September 11th, 2021

завтрак аристократа

Нина Серпинская Флирт с жизнью Главы из «Мемуаров интеллигентки двух эпох» - 6

Предыдущий очерк см. https://zotych7.livejournal.com/2858206.html


Дворец Искусств

«МИР ХИЖИНАМ — ВОЙНА ДВОРЦАМ» — крупными буквами, прямо на стенах или уцелевших заборах (бумаги мало) писали художники. Среди лозунгов философски-теоретических, военно-политических, хозяйственно-экономических и других, этот прочитывался мимоходом, забываясь озабоченным большинством как не несущий никаких насущных очередных задач. Но кому как, и дворец дворцу рознь!

И вот, возник в завоеванном дворце графини Елены Федоровны Соллогуб на Поварской незабываемый, неповторимый Дворец Искусств45. Только медовый месяц революции и жизни мог родить плод такой безудержной фантазии. Все перемешалось: унылую старую деву (последнего бездетного отпрыска графов Соллогуб), давно не справляющуюся с обязывающим положением владелиц огромного дворца, помнящего балы Ростовых, описанные Львом Толстым, перевели вниз, в комнату для прислуги, рядом с высокой, чинной, как монахиня, экономкой. Анфилада дивных комнат со штофными обоями, старинным фарфором; концертные белые залы с мягкими креслами и золочеными диванами; уютнейший мезонин из нескольких низеньких комнатушек с расписными кафельными печками и лежанками; правое крыло полуподвала — были отданы Наркомпросом в распоряжение содружества людей искусства. Для приюта приезжающим писателям и художникам, для концертов, вечеров и лекций, наконец, для ежедневной трапезы, горячих завтраков и обедов, приготовляемых и подаваемых членам общества Дворца Искусств. На крутых, каменных, неуклюжих ступеньках, соединяющих мезонин с парадными комнатами, выросла декоративная, органически слитая с XVII веком, пробивающимся в пышность ХVIII и изящество XIX, — фигура.

Притча во языцах — Иван Сергеевич Рукавишников, известный раньше среди толстосумной России как отщепенец богатейшего купеческого рода Рукавишниковых, игравших в Нижнем Новгороде такую же роль «благотворителей» и «просветителей», как в Москве Бахрушины. Автор нашумевшего романа «Проклятый род», вызвавшего бешеную злобу всех изображенных там сородичей, стоившего Ивану Сергеевичу проклятия и лишения миллионного наследства отца, умершего в 1914 году46.

Много всяких россказней про самодурство и чудачества старика ходило тогда среди нижегородского и московского купечества. То он велел своим приказчикам скупить в Москве все существующие в продаже часы, и три дня ни за какие деньги никто себе часов достать не мог. То, набрав компанию гостей, человек в тридцать, раздал им только что появившиеся механические заводные игрушки и, привезя в имение, расставил в огромном круглом зале, как взводы солдат, у стенки друг против друга. По военной команде все враз пустили заведенные игрушки, которые, столкнувшись, с грохотом, визгом, треском поломались. А вещи были замечательные, заграничной работы, ценные. Детские кукольные поезда и автомобили, жуки, ящерицы, моторные лодки и т. д. Старший сын старика Рукавишникова Иван Сергеевич, поэт-декадент, жил подальше от папаши в Петербурге, где общался с символистами, футуристами, акмеистами, равно любимый всеми за чистую, светлую душу ребенка, притаившуюся под поэтическим панцирем, уцелевшую каким-то чудом среди грязи, лживости, скаредности, хищности окружавшей его в детстве среды.

Как подходили насупленные брови над удивленными голубыми глазами, темными во время вспышек бурного, неистового, беззлобного гнева, бледное лицо, закутанное в рыжую, длинную, трясущуюся бороду, бессильные худые руки с огромным боярским перстнем к низким, сводчатым, «келейным» потолкам, крашеным полам с монастырскими пестрыми половиками, лежанкам, заваленным какими-то вылезшими шкурами доисторических зверей и грудой истертых кожаных подушек. Удивительней всего, что он нес на своих плечах бразды правления, считаясь «заведующим» этим фантастическим идеальным учреждением47, где отсутствовали: зависть, чванство, карьеризм, бумажное волокитство; где так называемая «канцелярия» помещалась в средней проходной гостиной, выходившей на длинный балкон под шпалерой старых яблонь, цветших весной так пышно и неудержимо, что розовые лепестки падали на пишущие машинки и погружали хорошенькую, большеглазую и яркогубую секретаршу Клавочку (впоследствии жену профессора литературоведа Б.И.Пуришева) в неподвижную мечтательность, где бумажки, облегчающие жизнь легкомысленным «птичкам» искусства, еще не научившимся необходимым суровым испытаниям, выдавались моментально, с улыбками благожелательности и ободрения, где эти бумажки и членские билеты подписывались заведующим таким живописно закрученным орнаментом, будто они представляли единственные рукописные документы до введения книгопечатания; где все, обладающие художественным талантом, могли устроить свое выступление, объединившись с собратьями. Стихи ли: «К вину и сказкам равнодушные...», невнятину ли блаженную бормочет себе под бороду высокая фигура с посохом, спустившись с мезонина и бродя по коридорам и библиотеке, а Николай Николаевич Кручинин48 под шапкой кудрявых волос, изнемогающий от темперамента, в полусонной горячей дрожи всплескивает руками над хором своей «студии цыганского пения».

Белый торжественный зал. На белых штофных креслах чечетка плеч под яркими шалями. Гитары рокочут под нежное и дикое, вихревое и дремное: «Шел-вэрсты...» или «Почто было влюбиться...» — никогда не теряющее обаяния цыганское пение.

Нет ни ресторанных яровских столиков, ни пьяных кутил, ни лакеев во фраках, ни чада продажной, доступной любви. Они учатся цыганскому пению так же серьезно, как завтра группа юношей и девушек погрузится в головоломное исследование метрики пушкинских ямбов по «Символизму» Андрея Белого. Без кровинки в лице, одутловатом от сидения без воздуха над письменным столом, в пенснэ над близорукими черными глазами, с красным ртом вампира, Сергей Бобров49, ученый и волшебник, маг стихотворной формы с беспощадной жестокостью будет клеймить всякое ритмическое отступление неопытных новичков.

Но станут совсем непонятны: время, действие, цель, — когда в центральную театральную залу с амурными лепными потолками и чуть не елизаветинскими хрустальными люстрами, вплывет, шумя муаровым или парчовым платьем, в «татьянинском» глубоком декольте и театральной прическе с парикмахерскими локонами, в кинематографическом гриме, «роковая брюнетка» с непросветными ультраегипетскими глазами и бровями, закрываясь кокетливо огромным страусовым веером.

Может, это киносъемка выхода какой-нибудь императрицы, где неопытный режиссер спутал все стили? Нет! Это Дульсинея Тобосская, земная и законная жена Ивана Сергеевича Рукавишникова.

На юге, в тихой Балаклаве, у богатого еврейского купца нашел поэт жгучую красавицу, которая, попав в необычную атмосфету московской богемы, вообразила себя сразу пушкинской Татьяной, египетской Клеопатрой, мадам де Помпадур и современной просветительницей. Иллюзии дополнялись свитой из будущих знаменитостей, пестуемых под гостеприимной сенью Дворца Искусств, высоким красным английским шарабаном (совершенно таким, как у исчезнувшего Ильюшки Полякова50), которым красавица сама правила, как принято на цирковых парадах, разъезжая по всей Москве, увенчанная черными, стилизованными шляпами, вроде тех, что носила я до революции, эксцентричным, еще новым женским званием «наркома цирка» и... благосклонностью самого наркома искусств — Анатолия Васильевича Луначарского51.

На сцене под председательством Ивана Сергеевича Рукавишникова идут литературно-художественные вечера: то поэтов и поэтесс Всероссийского Союза поэтов, выступающих в «Домино» (вроде меня), то прощальный вечер знаменитости: Бальмонт, исступленно бьющий себя в грудь и выкрикивающий:

— В войне Алой и Белой Розы мое сердце, творчество, я — всегда на стороне Алой!

Так он прощался с Родиной. Через три дня уезжал по литературной командировке Наркомпроса за границу — и билет, и деньги лежали у него в бумажнике.

Я подошла проститься. Он долго тряс мою руку:

— О, я вернусь с интернациональным красным знаменем в руках. Прощай, Родина! — продекламировал он мне, вспомнив, очевидно, свое лежание под знаменем на блинах у Маковецкого52.

Через неделю мы все узнали, что, напившись пьяным уже в рижском ресторане, в компании иностранцев он поносил последними нецензурными словами и Родину, и Алую Розу, и Наркомпрос, на деньги которого уехал53.

Другой поэт и мыслитель — Борис Николаевич Бугаев54, умиравший от тоски по жене А.С.Тургеневой, отрезанной от него границей, тоже часто после стихов истерически кричал, ломая руки, что ему необходима поездка за границу. Лоб пророка напрягался склеротическими жилами; казалось, мысли, отягчающие натруженную голову, прорвутся через тонкую оболочку нервной кожи и стаями тяжелых, неизвестных птиц закружатся над нами. Его истерический крик сочился кровью, звучал трагедийно, искренно до предела.

Однажды группа учительниц-партиек, потрясенных и растроганных, решила написать в Кремль просьбу о разрешении временного выезда Б.Н.Бугаева (Андрея Белого) за границу. Не знаю, осуществилось ли намерение учительниц, но Белый оправдал доверие, оказанное ему Наркомпросом, и вернулся в Россию вовремя.

В светелку мезонина выскользнувшей из залы красавицы Нины Сергеевны Рукавишниковой, под крики, стихи, пенье, декламацию или музыку очередных вечеров, не раз, тихо крадучись, поднимался по крутой каменной лестнице увлеченный, полоненный, как юноша, Анатолий Васильевич Луначарский. В это время муж красавицы, Иван Сергеевич Рукавишников, председательствовал внизу.

На фотографиях своих, подаренных Прекрасной Даме, оставлял омоложенный Анатолий Васильевич такие же фантастические, как все окружающие действа, надписи: «От короля дyхов», «Царь магов»...

Две другие брюнетки — красавицы более простые и естественные, украшали «смесь людей и лиц» Дворца Искусств. Эсфирь Шуб с матовым, бледным лицом, неподвижно покачивающаяся, как загипнотизированная красивая кобра, готовая прыгнуть на покоренную жертву, и Елизавета Михайловна Мейчик, жена пианиста Марка Мейчика55, встречаемая мной раньше как организаторша всяких благотворительных вечеров и концертов в пользу раненых воинов.

В ворота Дворца Искусств часто под вечер въезжал автомобиль, привозя окоженных, опортфеленных молодых людей в кепках или с развевающимися волосами. Автомобиль внушал благоговейный ужас притихшей Елене Федоровне Соллогуб и ее экономке Дарье Трофимовне, заведующей нашей трапезной. Кожанки, портфели и кепки они считали предвестниками страшных распоряжений, новых реквизиций, неизвестных перемен.

Но появлявшийся высокий детина с рыжими кудрями, несмотря на вид ушкуйника или анархиста, никаких грозных намерений не питал, больше интересуясь женской половиной небольшого штата Дворца Искусств. Он оказался начинающим молодым писателем, опьяненным нахлынувшим успехом («Мать — урожденная Вогау», — шептали на ушко сплетницы), очень увлекательным для девушек56. Радостно вытаскивали они кульки и свертки с винами и закусками и уводили ушкуйника с приятелями в боковой жилой флигелек, где можно было расположиться как угодно. Рядом с дерзкими компаниями притулились робкие молодые птенцы, вроде поэта Кисина, еще не отравленного пьянством и самовлюбленностью Александровского, высокого, чуть сутулившегося, широкоглазого, маскирующего кинематографической американской развязностью врожденную детскость, Дира Туманного (вскоре переменившего вычурный псевдоним на собственное имя Николая Николаевича Панова)57.

Все — дерзкие и робкие, прославленные и начинающие соединялись за длинными столами в каменной, сводчатой, продолговатой, полутемной «трапезной», а летом — во дворе, под вьющимся диким виноградом, образующим чисто итальянские уголки. Дарья Трофимовна, в монашеском черном платье, вышколенная и аккуратная, раздавала торжественно порции чечевичного супа с воблой и пшенную кашу. Бывшая владелица Елена Федоровна никогда не пропускала приходить с серебряным судком за полагающимся ей пайком и всегда уносила его с собой. Ходила она обношенная, в рваных перчатках, в стоптанных туфлях на веревочных подметках. Многие жалели ее и удивлялись, куда же девалось все ее добро?

Вдруг она не появилась, как обычно, ни за завтраком, ни за обедом. Мы узнали, что ночью был во Дворце обыск. В домашней внутренней церкви Соллогубов, времен Алексея Михайловича, под алтарем оказались спрятанные драгоценности, ценнейшая золотая и серебряная утварь. В кованых сундуках, стоявших в нижних бывших «людских», — тюки полуистлевших шелковых тканей, меха, шестьдесят пар заграничных дамских шелковых чулок, несколько десятков пар модельной обуви.

Бывшую графиню взяли в концентрационный лагерь под Москвой, откуда ее выпускали раза два в неделю в город «по домашним делам»58. Я встречала ее, раздобревшую, успокоенную, посвежевшую, скромно, но чисто одетую, идущую по Поварской.

— Как вы себя чувствуете теперь, Елена Федоровна?

— Очень хорошо, спокойно, как в санатории.

Она даже приносила гостинцы экономке Дарье Трофимовне.



45 См. специально посвященную этому уникальному учреждению работу: Евстигнеева А. Л. Особняк на Поварской (Из истории Московского Дворца Искусств) // Встречи с прошлым. Вып. 8. М.: Русская книга, 1996. С. 116-164).

46 И.С.Рукавишников (1877–1930), поэт, прозаик, профессор Московского Литературно-художественного института имени В.Я.Брюсова, в 1919–1920 гг. возглавлял Дворец Искусств. О его романе «Проклятый род» М.К.Иорданская-Куприна вспоминала в конце 1950-х гг.: «Брат И.С.Рукавишникова Михаил утверждал, что И.С. в этом романе описывал род Рукавишниковых в совершенно уродливом, позорящем виде. Хотя аккуратно получал из семейной кассы 500 руб. в месяц. [...] Когда в Нижнем умер миллионер Рукавишников, И[ван] С[ергеевич] должен был получить и свою долю, но помешала Октябрьская революция. И все же ему, в счет огромного наследства, давали хорошие деньги, и он до 1917 года жил безбедно» (см.: Иорданская-Куприна М.К. Новый table-talk // Новое литературное обозрение. 1994. № 9. 1994. С.215).

