов мало походил на светских москвичей и “салоны” избегал. Он был дик и нелюдим. Коренастый, крепкий, заросший волосами, одетый старомодно-просто, неловкий, жесткий, угловатый, он имел в себе что-то черноземное, узловатое, напоминающее не то “лесовика”, не то Пана в изображении его друга Коненкова. […]

По существу, он был самоучкой. Оркестровый музыкант, только в сорок лет он стал писать красками. Несколько уроков у К.Коровина, это — все. Поэтому в рисунке его были неправильности, угловатости. Он не мог себя сдержать, погрешал нередко против вкуса. Грамотный пошляк мог найти — над чем посмеяться в денисовской картине. Но... и неудачное было отмечено печатью самобытного таланта» (РГАЛИ. Ф.1023. Оп.1. Ед. хр.171. Л.72-73).

36 В.Е.Татлин (1885–1953), живописец, график, художник-конструктор, театральный художник, дизайнер. «В середине 1912 года он [Татлин] организовал собственную мастерскую (в доме 37 по улице Остоженка) и собрал молодых друзей-художников: братьев Весниных, А.Моргунова, В.Ходасевич, Н.Роговина: позднее трех последних сменили Л.Попова, А.Грищенко, Н.Удальцова, иногда появлялся К.Малевич» (Владимир Татлин. Ретроспектива. Каталог выставки. Koln: Дюмон, 1994. С.17). Однако уже с 1913 г. Татлин решительно прекратил занятия живописью, которая «…надолго приобрела для Татлина только служебное значение» (Там же. С.23).

37 С.А.Поляков (1874–1943) — переводчик, журналист, меценат, владелец изд-ва «Скорпион», издатель альманаха «Северные цветы» и журнала «Весы», был с 1905 г. женат на француженке Софи Дюссек, художнице-любительнице, русифицировавшей свое имя как Софья Ромуальдовна. Согласно каталогу Государственной Третьяковской галереи (М.: Изобразительное искусство, 1984), в 1918 г. С.Р.Дюссек продала в галерею картины М.Ф.Ларионова и П.С. Уткина. Затем следы ее теряются, и никаких упоминаний о ней в известных нам источниках обнаружить не удалось. По непроверенным сведениям, после 1918 г. С. Р. Полякова-Дюссек пропала без вести во время поездки по деревням за продуктами.

38 Николай Сергеевич Моргунов (1882–1948) реализовал себя как искусствовед, научный сотрудник Третьяковской галереи, член художественного общества «Московский салон». Почему Серпинская считала его неудачником, неизвестно.

39 Ламанова — первая московская талантливая портниха (Примеч. Н.Я.Серпинской).

40 В апреле 1915 г. М.Ф.Ларионов вернулся с фронта и в июле уехал с Гончаровой в Швейцарию, где они присоединились к Русскому балету Сергея Дягилева. Живя в Швейцарии, Ларионов оформлял балеты «Полуночное солнце» (1915) и «Кикимора» (1916). Затем супруги переехали во Францию. См. письма Ларионова июля—ноября 1915 г. к актрисе А.С.Хохловой из Лозанны (Встречи с прошлым. Вып.9. М.: Русская книга, 2000. С.202-210).

41 К.Е.Коротков (Карапет Георгиевич, псевд. Александр Рокотков; 1879–1954) — один из основателей и учредителей Всероссийского Союза писателей. В 1917 г. открыл в Москве литературное кафе «Живые альманахи» (впоследствии переименованное в «Музыкальную табакерку»). Анатолий Мариенгоф писал о Короткове в «Романе без вранья»: «Выпустил он за короткий срок книг тридцать, прославившихся беспримерным отсутствием на них покупателя и своими восточными ударениями в русских словах» (Мой век, мои друзья и подруги. М., 1990. С.324). Отметим анахронизм мемуаристки: упомянутая ей поэма Короткова «Темучин Чингис Хан. — Семирамида (Шамирам)» увидела свет в 1917 г., в то время как Серпинская повествует о 1915 или 1916 годе.

42 Имеется в виду турецкий геноцид 1915–1916 гг. в Западной Армении и Турции, когда было физически истреблено более 1 млн. армян и более 600 тыс. человек угнано в пустыни Месопотамии, где большинство их погибло. Правительство Турции до сих пор отказывается признать свою ответственность за факт геноцида — первого в ХХ в.

http://www.nasledie-rus.ru/podshivka/6505.php

завтрак аристократа

Евгений ТРОСТИН Русский дервиш Леонид Соловьев 19.08.2021

Русский дервиш Леонид Соловьев



Книги этого литератора, замечательного мистификатора, знатока среднеазиатского эпоса в советские годы выходили колоссальными тиражами. И хотя его имя было, наверное, чуть менее популярно, чем у героя написанной им незадолго до войны повести, кто такой Леонид Соловьев, в нашей стране знали миллионы читателей и кинозрителей.



ИЗ ПОВОЛЖЬЯ В КОКАНД



Он вошел в историю литературы как лучший интерпретатор восточного фольклора, что отнюдь не случайно: будущий писатель являлся сыном сотрудника Императорского Палестинского общества, родился в Триполи, где его отец инспектировал православные школы и преподавал арабам русский язык. В 1909 году семья вернулась в Россию. Жили небогато, вдалеке от столиц, в Самарской губернии — сначала в Бугуруслане, потом в поселке Похвистнево. Главной ценностью в доме были книги, а первым автором, творчество которого Леонид полюбил всерьез и надолго, стал Джек Лондон. Из-за голода в 1921 году они оставили Поволжье, переехали в Коканд. Там Леонид окончил школу, поступил в железнодорожный техникум. Уже тогда собирал фольклор и славился в кругу приятелей как превосходный рассказчик.

Первые его очерки вышли в газете «Туркестанская правда» (чуть позже ее переименовали в «Правду Востока»). Вскоре Соловьев стал штатным сотрудником издания, однако хотел уйти из журналистики в большую литературу, писал очерки, новеллы, собирал народные легенды.

В 1927 году рассказ «На Сыр-Дарьинском берегу» неожиданно для него получил премию ленинградского журнала «Мир приключений», и это известие перевернуло жизнь молодого репортера, вспоминавшего позже: «Тогда я всерьез поверил, что могу писать».

Вскоре переехал в Москву — как дервиш, с небольшой котомкой за плечами, почти без денег. И тем не менее ему удалось поступить на литературно-сценарный факультет Института кинематографии. Два года по ускоренной программе он постигал секреты театрального искусства. Тем временем в 1930 году отдельным изданием вышел сборник Соловьева «Ленин в творчестве народов Востока. Песни и сказания». В книгу вошли сказы, стихи, предания, в которых «вождь мирового пролетариата» сравнивался с Александром Македонским. Узбекская поэзия в переводе Леонида Васильевича звучала так:

Обратил Аллах на землю заплаканные глаза

И в глухом углу он увидел мальчика...

Вот он, кому имя Ленин,

Кто призван освободить землю...

Теперь уже никто не скажет, на самом ли деле дехкане слагали подобные песни, или «собиратель» просто-напросто развлекался, сочиняя их сразу на русском языке, — всякое могло быть. По крайней мере, его приятель, будущий соавтор Виктор Виткович полагал: все те стихи и сказы наш литератор сочинил сам, без помощи туркестанских былинников. Соловьев любил мистификации и умел их использовать. Как бы там ни было, летом 1933 года в Ферганскую область направили специальную экспедицию филологов, чтобы те записали «переложенные на русский» песни на узбекском и таджикском языках. Почти все «оригиналы» удалось разыскать, кроме одного-единственного стихотворения.



ВЕЧНЫЙ ХОДЖА



А вот о ком на Востоке совершенно точно слагали веками легенды, так это о Ходже Насреддине. Скорее всего, знаменитый бродяга-острослов действительно существовал на белом свете. Считается, что родился он в турецкой деревне Хорто в семье богобоязненного имама Абдуллы, учился в Хорасане у достопочтенного Фахра ад-дина ар-Рази, который славился остроумием, был справедливым судьей и даже дослужился до звания визиря при дворе конийского султана Кей-Кавуса II. Правда, с такой версией не согласны азербайджанские ученые, утверждающие, что прототип славного героя жил в их стране в XIII веке и звали его Хаджи Насиреддин Туси. Еще один прообраз восточного балагура — туркменский поэт начала XIX века Каминэ. Того стихотворца спрашивали, где он хранит мешок со своими шутками, и слышали в ответ: «Вам придется украсть мою шубу. Все дело в ней. Под каждой заплатой — острота».

В фольклоре Ходжа предстает справедливым благородным бродягой (верхом на ишаке), всегда готовым обманывать негодяев. Кроме того, он, подобно Сократу, женился на весьма сварливой ханум. В России про восточного остряка впервые узнали из книги соратника Петра Великого Дмитрия Кантемира. В свою «Историю Турции» тот включил некоторые анекдоты о Насреддине.

Все эти предания Леонид Васильевич знал назубок, однако решил создать своего персонажа, более романтичного и героического. Он влюбляется, борется за правду и, конечно, никогда не унывает. В народных анекдотах Ходжа, как правило, человек пожилой, многоопытный. У Соловьева он хотя и может притвориться стариком, но предстает перед нами 35-летним. Примерно столько же было автору, когда он работал над своей повестью «Возмутитель спокойствия». «Хитрый весельчак с черной бородкой на меднозагорелом лице и лукавыми искрами в ясных глазах» быстро обаял читателей. Его признали за своего и русские, и народы Средней Азии, и турки. Сказалась способность нашего творческого человека глубоко прочувствовать культуру другого народа — та самая «всемирная отзывчивость» по Достоевскому. Персонаж старых мифов ожил и превратился в современника, остроумного, энергичного бунтаря, больше всего на свете ценящего свободу, справедливость и любовь.

Успех к «Возмутителю спокойствия», опубликованному в 1940 году, пришел сразу. В журнале «Литературная учеба» Соловьев рассказывал, как работал над образом Насреддина, намекал на возможное продолжение.

Неудивительно, что лучшие кадры советского кинематографа увлеклись яркой повестью. Над фильмом работали во время войны, когда еще только начиналось великое противостояние под Сталинградом. Снимал картину классик Яков Протазанов. Поработать с таким мэтром — честь для любого сценариста, а на счету Соловьева успехов в кино прежде не числилось.

Режиссера спрашивали: «Как вы можете заниматься комедией в столь тяжелое время?» А он отвечал: «Когда картина будет готова, через несколько месяцев, наша армия пойдет в наступление — и веселая картина станет самой уместной, даже необходимой!» Так и произошло.

У Протазанова и Соловьева получилась увлекательная приключенческая комедия. Для фронтового поколения Ходжа стал одним из самых любимых киногероев. В последние годы Великой Отечественной этот фильм знали наизусть и бойцы, и труженики тыла, и советские дети. Лев Свердлин играл Насреддина так, будто родился и вырос на Востоке. Актер много путешествовал по СССР, несколько лет (еще в двадцатые) преподавал в Узбекской драматической студии, по сути, создал театральную школу этой республики. Насреддин принес огромный успех и ему, и постановщику, и автору сценария, хотя Соловьев тогда находился далеко от киностудий, в армии, сражавшейся на подступах к черноморскому побережью...



МАТРОССКИЙ ЛЕТОПИСЕЦ



Он просился на фронт еще летом 1941-го. Но такими литераторами командование не разбрасывалось, надев военную форму, Леонид Васильевич заступил на службу в газету «Красный флот». Все сражения черноморцев прошли на его глазах. Довелось ему поучаствовать и в боях — вместе с моряками-партизанами. Соловьев стал летописцем матросских подвигов: сотни рассказов и очерков, две книги, сценарий фильма — таков результат деятельности военкора.

Повествуя о подвигах черноморцев, об их отступлениях и победах, журналист-писатель перемежал трагическую героику нотками юмора. Смешное в его рассказах было необходимо, улыбку читатели-фронтовики ценили особо, а крови и слез они и без того видели вдосталь. Кто сумел посмеяться над врагом, тот сможет и одолеть его, считал Леонид Соловьев, и моряки в этом были с ним солидарны. Его герой, матрос Иван Никулин рассуждал: «Моя думка такая: что ни больше их положить, то лучше. Моя думка, чтобы они на весь век свой закаялись к нам в Россию ходить, да и детям бы своим и внукам заказали. А погибать я не собираюсь, мне после войны учиться надо. На военного инженера пойду учиться».

Эти строки писались в самое тяжелое для черноморцев время, в 1942 году. Тогда непросто было верить в победу, но у персонажей Соловьева и на это хватало духа. «Ведь Россия, родная страна, — это не просто земля между Тихим океаном и Черным морем, это миллионы жизней в прошлом, миллионы жизней сейчас и миллионы жизней в будущем. Были предки, и будут потомки, а он, Иван Никулин, лишь среднее связующее звено между ними. Жизнь — река, никогда и нигде не обрывающая своего течения», — подобные мысли в те дни вдохновляли бойцов, удесятеряли их силы.

В 1944 году на экраны вышел фильм режиссера Игоря Савченко «Иван Никулин — русский матрос». Кинобылина по повести Леонида Соловьева воспевала подвиги партизанивших в Крыму советских моряков. Заглавного героя играл Иван Переверзев, его собрата по оружию Захара Фомичева — Борис Чирков. (Не просто актеры — живые легенды того времени!) В действующей армии (и, разумеется, на флоте) фильм уважали, а матросские байки Соловьева брали в обиход.