47 Ср. в письме Андрея Белого Р.В.Иванову-Разумнику от 26 авг. 1919 г.: «Оставшись без места, я был вынужден сосредоточиться во “Дворце Искусств”; здесь — смесь “Луначарии” с “Ндраву моему не препятствуй” всегда пьяного Ивана Рукавишникова, который располагает, на словах, миллионами для помощи писателям, для печатания их книг и для приюта их во “Дворце Искусств”; пока же он приютил в оном “Дворце” сам себя и выпустил книгу стихов “Ивана Рукавишникова”; лекторам — задерживаются деньги; Иван Сергеевич заявляет в качестве распорядителя и заведующего: “Я враг порядка и... оккультист!” Можете себе представить, что творится в сём учреждении. Кажется, всем заведует его супруга — комиссар цирков [...]. Я понимаю, что Анат[олий] Васильевич приезжает туда вдохновляться поэт[ическим] творчеством, пишет там “мистерию” и, кажется, занимается хиромантией” (“хиромантия” там процветает: М-me Рукавишникова, комиссар московских цирков, — хиромантка”, а Рукавишников собирается ввести курс лекций херософия” (Андрей Белый и Иванов-Разумник. Переписка. Публ. А.В.Лаврова и Дж.Малмстада. СПб.: Феникс, 1998. С.178-179). Ср. саркастическое описание проекта, который развивал нетрезвый Рукавишников в присутствии приглашенных литераторов у А.В.Луначарского, сделанное Вл.Ходасевичем: «Отдуваясь и сопя, порой подолгу молча жуя губами, Рукавишников “п-п-п-а-ааазволил п-п-предложить нашему вниманию” свой план того, как вообще жить и работать писателям. Оказалось, что надо построить огромный дворец на берегу моря или хотя бы Москва-реки… м-м-дааа… дворец из стекла и мрррамора… и ал-л-люминия… м-м-мда-а… и чтобы все комнаты и красивые одежды… эдакие хитоны, — и как его? Это самое… — коммунальное питание» — и т. д., и т. п. (Ходасевич В.Ф. Белый коридор // Некрополь. Воспоминания. Литература и власть. Письма Б.А.Садовскому. М.: Совпадение, 1996. С.253-254).

48 Н.Н.Кручинин (Кручинин-Хлебников; 1885–1962) — руководитель цыганского хора (его хор участвовал в спектакле Малого театра «Живой труп»).

49 Сергей Павлович Бобров (1889–1971), поэт, прозаик, стиховед. См. о нем воспоминания М.Л.Гаспарова (Гаспаров М. Л. Записи и выписки. М.: Новое литературное обозрение, 2000. С.385-394).

50 Одно из прежних увлечений Серпинской, сын известного банкира Илья Лазаревич Поляков. «Рыжеватый лысеющий блондин, с добрыми глазами навыкат, с кавалерийской выправкой фигуры, с моноклем в глазу над опереточными усами, он, казалось, сошел с обложки модного парижского журнала. […] Мне очень нравились его выезды: высокий, красный кабриолет, запряженный иногда для оригинальности темным бархатистым осликом; старинное ландо с парой дивных серых лошадей и уютная карета, которой недоставало только лакея на запятках, чтобы выглядеть сохранившейся от середины XIX века. Ильюшка автомобиль считал вульгарным, нужным только для деловых поездок, а не с дамами…» — писала о нем Серпинская.

51 Ср. в цитировавшихся выше, записанных журналистом Н.К.Вержбицким рассказах первой жены А.И.Куприна: «В Крыму ему [Рукавишникову] пришло в голову еще раз жениться на изумительной красавице еврейке Нине Зусман, девушке лет 18-ти. Но для этого ее нужно было сперва окрестить. И все население Ялты сбежалось к церкви смотреть через окна, как будут опускать эту девицу в купель совсем голую или в трусиках. Потом Рукавишников с Ниной поехали в Москву. Говорили, будто здесь, уже при советской власти, Нине весьма покровительствовали А.В.Луначарский и Склянский (ближайший помощник Троцкого по военным делам)” (Иорданская-Куприна М. И. Новый table-talk // Новое литературное обозрение. 1994. № 9. С.215-216). Ср. в «Великолепном очевидце» В.Шершеневича (географическая точка изменена с Балаклавы на Одессу): «Долгие годы Рукавишников был женат на какой-то брюнетке, купеческой дочери из Одессы. Жил с ней недружно и оборванно. Позже она стала комиссаром цирков, и Рукавишников выступал несколько раз в цирке: читал стихи с лошади. Конечно, свалился.

Брюнетка вышла замуж за циркача Дарлея, необыкновенно подозрительного и ловкого человека. По этому поводу ходили веселые частушки. Дарлей скоро стал директором цирка. Супружеская пара долго жонглировала наркомпросовскими сметами. В то время я был журналистом. Много писал о том, как при помощи проворства рук у четы появились автомобили, а дела в цирках шли “спустя рукавишки” (черная купеческая дочь фамилии не переменила).

[...] После долгих нажимов прессы и общественности ловкачей сняли с работы. [...] Я шел по Мясницкой. Из-за угла вынырнула быстрая машина и чуть не налетела на меня. Я увернулся. Из открытого кузова мне нагло улыбались дарлейцы. Я рассказал об этом Рукавишникову. Он серьезно посмотрел и ответил:

Странно, что она вас не задавила. Она вас не любила» (Мой век, мои друзья и подруги. С.453-454).

52 Эпизод, не вошедший в данную публикацию.

53 К.Д.Бальмонт, получив разрешение на заграничную командировку, выехал в Прибалтику 25 июня 1920 г. Ему пришлось задержаться в Ревеле (ныне Таллинн) из-за немецкой визы (французскую он получил сразу, а затруднения в германском консульстве привели к пропаже купленных за 20 тыс. эстонских марок, т. е. 400.000 руб. билетов на пароход, что дало повод Бальмонту лишний раз проклясть немцев) и, наконец, через Берлин проехал в Париж. А.В.Луначарский поместил в «Известиях ВЦИК» следующее сообщение: «Ввиду появления время от времени слухов, частью проникших даже в печать, о нарушении якобы Бальмонтом (поэтом) доверия советской власти, выразившегося в разрешении ему уехать временно за границу, определенно заявляю, что никаких оснований для такого рода слухов нет и что от Бальмонта получено мною письмо с категорическим опровержением всяких таких слухов. Равным образом справки, которые я навел через наших представителей за границей, ясно свидетельствуют о совершенно корректном поведении К.Д.Бальмонта за границей. Нарком по просвещению А.В.Луначарский». Однако одновременно Луначарский докладывал Ленину по поводу ходатайства об отъезде М.П.Арцыбашева с женой: «После скандала с Бальмонтом [...] я начинаю дуть на воду» (Литературное наследство. Т.80. В.И.Ленин и А.В.Луначарский. Переписка, доклады, документы. М.: Наука, 1971. С.207), из чего можно сделать вывод, что антисоветские заявления Бальмонтом были сделаны. Несмотря на это в письме Бальмонта к бывшей жене от 19 июля 1920 г. есть такие строки: «Ревель красивый старинный город. Но жизнь здесь пустая и ничтожная. А вид толстых обжор и пьяных грубиянов столь противно необычный, что хочется проклинать буржуазию, занятие бесполезное. Русские, которых встречаю, беспомощно слепы. Они ничего не понимают в современной России» (Андреева-Бальмонт Е. А. Ук. соч. С.518-519).

54 Андрей Белый (Б.Н.Бугаев), хлопотавший о выезде за границу, писал 17 июля 1920 г. Р.В.Иванову-Разумнику: «Каменев сказал: Если Бальмонт обманет, то не выпустим ни одного писателя, ни одного интеллигента”. А уже появилось, говорят, ужасное интервью: Луначарский посылает в Ревель курьера расследовать это дело; может быть, Бальмонт не повинен; если же он нарушил слово, то я даже не пойду в Комиссариат, где уже имеется протокол о моей командировке. Тогда сам отказываюсь ехать. [...] На месте властей я бы не выпустил сам себя!!» (Андрей Белый и Иванов-Разумник. Переписка. СПб.: Феникс, 1998. С.208-209). Не лишним будет добавить, что за границей у Белого с женой произошел окончательный разрыв, она ушла от него к приехавшему в Берлин тоже по командировке Наркомпроса и тоже в Россию не вернувшемуся имажинисту А.Б.Кусикову.

55 Эсфирь Ильинична Шуб (1894–1959) — кинорежиссер-документалист, автор фильмов «Падение династии Романовых» (1927), «Россия Николая II и Лев Толстой» (1928), «Испания» (1939) и др. Ее воспоминания «Крупным планом», где Дворцу Искусств уделено несколько страниц, см. в книге «Жизнь моя кинематограф...» (М.: Искусство, 1972). Е. М..Мейчик жена пианиста, ученика В.Сафонова Марка Наумовича Мейчика (1880–1950), который в 1919–1921 гг. был директором Института музыкальной драмы.

56 Писатель Борис Андреевич Пильняк (1894–1938), чьи произведения в 1920-е гг. были сверхпопулярны. Его настоящая фамилия была действительно Вогау, но к известному до революции торговому дому «Вогау и С° « Пильняк отношения не имел, происходя из семьи потомков немцев-колонистов Поволжья.

57 Перечислены: Вениамин Матвеевич Кисин (1897–1923) — участник совместного с Н.Кугушевой и Д.Майзельсом сборника «Голгофа строф» (Рязань, 1920), автор книг «Багряница» (1922), «Мирское сердце» (1929) и «Собрания стихотворений» (1922), где помещен его портрет. Василий Дмитриевич Александровский (1897–1934) — поэт, член группы «Кузница». Дир Туманный — псевдоним Николая Николаевича Панова (1903–1973). В своей автобиографии в 1929 г. он писал: «Во Дворце Искусств Н[ародного] К[омиссариата] П[росвещения] занимался устройством вечеров поэзии и концертов. Совместно с двумя литераторами основал книжную лавку Дворца Искусств» (РГАЛИ. Ф.341. Оп.1. Ед. хр.290. Л.17).

58 Понятие концентрационный лагерь для времени военного коммунизма почти не имело ничего общего с позднейшими «исправительно-трудовыми» лагерями, окончательно оформившимися в систему ГУЛАГа к концу 1920-х гг. Ср. у Артема Веселого описание отбывания трудовой повинности «буржуями» из концентрационного лагеря (Россия, кровью умытая. М., 1977. С.365-367).


Журнал "Наше наследие" 2003 г. № 65   
http://www.nasledie-rus.ru/podshivka/6505.php

завтрак аристократа

Алексей ФИЛИППОВ Новелла Матвеева: история Золушки, не пожелавшей стать принцессой 06.09.2021

Новелла Матвеева: история Золушки, не пожелавшей стать принцессой



Поэтесса-бард Новелла Матвеева умерла 5 лет назад, 4 сентября 2016 года. Поэтом Матвеева была замечательным, ее песни слушали все, но в литературу она могла и не попасть. Ей помогла волшебная палочка.

Лена Карпинского, члена ЦК ВЛКСМ, а впоследствии диссидента, исключенного из партии и уволенного с работы в 1976-м, сейчас мало кто помнит — если не брать в расчет историков и тех, кто интересуется историей. Он оказался совершенно необычным секретарем ЦК комсомола, такое было возможно только сразу после ХХ съезда, когда мыслящие и честные люди искренне верили в коммунизм.

В 1962-м система окостенеет и начнет возвращаться к своим корням, тогда-то Карпинского и уберут из ЦК. Но за три года до этого 30-летний идеалист совсем недавно вступил в высокую должность, — чтобы управлять идеологией советской молодежи, сеять добро и нести свет. Осенью 1959-го невероятно долгим, кружным путем, к нему попала тетрадка стихотворений, подписанных то ли Новеллой Матвеевой, то ли Новеллой Матвеевской, то ли «еще какой-то вариант от Матвея». Разобрать было нельзя, потому что на бумагу попала вода, и буквы расплылись.

Это 1959 год. Это Карпинский. Это — невероятно счастливое сплетение обстоятельств: он прочел стихи, и вскоре главный редактор «Комсомольской правды» вызвал к себе сотрудников отдела литературы и искусства. Среди них был работавший в «Комсомолке» писатель Анатолий Гладилин, впоследствии тоже ставший диссидентом, сотрудником «Радио Свобода» (включено Минюстом России в реестр организаций, выполняющих функции иностранного агента) и «Немецкой волны». В своей книге «Улица генералов. Попытка мемуаров» Гладилин все это описал: Карпинский собрал совещание, было велено найти и поддержать поэтессу. О ней было известно только то, что живет она где-то под Монино — «или в другом районе Подмосковья». На поиски выехали Гладилин и завотделом культуры, а также завотделом науки, присоединившийся к ним из любопытства.

Новеллу, оказавшуюся Матвеевой, нашли через давший команду милиции райком партии. Помогло редкое имя, но все равно круг поисков был достаточно широк – три поселка. В поселке под станцией Чкаловская их опять выручило имя: «А, цыганка, цыганка, вон там она!»

Тут и начинается история о Золушке, не пожелавшей стать принцессой.

Барак при детском доме, маленькая комната, тюфяки, кульки, лампочка без абажура, ведро с замерзшей водой, на постели лежит неопределенного возраста женщина в пальто. Матвеевой было 25 лет, присмотревшись, гости разобрались, что это все же молодая девушка, — но уж больно она была опухшей и бледной! В «Комсомолке» ее поселили при редакции, в квартире для собкоров. Опеку над гостьей взяли редакционные дамы, выяснившие, что белья у нее нет, и что это такое, она не знает. Беспросветная бедность была типична для послевоенного времени, но в 1959-м она все же казалась чем-то необычным.

Сама Матвеева об обстоятельствах своей молодости рассказывала скупо. Ее отец, краевед и писатель, автор сборника стихов «Алая новь», книги «Поэт-партизан Костя Рослый» и очерка «Жизнь, полная героизма и научных подвигов», после войны с семьей не жил. Ее мать была учительницей. А еще талантливой, необычной поэтессой, — но счастливый, изменяющий судьбу случай в ее жизни не случился. Она прекрасно играла на гитаре, этому дочь научилась у нее.

Поначалу Новелла Матвеева мыла полы в детском доме, потом стала домработницей в семье военного. Она была на четыре года старше, чем значилось в паспорте, но это выяснилось только после ее смерти.

О такой жизни хорошо помнят те немногие оставшиеся, кто, прячась от милиции, в Великую Отечественную продавал на рынках полагавшиеся по карточкам масло и сало, чтобы купить картошки и выжить. Почему Матвеевы вели ее в 50-е, можно догадаться: мать четверых детей зарабатывала копейки, а ее дочь не получала и того.

В «Комсомолке» специально подготовленные люди взялись за редактуру стихов и биографии Новеллы Матвеевой. Домработница стала социально близкой пролетариату пастушкой. Сомнительный момент с отсутствием обязательного для граждан СССР восьмиклассного образования обошли изящно и просто: девочка тяжело болела, мать-педагог учила ее дома.

Вскоре в «Комсомолке» вышла полоса со стихами Матвеевой, успех оказался феноменальным. В том числе и среди руководства Отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС: человек из народа, пастушка писала прекрасные стихи!

Культурная политика партии в очередной раз принесла весомый результат.

Старая Площадь приказала сделать дубль, «Комсомолка» выпустила еще одну полосу, и у Матвеевой появилось литературное имя. Из пустоты возникла поэтесса с совершенно необычными голосом, поворотами мысли, мелодикой — это была сенсация! Ее приняли на Высшие литературные курсы при Литературном институте, в 1961-м вышел первый сборник стихов, в том же году она вступила в Союз писателей. Матвеева вышла замуж за однокурсника, получила квартиру в проезде Художественного театра. Вскоре Новелла Матвеева запела — и стала любимицей миллионов. С 1966-го по 1986-й «Мелодия» выпустила семь ее пластинок, она часто печаталась, у нее были концерты — другой человек превратил бы это в солидные деньги и множество прекрасных вещей.

Но Новелла Матвеева существовала вне быта, как будто калькой всей ее жизни оказалась юношеская нищета. Бедно обставленная квартира. Поздно появившаяся крохотная дачка. Машина? Она не переносила транспорта, на дачу они с мужем ходили пешком. Благополучный буржуазный быт, который был так сладок, так манил в поздние советские годы, был ей неорганичен, они друг друга отторгали.

В написанной в 1934-м пьесе Евгения Шварца «Голый король» один из персонажей возмущался:

«…Ваша муза вечно отстает от событий. Вы с ней только и умеете, что просить то дачу, то домик, то корову. Черт знает что! Зачем, например, поэту корова? А как писать, так опоздал, не успел… Все вы такие!»

Все это кажется очень глупым, тем более что реплика принадлежит глупому Королю, который вскоре окажется голым. Но на самом деле эти слова произносил не Король, а сам умница и скептик Шварц, с большой иронией относившийся ко многим коллегам, просившим у начальства то одно, то другое.

В самом деле — зачем поэту корова?

Корову и домик, антиквариат и банковский счет Новелла Матвеева после себя не оставила, ей было комфортнее не в бальных, а в домашних, кухонных платьях Золушки. Ее жизнь кажется выражением высшей, надмирной сути поэзии. А божественная, сновидческая оптика стихов и песен Новеллы Матвеевой, ее волшебный поэтический голос надолго переживут то, что можно купить за деньги.

Всем этим мы обязаны счастливому стечению обстоятельств — или ее личной фее-крестной. А роль волшебной палочки сыграл молодой секретарь ЦК ВЛКСМ Лен Карпинский.



https://portal-kultura.ru/articles/books/334815-novella-matveeva-istoriya-zolushki-ne-pozhelavshey-stat-printsessoy/

завтрак аристократа

«Терпеть не могу счастливые финалы» 08.09.2021

Маша Трауб – о том, как «частности жизни» превращаются в книги


«Терпеть не могу счастливые финалы»



Её историями зачитываются домохозяйки. Молодые мамы перелистывают её книги в поисках житейских советов. Она пишет про нас с вами, про нашу повседневность, наши семьи и наших детей. Но в исполнении Трауб эта обыденность завораживает... Секретами своей «творческой кухни» писатель поделилась с корреспондентом «ЛГ».

– Мария, последняя из ваших книг называется «Не мамкай!». Расскажите о ней.

– Это книга «про материнство и детство», как я сама для себя её называю. Моя попытка при помощи литературных средств найти ответы на вечные родительские вопросы: как накормить ребёнка, как наладить общение с бабушками-дедушками, отдавать ли чадо в спортивную секцию, соблюдать ли жёсткий режим и многие другие. В книге нет чётких советов, но есть истории из реальной жизни: как я и мои знакомые находили выход из той или иной ситуации. Если кому-то эта книга поможет справиться с родительской тревожностью, я буду счастлива. Именно так я ставила себе задачу – показать, что у многих родителей схожие проблемы, а все дети – разные. У всех случаются конфликты, все мы совершаем педагогические ошибки и не всегда учимся на чужих. В книге, естественно, много смешного. Ведь про детей писать без юмора невозможно.

– Вы очень продуктивный автор. Даёте ли вы себе отдохнуть, сдав рукопись? Или поскорее беретёсь за новую?

– Иногда мне кажется, что я как девочка из детской сказки: «Одну ягодку беру, на другую смотрю, третью примечаю, а четвёртая мерещится». Когда-то одна мудрая женщина, пожилая учительница с огромным стажем, очень резко меня одёрнула. Я пожаловалась ей на то, что ничего не успеваю, устала от работы. И она строго сказала: «Радуйся, что работа есть, благодари судьбу за свою востребованность. Когда ты никому не нужна и никто от тебя ничего не хочет – вот это страшно».

– А вы ведь ещё и журналист. Есть клише, что все журналисты хотят стать писателями. Но не все становятся. Что для вас было «решающим сигналом»?

– Я всегда считала это своей профессией – складывание букв в слова, а слов – в предложения. И о писательстве не мечтала. А вот мой муж мечтал о жене-домохозяйке, и, наверное, его желание стало решающим. Он хотел видеть дома не журналиста, который сдаёт номер, улетает в командировку, задерживается допоздна на работе, а жену. Я уволилась с работы в один день и честно пробыла два месяца в роли домохозяйки и мамы. Потом начала писать на кухне вечерами. Собственно, как делаю и сейчас. И поспорила с мужем на шоколадку, что пробьюсь сама, отправив рукопись в издательство «самотёком». Взяла псевдоним и нигде не указывала своё профессиональное прошлое. Шоколадку я выиграла.

– В самом начале писательской карьеры стоял ли перед вами вопрос «о чём писать?»? Искали тему?

– Нет. В журналистике есть правило – каждый пишет о том, в чём разбирается. Я специализировалась на сюжетах из частной жизни зарубежных знаменитостей и политиков. Мне удавались «личные» интервью – я могла разговорить кого угодно про детей, бабушек, дом в деревне. Нас учили писать в удовольствие, в радость, о том, что лично тебе интересно по-настоящему. Это я перенесла в литературу. Пишу только о том, что чувствую сердцем.

– Герои ваших книг – члены семьи, родные, знакомые, соседи. Вы пишете про то, что видите, или про то, что хотите видеть?

– Источники моего вдохновения – скорее не люди, а слова и фразы. Я могу выстроить рассказ или роман, оттолкнувшись от случайной фразы. Для меня важны интерьеры – занавески, столы, стулья, тумбочки и то, что из них можно достать. Если угодно, скелеты в шкафах. А люди... Я могу поселить в эти интерьеры кого угодно. Но единство времени и места, условия ограниченного пространства – идеальная составляющая для любого литературного произведения.

– Сейчас в рейтинге ваших книг первые строчки занимают истории «про жизнь». Как вы думаете, почему они так востребованы?

– Всегда так было. Люди хотят читать про жизнь. Свою, чужую. Находить параллели или не находить. Читать про человеческие судьбы, трагедии и думать, что у них не так всё плохо. Или, наоборот, понимать, что разочарования, потери, проблемы есть у всех. Я не даю рецептов, советов, терпеть не могу счастливые финалы. Я хочу рассказать историю, поставить перед читателем зеркало. А уж что он в нём увидит...

– Вы можете назвать себя мудрой с житейской точки зрения?

– Я точно не мудрая и даже не опытная. Ни в чём. Чем старше становлюсь, тем меньше знаю и понимаю. Мудрость – в умении промолчать, не давать советов, не вмешиваться, не осуждать, вести себя достойно в любой ситуации. Мудрость – это честность, совестливость и порядочность.

– У вас много книг про детей. Есть ли золотая середина в воспитании, как считаете? Чтобы не позволять вить из себя верёвки и в то же время не пугать «кнутом»?

– Никакой середины в отношении с детьми нет и быть не может. Я бы не сказала, что воспитание – это метод кнута и пряника. Скорее, битва пустырника с валерьянкой. Для родителя. Не мы воспитываем детей, а дети нас. Другой вопрос, готовы ли мы, родители, воспитываться? Детей, я на этом настаиваю, нужно любить до одури, тискать до потери сознания, баловать. Жить их интересами. У меня, как у мамы, очень простые требования – держать себя и свою комнату в надлежащем виде, уважать старших, помогать младшим. Заботиться о доме и родителях. Уметь нести ответственность за собственные поступки.

– Интересно, а вы каким были ребёнком?

– Никто не успевал поставить мне «диагноз». Я поменяла слишком много школ. Мама из-за работы всё время переезжала из города в город, так что надолго я в одной школе не задерживалась – не случайно мои первые повести назывались «Собирайся, мы уезжаем» и «Нам выходить на следующей». В какой-то из школ я вдруг оказывалась не просто отличницей, а могла спокойно перепрыгнуть через класс. А в школе в северном городке я слыла хулиганкой. Там все отношения выяснялись во дворе с помощью куска арматуры или стульев. Кто быстрее разобьёт стул о голову противника, тот и победил. Я до сих пор такая: круглая отличница, которая может и стул на голову опрокинуть. Удивительно, что мои дети совсем разные. Сын – гений, с фотографической памятью. Сдавал всегда всё в последний момент. Но его обожали учителя. С лёгкостью поступил на бюджетное место физфака МГУ. Учится или на пять, или заваливает экзамен. Дочь же – перфекционистка с синдромом отличницы. Для нее четвёрка – трагедия. Сидит зубрит, заучивает. Её тоже все любят – за аккуратность, готовность к уроку. Но у сына был здоровый пофигизм, а у дочери – нездоровая ответственность.

– Слышала, вы занимаетесь балетом. Неужели правда?

– В детстве я танцевала в осетинском национальном ансамбле танца. А последние несколько лет я ходила в балетную студию и «выполняла класс» – станок, середина, прыжки. Мне нравился именно класс, выступать на сцене я никогда не хотела. Но студия переехала, мне стало неудобно ездить туда, и теперь, как шутит дочка, я гимнастка. Занимаюсь с тренером дочери по художественной гимнастике. Это тяжело, даже очень. Там другие требования к выворотности, растяжке. Много общей физической подготовки. Домашние шутят, что дальше я пойду или в синхронное плавание, или в акробатику. Неважно, каким видом спорта, направлением танца вы увлечены, важно чувствовать своё тело. Если оно болит, значит, вы живы. Ну, и главный секрет идеальной фигуры – есть кефир вилкой – никто не отменял.

– Для вас важно общественное мнение? Читаете ли вы отзывы на свои книги?

– Читаю, конечно. Особенно если книга только вышла и мне важно узнать, как на неё откликнулись читатели. К критике я отношусь спокойно – всё-таки я из старой журналистики, где в редакциях существовал отдел писем. И все молодые девушки должны были через него пройти. Разница в том, что тогда требовалось приложить усилия, чтобы написать отзыв, комментарий, – взять ручку, лист бумаги, сходить на почту, купить конверт, правильно заполнить адрес, послюнявить уголок, отплеваться от клея, бросить письмо в ящик. Сейчас отзыв можно оставить в один клик. Масштаб затрат другой. Но мне достались благодарные читатели. Оголтелых «хейтеров» я встречаю редко.

Беседу вела
Светлана Щербакова

«ЛГ»-ДОСЬЕ

Маша Трауб (настоящее имя – Мария Киселёва) родилась в Москве. Окончила Московский государственный институт международных отношений по специальности «журналист-международник» и Высшие литературные курсы при Литературном институте имени А.М. Горького. Автор более 30 книг. По её произведениям «Дневник мамы первоклассника» и «Домик на юге» сняты художественные фильмы. По книге «Съедобные сказки» поставлена детская опера на сцене Детского музыкального театра им. Наталии Сац.



https://lgz.ru/article/36-6799-08-09-2021/terpet-ne-mogu-schastlivye-finaly/

завтрак аристократа

Е.Лесин, А.Щербак-Жуков Сатирикино 08.09.2021

Предреволюционная Россия в юморесках, фельетонах, карикатурах и кинокартинах



34-9-1480.jpg


Аркадий Аверченко, начало прошлого века.
Фотография из книги Аркадия Аверченко
«Рассказы (юмористические)»



Что лучше отражает особенности того или иного исторического периода? Высокое искусство или низкий жанр? По каким культурным источникам, скажем, будут изучать наше время? По книгам, получившим премии «Русский Букер» и «Большая книга», или по детективам в мягких обложках? По концертам Валерия Гергиева и Дениса Мацуева или Григория Лепса и Моргенштерна? Или это будут две России и две истории?

«Это взгляд на русский модерн, – пишет в предисловии к книге «Немая империя» автор-составитель Дмитрий Занерв. – Но не сверху, не от высокого искусства, не от живописи Серова, не от симфонических экспериментов Скрябина, а снизу – от кино, эстрады, кабаре, популярных журналов, торговой рекламы и модных сортов шоколада». Он приводит интересный образ – сравнивает высокое искусство, знакомое многим по серьезным исследованиям, с гребнем волны, а все перечисленные явления массовой культуры – с «завихрениями в толще воды». В первую очередь Занерв анализирует русское кино первых двух десятилетий ХХ века. Актеры Вера Холодная, Вера Каралли, Витольд Полонский, Иван Мозжухин, режиссеры Яков Протазанов, Петр Чардынин, многоликие и многогранные Александр Вертинский, Владимир Маяковский – вот только некоторые герои книги. Причем о них не только идет рассказ, они предстают во всей своей красе на страницах крупноформатного издания, каждая страница которого выглядит как готовый постер. Кстати, как гласит надпись на последней странице, в книге «авторский макет и верстка»…

Выводы, к которым автор приходит – нет, не в конце книги, а в ее середине, не особенно радостные. По его мнению, в отличие от кинематографа, скажем, Америки и Европы, с их Дэвидом Гриффитом и Чарли Чаплином, «русское дореволюционное кино не использовало свой исторический шанс стать адекватным зеркалом русской действительности и тем самым предотвратить разрыв неба и земли, культуры и жизни, который в итоге привел к революции и падению монархии». Автор наглядно демонстрирует то, как русское дореволюционное кино старательно избегало серьезных тем, уходя в сентиментальность и мелодраму. А кто же тогда отразил черты времени? Фельетонисты, юмористы, карикатуристы! «В отличие от рано наступившего формального застоя в русском кино смелость художников «Сатирикона» только нарастала». На последних 100 с лишним страницах текста нет. На них одна тематическая «фильма» следует за другой, всего 27. Автор, сверставший их из карикатур, печатавшихся в журнале «Сатирикон», так и назвал раздел – «Сатирикино». А в конце – список авторов в алфавитном порядке – от Аверченко до Яковлева…

34-9-3480.jpg
Юмористы и карикатуристы лучше других
почувствовали, что происходит в стране.
Иллюстрация из книги «Немая империя.
Видимая и невидимая Россия 1908-1918»


Конечно, одним из самых ярких юмористов того периода был Аркадий Аверченко (1880–1925). В этом двухтомнике опубликованы его первые сборники юмористических рассказов. Писатель совсем не забыт, но его, как нам кажется, еще надо читать и перечитывать. Он не просто актуален, он кажется современником, который буквально несколько минут тому назад с тобой выпивал и разговаривал. Хотя, конечно, собеседники у него были другие. Для нас, например, Василий Розанов сейчас кто? Классик, философ-маньяк, эротоман, антисемит и юдофил, персонаж Венедикта Ерофеева. А тогда, для читателей, для Аркадия Аверченко, он был коллегой-журналистом, объектом пародий и шуток:

«Придя в редакцию, Меньшиков подошел к столу Розанова и протянул ему руку.

– Здравствуйте, Василь Васильич!

(…)

– Брак не есть наслаждение… – бормотал Розанов, скрипя пером. – Брак есть долг перед вечным…»

Боже, все как у нас! Все как сегодня. Только не пером скрипим, а по клавиатуре колотим с бешеной силою, чтоб аж звон в ушах. У Аверченко в рассказах не так уж и много политики. Но когда читаешь рассказы, где она есть, с ужасом понимаешь, что за 100 лет в России ничего не изменилось. Казалось бы сверхактуальные, однодневные, фельетоны его совершенно не устарели. Названия разве что у некоторых инстанций поменялись. Вещи же, в которых политики почти нет… Вот, скажем, рассказ «Лекарство»:

«– На какую улицу? – спросил я, оборачиваясь к своей спутнице.

– Такая… длинная. Я позабыла, право, как она называется.

– А, длинная! Так бы вы и сказали. Вероятно, еще по бокам стоят дома и у каждых ворот сидит дворник.

– Да, да. Что-то в этом роде. Там еще есть четырехэтажный дом с такими воротами.

– С какими?