ДЕРВИШ ПОД АРЕСТОМ



Самого себя он считал легкомысленным, влюблялся и расставался, не чурался застолий, не терпел помпезности, официальности, даже рабочего кабинета себе не завел. Как и его любимый герой, оставался по натуре благородным бродягой. Менее практичного человека трудно представить. Однажды Леонид Васильевич мгновенно бросил удить рыбу, когда увидел, как задергался у него в руке червяк. Писатель нередко совал деньги случайным знакомым, вроде бы взаймы, но без возврата. Совершенно не способен был делать карьеру, после грандиозных успехов лент о Насреддине и моряке Иване Никулине зарабатывал на хлеб правкой чужих сценариев. Такие люди обычно уязвимы перед доносчиками. В сентябре 1946-го Соловьева арестовали «за подготовку террористического акта». На самом деле уличить его могли только в чересчур вольных разговорах.

На допросах сразу после задержания он предстал эдаким запутавшимся пьяницей, который сам не понимал, что говорил: «Был болен, и весь мир представлялся тоже больным». Те претензии к советской власти, в которых признался, звучали вполне логично, например, следующая: «Государственность СССР лишена гибкости — не дает людям возможности расти и полностью реализовывать свои интеллектуальные и духовные силы, что грозит окостенением и гибелью в случае войны».

Получалось, что все сказанное им — не более чем похмельный бред. Бедолага-арестант даже показал, что вскоре после войны он звонил в НКВД, дабы просить о помощи: «Стою на краю бездны... прошу изолировать меня, дать мне опомниться, затем выслушать по-человечески и взять меня в жесткие шоры на срок, который необходим, чтобы вытрясти всю моральную грязь».

Однако в подготовке теракта не признался и с литературным изяществом отвел подозрения от коллег, никого не оклеветал.

«Я думал только о том, чтобы скорее вырваться из следственной тюрьмы куда-нибудь — хоть в лагерь. Сопротивляться в таких условиях — не имело смысла, тем более, что мне следователь сказал: «Суда над вами не будет, не надейтесь. Ваше дело пустим через Особое совещание». Кроме того, я часто своими признаниями как бы откупался от следователя — от его настойчивых требований дать обвинительные показания на моих знакомых — писателей и поэтов, среди которых преступников я не знал. Следователь не раз говорил мне: «Вот вы загораживаете всех своей широкой спиной, а вас не очень-то загораживают», — вспоминал позже писатель.

Приговор Особого совещания МВД от 9 июня 1947 года гласил: «За антисоветскую агитацию и террористические высказывания заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на десять лет». Его отобрали в состав этапа, направлявшегося на Колыму, но он обратился к лагерному начальнику, которому пообещал: если оставят в Мордовии — возьмется за вторую книгу о Ходже. Неравнодушный к литературе генерал просьбу заключенного Соловьева удовлетворил.

Ему разрешили в свободное от работы время сочинять про Насреддина. Родители и сестра присылали бумагу, а он благодарил родню и в ответ писал: «Я должен быть дервишем — ничего лишнего... Вот куда, оказывается, надо мне спасаться, чтобы хорошо работать — в лагерь!.. Никаких соблазнов, и жизнь, располагающая к мудрости. Сам иногда улыбаюсь этому». Это была не просто попытка утешить близких, Леонид Васильевич действительно считал, что наказание ниспослала ему судьба — за леность, за то, что некогда жестоко обошелся с женщиной, которую любил, не осуществил все, что когда-то задумал. Он не унывал, свои лагерные обязанности исполнял по ночам, а днем писал, спал урывками. Так родилась вторая повесть о Насреддине «Очарованный принц».



ПОЗДНЯЯ СЛАВА



Освободили его летом 1954 года. Через два года отдельным изданием вышли обе повести о Ходже. Первая уже считалась классикой, но и вторую читатели приняли восторженно. Поселившись в Ленинграде, Соловьев познал сладость и горечь поздней славы.

Над своими воспоминаниями — «Книгой юности» — он работал, теряя силы от болезни, но не утратив авантюрной фантазии. Не стоит воспринимать этот труд как исповедь или документ эпохи. Главное там — выдумка, искры остроумия и жизнелюбия, которые были ему свойственны всегда. Война, лагерь, загулы, голодное детство — все это не прошло даром, после пятидесяти Леонид Васильевич болел тяжело, редко выходил из своей ленинградской квартиры. А Ходжа тем временем завоевывал новых читателей — и в Советском Союзе, и по всей планете. Автор дилогии умер в возрасте 55 лет.

В начале 1980-х ее экранизировали. Получился трехсерийный телефильм — по моде тех лет музыкальный, с песнями и плясками. Книги о Ходже весьма популярны и теперь, а их фактический прототип, замечательный русский литератор-дервиш, продолжает свое путешествие по миру, как и прежде, с легкой поклажей. Ему не холодно под звездным небом.




https://portal-kultura.ru/articles/books/334506-russkiy-dervish-leonid-solovev/
завтрак аристократа

Ольга Камарго Птичка и верблюд 01.09.2021

Семейная жизнь как сложное блюдо








33-15-1480.jpg


Вячеслава Пьецуха при жизни называли
классиком.  Фото Андрея Щербака-Жукова



Подзаголовок «Книга не только о любви» неслучаен. Отношение Вячеслава Пьецуха к столь важной теме весьма специфическое. Нет для него такого сюжета. Есть «аномалия, игры репродуктивного периода», гормоны. Это – для молодых, до 35 лет, сурово ограничивает он. «Обязательно пожар. Обойдешь эту пору – ты себя ограбишь… После 35 – строгая любовь, ориентированная на порядок, цивилизованное сосуществование. Просто на хорошую жизнь. В молодости хорошей жизни не бывает». И даже неугасаемый интерес к этому чувству не производит прежнего впечатления. Это все – телезрители, их и так «обслуживает целая армия сочинителей». Но влюбленность вместе с молодостью проходит, эндокринная система замолкает. Все меняется, приходит «стойкая, осознанная привязанность. Больше, чем любовь, сложнее и непонятнее».

«Русская селянка» – это сборник рецензий, отзывов, предисловий, интервью, стенограмм телепередач и даже писем не только о прозаике Вячеславе Пьецухе, но и о своеобычных отношениях его со второй женой Ириной Ефимович.

А селянка – не только жительница села. Это и сложносочиненное блюдо, более известное как солянка, или сборная солянка. Похлебкин пишет, что термин «солянка» «зафиксирован еще в «Домострое» 1547 г.» В словаре Российской академии наук за 1794 год нет словарной статьи «Солянка», а статья «Селянка» посвящена растению: «Так называются приморские и по солончакам растущие сочные травы». И только в статье «Соль»: «Солянка, в просторечии селянка. Кушанье, приправленное квашеною капустою, рыбой или говядиною, ветчиною, уксусом, перцем».

Селянка по-русски, по Пьецуху, – это очень сложное блюдо, это совместная жизнь. Так что более точный эпитет для книги, посвященной им обоим, подобрать трудно.

«Русская баба – настолько совершенное существо, какое-то инопланетарное, которое таким коренным образом отличается от мужика, как птичка от верблюда. Это совсем разные существа. И поэтому на Руси они очень трудно сосуществуют. Мы слишком разные. И это вносит жуткую дисгармонию в отношения. У нас разные понятия об элементарных вещах».

Ирина Борисовна Ефимович – вдова художника Бориса Тальберга, организатор выставок. Ее детище – галерея «Сегодня». Вячеслав Алексеевич Пьецух – историк по образованию, работал учителем в школе, корреспондентом, редактором и, конечно, писатель. Их отношения начинались легко: зайдя на выставку, организованную искусствоведом Ириной Ефимович, Пьецух не захотел уходить и… заснул. Но просто им не было.

«Профессиональный литератор – существо, которое мыслит и пишет все 24 часа в сутки. Я и во сне пишу постоянно. Это очень тяжело. Постоянно формировать в голове сюжетные ходы, конструкцию предложения, оценивать друг перед другом эпитеты, размышлять о значении точки с запятой… Отсюда и пьянственное окаянство, между прочим. Потому что только оно освобождает. Хоть на пару-тройку часов ты перестаешь мыслить. Выпил стакан – и ты такой же дурак, как и все».

Два взрослых состоявшихся человека не могут быть «простыми» или «удобными». Каждый к определенному возрасту накапливает опыт. Взгляды на жизнь и характер трансформируются постоянно в молодости, к зрелости приходит устойчивость и равновесие. Наверное, каждый имеет свое представление, когда она заканчивается. Вот и Пьецух говорил о рубеже в 35 лет.

Сходились с Ириной они позже. У нее уже было искусство, постоянная организация выставок. Для многих ее вкус был безупречен. Книги Вячеслава она читала накануне и дарила знакомым, настолько они ей нравились. Критик Павел Басинский писал: «Он был на слуху, о нем знали, его уважали, тем более что и человек был приятный, рассудительный, умеющий философствовать не натужно, а как-то просто, что называется, «по-русски». Мыслить это называется, а не философствовать». Он же и вспоминает о «не очень удавшейся литературной судьбе».

О чем же писал Пьецух, если не о любви? «Он пишет о разном, и всегда – о главном, – утверждал Михаил Жванецкий. – Я мог – и не сумел, а он – мог и сумел».

«Это была попытка наложить русскую классику на нашу советскую действительность. Показать, что ничто не меняется под луной, и русский человек всегда остается тем же», – мнение Басинского.

33-15-11250.jpg
Вячеслав Пьецух. Ирина
Ефимович. Русская селянка.
Книга не только о любви– М.:
Зебра Е, 2020. – 336 с.
«Смеховая культура Вячеслава Пьецуха заключается в изображении мелкоты жизни на любимой земле в дрянное время. Людишки, населяющие эти пространства, – знаки живого потока конфликтов и конфликтиков, милые антигерои, погрязшие в прелестях скучноватого сероватого быта. Но их можно понять и простить, потому что от них мало что зависит, хотя, если хорошенько подумать, они-то и решают всё. Писатель Пьецух не зовет к сопереживанию (он вообще ни к чему не зовет, кроме фундаментальных ценностей, а они оттого и фундаментальные, что сами к себе зовут), он просто добр и сердечен – по отношению даже к врагу или какому-то русскому дураку, которому больше удивляется, чем его разоблачает. Пьецуху дурак интересен своей гомерической привязкой к иррациональному, своим естеством в мире абсурда», – это уже драматург и режиссер Марк Розовский.

«Об идиотах», – исчерпывающе говорил сам Пьецух.

Часто он рассматривает, будто в лупу, людей, которых мы очень часто встречаем, но не придаем этому значения. Это учителя, бичи (так когда-то называли бомжей), слесари, уборщицы… И они имеют свой взгляд на устройство жизни. Его персонажи могут вызывать очень противоречивые эмоции – они живые, неоднозначные. Их мотивация порою парадоксальна.

Вот, к примеру, подлец Богомолов – один из его персонажей:

«Суть, повторяю, состоит в том, что мои поступки намеренны – в этом суть. Вы спросите, зачем я это делаю? Отвечаю: скучно, голубчик, ужасно скучно!..

Жизнь стала проще, покойнее, застойнее, так сказать, и от этого не просто скучно, а недопустимо скучно – упираю на это слово. И если я гражданин своему обществу, то я обязан противостоять. Но тут возникает вопрос: как? В первой молодости я был очень тщеславен, я многое видел, я очень многое насквозь видел и, к несчастью, принимал это сквозное видение за талант. Но таланту не оказалось. Оказалось, что было только сквозное видение и тщеславие, лишенное каких бы то ни было оснований. Тогда-то инструментом противостояния я и выбрал мои поступки. Раз я такой убогий, что не в силах противостоять в масштабах народа, буду противостоять в масштабах отдельной личности».

Хочется отмахнуться: что за доморощенная порочная философия? Да в том-то и дело, что это неочевидно. Ведь Богомолов такой не один. Только мало кто способен подвести нравственную идею под откровенно неблаговидный поступок. Причем сделать это откровенно, понимая, что подлость останется подлостью. За нее и побить могут.

Есть у Вячеслава Пьецуха и «Рассуждения о писателях». Не критика как таковая, а рассуждения. Попытка посмотреть на них как на живых людей со своими особенностями и заблуждениями, может быть. Их мы знаем из школьной программы – Белинский, Толстой, Достоевский, Шукшин, Бабель… Но какими они были людьми? Иногда говорят, что детям в школе надо рассказывать о недостатках классиков. Спорное мнение. Но взрослым – другое дело. Когда-то они были живыми, со своими недостатками и заблуждениями. И мало кого из них при жизни считали классиками. Скорее современники обращали внимание на сложные характеры.

Вячеслава Пьецуха называли классиком еще при жизни. А как же любовь? А она у него была, хотя такой темы он и не признавал. Жили они с Ириной Ефимович открытым домом, больше половины года – в деревне. Она приняла на себя заботу о нем, о том, чтобы он писал. Она была для него и помощником, и критиком, и литературным агентом, и первым читателем. По его словам, это больше чем любовь, это – супружество. Много сил она приложила к тому, чтобы неоткрыто бороться с его пьянством. Образ жизни переменился, писатель стал получать удовольствие от огородничества, вождения машины, домашних животных рядом. Он бросил пить.

С ним было нелегко. Ирина любила его и не жаловалась, но в интервью иногда звучала ее усталость: «Я просто в западне. Счастливой, любовной, неважно в какой, но в западне. Вырваться невозможно, я не могу от него оторваться. Катастрофа. И счастье одновременно… Я – женщина второго или третьего плана. До Пьецуха я была женщиной первого плана. Но когда я встретила Пьецуха, я поняла, что мы не можем состязаться на равных, кто-то должен уйти в тень. И я ушла. Тут же. Талант, гений – все».

Сейчас обоих нет в живых. Пьецух предсказал, что уйдет он раньше. Но остались 10 томов, написанных им, а еще роман об их романе «Русская селянка».




https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-09-01/15_1093_prose1.html

завтрак аристократа

Кирилл РАЗЛОГОВ Как «культура развлечения» вытеснила «культуру просвещения» 06.09.2021

и к чему это может привести



Кризис — это постоянное состояние культуры. Несмотря на то, что сама она всегда «ищет» стабильности и на нее ориентирована, вместе с тем она не может обойтись и без подобных периодов турбулентности.

В сущности, культура не в кризисе — это культура ненормальная, неживая. Потому что любой кризис — это всегда плодотворный период, когда в культуре начинается пусть и мучительный, но поиск новых путей развития, новых стилей, новых канонов, если угодно.

В этом смысле наше сегодняшнее состояние, на мой взгляд, очень плодотворное, хотя оно и переживается многими болезненно. Что тоже совершенно нормально. В конце концов, любые кризисы порождают колоссальный смысловой диссонанс в обществе, когда люди перестают понимать друг друга даже на уровне самых простых, рутинных вещей.

Скажем, понятно, что мне как 75-летнему кинокритику трудно найти общий язык с нынешним 13-летним посетителем кинотеатра или что человек, который в своем творчестве стремится к наибольшему охвату аудитории, вряд ли поймет того, кто, не оглядываясь на массовые вкусы, постоянно стремится к предельному совершенству, к абсолютному единоначалию шедевра.

Тем не менее, как любое большое явление в культуре, нынешний кризис имеет, на мой взгляд, две плоскости, или два масштаба. Один кажется более тривиальным и связан с очередным изменением приоритетов — ценностных и содержательных. Этот процесс мы наблюдаем сегодня довольно часто — он явно ускорился за последние десятилетия. И, конечно, он по-своему трансформирует культуру на микроуровне.

В этом отношении мой любимый пример подобной трансформации приоритетов — чуть ли не мгновенное переосмысление места и роли Ленина и его соратников в нашей культуре. Если еще в конце 1980-х годов они были героями, которые, как считалось, боролись за счастливое будущее человечества, а, к примеру, царская семья воспринималась как сборище злодеев, то уже через несколько лет эта оппозиция пережила радикальную перемену.

То же самое можно сказать, например, о статусе цензуры. Если в 1990-е годы любой цензуре была объявлена война, несмотря на то, что без цензуры человечество существовать не может — оно всегда нуждается в подобных ограничителях или границах, — то позднее статус цензуры круто изменился. Так что сегодня мы все явственнее наблюдаем нарастание самых разных цензурных процессов, причем далеко не только в России.

Но есть и другая перспектива, на мой взгляд, более значимая, которая вскрывает глубинную логику современного кризиса. В сущности, эта перспектива связана с окончанием эпохи Просвещения, которая продлилась несколько столетий и внутри которой воспитывался я.

То была культура знания, культура чтения, культура, для которой однозначным злом было невежество. Однако на смену этой эпохе уже в XX веке пришло то, что я называю «эпохой развлечения», когда и сама культура оказалась ориентирована не на познание, а на развлечение.

Помню, еще в 1984 году я впервые написал статью «Развлечения и развлекаловка», которая как раз была посвящена преломлению этой эпохи в пространстве кино. И тогда я, быть может, первым выступил в защиту развлечения, потому что развлечения, писал я, — это тоже по-своему хорошо, потому что они дают человеку положительные эмоции, действуют на него терапевтически, что особенно важно, когда повседневная жизнь становится все более сложной, а затраты интеллектуальной энергии — все более ощутимыми. Сейчас же мне и в голову не придет написать подобную статью, потому что дух развлечения пронизывает теперь все.

Пожалуй, ярче всего наступление «культуры развлечения» стало заметно после знаменитых демонстраций 1968 года, когда капитализм перестал быть чем-то скучным и буржуазным, а приобрел развлекательный и притягательный антураж. По сути, после 1968 года молодость и мода стали чем-то идентичным, закрепив вместе с тем за капитализмом и его новый, более притягательный лик.

При этом нельзя не сказать, что приход «культуры развлечения» в первую очередь был связан с тем, что восторжествовало так называемое «торговое общество». Стало ясно, что экономический интерес является самой сильной движущей силой, в том числе и в интеллектуальном развитии человека. Так, «интеллигенты» превратились в «интеллектуалов». А «интеллектуалы» стали продавать свою интеллектуальную деятельность за деньги, обслуживая господствующий класс уже без прежнего комплекса неполноценности.

При этом стоит подчеркнуть, что культуре развлечений свойственны, как минимум, две очень важные особенности, которые многими сегодня переживаются болезненно. Они позволят точнее высветить грани того кризиса, или трансформации, с которыми мы сегодня столкнулись.

Во-первых, наступление «культуры развлечения» привело к отступлению от рациональной культуры и переходу к «культуре переживания». Ведь «культура развлечений» в первую очередь основана на чувствах, на постоянной компенсации эмоционального дефицита.

Не в последнюю очередь столь мощной реабилитации чувств способствовала аудиовизуальная коммуникация, получившая мощное технологическое развитие за последние десятилетия. Ясно, что подобная коммуникация априори более эмоциональна, чем, скажем, письменный язык, ориентированный на степенную рациональную рефлексию.

Во-вторых, существенный сдвиг наметился и в образовательных практиках. Обучение, как известно, — это культ разума, а развлечение — это культ чувств. Конечно, вместе с приходом «эпохи развлечения» идеалы просвещения никуда не исчезли, но они стали составной частью развлечения. То есть произошла важная ценностная перестановка.

Раньше развлечение было составной частью просвещения, но теперь, если процесс обучения не встроен в оболочку развлечения, едва ли человек найдет в себе силы чему-то научиться. При этом современному человеку важно получать удовольствие как от процесса познания, так и от процесса использования полученных им знаний.

Конечно, за такой переориентацией методик образования стоит крушение просветительских иллюзий. Считалось, что именно знание является фундаментальной ценностью человеческой жизни, и потому оно само по себе является тем, к чему человек будет стремиться, невзирая ни на что. А теперь оказалось, что самого знания недостаточно, что важна среда, в которой это знание преподносится, приемы, с помощью которых оно транслируется, и так далее.

Однако, повторюсь, наступление эпохи развлечений не девальвировало ценность знания как такового. Оно лишь оказалось сдвинуто в область разнообразных досуговых практик.

Как же стоит относиться к этой эпохе и куда она может привести? Ответить на эти вопросы сегодня очень непросто. Можно, конечно, повториться, что культура никогда не бывает статичной, что она постоянно находится в движении. И в этом смысле «культура развлечений» с нами не навсегда. Но этого мало. Впрочем, и времени прошло не так много, чтобы давать сегодня хоть сколько-нибудь точные прогнозы в долгосрочной перспективе.

Рискну сказать только одно: для будущих поколений, скорее всего, чтение перестанет иметь такое же существенное значение для интеллектуального развития, какое оно имело для нашего поколения. Думаю, что куда большее значение для него будет иметь аудиовизуальный образ, который, очевидно, будет становиться все более точным, многомерным и «ощутимым» за счет развития технологической среды.



https://portal-kultura.ru/articles/opinions/334819-kak-kultura-razvlecheniya-vytesnila-kulturu-prosveshcheniya-i-k-chemu-eto-mozhet-privesti/

завтрак аристократа

Ольга Тогоева Как узнать ведьму

Как следует поступать добропорядочным англичанам, желающим уберечь общество от ереси и колдовства, если они живут в XVI или XVII веке



Женщины в костюмах ведьм отмечают Хеллоуин. США, 1910 год© Transcendental Graphics / Getty Images / Fotobank



Приглядитесь внимательно к соседкам. Кто-то из них может показаться вам подозрительной, особенно если ее дом стоит на окраине города (деревни), если она сторонится людей или известна как повитуха и знахарка, или если какая-нибудь из ее старших родственниц уже имела репутацию колдуньи.

Подозрения может вызвать не только пожилая, но и молодая женщина. Присмотритесь особенно к тем, кто славится развратным образом жизни: сожительствует с мужчиной, не вступая с ним в законный брак, является любовницей священника, содержит публичный дом или просто таверну,
в которой останавливаются солдаты и торговцы.

Способность приворожить мужчину, привязать его к себе — одно из главных умений настоящей ведьмы.

Установите наблюдение за подозрительной особой. Проследите, куда она обычно ходит и с кем общается. Не собирает ли она травы и коренья в лесах и полях. Не содержит ли она странных домашних животных, выкармливая их грудью или собственной кровью.

Понаблюдайте, не обращаются ли к предполагаемой ведьме за помощью местные жители или незнакомые люди. Поговорите с этими посетителями, узнайте цели их визитов (особенно подозрительными следует считать просьбы об исцелении от неизлечимых болезней, о помощи в поисках пропавших или украденных вещей, о предсказании будущего). Постарайтесь понять, насколько удачными (неудачными) были для просителей их визиты и какова была плата, назначенная за оказанную услугу.

Помните, что подобные контакты настоящие ведьмы используют для того, чтобы заманить в свою секту новых членов. Вот почему на их встречах с клиентами очень часто как бы случайно оказывается посторонний человек или какое-нибудь животное, в образе которого к своим адептам является дьявол, обещающий исполнить любое желание в обмен на душу, каплю крови или часть тела своей жертвы.

Попытайтесь тайком проникнуть в жилище предполагаемой ведьмы. Осмотритесь там повнимательнее: изучите горшки на печи, переверните постели и откройте сундуки, загляните в чулан и в подпол. Предметы, показавшиеся подозрительными, унесите с собой и хорошенько спрячьте:
в случае, если потребуется обратиться в суд, они пригодятся вам в качестве вещественных доказательств.

Поговорите со своими соседями — но только с теми, кто вызывает доверие и может стать надежным свидетелем в суде. Спросите у них, не замечали ли они чего-нибудь подозрительного в поведении означенной особы, не встречалась ли она им ночью в необычном месте (около виселицы, в чужом хлеву, на перекрестке дорог), не происходило ли в их хозяйстве каких-нибудь неприятностей (внезапного неурожая, падежа скота, снижения надоев у коров), которые можно было бы объяснить колдовством.

Заведите знакомство с предполагаемой ведьмой. При первом же удобном случае постарайтесь осмотреть ее с ног до головы. Если на ее теле вы увидите странные наросты, родинки, родимые пятна, укусы или какие-нибудь иные подозрительные дефекты, знайте: это верный признак колдовства, так как такими метками награждает своих слуг дьявол.

Пригласите вашу подозреваемую искупаться в реке или в пруду. Настоящая ведьма охотно пойдет на это, поскольку она никогда не тонет. Вместе с тем совместное купание позволит вам еще лучше осмотреть ее тело на предмет выявления тайных дьявольских знаков.

Если же обстоятельства помешали и вам не удалось исполнить ни одно из данных предписаний, однако ваши подозрения крепнут день ото дня, вам следует обратиться в суд, составив надлежащий донос. Возбудив уголовное дело, судьи сами произведут все перечисленные выше процедуры: установят за обвиняемой наблюдение, проведут личный досмотр, организуют показательное купание, соберут вещественные доказательства, найдут свидетелей — и отправят виновную на костер.

Источники

  • Игина Ю. Ф. Ведовство и ведьмы в Англии. Антропология зла.
    СПб., 2009.

  • Тогоева О. И. Ересь или колдовство? Демонология XV в. на процессе Жанны д’Арк.
    Средние века. Вып. 68 (4). М., 2007.

  • Тогоева О. И. «Истинная правда». Языки средневекового правосудия.
    М., 2006.

  • Тогоева О. И. «Оставившие Создателя и обратившиеся к Сатане». Ведовские секты позднего Средневековья.
    Одиссей. Человек в истории — 2013. М., 2014.

  • Тогоева О. И. Реальность или иллюзия? Теория и практика ранних ведовских процессов в Западной Европе (XIII–XV вв.).
    In Umbra: Демонология как семиотическая система. Вып. 2. М., 2013.



    https://arzamas.academy/materials/257

завтрак аристократа

Владислав ЩЕРБАК Град звенящий на холме: почему Звенигород называют Русской Швейцарией

Град звенящий на холме: почему Звенигород называют Русской Швейцарией



«В Звенигороде в самом деле хорошо!» — писал самый известный в мире земский врач, родившийся в Таганроге. С Чеховым не поспоришь. Восхвалял это место и Николай Карамзин: «Дорога оттуда к Москве есть самая приятная для глаз, гориста, но какие виды! Окруженный плотным кольцом санаториев и пансионатов, зимой он благодаря своим знаменитым холмам может посоперничать со многими горнолыжными курортами, а потому город и его окрестности нередко называют Русской Швейцарией. Привлекает туристов, которым от загазованной столицы ехать сюда по железной дороге всего полтора часа, и чистый воздух.