Она вытянула вперед пальцы и неопределенно пошевелила ими.

– Вот с такими, знаете?..»

34-9-123250.jpg
Немая империя. Видимая
и невидимая Россия 1908–1918.–
М.: Зебра Е, Галактика,Мелихово,
2021. – 336 с.


Ага, а потом был советский кинофильм «Джентльмены удачи», где «мужик в пиджаке» и «а вот и оно – дерево». А вот рассказ «Визитер». О том, что в праздники все ходят с визитами (сейчас это особенно хорошо умеют делать Деды Морозы) и аккуратно напиваются. В результате бывает вот что:

«– Где были у заутрени?

– В университетской. Хотел было в Исаакиевский собор, да далеко, знаете, от меня.

– Я думаю, – сказал хозяйка.

– Да, – подтвердил чиновник. – Минут сорок нужно ехать.

– Откуда?!

– Да от меня!

– Помилуйте, что вы говорите! Как же от Харькова до Петербурга сорок минут езды?

Чиновник встал, потрясенный до самого дна.

– Это… какой город?»

Ага, а потом был советский кинофильм «Ирония судьбы, или С легким паром!»…

И т.д. и т.п. И проч. и проч.

Кроме всего прочего, в издании есть интересный раздел «Первые книги Аверченко в критике и воспоминаниях» (среди авторов Александр Куприн, Петр Потемкин и Михаил Кузмин).

34-9-112250.jpg
Аркадий Аверченко. Рассказы
(юмористические). В 2 т. / Изд.
подгот. Д. Николаев.– М.:
Ладомир: Наука, 2021. –
516 + 604 с.
(Литературные памятники).


Ну, и самое главное. А это, разумеется, как и всегда в серии «Литпамятники», – Приложения. Здесь читатель найдет подробные примечания и статью Дмитрия Николаева (не уверены, впрочем, что г-на Николаева зовут именно Дмитрий, ибо в книге он обозначен как «Д.Д. Николаев») – «Такого писателя… в России никогда еще не было»: Первые книги Аркадия Аверченко». Здесь и картина эпохи, и краткий экскурс в русскую юмористику того (и предшествующего) времени. И фигура Аверченко, эволюция его, в связи с событиями 1917 года, к сожалению, вынужденная. Недолгая, но часто яркая жизнь и судьба журналов тех лет, потрясающая история «Сатирикона», собравшего истинное «созвездие» имен. Кстати, забавная деталь: «…еще одной причиной сотрудничества во многих журналах являлось то, что «Сатирикон» просто не мог вместить всего написанного Аверченко». И еще одна, из той же серии: «Если мы пролистаем подшивку «Сатирикона» и «Нового Сатирикона», то увидим среди пародируемых и высмеиваемых многих из тех, кто печатался в журнале – часто в соседних номерах, а то и на соседних страницах…» Как это похоже на нас и наше время!.. Время, однако, идет, и не просто идет, оно бежит, и Россия неумолимо приближается к 1917 году: «В рассказах и фельетонах мы теперь находим ужас и боль, страдание и презрение, злость и тоску… В сентябре со страниц «Нового Сатирикона» исчезает лозунг «Да здравствует демократическая республика!», а на обложке первого октябрьского номера появляются новые – горькие и страшные слова: «Отечество в опасности». А ведь это не просто октябрь, а тот самый октябрь – Великий Октябрь, октябрь 1917 года. Продолжим цитировать: «18 июля 1918 года «Новый Сатирикон» запретили». Дальнейшее очевидно: «Король русского юмора объявил войну новым королям Совдепии…» Впрочем, это уже другая история, а здесь речь идет о первых, все-таки именно юмористических рассказах. И их первых изданиях. Об этом вторая статья Дмитриева – «История текста и текстологические принципы издания первых книг Аверченко»: «В настоящем издании в основном корпусе тексты печатаются по первым изданиям сборников «Рассказы юмористические (Книга первая)» (1910), «Рассказы юмористические (Книга вторая)» (1910), «Рассказы юмористические (Книга третья)» (1911), в разделе «Дополнения» – по первому изданию сборника «Веселые устрицы. Юмористические рассказы» (1910). Из изменений, сделанных при переиздании этих сборников в основной текст вносятся те, которые безоговорочно можно считать авторскими… В настоящем издании первые книги А.Т. Аверченко впервые после 1917 года публикуются без искажений…». Суть и смысл этих искажений таковы: «…правка первых сборников в переизданиях советского времени носит произвольный характер и никак не обусловлена идеологически или иными цензурными соображениями. Определяющей здесь является неряшливость издателей, а возможно, и сознательное стремление издателей «улучшить» текст…» Стремление это, как нам кажется, вполне естественно и понятно. Аверченко (возможно, подсознательно) воспринимался как живой, только что принесший рукопись автор. Вот он буквально несколько минут тому назад был здесь, а сейчас вышел и пропивает аванс.




https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-09-08/9_1094_russia.html
завтрак аристократа

Ю.Коваленко «Картины в костер Боттичелли не бросал» 9 сентября 2021

КУРАТОР ВЫСТАВКИ В МУЗЕЕ ЖАКМАР-АНДРЕ АНАА ДЕБЕНЕДЕТТИ  -  О НЕРАЗРЕШЁННЫХ ЗАГАДКАХ ЖИВОПИСЦА, ЕГО ЦЕЛОМУДРЕННОЙ ЛЮБВИ И АУКЦИОННЫХ РЕКОРДАХ


10 сентября в парижском Музее Жакмар-Андре открывается выставка «Боттичелли — художник и дизайнер» — одно из главных событий французского арт-сезона. На ней представлены около 40 произведений Сандро Боттичелли из хранилищ Лувра, галереи Уффици, Национальной галереи Лондона, Музеев Ватикана, Берлинской картинной галереи, амстердамского Рейксмюзеума и частных коллекций, а также работы мастеров его окружения. О тайнах работ Боттичелли, его отношениях с семейством Медичи и дизайнерском таланте художника накануне вернисажа «Известиям» рассказала куратор экспозиции, искусствовед Ана Дебенедетти.

«Он написал сотню Мадонн с младенцем»

— Имя Боттичелли гарантирует грандиозный успех любой выставке. Почему мы сегодня так восхищаемся этим художником — наверное, гораздо больше, чем его современники?

— Потому что для нас в творчестве Боттичелли воплощены идеалы такой красоты, которая волнует и сегодня. Его изысканные Мадонны и Венеры — само совершенство, они по-прежнему вызывают всеобщее восхищение.

— Можно ли считать Боттичелли новатором или даже авангардистом для своего времени?

— Я бы так не сказала. Но он, несомненно, был художником, который отражает дух своей эпохи и гуманистические взгляды семейства Медичи, которое правило Флоренцией. Его самые знаменитые полотна «Весна», «Рождение Венеры», «Паллада и Кентавр» и другие выражают в живописи идеи, которые господствовали в философии, литературе и поэзии того времени.

123

Фото: Общественное достояние
Картина «Весна» художника Сандро Боттичелли



— Какой вам представляется личность Боттичелли? Похож ли он на персонажей своих полотен?

— Биограф Джорджо Вазари (художник, автор энциклопедического «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих». — «Известия») писал о нем, как о человеке очень приятном, отзывчивым, веселом, обожавшим подшучивать — в частности, над своими помощниками. Ему были не чужды все радости жизни. Боттичелли был интеллектуалом, который прекрасно разбирался в искусстве, любил литературу. Когда в истории Флоренции начался краткий период правления монаха Савонаролы, он попытался создать новую эстетику, которая отвечала бы взглядам проповедника. То есть он умел приспосабливаться к переменам, которые происходили в его городе.

123

Фото: Общественное достояние
Автопортрет художника Сандро Боттичелли (фрагмент)


— В 25 лет Боттичелли открыл во Флоренции свою мастерскую. Каждая картина была плодом совместных усилий мэтра и его учеников или некоторые из них создавали только его помощники?

Существовали разные уровни сотрудничества Боттичелли с подмастерьями. В его ателье осваивали живописные азы молодые ученики, они готовили краски и холсты. У него работали и опытные помощники, которые переводили рисунки мэтра на холст. Наконец, лучшим из них Боттичелли доверял исполнение некоторых частей своего замысла. Некоторые писали пределлу (нижнюю часть алтарной картины. — «Известия») или пейзаж, а композицией картины и ее основной частью занимался обычно сам живописец.

— Какая атмосфера царила в художественном мире Флоренции?

— Артистическая жизнь в городе била ключом. Между собой конкурировали мастерские, которые находились близко друг от друга. Законченные работы до передачи клиентам выставляли в разных общественных местах, корпорациях, церквях и часовнях. Все знали, что делается у соседей. Художники что-то заимствовали друг у друга, вели творческий диалог. Разумеется, между ними существовало соперничество, которое проходило в веселой, непринужденной атмосфере. С командой Боттичелли состязались превосходные мастерские Андреа Веррокьо или Антонио дель Поллайолы. Чтобы иметь хорошие заработки, все пытались привлечь как можно больше клиентов.

123

Фото: ИЗВЕСТИЯ/Юрий Коваленко
Куратор выставки в «Боттичелли — художник и дизайнер» Ана Дебенедетти



Успех к Боттичелли пришел очень рано. Он работал исключительно на заказ?

— Не только, хотя у художников Ренессанса их было множество. Они создавали огромные полотна для церквей, обслуживали флорентийскую буржуазию, которая охотно покупала работы на религиозные темы и заказывала портреты. Например, он написал сотню Мадонн с младенцем — одних по заказу, другие, можно сказать, впрок, для продажи прямо в его мастерской.

— «Рождение Венеры», как полагал знаменитый русский искусствовед Павел Муратов, — не только лучшая из картин Боттичелли, это лучшая из всех картин на свете». Но почему многие его полотна до сих пор полны неразрешенных загадок?

— Думаю, что сам художник изначально хотел, чтобы его произведения были окутаны тайной. В эпоху Боттичелли о его картинах бесконечно спорили, их обсуждали, высказывали различные предположения. Надо смириться с тем, что в «Весне» нам далеко не всё понятно и что, возможно, мы ее никогда не поймем до конца. Тем лучше — каждый волен интерпретировать боттичеллевские аллегории на свой лад.

123

Фото: Общественное достояние
Картина «Рождение Венеры» художника Сандро Боттичелли



— Что его побудило взяться за иллюстрации к «Божественной комедии»?

— Существует знаменитый цикл из 92 рисунков Боттичелли, посвященный «Божественной комедии». Изначально их должно было быть 100 — по количеству песен, но, по всей видимости, остальные утеряны. Наиболее законченная — серия «Ад», который очень метафоричен, тогда как «Чистилище» и «Рай» менее выразительны, их труднее иллюстрировать. Все эти рисунки полностью созданы самим Боттичелли без участия помощников.

«Ему пришлось приспособиться к рынку»

— Выставка посвящена не только Боттичелли-художнику, но и дизайнеру. Наверное, в последнем качестве он плохо известен?

Боттичелли-дизайнер работал в сфере прикладного искусства, создавал рисунки для гобеленов, маркетри, вышивок, гравюр. Для них художник адаптировал свои гениальные изображения Венеры, Минервы или Благовещения.

— Как складывались его отношения с семейством Медичи? Они правили Флоренцией три столетия, были щедрыми меценатами, а художник, несмотря на его гениальность, оставался на положении ремесленника? Или властители были с ним на дружеской ноге?

— Известно, что Лоренцо Медичи и его племянник Лоренцо ди Пьерфранческо заказывали работы Боттичелли, который был одним из их любимцев. Он входил в элитный круг лучших живописцев Флоренции, которая была тогда относительно небольшим городом. Однако не думаю, что его отношения с Медичи можно считать дружескими.

— Разве не странно, что придворный художник Боттичелли попал под влияние фанатичного монаха-доминиканца Джироламо Савонаролы?

— Нельзя сказать, что Боттичелли стал последователем Савонаролы. Но смена его манеры в последний период творчества, переход к более архаичным формам живописи, свидетельствует о том, что он отдавал себе отчет в происходящем. Чтобы его мастерская могла существовать, ему пришлось приспособиться к рынку, к смене клиентуры, к ее новым вкусам. Кроме того, имя художника не встречается в документах, связанных с правлением Савонаролы во Флоренции. Он никогда публично не выступал в его защиту.

— Согласно преданию, Боттичелли предавал огню на одной из площадей Флоренции свои полотна, которые Савонарола считал еретическими. Так ли это?

— Нет, картины в костер он не бросал, это не более, чем легенда, которая не нашла подтверждения в исторических хрониках. До наших дней благополучно дошли прекрасные изображения Венеры на черном фоне. Напротив, есть подтверждения того, что в те годы свои работы публично предавали огню другие художники.

123

Фото: Общественное достояние
Симонеттой Веспуччи


Боттичелли увлекся прекрасной Симонеттой Веспуччи, которая служила ему моделью Мадонн и Венер, но эта любовь была платонической?

— Еще один неразгаданный миф. Симонетта отличалась исключительной красотой, в нее был влюблен Джулиано Медичи, который посвятил ей свою победу на рыцарском турнире в 1475 году. Увлечение Джулиано отвечало понятиям куртуазной любви. Поскольку она была замужней дамой, такая любовь могла быть только целомудренной. Симонетта олицетворяла собой тип идеальной женщины, который царствовал в итальянской литературе на протяжении нескольких веков. В конце концов она стала аллегорическим персонажем для Боттичелли. На афише и на каталоге нашей выставки воспроизведен подлинный портрет Симонетты, написанный им много лет спустя после ее смерти в 23 года (художник завещал похоронить себя рядом с Симонеттой во флорентийской церкви Оньисанти. — «Известия»).

— Вам не кажется странным, что Боттичелли, как и Леонардо да Винчи и Микеланджело, никогда не обзаводился семьей и не имел потомства?

— Он не был женат, но жил в одном большом доме вместе с многочисленным семейством своих братьев, их жен и детей.

«Боттичелли — художник и дизайнер»

Афиша выставки «Боттичелли — художник и дизайнер»

Фото: ИЗВЕСТИЯ/Юрий Коваленко



— Тот же Вазари писал, что Боттичелли хорошо зарабатывал, его труды щедро оплачивали и Медичи, и папа римский, но жизнь он вел беспечную, «всеё промотал и растратил» и в конце концов окончательно разорился. Биографу можно верить?

— К сожалению, мы не располагаем бухгалтерскими книгами Боттичелли, но знаем, что его родственники отказались от наследства. Это значит, что художник оставил после себя большие долги, за которые семья не захотела расплачиваться.

«Он был выдающимся дизайнером»

Почему Боттичелли после смерти так быстро забыли и заново открыли только в XIX веке?

Забыли, потому что его поздняя манера не отвечала вкусам, царившим в первую половину XVI века. В конце жизни он отказался от перспективы в своих картинах. Его персонажи становились менее реалистичными и более символичными, монументальными, занимали почти всё полотно. В картине «Мадонна с младенцем и Иоанном Крестителем» видно, что он как бы возвращается к иконе.

— Да и сама Флоренция, которая доминировала на художественной сцене, уступила место Риму?

— В Вечный город перебрались великие живописцы, которым сам папа римский заказывал работы. Поколение Боттичелли потеснили такие художники, как Рафаэль и Микеланджело, которые господствовали в искусстве вплоть до XIX века, когда Боттичелли снова открыли.

Некоторые искусствоведы считают, что картины Боттичелли, в частности «Рождение Венеры», служили источником вдохновения для Модильяни. Есть ли между ними какая-то взаимосвязь?