Природный заказник «Долина реки Сторожки», а также гора Сторожа своими названиями указывают на изначальную миссию города: защита западных рубежей Руси. Впрочем, в период расцвета Черниговского княжества Звенигород охранял его от северных соседей-москвичей.

Достоверных данных о годе основания поселения не сохранилось. Как утверждали москвоведы Василий и Гавриил Холмогоровы, «пожар, уничтоживший в 1723 году Звенигородскую канцелярию, по-видимому, погубил все документы, в которых можно было бы встретить указания по данному вопросу».

Центральная часть — Городок — располагалась на высоком холме, оттуда можно было оглядывать дальние подступы. С одной стороны, это было надежное естественное укрепление, с другой — его площадь была слишком мала: люд заселял посады, но для крупного, хорошо защищенного населенного пункта место оказалось не вполне пригодным.

«Звенящим городом» он стал задолго до того, как появились тут колокола. Сигнальное оповещение в случае пожара или какого-то иного ЧП исполнялось прежде на билах, железных пластинах. Впрочем, звенеть может и тишина...

Историк Василий Татищев полагал, что вообще Звенигород — центр скотоводов, то есть Свиногород. Что же касается этого града, то ему позже определили еще один вариант наименования — «город Саввы», Савенигород.

Звенигородов в Восточной Европе было не меньше, чем можно придумать значений. Был такой и на реке Белке к юго-востоку от Львова, и на левом берегу Днестра в Галиции (Дзвинигород), существовала одноименная крепость, оборонявшая Киев (сожженная монголами), а кроме того, на реке Гнилой Тикич — Звенигородка, князья которой звались звенигородскими. Чтобы никому не запутаться в древней топонимике, город называли Звенигород-Московский.

Пытливые археологи раскопали в этих местах поселения людей железного века. Современные методы исследования позволили отнести уникальные «домики мертвых» Дьяковской культуры к I тысячелетию нашей эры. Случались находки и подревнее — укрепления тут стояли еще в дохристианскую (для Руси) эпоху.

Возможно, Звенигород основал в 1152-м Юрий Долгорукий. В те времена у московских правителей и было-то всего два града — сама Москва да Звенигород. Первым правили старшие дети князей, вторым — младшие.

Самым ранним документом служит духовная грамота Ивана Калиты от 1339 года: «А се даю сыну своему Ивану Звенигород», — так появилось новое удельное княжество, просуществовавшее около 150 лет.

В 1237–1238 годах по этой земле прошлось войско хана Батыя. В Куликовской битве звенигородские бояре показали себя храбрыми и умелыми воинами: в бою их пало примерно три десятка. Звенигород выстоял после пожаров и разорения 1382-го (побывал Тохтамыш), 1408-го (Едигей).

В 1389-м умер великий князь Дмитрий Донской, который «волости Звенигородские» завещал сыну Юрию и оставил наказ: «А хто сю грамоту мою порушит, судит ему Бог, а не будет на нем милости Божий, ни моего благословенья ни в сии век, ни в будущий». Вплоть до кончины Юрия Дмитриевича город креп, процветал (даже собственные монеты здесь чеканили). Рос и как духовный центр Руси: 1398-й стал годом основания Саввой Сторожевским знаменитого ныне монастыря. Некоторое время спустя выстроили белокаменный Успенский собор, следом — Рождественский.

Свое стратегическое значение город постепенно терял — слишком далеко отошли от рубежей страны его границы. Правили им все кому не лень: Василий Косой, Андрей Горяй, череда татарских царевичей...

В Смуту Звенигород предстал не в самом лучшем виде, к тому же оказался на пути обоих Лжедмитриев (в 1605-м и 1607-м). Попал и под оккупацию королевича Владислава в 1618-м. Грабили и жгли город (вместе с Саввино-Сторожевским монастырем) тогда безжалостно.

В 1630–1640-е за его восстановление взялся боярин Борис Морозов, чуть было не основавший здесь центр металлургии. При нем же город обнесли камнем, зачем-то перестроили крепость. В 1661 году промышленник умер, литейное дело отошло ко дворцу, а вскоре было заброшено. С другой стороны, если бы осталось производство, то никакой экологически чистой «Швейцарии» тут не было бы вовсе.

В 1660-е Алексей Тишайший сделал Саввино-Сторожевскую обитель «собственным государевым богомольем», в связи с чем монастырь частично обновили. Повышение статуса связано с легендой. Государь как-то раз пошел охотиться на медведя и остался волею случая один на один с косолапым. От зверя царя спас старец Савва. Алексей Михайлович не нашел своего спасителя среди братии и вдруг увидел того на иконах. Месяц спустя самодержцу представили в обители мощи преподобного Саввы.

В те же времена немец Иоганн Фальк отлил здесь колокол весом в 21,5 тонны. Позже русские мастера сделали (частично из меди, доставшейся по «наследству» от Медного бунта) 35-тонный. Оба колокола содержали тайные письма Алексея Михайловича. (В годы Великой Отечественной тот, что больше и тяжелее, люди пытались снять и спрятать, но он упал и раскололся.)

Местная землица особым плодородием никогда не славилась, хотя без огородов жители не обходились. Народ чем только не занимался: вязал, изготавливал мебель, мастерил игрушки, струнно-щипковые музыкальные инструменты. Работали суконные фабрики, ремесленники выделывали кожу, производили кирпич, однако крупных предприятий не создавали. А потому богатым назвать город было трудно.

Административные преобразования Петра I в 1712-м сделали Звенигород и окрестности обер-комендантской провинцией Московской губернии. В 1781-м Екатерина II утвердила герб: Георгий Победоносец с колоколом внизу как символ духовного начала, созидания и бдительности. Тремя годами позже утвердили генплан.

В 1812-м после Бородинского сражения случилось Звенигородское дело: 31 августа (12 сентября) у стен Саввино-Сторожевского монастыря русский отряд на протяжении 6 часов удерживал наступление армии французов. Те под началом генерала Евгения Богарне город все же оккупировали. Обитель, по легенде, спас от разграбления старец Савва, который явился вражескому командующему во сне и предупредил: «Не позволяй твоим солдатам грабить и расхищать этот монастырь, не дай им завладеть ни одной вещью из храма. Если исполнишь мою просьбу, возвратишься на родину целым и невредимым».

Богарне опечатал монастырские ворота личной печатью и домой добрался вполне благополучно.

Примерно тогда же отличились местные партизаны — конные казаки и ополченцы под руководством майора Василия Фиглева, гнавшие захватчиков со своей земли. Уже в октябре город был освобожден.

Советская власть пришла сюда 16 ноября 1917-го. Красноармейцы повычистили монастырские сусеки, а после зачем-то вскрыли раку с мощами преподобного Саввы Сторожевского. Это стало поводом для Звенигородского мятежа 15 мая 1918 года. Изъятие хлеба продкомиссару Константину Макарову крестьяне простили, а вот за надругательство над святыней убили и самого, и двух его товарищей... Мощи долгое время считались утраченными, но сравнительно недавно нашлись хранители реликвии. 80 лет спустя Савва Сторожевский вернулся в свой монастырь.

В первые десятилетия Советской власти Звенигород не избежал ни коллективизации, ни индустриализации. Немцам же не достался: фашистские орды подступили к нему в конце ноября 1941-го, но уже 3–5 декабря были отброшены бойцами 16-й и 5-й армий РККА. В 2017 году в память о тогдашних кровопролитных боях городу было присвоено почетное звание Московской области «Населенный пункт воинской доблести».

Сегодня Звенигород с населением чуть более 22 тысяч жителей входит в состав Одинцовского городского округа. До 2010-го имел статус исторического поселения, однако в настоящее время здесь ведется активная застройка элитным жильем.

Помимо традиционных для России культурно-просветительских учреждений, тут есть музеи «моды уездного города» и русского десерта, частное собрание «Назад в СССР», множество купеческих домов (в частности, предпринимателей Купцовых). Работает культурный центр имени здешней уроженки, актрисы Любови Орловой. Неподалеку, в Дютьково — дом композитора Сергея Танеева, в Дунино — усадьба Михаила Пришвина. Немало в Звенигороде и памятников-мемориалов: защитникам Отчизны, революционным, культурным, религиозным деятелям.

Местные храмы и монастыри — богатейшее достояние как Подмосковья, так и всей страны. Помимо Саввино-Сторожевской обители (XV–XVII вв.), Успенского (XIV–XV вв., с росписями Андрея Рублева и Даниила Черного) и Рождественского (XV в.) соборов, есть более поздний храм Рождества Христова на Верхнем Посаде, возведение которого датируется 1805-м.

В 2006–2007 годы по старым чертежам был восстановлен Вознесенский собор, а в 1990-е — храм Александра Невского. Сохранились Земляные валы Городка, палаты царя Алексея Михайловича, Саввинский скит 1862 года с родником. Такое обилие достопримечательностей создает особую привлекательность для туристов.

И, конечно же, интересны многим приезжим чеховские места. Городская больница здесь открылась в 1830-м, а в 1884-м на должность земского врача заступил молодой Антон Павлович. Чеховы жили в селе Бабкино. Легкой работа не была, но писателя-медика тут все радовало. Сохранился «Домик Чехова». В 1971 году по рассказам классика в Звенигороде сняли уникальную кинокомедию, где все 24 роли исполнил народный артист СССР Игорь Ильинский.

На этюды в дачные места приезжали Саврасов, Левитан, братья Коровины, Серов, Крымов, Суриков... В Захарове в усадьбе своей бабушки бывал Пушкин. Юный Герцен отдыхал в имениях отца.

Звенигород — чудесный уголок. Тут легко дышится, хорошо думается, пишется, рисуется, комфортно живется.




https://portal-kultura.ru/articles/country/334823-grad-zvenyashchiy-na-kholme-pochemu-zvenigorod-nazyvayut-russkoy-shveytsariey/
завтрак аристократа

Якоб Вальтер ПОД ЗНАМЕНАМИ БОНАПАРТА ПО ЕВРОПЕ И РОССИИ - 4

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2850486.html и далее в архиве



ГЛАВА III
КАМПАНИИ 1812–1813 гг. (продолжение)




Утром 17 августа, каждый полк был приведен в полную готовность, и, построившись в колонны, мы пошли на русских. Каждый полк, без исключения, находился под огнем. Снова и снова наши войска шли в атаку, но из-за численного превосходства русских, каждый раз нам приходилось отступать, поскольку на холмах стояла их тяжелая артиллерия. Наконец, вечером мы заняли хорошую позицию на холмах с видом на город, и битва закончилась. При таких обстоятельствах о голоде и мыслей не было. В течение ночи, я, однако, я съел немного меда и зерна, поскольку сил готовить не было. Мысль о завтрашнем дне прерывали мой беспокойный сон, и в моих грезах мне виделись призраки мертвых солдат и лошадей. Поскольку мне повезло, и я не мучился от раны, я подумал: «Боже, Ты позволил мне жить до сих пор. Я благодарю Тебя, готов и дальше страдать во имя Твое, и в то же самое время молю Тебя и далее оберегать меня».

Эту и некоторые другие благочестивые мысли я обращал к Богу, и размышлял о своем будущем. Несмотря на то, что ночь не была спокойной и новая битва могла начаться в любой момент, ничто из всех моих несчастий не мучило меня так сильно как мои думы о моих братьях, сестрах и друзьях. И эти самые мучительные мысли я пытался сокрушить своей надеждой: «С Богом все возможно, так что, мне остается только отдаться под его защиту и покровительство».

Как только рассвело – здесь я не могу не сказать, насколько долог был день и коротка ночь. Много раз, когда вечером мы входили в бивуак, сияющее солнце еще было высоко, так что между закатом и восходом проходило очень немного времени. Красноватый цвет неба сохранялся до самого восхода солнца. Кто-то, проснувшись, думал, что это уже вечер, но вместо темноты повсюду разливался яркий дневной свет. Ночь длилась три часа, не более. Так что, как только рассвело – мы пошли на город. Немного ниже города мы перешли реку. Северные предместья были взяты штурмом и сожжены. Врачу моей роты Штаубле во время форсирования реки оторвало руку, и потом он умер. Я более не имел возможности смотреть на своих товарищей, и, следовательно, не знал, каким образом они погибли или пропали без вести. Каждый из нас, совершено обезумев, стрелял и рубил врага, и никто не мог сказать, был ли он впереди, в середине или позади центра армии.

Наконец, под непрерывным артиллерийским обстрелом русских мы штурмовали его. С помощью тяжелой пушки, большинство укреплений, находившиеся на верхней части высокой старой городской стены, за которыми укрывались русские, были разрушены. Мы прорвались через ворота, направили свою атаку на все уголки города и обратили врага в бегство. Войдя в город, мы пошли к монастырям и церквям. Я также поспешил к большой церкви, которая стояла справа, на холме, с открывавшимся с него видом на нижнюю часть города. По пути я не встретил, однако, ни одного врага. Там находились только священники («Bopen»[49]). На них были черные рясы, старые, оборванные штаны и тапочки. Это была большая церковь. В ней было много икон и алтарей, как и в наших храмах. Единственная разница – это отсутствие чаши со святой водой. Церковь была пятиглавой – четыре по краям, и одна над центром. На каждой главе были тройные железные кресты, и от каждого креста тянулись железные цепи – от одной главы до другой – это было очень красиво.

А после атаки русских из двух предместий, из которых одна дорога – слева – ведет в Санкт-Петербург, а другая – справа – в Москву, и гибели в огне их деревянных домов, мы вернулись на место нашего бывшего бивуака. Здесь увидел раненых, которых везли, чтобы прооперировать возле небольшого кирпичного завода, расположенного на одной из городских высот. У многих были оторваны либо нога, либо рука. Все это походило на скотобойню. В самом городе более половины зданий были сожжены, в частности, верхняя часть города и множество других больших домов. Повсюду валялось много свернувшихся в рулон листов кровельной меди. В одном здании, в западной части города, я увидел, что его первый этаж забит бумагой, сверху она была покрыта толстым слоем пепла – здесь, вероятно, сожгли весь городской архив и все официальные документы.

19-го августа вся армия двинулась вперед и продолжала в быстром темпе преследовать русских. Спустя четыре или пять штунде выше по течению реки, состоялось еще одно сражение, но противник не стал задерживаться, и теперь мы пришли к Можайску, к так называемому «Священному полю». От Смоленска до Можайска мы видели всю страшную и разрушительную силу войны: все дороги, поля и леса были сплошь усеяны людьми, лошадьми, повозками, сожженными деревнями и городами – это была картина полного уничтожения всего живого. На каждого нашего погибшего мы видели десятерых мертвых русских, хотя каждый день мы несли очень тяжелые потери. Для того чтобы пройти через леса, болота, и узкие тропы, нужно было убрать с дороги множество баррикад, которые неприятель соорудил из собственных повозок и бревен. Вокруг валялось просто невероятное количество мертвых русских. Мы тогда прошли Дорогобуж, Семлево, Вязьму и Гжатск.[50] Этот марш, если его вообще можно назвать маршем, просто не поддается описанию и совершенно непостижим для тех, кто не был там тогда. Страшная жара, пыль, подобная густому туману, сплошная линия марширующих колонн и гнилая вода из колодцев, заполненных трупами людей и животных, которая могла угробить всех нас, равно как и глазные боли, усталость, жажда и голод. Боже милостивый! Как часто я вспоминал тот хлеб и то пиво, которые я ел и пил дома с таким равнодушием! А теперь я, совершенно одичавший, должен сражаться и с мертвыми, и с живыми. С каким бы удовольствием я променял бы свою комфортную и теплую жизнь у себя дома за кусок хорошего хлеба и глоток пива прямо сейчас! Мне больше уже ничего не надо. Но это были пустые, беспомощные мысли. Да еще беспокойство о моих братьях и сестрах столько добавило мне мучений! Куда бы я ни посмотрел, я всюду видел солдат с мертвыми, искаженными отчаянием лицами. Многие истерически вопили: «Зачем моя мать родила меня?!» Некоторые, совершенно потерявшие самообладание, даже проклинали своих родителей и свое рождение.

Однако эти вопли вознесли мою душу к Богу, и я часто спокойно говорил: «Боже, Ты можешь меня спасти; но, если на то нет Твоей воли, я надеюсь, что мои страдания и боль искупят мои грехи, и моя душа взойдет к Тебе». И с такими мыслями я был готов встретить свою судьбу.

7-го сентября, каждому корпусу определили его место, и прозвучал сигнал к атаке. Сплошному дождю из молний была подобна стрельба двух враждующих сторон. Земля содрогалась от канонады, а воздух наполнился множеством летавших во все стороны пушечных ядер. Укрепления врага были взяты – с огромными потерями – но противник не двигался с места. Французская Гвардия, согласно приказу стояла позади армии, готовая поставить окончательную точку. Теперь обе армии яростно атаковали друг друга – и ураганная стрельба, и крики умирающих – все это напоминало ад кромешный. Французы взяли девять укреплений и угрожали окружить противника, в конце концов, он уступил.

Этот красивая, плодородная местность без лесов и деревень теперь была похожа на место вырубки – уцелело лишь несколько деревьев. На пространстве, которое, чтобы пройти, потребовалось бы час-полтора, вся земля была сплошь покрыта людьми и животными. Стоны раненых звучали отовсюду. Река разделяла поле боя на две части. Слева от реки стоял ряд из нескольких домов, которые выглядели как капелла для мертвецов. Деревянный мост, перекинутый через реку, был сожжен.

По причине затора, образовавшегося до и во время пожара, оба берега реки возле моста были заполнены мертвыми, лежавшими в три, или четыре слоя. А те раненые, которые могли передвигаться, ходили к реке, чтобы утолить жажду или омыть свои раны, но их беспомощным товарищам не было никакой помощи, никакой надежды на спасение – им была суждена смерть от голода, жажды, и огня.

Хотя это страшное зрелище выглядело как потусторонний мир, люди, тем не менее, стали настолько равнодушны, что все они просто оцепенело шли, словно рыдающие души мертвых. Мы двигались вперед и расположились станом на заросшем лесом холме прямо перед Москвой. Здесь не было не только ничего съестного, но и воды, место лагеря находилось на возвышенности, а дорога через поля была все еще покрыта телами мертвых русских. Теперь мы шли на Москву с большей уверенностью, ожидая новых столкновений с русскими, но те, посчитав себя слишком слабыми, подожгли город и ушли вместе с его обитателями. Наши войска пришли неожиданно – русские считали, что этого не могло быть, поскольку еще ни один внешний враг никогда не захватывал бывшую столицу, царский город. У купцов и жителей было весьма немного времени для бегства, поэтому множество ценных вещей им пришлось оставить. Даже несмотря на то, что французская Гвардия первая вошла в город и захватила много вина, хлеба и проч. для своей армии, нам, союзникам, тоже досталось немало. Мы тоже вошли и поселились за Кремлем в так называемом Немецком квартале, который находился прямо за центром города, восточнее его.

Во время вхождения в город или, вернее, еще при подходе к нему, еще за полтора часа, с холма, мы увидели огромный город. Столбы огня, красный дым, позолоченные кресты церквей сверкали, переливались разными цветами, и вызывали у нас чувства величайшего волнения. Этот святой город почти полностью соответствовал описанию Иерусалима, над которым плакал наш Спаситель, даже ужас и разрушение его были такие же, как в Евангелии. Перед городом расстилалась широкая равнина, и перед городом протекала речка Алия,[51] с перекинутым через нее деревянным мостом. После того, как мы прошли по нему, я увидел широкие улицы, длинные прямые переулки, множество возведенных из кирпича многоэтажных домов, церковные колокольни, лишившиеся своих кровель и полурасплавившихся колоколов, свалившиеся с домов куски кровельной меди – все было брошено и непригодно для жилья. Спустя несколько часов мы прошли мимо дворца (Кремля). Здесь протекала река Кремль[52] – в открытом, обрамленном стеной канале, который пересекает город. У дальнего угла дворца, ведущая направо улица привела нас на красивую площадь – это и был Немецкий квартал, где вюртембержцы жили три недели.

Здесь можно было найти и купить провизию, поскольку теперь каждый солдат стал теперь гражданином, купцом, домовладельцем и булочником Москвы. Каждый старался одеваться преимущественно в шелковые и разноцветные платья. Только портных не хватало, а шелка, муслина и красного сафьяна было в изобилии. Недостатка в любой пище не было совсем. Тот, кто не смог найти ничего сам, мог купить, то, что нужно, да и в полях овощей было предостаточно. В частности, свеклы – она была огромной и круглой как мяч и огненно-красной внутри. Имелось много капусты – в три, четыре раза больше по размеру, чем та капуста, которую у нас принято называть большой. Эта местность, называемая Московией, весьма благоприятна для сельского хозяйства и для проживания, более цивилизованна, чем области, лежащие вдоль дороги на Санкт-Петербург и те, через которые мы прошли. Стояла хорошая погода, и можно было прекрасно провести ночь, укрывшись только одной шинелью.

Пробыв жителями Москвы около четырех недель, мы снова потеряли наши гражданские права. Наполеон отверг предложенный ему мирный договор, и армии спустя тридцать часов пришлось отступить, поскольку приближалась русская Молдавская армия. Наступило 17-е октября, Наполеон провел общий смотр и объявил о выходе из Москвы 18-го октября, в 3 часа ночи, предупредив при этом, что кто задержится хотя бы на один час, попадет в руки врагов. Все пиво, водка, и тому подобное, было брошено, а все, что уцелело, было приказано сжечь. Сам же Наполеон заминировал и взорвал Кремль. Наступило утро, и каждый взвалил свои права московского гражданина на свои плечи и прикрыл их своей сшитой из плотной шерсти шинелью, а по бокам у всех висели красные сафьяновые мешочки с хлебом. Выглядело это довольно странно – то, как все загрузились под завязку сахаром и так называемым московским чаем для того, чтобы выдержать грядущие испытания.

Взятый из торговых лавок сахар был наполовину оплавленный и наполовину сгоревший – внешне он напоминал коричневато-серую карамель.

В тот день утром моя рота состояла из 25-ти здоровых солдат, и все другие роты были почти такие же. Мы вышли через восточные ворота, а затем пошли на юг. Впереди нас были два моста переброшенные через реку, а позади – дым и огонь. За мостом, слева от дороги на холме стоял монастырь, в подвале которого мы нашли муку, и каждый взял ее столько, сколько мог унести. Недалеко от моста я видел небольшой участок земли, на котором были тысячи голов капусты – мне было очень обидно, что я не мог взять с собой хотя бы одну из них, поскольку я предчувствовал, что скоро есть будет совершенно нечего.

Из Москвы дорога вела на юг через Малоярославец в сторону Калуги. Около Ярославца нас встретила Молдавская армия. В этом городе я был на страже штаб-квартиры Генерального штаба, в то время как армия расположилась перед городом. Здесь ярко расцвела жестокость командиров: оружие оставшихся войск было осмотрено, и многие, кто допустил на нем ржавчину, получили от 12-ти до 20-ти розог. После того, как я сдал пост, мой товарищ сказал мне, что совсем недалеко есть бочка с привезенным из Москвы вином и что, поскольку она будет, как и многое другое, уничтожена в тот же день, ее надо бы опустошить. Мы сами напились, и те, кого мы пригласили, тоже, и все потом говорили: «И чем теперь все это закончится?»

На следующий день майор фон Шаумберг увидел меня и заметил, что я все еще подтянут и энергичен. Он обратился ко мне и сказал, что я должен остаться с ним, чтобы вместе с его денщиком заботиться о нем. Я согласился и взял под опеку его лошадь и экипаж. Только мы все собрались, как на нас напали. Фортуна была на стороне русских, и все толпой кинулись бежать – армию, шедшую на Калугу, сопровождали казаки – нападая с флангов и с фронта. Позади нас русская армия разбила наш корпус, в результате чего мы остались без командиров. Те, кто был слишком слаб, чтобы нести свое ружье или ранец, выбросили их, и все они выглядели как толпа цыган.

Я и мой приятель денщик путешествовали с максимально возможным комфортом. Однажды он сказал: «Вальтер, смотрите, у вас все лицо желтое. У вас желтуха!» Я испугался и подумал, что скоро наступит мой конец, хотя на самом деле ничего не чувствовал.

Следующим городом был Боровск. Город пылал, и, для того, чтобы пройти, солдатам было приказано заняться тушением огня. Близ города расположился лагерь, и в нем царил полный мрак. Только солдаты собрались отдохнуть, как появились русские и захватили множество пленников. Все пребывало в полном беспорядке, и в течение почти всей ночи всем пришлось идти на Можайск – никто не хотел попасть в руки врага. Оттого и такие значительные потери – пушки, повозки с боеприпасами, экипажи и обозные повозки сотнями были сброшены в воду, где это было невозможно – сожжены, ни одному колесу не было позволено остаться целым. Маркитантам, и даже кавалеристам, пришлось отказаться от своих лошадей, поскольку их забрали для перевозки пушек. Шум, грохот, стрельба из всех видов оружия, голод и жажда – все мыслимые мучения только увеличили всеобщую панику. И даже вши чувствовали себя господами – на каждом солдате и офицере их были тысячи.

В те моменты, когда смерть приближалась совсем близко, Бог вновь и вновь спасал меня. После полуночи, когда мы вновь разбили лагерь после вышеупомянутого нападения русских, мы с моим майором и двумя лошадями отправились в небольшую деревню, располагавшуюся в четверти штунде ходьбы от главной дороги, и зашли в конюшню, у которой все еще имелась крыша. Там я увидел висящую на веревке копченую свиную голову. Как будто получая дар из рук самого Бога, я снял ее с благодарственной молитвой. Я, мой офицер, и мой товарищ съели ее с невероятным аппетитом и почувствовали, что жизнь снова вернулась к нам. В такие моменты я всегда думал: «Если даже лишь немногим суждено добраться до немецкой земли, то вполне возможно, что я с Божьей помощью тоже смогу вернуться туда». В эти дни в первый раз пошел снег и более уже не таял. Тогда же и похолодало, множество людей замерзли насмерть. Нельзя было пройти и пятидесяти шагов, не наступив на умирающего или покойника. Согласно плану Наполеона мы должны были повернуть влево на Галицию. Русские, однако, препятствовали нам и вели нас мимо Вереи направо – на старую, опустошенную дорогу.

Наконец, мы перешли на поле боя у Можайска – «Священное поле». Здесь снова мог увидеть, насколько же много тут мертвых. В этом месте трупы были оттянуты с дорог и сброшены во все имеющиеся канавы, один на другом, целыми штабелями от пятнадцати до двадцати футов в высоту и в ширину. Здесь мы стали на ночь.