— Я не специалист по Модильяни. Но совершенно очевидно, что в XIX веке Боттичелли оказал сильное влияние на все изобразительное искусство и в наибольшей степени на английских прерафаэлитов. В их эстетике нашло отражение его творчество.

В начале нынешнего года «Портрет молодого человека с медальоном» кисти Боттичелли был продан на аукционе Sothebys за $92,2 млн, что почти в 10 раз больше его предыдущего ценового рекорда. Чем вы объясняете этот феноменальный результат?

Тем, что на арт-рынке все меньше и меньше произведений старых мастеров. Поэтому любое появление выдающейся работы сопровождается ажиотажем. Отсюда и беспрецедентная схватка за «Портрет молодого человека с медальном» (некоторые источники утверждают, что картину приобрел россиянин. — «Известия»). Дальше цены будут только расти.

Картина Сандро Боттичелли «Портрет молодого человека с медальоном» на предаукционном показе Sotheby’s в Лондоне

Фото: TASS/Zuma



— Находятся ли его работы в частных коллекциях?

— Все лучшие полотна Боттичелли давно находятся в музеях, но есть несколько и в частных коллекциях. Два из них мы показываем на выставке в Музее Жакмар-Андре.

— Можно ли считать, что сегодня известны практически все его картины?

— В мире искусства не прекращаются поиски забытых или неизвестных шедевров. Наверняка нас еще ждут неожиданные находки, связанные с Боттичелли.

— Не кажется ли вам, что Боттичелли нанесен «репутационный» урон тиражированием его шедевров в рекламе (часто пошлой) косметики, бриллиантов, белья, обуви, духов, конфет и т.д.?

Это лишний раз доказывает, что он был выдающимся дизайнером, который и поныне востребован в разных сферах и, в частности, в рекламе. Этим надо скорее восхищаться, а не критиковать.

— Какая ваша любимая работа Сандро Боттичелли?

— Трудно сказать, поскольку они все замечательные. Но я бы все-таки выбрала его рисунки к «Божественной комедии». Все они написаны самим мастером без участия мастерской. Именно в них в наибольшей степени проявился его гений.

СПРАВКА «ИЗВЕСТИЙ»

Один из величайших художников эпохи Возрождения, Сандро Боттичелли (1445–1510) представляет флорентийскую школу живописи. Учился в мастерских Филиппо Липпи и — вместе с Леонардо да Винчи — Андреа Вероккьо. Участвовал в росписи Сикстинской капеллы в Ватикане, фрески для которой создавал Микеланджело. Посещал Платоновскую академию во Флоренции, в которой общался со знаменитыми философами и поэтами своей эпохи. Его самые работы «Весна» и «Рождение Венеры» хранятся в галерее Уффици на родине художника. Умер он в бедности, был забыт до середины XIX века, но сегодня цены на его работы приблизились к отметке $100 млн.



https://iz.ru/1218957/iurii-kovalenko/kartiny-v-koster-bottichelli-ne-brosal

завтрак аристократа

Юрий Каграманов Время (и бремя) чёрных? (окончание)

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2859423.html


Граф Артюр де Гобино, который считается основоположником расовой теории (в 2001 году на русском вышла его книга «Опыт о неравенстве человеческих рас») зря порицается за то злоупотребление, которое сделали из его трудов национал-социалисты (у одного автора я даже нашел утверждение, что Гобино был «почитателем Гитлера», хотя граф опочил еще в 1882 году). Он, действительно, считал белую расу образцом силы и красоты, но он не превращал ее в некий абсолют. У Гобино есть представление о «текучести» в расовой географии. Раса стремится сохранить себя, и это правильно, но это возможно лишь до определенного момента. Рано или поздно раса утрачивает силы сопротивления чужому и смешивается с другими расами. Складывается новая раса, с течением времени приобретающая «признаки чистоты». Более того, Гобино считал, что «цивилизация возможна только при смешении крови»; это, как мне представляется, спорное утверждение, но оно окончательно снимает с нашего француза обвинения в расизме.

Похоже, что в Соединенных Штатах белые утрачивают силы сопротивления черным и другим цветным. Критическая теория рас в содружестве с препарированным на новый лад марксизмом становится орудием ниспровержения всей евро-американской цивилизации.

Когда мы видим в голливудских фильмах, как иссиня-черный мужчина обнимает белую женщину или, наоборот, белый мужчина обнимает иссиня-черную женщину, не следует думать, что все американцы испытывают удовлетворение при виде такого рода картинок. Это — кинематографическое приношение критической теории рас.  В реальности белые, особенно в сельской местности, инстинктивно сопротивляются расовому смешению. Призыв Трампа «Верните нам «Унесенные ветром» (во враждебной ему прессе истолкованный как «верните нам унесенных ветром», что не то же самое) был услышан многими. И в среде чернокожих многим совсем не нравится та буза, которую подняли их агрессивные сородичи.

В целом политика синих (демократов) встречает сопротивление на местах.  К примеру, две трети графств (всего их около трех тысяч), проигнорировав требования правительства, отказались сдавать оружие, находящееся в частном пользовании; в ответ на что президент Байден, хорошо не подумав, пригрозил им ядерной бомбой.  В ряде штатов приняты законы, запрещающие преподавание в государственных школах критической теории рас. Страну охватило движение разноуровневых сецессий, как их называют по образцу событий, имевших место в древнем Риме: отдельные городские районы отделяются от городов, с которыми они не хотят иметь ничего общего, города отделяются от графств, графства от штатов; и есть штаты, в их числе такие крупные, как Техас и Калифорния, которые подумывают об отделении от государства Соединенных Штатов.

Но, похоже, время работает против консервативной Америки. В жизнь входят поколения, прошедшие через «лагеря перевоспитания», в каковые ныне превратилось большинство школ; не говоря уже об университетах (нынешнее состояние образовательной системы характеризуют словами «второе убийство Сократа»). Таким образом год от года прибавляется «полку» радикалов. Кроме того, продолжается приток иммигрантов, с традиционной Америкой малознакомых и ей, как правило, чуждых.

И расовое смешение идет своим ходом, множится число мулатов, которые, возможно, и станут когда-нибудь большинством населения в Соединенных Штатах. Мулата всегда относили к числу негров, особенно на Юге, даже если он октерон  (то есть имеющий в себе осьмушку негритянской крови). У Фолкнера мулат чаще всего — трагическая фигура: бурление кровей заставляет его чувствовать себя «ни в сих, ни в оных».

Ошибочно думать, что после национал-социализма о значении крови нельзя и заикаться. Кажется, Гёте принадлежит мысль, что любая идея, даже самая правильная, может быть доведена до абсурда. Так произошло у национал-социалистов с представлением о значении крови. На самом деле кровь для человека тоже важна: она несет в себе «иероглиф наследственности», родовую информацию, в определенных случаях побуждающую его поступать тем или иным образом, обычно бессознательно или полусознательно.

Между прочим, вопрос крови сыграл определенную роль и в Русской революции. На это обратил внимание Фёдор Степун: «Вопрос о незаконных детях, о г н е в н о й    и   н е р в н о й   б а р с к о й   к р о в и  (разрядка моя. — Ю.К.) в жилах русских крестьян, лишь мимоходом затронутый Буниным в его «Суходоле», представляется мне, к слову сказать, как социологически, так и психологически, очень интересною темою большевистского бунта». «Полукровки», только не в расовом, а в социальном смысле, первыми побежали с фронта Германской войны, первыми стали громить помещичьи усадьбы, оазисы высокой русской культуры (как считают новые исследователи, усадебная культура была не дворянской, а дворянско-крестьянской).

Мулаты, беспокойная «прослойка» меж двумя расами, играют ведущую роль в «негритянской революции». Их фенотипическая близость к белой расе облегчает многим белым участие в BLM, куда «раскаявшихся» бледнолицых пока еще «великодушно» принимают; или, по крайней мере, сочувствие к этому движению. Поразительно, но по данным на 2017 год более половины белых американцев сочувствовали BLM! Потом, правда, после серии погромов, учиненных «черными марксистами», число сочувствующих снизилось, но все равно остается очень большим. В составе самого движения и сегодня, по некоторым прикидкам, каждый третий — белый или, если угодно, «белый негр».

Многим наблюдателям представляется загадочной поддержка, которую оказывают BLM элитные круги, в их числе финансовые воротилы Уолл-стрит и Силиконовой долины; перспектива «экспроприации экспроприаторов», по Марксу, о которой грубо напомнила гильотина, поставленная активистами BLM перед домом миллиардера Джефа Безоса, не может их радовать; равно как и призрак «нового Коминтерна». Полагаю, что главная причина такого странного поведения — страх: BLM овладела улицей и может сложиться ситуация, когда никакие заборы не остановят мятежников; кадры из эйзенштейновского «Октября», где революционные матросы перелезают через какие-то ворота, ведущие к Зимнему дворцу, всем хорошо известны.

«Победители боятся побежденных» — ситуация, знакомая еще древнему Риму в его закатный период, когда раб на улице перестал уступать дорогу кому бы то ни было.

Но еще, возможно, элиты надеются овладеть движением: революция — это ведь «чертово колесо», по выражению Аркадия Аверченко: никогда не угадаешь, кто в конечном счете окажется наверху.

Пока что негр, «встающий с колен», принуждает опускаться перед ним на колени белых, включая самых важных персон. Вирус заискивания перед черными революционерами проник и в государственные структуры. Инфекция нового типа успешно распространяется и за пределами Америки. Постепенно вся мировая политика и особенно культурная политика начинает строиться по силовым линиям, отправляющимся от понятия расы. Американский «пожар» распространяется прежде всего в англо-саксонских странах, начиная с Англии. Пример подает Оксфорд, интеллектуальная столица англо-саксонского мира. На филологическом факультете Шекспир заклеймен «расистом», прежде всего за его «Бурю», где в неприглядном свете выведен дикарь Калибан. В число «расистов» попала даже Джейн Остин только за то, что она любила пить чай с сахаром, а эти продукты попадали в Англию из колоний.  На музыкальном факультете выступают с требованием запретить исполнение произведений, в частности, Баха, Моцарта, Бетховена только потому, что они создавались «во времена рабства», хотя эти композиторы не имели даже отдаленного отношения к работорговле; доходят до того, что требуют отменить нотное письмо, так как это знак «превосходства белых».

А в соседнем с университетом колледже учащиеся, при попустительстве начальства, сняли со стен портреты Елизаветы II и адмирала Нельсона и повесили вместо них портреты Греты Тунберг и какой-то «пакистанской активистки Малалы Юсафзай».

Уже добрую сотню лет говорят и пишут о «закате Европы» (европейской цивилизации, распространяющейся, естественно, на Соединенные Штаты), но   т а к о г о   скоропалительного заката не ждал никто.

Демографы предсказывают, что до конца столетия в Европу вселится один миллиард африканцев. И, может быть, с ним вместе проберется «кувырколлегия из экваториального террариума», пугавшая еще Леонида Леонова. Возможно, что приведенная цифра завышена, но даже сотня-другая миллионов радикально изменит лицо Европы, точнее, западной ее части. Психологически она к этому уже готовится.

На пороге XX века Киплинг в знаменитом стихотворении «Бремя белых» обратился к белому человеку (прежде других к американскому белому человеку) с императивным призывом:

Ты (о, на каком ветрище!)

Светоч зажжёшь Ума…

Сегодня ветрище задувает неверные огоньки «западного духа». Умственное хозяйство Запада пребывает в глубоком упадке; отдельные успехи не могут изменить общую неприглядную картину. И особенно это относится как раз к Соединенным Штатам.

В той перспективе, о которой здесь идет речь, Восточная Европа находится в относительно более выгодном положении. Россия и прилегающие к нам с запада страны не участвовали в заморской экспансии, поэтому мы экзотическим странам, слава Богу, «ничего не должны» (русская экспансия шла в южном и восточном направлении, и покоренные русскими малочисленные народы, даром что у некоторых из них за плечами была древняя культура, никакого существенного влияния на русскую культуру не оказали, зато русскую культуру усваивали). А о том, к чему приводили редкие непосредственные контакты русских людей с Африкой, лучший пример показывает Николай Гумилёв. Он много путешествовал по Африке, был впечатлен ее звуками и цветами, но на тайные «зовы» ее не поддавался, писал:

Там смотрит в душу чей-то взор,

Отравы полный и обманов.

Подобно крестоносцам былых времен, поэт оставался «одет в броню своих святынь».

Но Запад гипнотическому влиянию Африки поддался, а наши глаза и уши всегда были на Западе, и всегда была склонность к подражательным действиям.

Особенно молодое поколение склонно «хватать с ветра» многое из того, что приходит оттуда.

«Африканизация» Европы начиналась как будто с безобидного: негр заражал белого своей детскостью, непосредственностью, равно как и своей танцующей экстатичностью, контрастирующей с европейской «собранностью». Но чуткий Андрей Белый уже тогда, в 20-х годах писал: Африка «бродит и бредит» в крови западного человека «уродливо дикой фантазией, беспутицей плясовой, разукрашенной жизни; бытом, стилем и модами; и даже — манерой держаться». И далее: «Негр уже среди нас: будем твердо: арийцами». Опять-таки, ценность арийства не может быть присвоена национал-социализмом.

А подъем «почерневшего» марксизма в Соединенных Штатах приводит нас к удивительному заключению: «передовая» Америка повторяет зады русской истории.  В самом деле, тон происходящих там событий сильно напоминает русскую катастрофу 1917-го и последующих лет, на что постоянно указывают американские авторы консервативного направления.

И тут возникает еще одна аналогия, указывающая на новую для нас опасность. Когда говорят, что Америка обращается «внутрь себя», это верно для настоящего момента. Но такое обращение внутрь себя грозит обернуться, уже оборачивается вывертом, который ничего хорошего не принесет. Потому что революционеры бээлэмовского типа, подобно большевикам, грезят о мировой революции.  Но большевики, за редкими исключениями, не могли опереться на дипломатическую службу прежней России: посольства за рубежом вольно или невольно сохраняли лояльность в отношении временного правительства или даже свергнутого царя. «Черные» революционеры в этом смысле находятся в гораздо более выгодном положении: они пользуются поддержкой государственных структур. Так, в мае сего года Государственный департамент предложил всем представительствам Соединённых Штатов за рубежом поддерживать пропаганду BLM. Отчасти благодаря их усилиям эта аббревиатура становится мировым трендом. Сам зицпредседатель всея Америки, засевший в Белом доме, в иных случаях говорит языком BLM. Что не удивительно, если учесть, что среди сотрудников его аппарата немало сторонников этого движения.

Американский парадокс: происходит плавный переход от либерального государства к революционному, по сути своей антагонистическому в отношении этого государства. Пока, во всяком случае, так. Впереди неминуемые «овраги», в которых поломают ноги многие из тех, кого сегодня влечет, вольно или невольно, «светлая дорога в будущее».

Сторонники BLM есть и в армии. Новый министр обороны Ллойд Остин, чернокожий, успел провести чистку в армии, уволив генералов и офицеров, о которых известно, что они симпатизируют Трампу. А председатель Объединенного комитета начальников штабов (высшая должность в вооруженных силах) генерал Марк Милли, безупречно белый, призвал всех военнослужащих изучать произведения Маркса и Ленина; имея в виду те их произведения, что адаптированы для нужд нынешних черных революционеров. Готовятся к мировой революции?