Здесь Бог еще раз пришел ко мне на помощь, и самым любопытным образом. Со своей флягой в поисках воды я пришел к озеру, во льду которого имелась прорубленное отверстие. Я набрал воды с большим трудом, поскольку мне пришлось преодолеть сопротивление окружавшей эту прорубь толпы. На обратном пути я заметил лежавший на земле круглый шар, внешне похожий на мертвую овцу. Я поднял его и радостно изумился, развернув свернутый в рулон крымский мех,[53] закутавший меня с головы до ног, да еще имеющий нечто вроде воротника, которым можно было закрыть голову. Мои глаза обратились к небу, я снова обратился к Богу и возблагодарил Его за этот изумительный дар, который я получил только тогда, когда помощь стала совершенно необходима.

Я вернулся к моему командиру, а мех, естественно, был уже на мне. Увидев меня, он громко крикнул:

– Боже милостивый! Что это на вас такое?

– Мех, господин майор, вот только что нашел. Теперь я, по крайней мере, одет.

– О, – ответил он, – я отдам тебе свой мех. Он тоже хороший. А когда мы вернемся домой, я верну его тебе, или очень неплохо за него заплачу.

Таким образом, я взял его мех, тоже красивый, на зеленой шелковой подкладке – его можно было носить либо так, либо наизнанку. На следующее утро все поспешили ускорить марш, и никто не хотел быть последним.

завтрак аристократа

Вячеслав Тюев Голос из толпы дневниковые записи - 9

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2838277.html и далее в архиве


ЧАСТЬ I



1951–1954 ГОДЫ



ПРИЛОЖЕНИЕ 2. ОТ ШУГОЗЕРА ДО ВОЛХОВА



Ленинградская деревня в 1954 году


Летом этого года по путевке обкома комсомола я прочитал в колхозах Ленобласти несколько лекций о дружбе, товариществе и любви. Одновременно вел дневниковые записи, которые легли в основу этого очерка.


В шесть часов вечера 11 июня, в пятницу, пригородным поездом я выехал из Ленинграда в Тихвин. Оттуда мне предстояло добраться до Шугозера, районного центра, находившегося примерно в 70 километрах от Тихвина.

У меня был билет в плацкартный вагон, малолюдный и тихий, с белыми занавесочками на окнах – единственный такой вагон на весь состав.

В купе нас оказалось двое. Мой попутчик, мужчина средних лет, не обращая на меня ровно никакого внимания, вытащил из кармана завернутые в газету чайную колбасу и тонко нарезанные ломтики хлеба, методично сжевал все это и молча уставился в окно.

Поезд двигался медленно, подолгу задерживаясь на каждой станции. Платформы почти всюду отсутствовали, и люди с трудом карабкались на подножки прямо с песчаной насыпи. Сходившие на остановках пассажиры поезда везли с собой кто что, большинство – продуктовые сетки, набитые батонами.

В Тихвин поезд пришел в половине первого ночи. У станции его уже поджидал автобус, прямо до Шугозера.

Кругом была лесная глушь. Деревень почти не попадалось.

«Осенью и весной совсем беда, – обронил кто-то из пассажиров, – дороги размывает, грязь стоит непролазная, машины не ходят. Районный центр оказывается отрезанным от железной дороги. Не пойдешь же пешком 70 километров! Впрочем, кому надо, ходят».

В Шугозеро мы приехали на рассвете. Я без проволочек устроился в Доме колхозника – он пустовал, а в одиннадцать часов уже был в райкоме комсомола.

– Лектор из обкома?

Из-за стола поднялся низенький, в выцветшей гимнастерке парень, протянул руку: «Шарковкин, второй секретарь». Поинтересовался, когда я приехал и где остановился.

Дверь соседней комнаты отворилась.

– Александр, – обратился к вошедшему Шарковкин, – к нам лектор из обкома… Знакомьтесь, Ганибалов, первый секретарь райкома.

Вихрастый и веснушчатый Шарковкин производил впечатление натуры деятельной. Наоборот, Ганибалов, высокий, с гладко приглаженными черными волосами, тонким интеллигентным лицом, был сдержан и немногословен.

– Я могу предложить вам два маршрута. – Шарковкин стал вычерчивать их на бумаге. – Первый маршрут немного труднее. Вы пойдете отсюда в колхоз «Ленинский путь». Это семь километров. Оттуда в колхоз «Заря коммунизма» – 10 километров. Из «Зари» – в «Заветы Ильича». Здесь порядка 20 километров. Многовато?

Не успел я ответить, как Шарковкин зачеркнул первый маршрут:

– Нет, пожалуй, вам лучше идти по второму маршруту! Как ты думаешь, Александр? В «Заре коммунизма» уже был лектор.

Ганибалов подтвердил, что по второму лучше.

– Итак, решили! Пойдете по второму маршруту. Здесь между колхозами не очень большие расстояния, 7–10 километров. Где на машине подъедешь, где пешком пройдешь. Ничего, ты молодой. Как, ничего?

– Ничего! – И я отправился в путь.

На краю поселка у обочины дороги стояла грузовая машина. На траве около нее развалились три человека, причем двое из них, что меня удивило, лежали, подложив под себя байковое одеяло. На всякий случай я спросил, не собираются ли они ехать…

– Тебе куда? – поинтересовался один, обнаженный до пояса.

Его спина, что меня тоже удивило, была слишком белой для любителя позагорать.

– В колхоз «Разгар».

– В «Разгар»? Мы как раз туда едем…

В разговор вмешался второй, весь в сером, в серых брюках, серой рубашке и в серой же кепке:

– Поставь три по сто, довезем.

– Да, да, поставь три по сто, довезем! – поддержал первый.

– Если б у меня были деньги!

– Ну, тогда поставь сто пятьдесят. Если хочешь ехать.

«Разыгрывают, наверное», – подумал я неуверенно.

– Ты живешь там?

– Нет, я еду туда читать лекцию. Я из Ленинграда.

– Мы тоже из Ленинграда!

Оказалось, это были рабочие одного ленинградского завода, шефствующего над «Разгаром». Они везли в колхоз оборудование и заводского тракториста. Их начальник пошел в райком партии. Его ждали с минуты на минуту.

Вскоре появился начальник:

– Все в порядке. Едем.

«Кепка» встала и полезла в кабину, начальник – туда же. Любитель загорать забрался в кузов. Я тоже встал, решив проявить, так сказать, личную инициативу: раз не приглашают садиться в машину, значит, то, что я еду с ними, будем считать делом само собой разумеющимся.

Я устроился поскромнее, у заднего борта. Кузов был завален инструментом, ящиками, частями какой-то машины, толстым перекрученным проводом. Сидеть на корточках, прислонясь к борту, было неудобно.

– Ты что там уселся? Как бы тебя не пришибло. Трясет здорово. Иди сюда! – сказал один из рабочих.

Другой, сидевший на свернутом в рулон одеяле, пододвинулся: «Садись со мной. Да свою полевую сумку возьми с проводов. Они грязные».

Деревня Палуя колхоза «Разгар» с первого же взгляда поразила своим видом. Первые три дома, одноэтажные махины, обшитые почерневшей от времени дранкой и оттого как бы чешуйчатые, словно древние ящеры, были пусты. На дверях висели замки. Многие окна были заколочены, а за незаколоченными зияла черная пустота. Приусадебные участки густо заросли. На одном из них пасся конь.

Но вот показался жилой дом, потом второй, третий, похожие друг на друга, как куриные яйца.

Опять проехали мимо покинутого хозяевами дома, на этот раз двухэтажного.

Брошенные дома выглядели прочными, и, странное дело, многие были добротнее жилых, среди которых я увидел покосившиеся, даже полуразрушенные… Одна половина дома, рассыпаясь трухой, криво оседает к земле; другая половина по всем признакам заселена. Наконец мы проехали мимо вовсе развалившегося дома: бревна, как карандашные огрызки, грудой лежали на земле. Над ними одиноко возвышалась печная труба. Дальше, через дом снова развалина.

Людей нигде не было видно. Ребятишки – и те не выбежали нам навстречу. Машина, проехав почти всю деревню, остановилась у предпоследнего дома. Отсюда была видна околица – изгородь, перегораживающая дорогу, за нею проглядывалось поле.

Из дома выскочил человек и побежал к машине. Я услышал, как хлопнула дверца кабины. Это вышел начальник. (Как вскоре выяснилось, рабочие называли «начальником» заводского парторга.)

Бежавший к машине радостно сиял. Он даже вытянул на бегу руку, как бы в нетерпении поприветствовать гостей.

Мы трое, сидевшие в кузове, спрыгнули на землю. Из кабины выглядывал шофер. Я уже понял, что никакой платы за проезд с меня требовать не будут.

– Наконец-то, наконец-то приехали, а то мы заждались! А у нас ваш трелевочный трактор стоит без действия. Понимаете, тракториста не найти! Ну, а как вы, хорошо доехали? Когда из Ленинграда?

Это был председатель колхоза.

Когда парторг сказал, что с ними приехал тракторист, который будет работать в колхозе две недели, Судзиловский (председатель) возликовал:

– Вот спасибо, большое спасибо! А то, понимаете, такая мощная техника попусту простаивает! Обидно. Это нам большая подмога – трактор, лес будем возить, избы починить надо, а то, если сверху взглянуть на деревню, все равно что после бомбежки. Трудно живем. С деньгами беда: в колхозной кассе 160 рублей…

Забавным оказался председатель. Много в нем было ребяческого. Худощавый, как подросток, но и голос имел высокий, звонкий, лицо маленькое, с глубоко впавшими щеками. Короткие брюки открывали полуботинки, на которые складками сползали носки. И, как мальчишка, он был шумный, восторженный. Разговаривая, размахивал руками, глаза – сияющие. Даже при словах «трудно живем» выражение его лица не изменилось.

– Вы обождите вечера, – сказал он мне. – Вечерами сюда, к правлению, иногда приходит молодежь. У нас комсорг есть. Теперь-то он в поле, а к вечеру придет.

Рабочие стали разгружать машину. Председатель с парторгом пошли в правление, и я – за ними.

Правление колхоза находилось в большом двухэтажном доме с маленькими окнами и низкой дверью. Крутая лесенка вела наверх – на первом этаже жила колхозная семья. Под лесенкой возились козы.

В огромной комнате правления находился один-единственный стол да вдоль стен стояли лавки. За столом расположился молодой мужчина, он курил и что-то писал. На одной из лавок сидели двое колхозников.

По мере того как рабочие вносили вещи в правление, Судзиловский возбуждался все больше.

– Хо, какая вывеска! – восклицал он, вертя в руках фанерную доску с выведенными на ней масляной краской словами «Правление колхоза “Разгар” Явосемского сельсовета». – Теперь хоть лопни, а надо строить новое правление!

– Для нового другую привезем, – отозвался парторг.

В следующую минуту Судзиловский кидается к писарю:

– Поди сходи, там хороший ящик привезли. Что-нибудь вроде несгораемого шкафа сделаешь. Всё деньги держать будет в чем. Лучше, чем с собой носить.

– Да какой там ящик! – отмахивается кассир. – Зачем он мне?

Вдруг председателя осеняет новая мысль:

– Здорово! У нас теперь есть тракторист. – Обращается к кассиру: – Николай Иваныч, они нам тракториста привезли. Знаете (парторгу), к нам два слесаря с завода приезжали – надо было косилки починить, – а они по косилкам не специалисты. Приехали, поудили рыбку и уехали. Эх, зачем было посылать их сюда! Уж лучше бы мы те косилки за свои 160 рублей починили! А то ради них двух понимающих людей прислали. Ведь какие государственные деньги на это потратили!

Шефы привезли радиоприемник с запасом батарей – огромный, чуть не с человеческий рост ящик. Батареи были необходимы – электричества в колхозе не было, как и телефонной связи с центром.

По словам Судзиловского, загвоздка была в столбах. Для того чтобы провести электричество от соседнего колхоза, необходимо иметь столбов на десять километров.

– Теперь будем слушать Москву. Подумать только: Москву!

В разговор вступили двое колхозников, оба старички: как, мол, хорошо слушать радио и знать, где что творится. С радио перекинулись на телевизор. Судзиловский когда-то смотрел телевизионные передачи и начал с жаром распространяться о них. Выражение его лица переменилось. Оно стало серьезным, даже строгим.

– И цирк можно смотреть? – спросил один из старичков.

– А как же, и цирк!

– Комедия. Сижу я, значит, дома, пью чай и смотрю на представление в цирке.

– Надо ж было придумать! – подал голос второй старичок.

– Теперь борьба идет за цветное изображение. Чтоб изображение было цветным, как в цветном кино.

– И сколь тому товарищу дали?

– Нет, это не наш, не советский изобрел, – продолжал председатель. – В Европе, в Америке телевизоры уже давно. И у нас до войны были. Только не в массовом распространении. Ну, конечно, каждая капиталистическая страна свой секретик не отдавала! Наши советские ученые сами дошли, что к чему. Весь секрет в лампе! Есть такая лампа в телевизоре, на ней изображение получается. У нас уже перегнали Европу и Америку в этом деле! У них изображение в клеточках, а у нас чистое. Сейчас наши советские ученые стараются, чтобы наши телевизоры были еще лучше. Конечно, тот человек будет отмечен правительством, если что новое предложит, Сталинскую премию или еще какую-нибудь ему дадут.