«Нами человечество протрезвляется, мы его похмелье» —  мысль Герцена (цитирую его по памяти), как бы брошенная в наше время, только теперь обретает полноту смысла. Слово «похмелье» довольно точно определяет психологическое состояние нашего народа. И надо надеяться, что нового типа революция, разгорающаяся на Западе, не найдет у нас сколько-нибудь серьезного отклика. Тем более, что у нас практически нет физических носителей «негритянства». Ироническое «сожаление» А.К.Толстого:

Как жаль, что между нами

Арапов нет у нас…

(арапами тогда называли негров) мы и сегодня с облегчением можем воспринимать как шутку.

Путь нашего народа должен быть другой: консолидация над «важными гробами» (Пушкин).

Постскриптум. Когда я писал, что никто не ждал такого катастрофического заката, я не знал об удивительном пророчестве (быть может, самим автором его не осознанном как пророчество), какое содержит стихотворение Владимира Уфлянда «Меняется ли Америка», датированное 1958 (!) годом. Оно стоит того, чтобы привести его здесь целиком.

Меняется страна Америка,

Придут в ней скоро Негры к власти.

Свободу, что стоит у берега,

под негритянку перекрасят.

Начнут посмеиваться Бедные

Над всякими Миллионерами.

А некоторые

будут

Белые

Пытаться притвориться Неграми.

И уважаться будут Негры.

А самый Чёрный будет славиться.

И каждый Белый

будет первым

при встрече с Негром

Негру кланяться.

Пока еще не видно «самого Чёрного» — харизматической личности, которая возглавит «негритянскую революцию». А все остальное осуществилось или близко  к осуществлению.


Журнал "Дружба народов" 2021 г. № 8

https://magazines.gorky.media/druzhba/2021/8/vremya-i-bremya-chyornyh.html

завтрак аристократа

Якоб Вальтер ПОД ЗНАМЕНАМИ БОНАПАРТА ПО ЕВРОПЕ И РОССИИ - 6

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2850486.html и далее в архиве



ГЛАВА III
КАМПАНИИ 1812–1813 гг. (продолжение)



Той ночью я случайно встретился с моим товарищем из 2-й роты, которого звали Ш. Это был третий мой земляк, которого я встретил на пути из Смоленска в Москву, и обратно к этому месту. С этим офицером также был человек, скорее, верный друг, поскольку он уже не мог его называть «слуга» или «Йоганн». И в самом деле, солдаты теперь ничем не отличались от офицеров, так как ни на одном из мундиров уже не было никаких знаков различия. Офицеров отгоняли от костров так же как и рядовых, если они пытались занять у него место не имея на то достаточных прав. Только взаимная поддержка могла укрепить дружбу. У моего земляка, с которым у меня были когда-то хорошие отношения, имелся рис, взятый им в Москве, хотя и очень немного. У меня же – маленький кусочек мяса, который я отрезал от головы собаки, валявшейся недалеко от нашего костра. Чтобы согреть наши желудки, мы добавили ко всему этому воды и сварили. Прошла только половина требуемого времени на приготовление, а мы уже приступили к трапезе и, хотя мясо уже изрядно воняло, да и соли не имелось, мы проглотили все это с большим аппетитом, чувствуя себя счастливыми, оттого что наконец-то съели чего-то горячего.

Незадолго до отъезда, он сказал мне: «У меня была буханка хлеба для моего офицера. А вы отняли ее у меня». Я почувствовал такую душевную боль, которую я никогда не смогу забыть до конца своей жизни. Вот как ложное убеждение может превратить друга в негодяя и сделать его жалкой пародией на человека из-за кусочка хлеба. Теперь я по-настоящему убедился, как низко мы пали: наши мозги совершенно очерствели, и никаких чувств больше не осталось. Я выругался и ответил: «Товарищ, вы не правы. Я не видел и не брал никакого хлеба. Я предпочел бы скорее дать вам хлеба, чем отнимать его». Но, бесполезно. Он остался при своем мнении, и вскоре смерть нашла его.

Перед Борисовом, около 11-ти часов вечера, за лесом, мы разбили лагерь, и нам показалось, что русские окружили нас, поскольку грохот пушек доносился со всех сторон, и надо было побыстрее уходить. Каждый из нас тотчас дал волю своей злобе и ярости, словно мы сами являлись врагами между собой. Немецкие бивуаки объединились и разложили костры для каждой группы, я тоже был с ними. У моего костра были в основном вюртембергские сержанты и солдаты. Каждый жарил свой кусок конины, добыть который ему часто удавалось не без трудностей, ибо, если лошадь падала и сразу не поднималась, солдаты толпой накидывались на нее, и еще с живой, с разных сторон отрезали от нее куски. Мясо, к сожалению, было очень плохое, удавалось отрезать только кусок кожи с небольшим количеством красного мяса. Затем этот кусок накалывали на кончик заостренной палки или сабли, обжигали шерсть и ждали, пока снаружи все не почернеет. Потом обгрызали этот кусок со всех сторон и снова обжигали. Времени на варку обычно не хватало, да и посуды не было – может из двадцати человек лишь у одного мог найтись какой-нибудь горшок.

После ночной трапезы все улеглись, и я тоже пошел спать. Моя лошадь как обычно была привязана к моей руке. Через некоторое время один из моих товарищей закричал: «Присматривайте за своей лошадью, иначе ее украдут!» Я ответил: «У меня все в порядке». Второй раз меня уже не будили. Мой земляки перерезали ремень и улизнули. Я проснулся в полном одиночестве. «Боже, – подумал я, – что же может спасти меня? Что делать? Я больше не могу дальше везти ни свои вещи, ни вещи моего офицера. Из-за своей слабости я не могу надеть на себя свой мех, а без него я замерзну». Эти мысли заставили впасть меня в отчаяние, и все увеличивающаяся боль терзала мое тело. «Теперь я должен был делать что-то, и даже под угрозой смерти рисковать – я и так уже почти покойник», – так думал я. В сотне шагов от меня лежали французские гвардейские кирасиры, который ранее отняли у меня кофе и буханку хлеба. И я решил рискнуть увести у них лошадь! Я подкрался к ним, следя за тем, чтобы никто из них не пошевелился и не проснулся, перерезал ремень и ушел с очень большой черной лошадью. Затем я отошел дальше, где никого не было, затем поспешно забрал свои вещи, уложил их на лошадь, и немедленно пустился в путь. Я так боялся, что кто-то из них увидит и узнает меня! Впоследствии, из-за этого страха, я продал эту лошадь.

Перед рассветом, я снова услышал голос моего офицера, майора фон Шаумберга. Я окликнул его по имени, после чего он от всей души радовалась и говорил: «Мы снова вместе». Он рассказал мне о своих приключениях, а я ему о своих. Он был особенно рад, что багаж в полной сохранности, и лошадь есть. Мы продолжили путь к Борисову и снова решили немного отдохнуть. На какой-то лесопилке мы развели костер. Когда майор достаточно разогрелся, его «обитатели» начали грызть его с особой злобой, и по этой причине он попросил меня, истребить его мучителей через воротник его рубашки. Я согласился, но когда посмотрел за его воротник, то увидел там открытую рваную рану, в которой копошились паразиты. Я был вынужден с отвращением отвернуться и успокоить майора, сказав, что я ничего там не нашел, ведь мои глаза так болели от дыма, что я ничего не смог разглядеть. Однако на мне было не меньше паразитов, возможно, целые тысячи. Тем не менее, из-за того, что я постоянно присматривал за собой, у них не было никакой возможности безнаказанно питаться моей плотью. Кроме того, я помнил одно утверждение – «Вши живут только на здоровых людях», и я не считал эту беду самой страшной из всех в жизни.

На одном дворе я увидел около двадцати мертвых коров, умерших от голода и холода. Я попытался отрезать своей саблей кусок мяса, но замерзшая туша была твердой как камень, и только приложив много сил, мне удалось вспороть живот одной из коров. Поскольку я не мог ни вырезать, ни вырвать ничего кроме каких-нибудь внутренностей, я взял жира, и как мне кажется, довольно много. Каждый раз, когда я накалывал небольшой кусочек этого жира на кончик своей сабли, чтобы просто разогреть его на огне, большая его часть оставалась все-таки твердой, но я с большим аппетитом поглощал один такой кусок за другим. То, что я слышал раньше – а именно, что сало избавляет от сонливости, оказалось правдой. Около четырнадцати дней у меня имелся твердый жир, который я всегда ел только в чрезвычайной ситуации и который я очень бережно сохранял. И, действительно, сонливость меня более не беспокоила, я всегда был активным, и в течение всей ночи мог добыть пищу себе и своей лошади.

* * *


25-го ноября 1812 года мы достигли Борисова. Теперь мы шли к реке Березина, где нас ожидали все мылимые и немыслимые ужасы. По дороге я встретил одного моего земляка по имени Бреннер, который служил в легкой кавалерии. Он был совершенно мокрый и окоченевший от холода – мы приветствовали друг друга. Бреннер рассказал мне, что прошлой ночью его и его лошадь захватили, а хижину, где он ночевал, разграбили, что потом он сбежал и перешел через незамерзшую речку. Теперь, сказал он, он был совсем близок к смерти от обморожения и голода. С этим хорошим человеком и доблестным солдатом я случайно познакомился недалеко от Смоленска – у него была небольшая буханка хлеба весом около двух фунтов, и он спросил меня, хочу ли я кусок хлеба, сказав, что это его последний резерв. «И, тем не менее, поскольку у вас совсем ничего нет, я поделюсь с вами». Он спешился, положил хлеб на землю и принялся резать его саблей. «Дорогой мой друг, – сказал я, – вы относитесь ко мне как к брату. До самой смерти я не забуду вашей доброты, и верну вам во много крат больше, если мы выживем!» У него был тогда русский конь, огромный, сероватого цвета, и каждый из нас должен был идти своим путем, через свои собственные опасности. Это была наша вторая встреча – мы оба находились в самом жалком состоянии, и мысль о том, что нет возможности это как-то это исправить, тяжело ранила мое сердце и навсегда осталась в моей памяти. Вскоре мы расстались, и он погиб.

У реки Березина было место, где Наполеон приказал распрячь своих вьючных лошадей, а сам решил перекусить. Он наблюдал, как мимо него проходит совершенно разбитая армия. То, что он, возможно, чувствовал в своем сердце, совершенно невозможно предположить. Внешне он казался равнодушным к несчастьям своих солдат, только амбиции и потерянная честь, возможно, еще беспокоили его, и, хотя французы и союзники осыпали едущих в его каретах проклятиями, а его самого обвинениями, он все еще был в состоянии спокойно их выслушивать. После того, как его Гвардия практически перестала существовать, и он остался один, в Дубровно он собрал корпус, добровольцам которого он дал много разных обещаний, и который был назван «Священный эскадрон». Однако вскоре от него осталось только название, поскольку враг полностью уничтожил его.

* * *


Проходя через эту местность, мы вошли в полусожженную деревню, находившуюся довольно далеко от дороги, и под зданием усадьбы обнаружили подвал. Мы искали картофель, и я тоже спускался вниз, в этот подвал, по широкой лестнице, хотя он уже наполовину был заполнен людьми. Когда я находился уже в нижней части лестницы, вдруг поднялся крик. Все сбились в беспорядочную кучу, и никто не мог выйти. Некоторые были сбиты с ног, затоптаны, или умерли от удушья. А те, кто тоже хотел спуститься, были ошеломлены от того, что им пришлось ходить по упавшим людям. Несмотря на ужасные вопли и громкие стоны, толпа напирала, совершенно истощенные и полумертвые люди умирали под ногами своих товарищей. Услышав эти кошмарные крики, я отказался продолжать спускаться в подвал, и только заливаясь холодным потом думал, как мне выбраться оттуда? Я поплотнее прижался к стене и понемногу двигался вверх, что было весьма непросто, поскольку другие постоянно наступали на мой длинный тулуп. В селе Зембин, где останавливался Наполеон, был один сгоревший дом, под которым находился неглубокий, прикрытый крышкой подвал, в который с улицы вел узкий проход. Здесь тоже искали картофель, или что-нибудь в этом роде, но вдруг балки потолка обрушились, и те, кто был внутри, но не успевшие сгореть или задохнуться, выпрыгивали оттуда со страшными криками, и тотчас в мучениях погибали от холода.

Немного отойдя от этого места, я встретил человека, у которого был мешок сырых отрубей, почти без мучной пыли. Я беспрерывно умолял его продать мне немного этих отрубей, предлагая ему взамен серебряный рубль – и он отсыпал мне немного, хотя и весьма неохотно, после чего я с удовольствием продолжил свой путь. Подойдя ближе к Березине, я и мой офицер разбили лагерь на ближайшем холме, а собрав немного древесины, мне удалось обеспечить нас костром. Я сразу же смешал отруби со снегом, слепил из этой смеси шар размером с мой кулак, который из-за своей хрупкости в огне развалился на три или четыре части, а затем нагрел его до красноты, чтобы внутри получилось нечто вроде хлеба – и я, и мой майор, ели все это с аппетитом, и от всей души.

Через некоторое время, примерно, с двух до четырех часов дня, русские все ближе и ближе подходили к нам со всех сторон, казалось, смерть и мучения намерены были всех нас истребить. Хоть наша армия и заняла позицию на холме, и все оставшиеся пушки постоянно стреляли по врагу, вопрос стоял так: какие у нас шансы на спасение? В тот день мы ожидали, что все будут либо взяты в плен, либо убиты, либо сброшены в воду. Каждый полагал, что его последний час близок, и он был готов к нему, но, пока на холмах стояла французская артиллерия, только пушки и гаубицы могли убивать или ранить наших солдат. За ранеными не было никакого ухода – они умирали и от голода, жажды, холода и отчаяния, с проклятиями на губах в свой последний час. А наши больные, которые были довезены до этого места в фургонах, и почти все состоящие только из офицеров, были предоставлены самим себе, – я помню их мертвенно белые лица и протянутые к нам их окоченевшие руки.

Когда канонада немного утихла, я и мой майор отправились вниз по течению реки, где примерно в получасе езды находилась деревня с несколькими уцелевшими домами. Здесь находился главный штаб вюртембержцев. По ночам, я искал тайники, чтобы найти в них что-нибудь съедобное. Тут я применил найденные мной свечи, и сих помощью нашел немного капусты («Kapusk»[56]) – зеленой и пятнистой – в общем, непригодной. Я поставил ее на огонь и варил ее примерно полчаса. Вдруг на деревню обрушились пушечные ядра, и с диким весельем противник бросился на нас. Со всех ног мы кинулись бежать – мы собрали вещи и ускакали так быстро, как смогли. Я не мог оставить свой горшок с капустой, и чтобы быть совершенно спокойным, крепко держал его в своих руках, и страх, что я могу потерять половину приготовленной еды, полностью заставил меня забыть о вражеском обстреле. Проехав совсем немного, мой майор и я залезли руками в наш горшок и быстро съели нашу «Kapuska». Не желая оставлять наши пальцы на морозе, а также из-за голода, мы соперничали друг с другом в быстроте погружения наших рук в теплый горшок, и это единственное, что мы ели в тот день.