Потом Судзиловский куда-то исчез. Вернувшись, стал зазывать шефов к себе в дом:

– Пойдемте, перекусите чего-нибудь. Не ахти что, а все же… Молочка попьете. Отдохнете. Поди, устали.

Шефы, двое рабочих и шофер, оглянулись на меня:

– Идем с нами!

– Да, да, идемте. Жена моя приготовила кое-что…

Мысль, что я увеличу число «нахлебников» радушного председателя, вынудила отказаться от приглашения. Я сказал, что сыт, однако не прочь отдохнуть, и хорошо бы на сеновале.

Меня отвели на сеновал. Правда, вместо сена я нашел там только матрац, набитый сеном.

Кругом царила тишина, пахло хлевом, над головой в просветах дырявой крыши голубело небо, далекое, чистое и заманчивое.

Еще дошкольником я бывал летом в деревне моего отца, на Новгородчине, и теперь в памяти стали оживать картины далекого детства.

Тишина оказалась обманчивой.

Около хлева бегала девочка и кликала корову, называя ее человеческим именем: Кать, Катя, Катенька. Иногда сильно и густо хлопал крыльями и заливался громким криком петух. Откуда-то издалека ему отвечали другие петухи. А голос девочки все звал, то удаляясь, то приближаясь: Катя, Катенька. Потом что-то стало царапаться, и время от времени раздавался сухой щелчок по дереву. Я приподнялся, посмотрел. Это курица ходила по бревну, поклевывала его и выжидающе, с опаской поглядывала на меня влажным глазом. Потом девочка загнала корову в хлев, и корова замычала сначала протяжно и тонко: му-у-у, потом коротко, басом: мо-о! Позвякивал колокольчик на ее шее. Потом корова заревела отчаянно, жалобно. Потом что-то зажурчало внизу, и тотчас раздалось негодующее кудахтанье. Вслед за ним во всех уголках хлева поднялся куриный галдеж.

Под его аккомпанемент я заснул.

Проснувшись, снова пошел в правление. Там встретил нового человека, маленького, но телом плотного и еще молодого. Он не был похож на колхозника: на нем были выглаженные брюки и спортивная куртка. Однако и на сельского интеллигента, по моим представлениям, он тоже не был похож. Лицо простоватое, давно небритое.

– Председатель сельсовета, – отрекомендовался он, протягивая руку.

Мы немного поговорили о моих лекциях, и он снова обратился к колхозному счетоводу.

Мне показалось, они вели речь о Судзиловском. Счетовод сказал:

– Он все кричит, придирается…

– Понятно, что кричит. Фактический посев, он с твоими шнуровыми книжками не сойдется. И моими тоже.

Я решил им не мешать и вышел вон.

За околицей начиналось ржаное поле. За полем торчали островерхие кровли домов. Я уже знал, что это была другая деревня, не Палуя, и пошел туда.

Посреди поля работал старик. Он огораживал поле от дороги.

– Зачем вы здесь делаете изгородь?

Старик ответил не сразу. Положил на землю топор, сел, искоса взглянув на меня. Вытаскивая из штанов кисет с табаком, ответил:

– Это чтоб скотина ржи не попортила. Мы тут коров гоняем. Так они рожь портят. Ты что, из Шугозера?

– Нет, из Ленинграда. Лекцию приехал читать.

– А, лекцию. Хорошее дело.

– Только вот народу у вас не видно.

– Народу? А что народ? На работе сейчас, все по колхозу работают. Да и немного у нас народу, одни бабы да ребята.

– Ну а молодежь есть?

– Молодежь? Молодежь есть. Тоже, почитай, девки одни.

– Колхоз у вас бедный?

– Бедный. Это точно: бедный. Хуже не придумаешь. Так-то, парень.

– А почему?

– Работать некому! Мужиков, почитай, нет, бабы – какие они работники… Живем мы плохо. Своего, что нарастим, не хватает. На шее государства сидим. Спасибо хоть государству: помогает.

– Разве вы государству ничего не сдаете?

– А чего сдавать? Нечего сдавать-то. Немножко молока, немножко сена. Вот тут объединили три колхоза в один, и, почитай, хуже стало. Какая деревня была побогаче, та тоже бедной заделалась. Эта вот, – старик показал на деревню, куда я направился, – она ничего, хорошо жила. А как объединили, и там люди бедно зажили. В Палуе-то плохие работники. А чего зря стараться, ежели все поровну делится!

– Только поэтому и не работают?

– Нет, не только поэтому. Главное, колхоз бедный. Работать заставляют, а не платят. Уж какой год задарма работаем. Я вот сюда приставлен. Разве мне заплатят? Шиш заплатят. Надо отработать – торчишь здесь. Голодный много не наработаешь! Згодно тому, у кого корова. Тот на молоке сидит. А у кого нет, к примеру? Тот ничего не ест. Поэтому вот и плохо работаем. Не до работы тут.

– Но осенью вы же получаете от колхоза что-нибудь?

– От колхоза, говоришь? Чего там получать! Ничего не получаем. За все лето двадцать рублей. Разве это деньги? Ржи дают – курам на зиму не хватает, не то что для себя. Картошки и той нет. Кабы платили за работу, мы разве не работали б? Вот здесь недавно лес заготовляли. Так вся деревня подалась на лесозаготовки. Знатно тогда поработали! Нет, молодой человек, работать мы хотим, когда не задарма. А так что? Ведь есть-то надо, и поневоле бежишь где-нибудь рубль достать, кору ивовую собираешь. Пятьдесят копеек за килограмм дают.

– Значит, люди колхозом недовольны?

– Почему? Мы не против колхоза. В колхозе бы хорошо. Да бедный колхоз-то! Раньше, до войны, в колхозе хорошо жили. Это после войны как пошло и пошло – туго стало. Теперь вот, если у кого есть коза, думает: я веников ей нарву и проживу зиму, колхоз меня все равно не прокормит.

– Вы бы одно лето поработали дружнее, и тогда б у вас все было…

– Э-э, нельзя так, не выйдет. Тут не одно лето надо. Да и где взять людей? Земля какой стала? Камень. Нет, сынок, здесь дело мудреное, не простое.

– Я видел много покинутых домов. Они вроде бы еще крепкие. Почему в них не живут?

– Их хозяева убегли в город. Не пофартило тут. Двери «тюк-тюк», заколотили и убегли. А дома, точно, есть хорошие. В домах, которые хуже, живут.

Я оставил старика и пошел ходить вдоль полей ржи и картофеля.




завтрак аристократа

Павел Селуков из сборника "Халулаец" - 2

Миша, мама и Валера



Девятилетки Коля, Вадик, Боря и Миша больше всего любили дразнить Валеру Карпа. Почему Валеру звали Карпом, никто из них не знал. Валера был пятидесятилетним дворником-алкоголиком в толстенных очках, перемотанных изолентой, и с речевым тиком, заставлявшим его после каждой фразы прибавлять: это самое. Несмотря на свой возраст, Валера жил с мамой, крепкой еще семидесятилетней старухой, которую он иногда поколачивал, — а иногда она поколачивала его. Начиная с октября Валера одевался в телогрейку и валенки с галошами и мог проходить в таком виде до мая. Летом Валера гулял в трико с лампасами, штиблетах на толстой подошве и выцветшей футболке с надписью «Спортлото-82».

Конечно, Коля, Вадик, Боря и Миша не сразу стали дразнить Валеру. Они увидели, что его дразнят старшаки, и подхватили эту забаву. Им казалось, что они от этого становятся взрослее. То есть ребята не были злыми в чистом виде (за всю жизнь я только два раза сталкивался с кристаллическим злом), они были обычными губками, как та девочка, которую собаки в Архангельске воспитали. Вскоре друзья выяснили, что Валеру можно дразнить по-разному. Можно на велосах вокруг него ездить и повторять «это самое», можно из водных пистолетов брызгать, можно тачку с метелками опрокинуть, можно зимой снежками из-за угла пулять, можно петарды ему под ноги швырять, можно урну поджечь, а потом смотреть, как он смешно будет огонь тушить. Но лучше всего, и это Коле, Вадику, Боре и Мише старшаки показали, звонить Валере в дверь, чтобы с верхнего этажа слушать, как он матькается на весь подъезд. На улице Валера матькался не так разнообразно, как в подъезде, а ребята живо интересовались матом.

Вообще, Валера был чуть-чуть дурачком, потому что его в тридцать лет сильно избили. То есть он не только из-за водки таким сделался. Простой алкоголик не стал бы кричать девятилеткам: «Пидорасы, это самое! Я вас выебу, это самое!» А Валера кричал, из чего я делаю вывод, что он не понимал смысла некоторых слов. Коля, Вадик, Боря и Миша тоже всего смысла не понимали, зато фонетическую сторону копировали прекрасно. Они походили на дорогих попугаев ара, хотя на вид были обычными воробушками.

Коля, Вадик и Боря были воробушками пухлыми, почти зажиточными. Они жили в полных семьях если не в пасторальной любви, то уж точно в заботе. Их мамы были домохозяйками, а папы тянули лямку на заводе. Мише повезло меньше. Ни о какой пухлости, тем более зажиточности здесь речь не шла — его папа не вернулся из Афганистана. Мама, женщина тихая и усталая, работала почтальоном. Когда Миша подрос и стал спрашивать, где папа, она сказала: «Из-за речки не вернулся». Для нее это была естественная фраза, потому что на сленге воинов-интернационалистов «не вернуться из-за речки» означало «не вернуться из Афгана». Миша понял фразу буквально. Каждый раз, приходя на Каму, он подолгу вглядывался в противоположный берег, надеясь увидеть плывущего к нему папу. Но папа не плыл. Папа пропал без вести в окрестностях Джелалабада.

Естественно, Миша любил маму, принимал жизнь как данность, а если кого в чем и винил, то только дефолт. Тогда это слово не сходило с губ, и хоть Миша и не знал, кто такой этот Дефолт и как он перешел маме дорогу, но тоже его винил, за компанию. Например, когда Миша дразнил Валеру Карпа, он представлял, что Валера и есть Дефолт, и тогда дразнить дворника было особенно приятно. А еще у Миши была бабушка Тамара, которая жила в Краснодаре. Он был у нее один раз шестилеткой, и ему там очень понравилось, потому что у бабушки был сад с абрикосами. Миша хотел уехать к бабушке неочевидно и втайне от самого себя. Он был достаточно взрослым, чтобы стыдиться этого желания (у него же есть мама!), но недостаточно, чтобы его осуществить. При этом он все равно чувствовал себя перед мамой виноватым, из-за чего то отстранялся от нее, то ластился как щенок.

В тот день, о котором рассказываю, я, Коля, Вадик, Боря и Миша пришли с Камы в пять вечера и тут же заметили возле банка спину Валеры Карпа. Ребята уже второе лето дразнили Валеру, и их глаза были настроены на его поиск. Судя по всему, дворник шел домой. Это было очень кстати, потому что после вглядываний в Каму Миша приуныл, а вместе с ним приуныли и остальные. Они часто приунывали вслед за вожаком, а Миша был именно вожаком. То есть это как-то само собой сложилось, в силу Мишкиного характера.

Заприметив Валеру, девятилетки пошли за ним, держась на отдалении. Валера жил в пятиэтажке на третьем этаже справа. В глубине души Миша опасался, что Валера может сесть на лавку у подъезда и просидеть там два часа. Как мы знаем, дразнить Валеру на улице это не то же самое, что дразнить его в квартире. Только бы он пошел домой, только бы он пошел домой, думал Миша, поворачивая во двор. Ура! Валера пошел домой. Выждав пять минут, ребята зашли в подъезд, поднялись на третий этаж и позвонили в дверь. Иногда мать Валеры выключала звонок, и тогда ребята колотили в дверь ногами. Правда, делала она это редко, потому что была глуховата.

По квартире разлетелась противная трель. Друзья взбежали на четвертый этаж и замерли в повизгивающем молчании. Скрипнула дверь. На площадку вышел Валера. Никого не обнаружил. Сказал: «Что за хуйня, это самое?» И скрылся в квартире. Ребята прыснули и позвонили снова.

Потом еще раз. И еще. И опять. После пятого звонка Валера разбушевался. Он метался по лестничной клетке и трехэтажно матерился, а потом побежал вниз. Только доведенный до последнего отчаянья Валера бежал вниз. Фразы «убью, это самое», «изловлю, это самое», «пидорасы, это самое», «душу выну, это самое» скакали по ступенькам вместе с ним. О том, чтобы бежать наверх, Валера даже не помышлял. Этому трюку ребят научили опытные старшаки. А еще было очень волнительно пулей пролетать мимо Валериной двери, когда в нее уже не хочется звонить, а хочется гулять.

Выскочив на улицу, Валера никого не обнаружил и, страшно сквернословя, вернулся в квартиру. Через пять минут ребята выкатились из подъезда. Они повторяли Валерины матюки и смеялись. При этом постоянно оглядывались, потому что все-таки побаивались погони. Оглянувшись в конце дома (а дом был длинным), Миша увидел маму. Она подходила к Валериному подъезду с почтальонской сумкой на плече. Миша побежал. Миша вспомнил, как мама жаловалась на Валеру, у которого почтовый ящик оторван, из-за чего ей приходится всякий раз взбираться на третий этаж. Вдруг он, разъяренный, ее обидит?

Миша уже летел по ступенькам, когда мама позвонила Валере. Тому пришло заказное письмо из пенсионного фонда. Она не знала, что дворник притаился за дверью с черенком лопаты, которым намеревался треснуть проклятых детей как следует. Валера уже десять минут готовил этот удар в темноте коридора. Едва мама Миши позвонила, Валера рванул дверь и махнул черенком за порог наотмашь. Черенок угодил женщине в лоб. Она повалилась на пол. Миша бежал уже между вторым и третьим этажами и видел момент удара. Он закричал и бросился к маме. Валера охренел, а потом проявил чудеса ловкости. Позвонил в «скорую». Опрыскал Мишину маму водой. Привел в чувство. Наложил холодную тряпочку на шишку.

Коля, Вадик и Боря хоть и трусили, но тоже зашли в подъезд. И они, и Миша раскрыв рот наблюдали за действиями Валеры. А тот сидел на коленях возле мамы Миши и строчил: «Простите, это самое, не хотел, это самое, бес попутал, это самое, я больше никогда, это самое, вот вам крест, это самое...» А женщине было жалко Валеру, потому что она знала, что его избили, и она его простила. А потом приехала «скорая» и сказала, что у Мишкиной мамы легкое сотрясение, а на лбу шишка сама пройдет.

Через пятнадцать минут Миша, его мама и ребята ушли из Валериного подъезда. С тех пор Коля, Вадик, Боря и Миша Валеру Карпа не дразнят. Потому что он ведь знакомый Мишиной мамы, а знакомых не дразнят.




Троица




Школьники жестоки. Хотя процент жестоких людей среди школьников точно такой же, как и среди взрослых. Просто дети честнее. Их жестокость не завуалирована. Они еще не научились прикрывать ее фиговым листочком стыда. Однако в 89-й школе, что на Кислотных дачах, в 1995 году произошел совсем уж вопиющий случай.

Там учился Саша Новиков — тихий мальчик с большой головой, большими глазами, остреньким носом и аккуратным хрупким телом. Он напоминал совенка. Его все так и звали: Совенок. Саша не возражал. Может, ему нравилось это прозвище, а может, он не умел возражать. Во втором классе его стал тиранить Андрей Репин. Если б Андрей учился в американской школе, он бы без труда возглавил сообщество спортсменов в характерных куртках. Андрей Репин был крепок той крепостью, которой обычно принято наделять деревенских жителей. Высокий, мощный, с какой-то совершенно недетской фигурой в совершенно детском возрасте.

Был в том классе и третий мальчик — Рома Попов. Он был чем-то средним между Сашей Новиковым и Андреем Репиным. Положа руку на сердце, он вообще был средним. Среднего достатка, средних отметок, среднего положения в классе. Но кому интересны внешние проявления характеров? Расскажу лучше о начинке.

Саша Новиков был начинен кропотливостью, любованием и незлобивостью. Из таких ребят получаются отличные экскурсоводы, библиотекари, программисты, работники конвейера. Он был талантлив в том смысле, что легко распознавал чужой талант. То есть Саша был начинен хорошим вкусом, проклюнувшимся как из воспитания, так и из генетической наследственности. А может, про генетическую наследственность я заблуждаюсь, потому что мало в этом понимаю. Саша был не совсем мечтательным ребенком, но он был достаточно мечтательным, чтобы остановиться возле клумбы и десять минут наблюдать, как шмель опыляет цветок. Вообще, в его облике присутствовало что-то от жертвы. С одной стороны, приманивал тиранов, с другой — рыцарей.

Как вы понимаете, тираном был Андрей. Он вел себя как взрослый человек, если бы взрослый человек стал ребенком. Подозреваю, что мальчишка копировал отца. Он громко говорил, отбирал булочки в столовой, стукал одноклассников без причины, но больше всего Андрею нравилось их превосходить. Например, он быстрее всех бегал, выше всех прыгал, ловчее всех лазил по канату. В его речи чаще всего проскальзывало слово «неудачники». Конечно, «неудачниками» были не все. Главным образом, неудачником был Совенок. Я подозреваю такую связь: отец утверждался за счет Андрея, Андрей утверждался за счет Совенка. Если б мне предложили снабдить Андрея профессией, я бы снабдил его званием сержанта в каком-нибудь дремучем полицейском участке, где по пятницам принято пытать задержанных. Однако я понимаю, что люди меняются, и поэтому, в противовес предыдущей должности, я бы поместил Андрея на ринг, где «неудачники» определяются в лоб.

Рома Попов, которого я нелестно назвал средним, внутри средним не был. Его начинку целиком и полностью определил роман Вальтера Скотта «Айвенго». В силу возраста Рома был не способен рационализировать свою рыцарскую природу, отчего не только не мог ее развивать, но и не мог ей сопротивляться. То есть он неплохо ладил с Андреем и был равнодушен к Совенку, однако стоило Андрею насесть на Совенка как следует, и Рома тут же чувствовал потребность его защищать. Из таких Ром получаются пламенные революционеры, красиво умирающие на глазах у прекрасных декаденток. Романтизм, впитанный в детстве, когда ему невозможно сопротивляться, с течением лет приобретает хронический характер, если вовремя не изжить его здоровым цинизмом. Как правило, перезрелые романтики ни на что не годны, кроме своевременной смерти и таскания на плечах образа надмирной красоты человеческого духа. Наверное, именно поэтому все большие романтики давно живут исключительно в легендах.

Как вы понимаете, характеры трех наших героев притянули их друг к другу. Андрей Репин тиранил Совенка, Совенок тянулся к Роме, чувствуя в нем рыцаря, а Рома хоть и хотел его защитить, но медлил, потому что Андрей был опасным противником. Как это чаще всего и бывает, скрытое противостояние обнажил случай.

Соседка Саши Новикова по парте простудилась и заболела. Занималась промозглая весна, и многие ребята пропускали школу из-за простуды. А Рома расшалился на последней парте, за что был пересажен на парту первую, где, собственно, и сидел Совенок. Соседка Совенка проболела две недели, и за это время ребята сблизились. То есть если раньше Рома старался не обращать внимания на издевательства Андрея над Совенком (фофаны, броски резинкой, тычки исподтишка, уходралка, щелбаны), то теперь ему приходилось их терпеть. К исходу второй недели терпение Ромы лопнуло. Андрей украл Сашин кулек с обувью (ребята переобували сменку в классе) и нахаркал туда. Когда бедный Совенок отыскал свой кулек и засунул туда руку, он захныкал, потому что угодил пальцами в слюни. Андрей заржал. Несмотря на юный возраст, он уже умел именно ржать, а не смеяться.

Рома уставился на пальцы Совенка, между которыми протянулась толстая нитка слюны. Повинуясь импульсу, он схватил кулек и швырнул его в лицо Андрею. Тот не ожидал броска и увернуться не сумел. За броском последовала драка. Пользуясь оглушенностью Андрея (удар демисезонными ботинками запросто может оглушить), Рома налетел на обидчика и сбил его с ног. Это был последний урок и учительница уже вышла из кабинета, а одноклассники, понятное дело, не спешили разнимать дерущихся.

Вдруг с Ромой что-то случилось. Вместо того чтобы по детски отмутузить Андрея и на том успокоиться, он почему-то схватил пустой кулек, валявшийся поблизости, и намотал его Репину на голову. Так уж получилось, что в кульке не оказалось дырок. Рома душил, Андрей задыхался, класс наблюдал. Дело близилось к фатальной развязке, потому что Рома даже не думал ослаблять хватку, когда на сцену вышел Совенок, резко сменив амплуа. Он единственный понял, что происходит. Оценил он и последствия удушения. Точнее, Саша почувствовал, что происходит страшное, и бросился не столько спасать Рому, сколько это страшное прекратить. Разбежавшись, Совенок бросился на Рому всем телом и отпихнул его. Рома отлетел в сторону. Совенок содрал кулек с головы Андрея и присел возле него на корточки.

Тут в класс вошла учительница. Задыхающийся Андрей, Рома с безумными глазами и бледный Совенок произвели на нее впечатление. На учительском допросе все трое молчали как задраенные. После этого случая ребята стали меняться. Всякое большое событие похоже на брошенный в воду камень, когда основной смысл таится вовсе не в погружении камня на дно, а в расходящихся кругах, которые он запускает. Драка будто бы перемешала начинки одноклассников: Андрей зажил с памятью о том, как легко стать жертвой, Рома ощутил сладость тирании, подержав врага за горло, а Совенок перестал быть Совенком и сделался Филином, потому что ну какой он Совенок, когда человека спас? Конечно, все эти перемены произошли не враз, а постепенно. Во всей этой истории мне только взрослых жалко, которые ни про драку не узнали, ни про ее животворящую роль в биографиях девятилеток.




Собачья жизнь




Дом спорта «Орленок». Раздевалка, трибуны, каток. На катке многолюдно. Взрослые катаются по кругу. В центре — девочки-фигуристки оттачивают балетные па под руководством наставниц. С трибун на них взирают мамочки. Некоторые смотрят с любовью и опаской, другие — мельком и обыкновенно.

Я катаюсь по кругу и сам себе напоминаю овчарку, охраняющую отару овечек. Мне нравится сумасшедше разгоняться, а потом ехать еле-еле, как бы фланируя. Зайдя на пятый круг, я проехал возле борта и встретился взглядом с одной из мамочек. В глазах женщины плескались злоба и нетерпение. Замедлив ход, я проследил ее взгляд. Он упирался в маленькую фигуристку, у которой не получалось упражнение. Наставница девочки, девушка лет двадцати пяти с жестким мужским лицом, выразительно взмахивала руками, показывая, как надо. Наконец мать не выдержала, подозвала дочь, схватила ее за плечо и зашептала что-то отрывистое прямо той в ухо. Я подкатил поближе. До меня долетели обрывки фраз: «Столько сил, столько денег... Я постараюсь, мамочка...» Девочка отъехала от борта и стала стараться. Но как она ни старалась, как ни смотрела оленьими глазами на мать, у нее все равно получалось плохо.

Исчез «Орленок», исчез мокроватый лед, пропали трибуны. Больно уж пронзительно танцевала маленькая фигуристка, чтобы я не вспомнил собственное детство.

В ноздри ударил запах мужского пота. Город Чайковский. Чемпионат Урала по дзюдо. Огромный спортзал, полный суровых отцов и прилежных сыновей. Мне двенадцать лет. Выиграв две схватки, я проиграл третью и теперь шел к машине медленным шагом, потому что боялся отца. Он стоял у «Волги» и курил, опираясь задницей на капот. Ни слова не говоря, отец щелчком отбросил окурок и сел за руль. Я полез на переднее сиденье. На соревнования я приехал именно на этом месте и поэтому полагал, что и обратно поеду там же. Я ошибался. Отец вытолкнул меня из машины, и я упал на асфальт.

— Пап, можно я назад сяду?

— Садись.

Ехали мы в тишине. Обычно отец включал Наговицына или Круга, но не в этот раз. Ближе к Перми я не выдержал и попытался оправдаться:

— Пап, тот парень, которому я проиграл... Он давно занимается. Четыре года уже, представляешь?

Отец молчал.

— Пап, я буду много-много тренироваться! Слышишь? Ну скажи что-нибудь, пап! Ну чего ты?

Отец процедил:

— Хватит болтать. Ты — тюфяк. Нет в тебе жесткости. И злости спортивной нет.

Внезапно он стукнул по рулю и заорал:

— Ты рвать их всех должен, понял?! Выходить на татами и рвать как сук последних! Хули ты танцуешь? Как девочка, блядь!

Я сжался на заднем сиденье.

Тут нас подрезала «девятка». Отец вильнул и вдавил педаль газа в пол. Догнав «девятку», он прижал ее к обочине и вылетел из машины. Я приподнялся и посмотрел в окно. Мы были уже недалеко от цирка. Из «девятки» вылезли трое. Они были с битами и в спортивных костюмах. Отец развернулся и побежал к «Волге». Вытащил из-под сиденья монтировку. Кинулся обратно. Я вылез из машины и нерешительно встал у бампера. Отец размахивал монтировкой и цедил:

— Вы чё меня подрезали, а? Совсем охуели, а? Гондоны, а?

Ребята из «девятки» почему-то совсем его не боялись. Завидев меня, один из них сказал:

— Вали отсюда, мужик. Не хочу тебя при ребенке пиздить.

После этих слов отец будто сорвался с цепи. Он полетел на троицу, высоко вскинув монтировку, но тут же упал. Парень, который стоял слева, просто вскинул ногу и резко ударил его в лицо. Видимо, отец сразу потерял сознание, потому что подняться он даже не попытался. Я подбежал к нему и с трудом перевернул на спину. Ударивший парень присел на корточки и нащупал пульс.

— Не бзди, малой. Жить будет. А лихой у тебя батя, да?

— Нет. Рвать вас надо как сук последних.

Отсмеявшись, парни укатили. А я принес воды и стал брызгать папе на лицо. Когда он очнулся, мы сели в машину и поехали домой...

Массовое катание в «Орленке» уже подходило к концу, когда я подъехал к мамочке, которая все так же пристально следила за маленькой фигуристкой. Я хотел рассказать ей свою историю, а потом пригляделся и подумал: «Кого я обманываю?» И поехал сдавать коньки.




http://flibusta.is/b/585579/read