* * *


На следующее утро мы стояли у реки, примерно в тысяче шагах от построенных через нее двух деревянных мостов. Эти мосты представляли собой скошенные козлы, опирающиеся на неглубоко посаженные сваи. Сверху на козлах были укреплены длинные продольные балки, на которых свободно лежали доски и бревна мостового настила. Тем не менее, из-за множества людей, лошадей и повозок моста не было видно. Все столпились в одну сплошную массу, и другого способа спастись не существовало. С утра до ночи мы были беззащитны под дождем пушечных ядер и гранат, которыми русские забрасывали нас с двух сторон. Каждый выстрел поражал от трех до пяти человек, и никто не мог избежать их. Только продвигаясь по тем участкам, где ядра не падали можно было понемногу продвигаться вперед. Фургоны с порохом тоже находились в общей толпе, и от попадания в них гранат многие из них взорвались и убили сотни находившихся рядом с ними людей и лошадей.

У меня было две лошади – на одной я ехал, а другую вел под уздцы. Ту, что надо было вести, я вынужден был отпустить, а на той, которой я ехал, мне пришлось сидеть на коленях, чтобы уберечь от давки свои ноги – настолько плотным был поток – и за четверть часа мы продвигались лишь на четыре или пять шагов вперед. Идти пешком означало не иметь никаких шансов на спасение. Тот, у кого была хорошая лошадь, ничем не мог помочь множеству окружавших его упавших с лошадей, и другим уже лежавшим людям. Из-под ног лошадей постоянно и отовсюду доносились крики: «Застрелите меня или заколите насмерть!» Об упавших лошадей ломали ноги и те, кто был еще на ногах. Если кому-нибудь удавалось спастись – это было воистину чудо.

В этой толпе майор, и я, изо всех сил, крепко держались друг за друга, я часто заставлял свою лошадь делать скачок, в результате чего она продвигалась еще на один шаг вперед. Я восхищался ее разумом, с которым это животное старалось спасти нас. Потом наступил вечер, и паника усилилась. Тысячи вошли в реку на своих лошадях, но никто из них не вернулся, тысячи других, которые находились по краям моста, были столкнуты в воду, и река стала похожа на место, где купают овец – головы людей и лошадей на секунду появлялись над водой, и тотчас исчезали.

Наконец, к четырем часам вечера, когда уже почти стемнело, я подошел к мосту. Я видел только один мост, второй был полностью разрушен. Теперь с ужасом, но в то же время, несколько безразлично я смотрел на горы из тел мертвых людей и лошадей, которыми был завален мост. Только – «Прямо вперед и посередине!» – могло быть решение. «Здесь в воде ваша могила, а за мостом – продолжение убогой жизни. Судьба наша решится на этом мосту!» Теперь я постоянно держался в середине. Майор и я помогали друг другу, и так, при помощи сотни сабельных ударов мы вошли на мост, где ни одной дощечки не было видно из-за мертвых людей и лошадей, и, хотя при подходе к мосту люди лежали в радиусе тридцати шагов, мы шли по твердой земле.

Причиной того, что мост был усеян телами лошадей и мужчин, были не только обстрел и падение, но и не закрепленные части мостового настила. Лошади наступали в проёмы между ними, что неизбежно провоцировало их падение, и это продолжалось до тех пор, пока оставалась хотя бы одна подвижная планка. Наступая на эти незакреплённые балки, лошади проламывали их и падали, создавая тем самым своего рода опору для идущих следом. И действительно, нужно сказать, что тела погибших спасли тех, кто по ним шёл, ибо если бы их не было, то под натиском пушек мост рухнул бы гораздо быстрее.

* * *


Теперь я был в безопасности, затем стемнело, и я не знал где дорога и куда идти. Я устроился в кустах слева и привязал лошадей к своей ноге. Майор послал за водой поляка, снабдив его купленным накануне котелком, а еще дал ему денег, но ни человека, ни котелка мы больше никогда не видели, и чтобы утолить жажду, нам пришлось есть снег. В этом тихом месте было так малолюдно, что казалось, будто все вымерли. Канонада прекратились, а мост затонул. Ужасной была судьба множества оставшихся на той стороне людей – голод, холод и река убили их.

При слабом лунном свете, я снова поднялся на ноги, поскольку из-за судорог в ногах, я не мог лежать неподвижно даже четверти часа. Я ходил то туда, то сюда, и, в конце концов, совершенно замерз. Только двигаясь, я мог избежать замерзания насмерть. 26-е, 27-е и 28-е ноября.

Вдвоем мы торопливо пошли дальше, и, не имея ежедневно ни хлеба, ни крыши над головой, я думал об оставшихся дома моих друзьях и сравнивал свое нынешнее жалкое состояние и приближающийся конец, с моей прежней комфортной и сытой жизнью. Я вспомнил одно часто употребляемое изречение на моей родине – «Кампания всегда затевается для того, чтобы стало хуже, чем есть в данное время». Этой поговоркой я утешал себя и думал: «Это хорошо, что вы, мои возлюбленные родственники и друзья, ничего не знаете о моем нынешнем положении, ибо это лишь причинило бы вам боль, а мне ничем бы не помогло». Да, я благодарил Создателя за то, что именно я, а не мой брат сейчас здесь. Конечно, я бы потерял своего брата, или мне пришлось бы увидеть, как он умирает без помощи, что могло бы с таким же успехом убить и меня.

Я мог равнодушно смотреть на сотни падающих, и даже разбивающих свои головы об лед людей. Я мог спокойно смотреть, как они встают и снова падают, слышать их глухие стоны, видеть их сжимающиеся и разжимающиеся кулаки. Их набитые снегом и льдом рты – ужасное зрелище! Но, тем не менее, я не испытывал к ним никакой жалости. Я думал только о своих друзьях.

В течение этого месяца с каждым днем становилось все холоднее и холоднее. То, что я должен был беречь себя от замерзания, а также кормить свою лошадь и майора, круглые сутки держало меня в напряжении. Иногда я уклонялся влево, иногда вправо, чтобы найти деревню и взять в ней несколько соломенных или невымолоченных снопов, положить их на лошадь, а самому сидеть на них сверху. Это было абсолютно необходимо, ибо в противном случае они были бы украдены или съедены другими лошадьми.

Таким образом, я подошел к Сморгони, почти непрерывно находясь в середине армии, которая скорее была более похожа на толпу попрошаек-евреев, чем на обычную армию. Здесь я, к своему величайшему удивлению встретил хорошо экипированные полки, которые пришли к нам на подмогу из Данцига. Были два польских полка, только что вернувшихся из Испании – их присоединили к нам. Также несколько отрядов пришли из Вюртемберга, чтобы быть присоединенными к 7-му полку, который уже получил свое назначение, как и другие резервные части, но никого из знакомых я не встретил. Кроме того, здесь Наполеон покинул нас и бежал домой со своими свежими резервными войсками. Все завопили: «Спасайся кто может!» Тем не менее, Мюрат взял на себя командование армией и остался с нами. На пути от Березины через Плешницы,[57] Слайски,[58] Молодечно и Сморгонь я второй раз потерял майора, и только через неделю я встретил его в компании вюртембергского капитана по имени Фрост. Оба они были очень счастливы, что я снова буду их сопровождать.

В окрестностях Вильно мороз еще более усилился, а ночевать пришлось под открытым небом, в снегу, без всякой защиты. В ночное время можно было реально увидеть сколько места занимает армия. Костры были видны на пространстве в два штунде вдоль и около штунде поперек. Из-за костров и мороза небо окрасилось в мерцающий красный цвет, еще ярче от света пламени горящих близ дороги построек. Многие солдаты почти ослепли от разъедающего глаза дыма, который из-за сильного мороза почти не поднимался вверх, другие же чувствовали тошноту и головокружение от него. Это был апогей наших бедствий.

Еще в трех днях ходьбы от Вильно, около трех часов дня, майор дал мне свою лошадь, на которой лежала его шинель, и сказал, чтобы я шел медленнее, так как он хотел ненадолго отойти с дороги, и поэтому я вскоре остановился и ждал его. Капитан Фрост и его денщик оставались со мной и тоже ждали, но майор не вернулся. Мы ждали целый час, а зря. Более чем вероятно, он замерз. Скорее всего, он лишился своих брюк. Так случилось со многими сотнями солдат, что когда они присаживались от слабости или по нужде, с них жестоко могли сорвать одежду, и если они не могли защитить себя, замерзали раздетыми. Кто-то попытался проделать такую штуку со мной, но я тотчас прогнал его и довольно жестко.

В то время как я и капитан все еще ждали нашего майора, мне стало так холодно, что я чуть сознание не потерял. И тогда я сказал: «Капитан, если вы все еще хотите ждать, я отдам вам лошадь майора. Я невероятно замерз, и поэтому я пойду». Тогда капитан решил тоже уйти, и ночью мы увидели горящий хутор, примерно в полумиле от нас слева от дороги. Мы быстро пришли туда и в тепле просидели там до пяти часов утра. Потом я услышал крики и страшный шум с дороги, и сказал капитану: «Пойдемте, похоже на дороге русские».

Уходить от костра капитану не хотелось, но после такого сильного аргумента он пошел со мной. Кроме своей и майорской, у меня была еще одна оседланная лошадь. Из-за сильного холода я не мог ехать в седле, поэтому я взял всех этих трех лошадей за ремни и пошел к дороге. Таким образом, мы попали прямо в самую гущу врагов. Я был так слаб, что не мог сесть на лошадь, поскольку в обмотанных тряпьем ногах я не мог попасть в стремена, а без стремян я тоже сесть в седло не мог.

Со своими лошадями я спешил, как только мог. Русские кричали, что они помилуют нас, полагая, что мы остановимся и сдадимся. Мы крикнули им: «Товарищи, простите нас!», но скорости не снижали. Тогда казаки напали на капитана и его спутника, ударили их по голове и сбили с лошадей. Один из них заехал слева и ткнул в меня пикой, но я отскочил вправо, спрятавшись за лошадью. В то же время, однако, второй казак ударил меня пикой в шею. Я отпустил двух лошадей, оттолкнул третью в сторону, а сам бросился в снег, таким образом, чтобы оказаться под лошадью – так мы и лежали, тихо, словно мертвые, в снегу поодаль от дороги. Я не чувствовал ни голода ни холода. Я только внимательно прислушивался и следил за врагом, чтобы при первой же возможности сбежать. Я видел избиение, слышал звуки ударов и громкие стоны, но двигаться не решался. Всех, кто был на ногах, повалили или убили. Постепенно дорога опустела, так как те казаки, что шли впереди, продолжили преследовать армию, а те, кто шел позади, увели пленников. Мне повезло, что из-за сильного холода казаки не занимались грабежом. Они были в рукавицах даже когда держали пики, поэтому первый удар только продырявил мою одежду, и даже второй – в шею, не задел меня.

Через четверть часа, убедившись, что вокруг меня совершенно чисто, я выбрался из-под лошади и побежал прямо к ближайшему лесу вправо от дороги. Тем не менее, несмотря на столь паническое бегство, я не забыл захватить с собой котелок, в котором лежали горох и кусок муслина. Пока, избежав смерти, я бежал по снегу глубиной в 15 дюймов, я думал о своем спасении и благодарил Бога за Его отеческую заботу – особенно за этот горох и, одновременно, посуду для его приготовления, словно нарочно оставленные для меня Господом в этих диких местах. В кухонной утвари всегда была потребность, и только, возможно, у одного из сотни имелось нечто пригодное для варки еды. Конское мясо, конопляные и ржаные зерна мне практически всегда приходилось есть сырыми. Во-первых, не было возможности развести костер, во-вторых, не было воды, разве что, довольно долго растапливать снег, и, наконец, не имелось посуды – и чаще всего отсутствовало все перечисленное.

В таком вот полурадостном и полумертвом состоянии я шел вперед, и в тот день по дороге прошел почти полтора штунде. Только грохот и лязг окованных железом колес и крики людей указывали, что иду точно по дороге. Стемнело, и мне не надо было думать: «Где сегодня ночевать?» Поскольку, как всегда: «Твоя кровать – снег, твое одеяло – мех». И вдруг впереди я снова увидел примерно в штунде ходьбы горящую деревню, а потому ускорил шаг, чтобы побыстрее туда добраться. Я подходил осторожно, стараясь понять, на каком языке тут говорили. И, к счастью, не услышав русской речи, я тотчас побежал на огонь. Здесь горело около двадцати домов. Я встретил трех человек из Вюртемберга и провел ночь с ними.

Один из них сказал: «Если вы будете готовить горох, и если мне будет позволено составить вам компанию, я внесу от себя соль и жир», на что я с большим удовольствием согласился. Но даже без этого предложения я не смог бы допустить, чтобы совсем недалеко от моей необычно роскошной трапезы находился мой голодный соотечественник. Жир был добавлен, и, наконец, мы приступили к еде. Однако, сделав лишь несколько глотков, мы почувствовали такое жжение и зуд в горле, что не могли продолжать есть дальше. Мы рассмотрели жир – это было мыло. Все приготовленное пришлось выбросить, а голод остался, поскольку весь горох тоже ушел без остатка в это блюдо. Мы пробыли там половину ночи, а затем пошли дальше. Следующие три дня я вообще ничего не ел, за исключением небольшого количества свекольного сока, который я обнаружил как-то в деревянном бочонке, в котором имелось трехдюймовое отверстие. Этот бочонок не замерз, так что я мог утолить мою жажду.



Cover image




http://flibusta.is/b/634550/read

завтрак аристократа

Вячеслав Тюев Голос из толпы дневниковые записи - 11

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2838277.html и далее в архиве


ЧАСТЬ I



1951–1954 ГОДЫ



ПРИЛОЖЕНИЕ 2. ОТ ШУГОЗЕРА ДО ВОЛХОВА



Ленинградская деревня в 1954 году (продолжение)


Само собой разумеется, в нашем разговоре речь зашла и о комсомольской организации.

– Тематических собраний мы не проводим. Воспитательной работы вообще нет никакой. Есть комсомольцы, которые хуже не комсомольцев. Есть которые по два года не платили взносов. Сейчас их исключили – они из годов вышли.

– Ну а из района руководят вами, проверяют?

– Нет никакого руководства! Спросят по телефону (ехать-то к нам далеко, двадцать километров), ври что хочешь. Один раз в год приедет Шарковкин на собрание – и все. Сильно звонят, когда отчета не пошлешь с собрания. Случай был. Мы посеяли кукурузу. Приехал парень, что в газете работает (он в нашей деревне живет), узнал об этом и напечатал. А в райкоме не знают, не спрашивают. Но в общем-то заботятся, звонят: проведите то, это… Если надо, мы проводим собрания сами, без звонков. Когда райком советует делать, что не нужно делать в колхозе, мы не делаем, врем, что выполняется. Но постановят на колхозном собрании устроить воскресник, мы, комсомольцы, выходим первые. Какую другую работу по колхозу надо сделать, мы тоже первыми начинаем.

– Сколько у вас комсомольцев?

– Двенадцать. Больше половины – колхозники.

Вечером мы с Быстровой пошли в клуб.

До начала лекции я присел покурить к собравшимся возле клуба бородатым старичкам. Разговорились.

– Да, – сказал я, – живете вы лучше, чем в «Разгаре». Вон клуб какой! И школа есть.

– Они там, в «Разгаре», даже не моются, – хихикнул один из дедков.

– Спасибо советской власти – помогает, – монотонно поддакнул другой.

– Да, да, правительству нашему спасибо! – поддакнул кто-то. – От поставок освободило.

«Хитрят, наверное», – подумал я и, подыгрывая своим собеседникам, с воодушевлением произнес:

– Лет через двести вообще будете во как жить!

– Какое двести! Через пятьдесят.

– Однако ж, – несмело раздалось с другого конца скамьи, – при Столыпине-то, при хуторах было попригожее.

– Не гунди! – решительно возразил тот, что сидел рядом со мной. – Разве можно было раньше, чтоб рабочий в санаторий попал! А нынче рабочий – главный, он в санаторий – прежде всех.

Затем разговор перекинулся на международную политику, и тут старички проявили необычное рвение – видно было, что радио они слушают внимательно, – и буквально засыпали меня вопросами, большинство которых вертелось вокруг проблемы мира и войны. Общее мнение было единодушным: если начнется война с американцами, мы их задавим. Атомная бомба не страшна. Как сказал товарищ Сталин, успех решает народ, а не атомная бомба.

На объявление о лекции собралось человек десять. Я прочитал им лекцию, вернее побеседовал на тему лекции, и остался в Григине на ночлег.



В понедельник, отмахав 20 километров, я вернулся в Шугозеро и провел здесь три дня, понапрасну ожидая, когда райком ВЛКСМ соберет местную группу докладчиков, чтобы их проконсультировать (их, наверное, и в природе не существовало, этих докладчиков). Дважды срывалась моя лекция и в поселковом клубе. Шарковкин попытался оправдаться, объясняя срыв лекций бездеятельностью заведующего клубом: «Он не хочет работать, просится уйти, а мы не отпускаем. Замены нет».

В книжном магазине мне попалась брошюра о сочетании личного и общественного в колхозах. Встретились в ней слова В. И. Ленина о том, что «хозяйство нужно строить на личном интересе, на личной заинтересованности, на хозяйственном расчете».

Слоняясь по поселку, я набрел на Доску показателей, где была отражена работа колхозов района, и мог сравнить «Явосьму» и «Разгар» с другими колхозами. По картофелю «Разгар» занимал последнее место, 26‐е. Правда, по силосу он стоял на 11‐м. «Явосьма» по картофелю была на 15‐м, по силосу – на 18‐м месте.

В районной газете мое внимание привлекла заметка, в которой рассказывалось о вступлении в колхоз комсомольцев. Каково же было мое удивление, когда в числе сознательных, передовых комсомольцев, вступивших в колхоз добровольно, я увидел фамилию Быстровой!

В этом же номере газеты был помещен фельетон, пестревший такими, например, выражениями: «скрипя душой», «впирая взгляд», «доказывал о пользе похмелья».

Я рискнул зайти в редакцию газеты. Ее редактор Зуев, когда я ему поведал о случае с Быстровой, запальчиво ответил:

– Я вам найду в этом районе двадцать возов отрицательного! Вы мне найдите хорошее! В наших условиях к факту надо подходить с особой стороны.

Разве можно, возразил я, выдавать за хорошее явный обман?

«…Найдите мне хорошее!» – до сих пор стоит в моих ушах голос Зуева.

Немало встретил я грустного, обескураживающего в колхозах, да только вот настроение, вынесенное оттуда, почему-то не было печальным. Слишком глубоко отозвались в моих чувствах надежды людей на лучшую жизнь, их планы поднять целину (не где-нибудь на Алтае, а здесь, под боком редакции районной газеты). Слишком впечатлительно для меня было хотя бы то, что в доме Быстровых я видел лишь металлические ложки. «Деревянные – толстые, неудобные», – объяснила мне хозяйка. Не только трактор вытеснил соху, металлические ложки вытесняют деревянные – вроде бы наивное сопоставление, и все-таки!

Или – сижу в буфете. Ловлю отрывки разговоров, что идут между собутыльниками за соседним столиком. Один из них произносит: «Ежели молодой человек ошибается, его надо поправить. Коллектив должен его поправить. Такая наша советская политика!»

Все это, может быть, мелочи. А не мелочи? К примеру, следующее: отсутствие электричества и радио в деревнях, даже бедных, кажется людям каким-то анахронизмом. Электричество и радио, книга и газета прочно вошли в быт деревни – это не выдержка из доклада на торжественном собрании, это сама действительность.

«Я вам найду двадцать возов отрицательного! Найдите мне хорошее…» Ну конечно, хорошее пока найти трудно, если не ищешь его в людях.

За три дня, проведенные в Шугозере, я немного присмотрелся к работникам райкома комсомола.

Ганибалова я почти не видел. Он все сидел в своем кабинете, а когда выходил и обращался к Шарковкину, был безукоризненно вежлив и во всем с ним соглашался. Чаще я встречал Ганибалова по вечерам в парке. В сопровождении матери-старушки и жены он, такой же чопорный, прохаживался по тихим закоулкам парка.

Шарковкин был попроще. Казалось, работа кипела в его руках. Он все звонил и звонил: «Готовьтесь к севоуборочной! Каждому комсомольцу обязанности определите! Обяжите участвовать школьников. Организуйте их на оказание помощи колхозу».

Мне вспомнилось, что в первом разговоре со мной он сказал: «До “Знамени коммунизма” десять километров по дороге. Если идти по тропке, где я хожу, шесть километров». На отчетные собрания в Григино приезжает также не Ганибалов, а именно он, Шарковкин.

Но вот в райком пришла девушка.

– Я новый работник газеты, – отрекомендовалась она и тотчас пошла в атаку на Шарковкина: – Плохо работаете! Молодежь поселка о вас ничего не знает! Сидите за канцелярскими столами, не видно вас и не слышно.

– Мы в основном обращаем внимание на периферию, потому что у нас аппарат маленький, всего пять человек.

– Аппарат у вас не маленький! Или у вас нет местных руководителей? В колхозах, в школах. Умейте руководить ими! А как вы на периферии работаете, я еще посмотрю, съезжу! Скучно здесь молодежи – и по вашей вине!

– Вот вы нам и помогайте. Мы не можем разрываться на части!

– Кстати, в райцентр приехал массовик, – сообщила журналистка. – Уже два дня здесь, и пока ей нечем заняться. А это же ценный работник!

– Вот видите! – парировал Шарковкин. – Два дня она живет здесь, а мы не знаем. Нас не информируют. Что, у меня особый нюх, что ли?

– Надо среди молодежи чаще бывать, хотя бы в том же клубе. Тогда будете в курсе!

Действительно, райком, в сущности, не работал, а лишь изображал работу. Нельзя же назвать работой телефонные указания! Что до конкретного дела, то чего уж проще провести лекцию, но и ту не смогли организовать за целых три дня.

Шарковкин, конечно, пытается хоть как-то руководить районным комсомолом, изредка даже «выходит в народ», и все-таки, подумалось мне, это – лишь видимость деятельности. А Ганибалов – так тот и созданием видимости работы себя не утруждает. Возможно, «сослан» сюда обкомом комсомола – больно уж мало похож он на местных жителей.

Напоследок я еще раз убедился в райкомовской бестолковости. Шарковкин предложил мне прочитать лекцию в колхозе, находившемся на пути к железнодорожной станции. Колхозный клуб, сказал он, находится в деревне Михалево. Я доехал до Михалева на автобусе. Однако оказалось, что клуб совсем в другой деревне, в Огонькове, которая на пять километров дальше. Делать нечего – пришлось оттопать эти несчастные километры.

Огоньково – одна из семи деревень колхоза «Путь Ильича». Она побольше и с виду подобротнее, чем Григино, и уж ни в какое сравнение не идет с «Разгаром». Там крыши у большинства домов были соломенные, здесь крыты дранкой.

Сельсовет и правление колхоза – в разных избах, причем изба, где разместился сельсовет, совершенно новенькая.

Хорош клуб. Тоже новый, достраивается. В нем неплохая библиотека. Из развлечений – танцы под баян (в роли баяниста выступает заведующий клубом), а также религиозные праздники. В каждой деревне свой религиозный праздник.

У колхоза есть грузовая машина с гаражом. В числе достопримечательностей – чайная. Но это больше объясняется не потребностями самой деревни, а тем, что она расположена на сравнительно оживленной трассе между Шугозером и Тихвином.

В пятнадцати километрах в соседней деревне живет много рабочих. Квартируют у местных жителей. Хотя кое-кто начал и сам застраиваться. Вот у рабочих религиозных праздников нет, у них – 1 мая, 7 ноября.

Судя по разговорам, принадлежность к колхозу всех тяготит. Будь возможность, вышли бы из него. Трудодень, например, стоит 30 копеек. Да и то не платят, ибо денег в колхозной кассе нет ни копейки, как и в Григине.

Хотя до войны в колхозе жили хорошо. Теперь же людей не хватает. Мужиков побило на войне, молодые ребята, уйдя в армию, не возвращаются. В колхозе на семь деревень – 70 человек, преимущественно женщины, включая старух. Хорошо еще, что МТС помогает.

Да я и собственными глазами видел, как на всем пространстве огромного поля работали пять женщин и трактор.

Собирать урожай помогают ленинградские шефы и солдаты.

Солдаты – это хорошо, надежно. Но вот городские шефы поначалу бездельничали, загорали, в общем, приносили только вред. Правда, в последнее время на шефствующем заводе стали строже отбирать людей, посылают лучших, и в прошлом году те неплохо поработали.

Колхоз, хоть и считается средним по показателям, крайне беден. Тем не менее люди живут в нем довольно сносно.

Многие (зимой в том числе и колхозники) работают на соседних предприятиях или в Тихвине.

Комсомольцев мало. В Огонькове всего двое. Поэтому по всему сельсовету комсомольцы объединены в одну организацию, называемую Михалевской территориальной. В ней 17 человек. Но никакой комсомольской работой они не занимаются. Даже воскресники не организуют, это делают коммунисты. Из райкома комсомола никто не бывает.

И последняя запись:

«Возвращаясь в Ленинград, услышал сообщение по радио о постановлении ЦК ВЛКСМ: за успехи в заготовке кормов учреждены награды трех степеней. Вот это здорово. Взялись наконец за деревню».




завтрак аристократа

Павел Селуков из сборника "Халулаец" - 4

Трое в Баранятах, не считая грибов



Мы с Колей приехали в Нижние Баранята, чтобы как следует пивнуть и порыбачить. Мне было шестнадцать, а Коле семнадцать. Кому-то может показаться странным желание как следует пивнуть в столь юном возрасте, однако нам оно тогда не казалось странным. Нижние Баранята — заброшенная деревня. Она стоит на берегу Камы недалеко от Камского моря, если ехать в сторону Ильинского. Слева небольшой заливчик, справа — лес, а между ними деревня. Дома стоят заброшенными, но заброшенными не так давно, чтобы превратиться в развалины. Колин дом выгодно отличается от других. Колины родители купили его за бесценок, изобиходили и превратили в дачу, которой не смогли пользоваться. Атмосфера Нижних Баранят не располагала к отдыху. От покинутых домов веяло грустью и чем-то непонятным, как бывает на кладбище, если долго по нему гулять.

В деревне стояла мертвая тишина. Представьте: кругом зелень, бликует река, светит щедрое солнце, а посреди этого великолепия стоят избы, покрытые гарью, как солдаты после сражения. Колин дом стоял первым от реки и последним от дороги. Хотя дорога — это громко сказано. То есть дорог две. Одна ведет к Баранятам, и ее уместнее называть направлением. Вторая, по которой мы приехали на автобусе, пролегает в шести километрах от деревни. В то время автобус ходил сюда строго два раза в неделю: по понедельникам и пятницам. Мы приехали в пятницу, а вернуться планировали в понедельник. У нас было: четыре бутылки «Гжелки», блок «Винстона», шестьдесят галлюциногенных грибов (две порции), две сигары, три банки тушенки, пачка макарон, пачка гречки, две буханки хлеба, палка копченой колбасы, стратегический запас пряников и презервативы, наличие которых объясняется только слепой надеждой. Ах да, еще были четыре бутылки «Балтики-девятки». В дорогу, для рывка, чтобы шлось веселее.

С Колей мы отлично ладили. Это сейчас он дантист, склонный к самоубийству, а тогда был веселым парнем, с таким, знаете, веснушчатым лицом, что хоть вместо лампочки его вкручивай. Он был старше меня на год, но в наших отношениях верховодил я. Мне кажется, так чисто генетически получилось, потому что у меня бешеный темперамент, а Коля спокойный и рассудительный. Когда ты взрослый, хорошо быть спокойным и рассудительным, а когда ты подросток, лучше быть темпераментным и наглым, так уж устроен подростковый мир. Но в то лето я не был ни темпераментным, ни наглым. Я в пятнадцать лет полюбил девушку, а она меня не полюбила. За год эта любовь меня обглодала: я высох и сделался фаталистом. То есть много дрался, гулеванил, совершал чудачества. Например, на спор прошел по стреле башенного крана. Меня лихорадило. Я не то чтобы не мог взять себя в руки, просто руки куда-то исчезли. В деревню мы приехали лечить мою любовную тоску. Нам это решение показалось взрослым и взвешенным. Попьем, поговорим по душам, порыбачим, просветлимся грибами и тоска непременно отступит, думали мы.

Автобус высадил нас на обочине в одиннадцать пятнадцать утра. Нацепив рюкзаки, мы взорвали по бутылке «девятки» и пошли сначала полем, потом лесом, затем просекой, потом снова полем и через час вышли к Баранятам. Вокруг происходил июль. Пахло чем-то приятным, известным только биологам. После второй бутылки «девятки» я был в игривом настроении, и поэтому деревня мне понравилась. Я нашел ее страшноватой, но страшноватой как в плохих ужастиках, где и грим топорный, и развязка не интригует.

Прошагав по единственной улочке, мы с Колей зашли в дом. Дом как дом. С наличниками. Сени, русская печь, окна смотрят на реку. Еду, конечно, можно в печи готовить, но мы же не есть сюда приехали. Струганули колбаски, навертели бутербродов, дали по сто. Закурили не спеша. Когда тоска, когда забыть кого-то надо, курить полагается жадно, пить залихватски (я свою стопку с локотка накатил), а говорить громко и матом. Мат отмывает пафос и как бы снижает накал трагедии, что спасительно, когда этот накал невыносим. Например, можно сказать: знаешь, я люблю ее, и, видимо, это конец. А можно вот так: ебаный ты в рот, в бога душу мать! Или: у меня такое чувство, что самое главное в моей жизни уже произошло. А лучше: ебись оно все конем! Или: стоит только закрыть глаза, и я сразу вижу ее. Однако много лаконичнее иначе: это пиздец, Колян.

Когда мат и бутылка иссякли, мы легли спать. Было восемь часов вечера. Утром мы отправились в грандиозное путешествие — переплывать на лодке Камское море. Собственно, ради этой мореходки мы и купили сигары. Сигары полагалось выкурить на том берегу в торжественном молчании. Веспуччи и Колумб на отдыхе. Так нам рисовалась эта картина. На деле мы еле выползли из лодки, так тяжело далась нам трехчасовая гребля. Свою сигару я зажигал дрожащей рукой. В то утро я впервые понял, что физические нагрузки отвлекают от душевных мук. Я совсем не думал о девушке, а думал о жратве, которая осталась в доме. Несмотря на голод, в обратный путь мы отправились не сразу. Руки требовали роздыха. В каком-то смысле они вступили в страшное противоречие с желудком и целый час его побеждали, а потом проиграли в один момент, стоило нам заговорить про колбасу. В дом мы буквально ворвались. То есть сначала мы попеременно гребли и вслух вожделели пряники и колбасу, а потом уже ворвались. Сразу кинулись к продуктовой сумке. Я хотел сладострастно разорвать упаковку пряников зубами. Голод как бы подхлестнул мой иссушенный любовью темперамент. Полный рот слюней, представляете?

Продуктов в сумке не оказалось. Их нигде не оказалось. При этом водка стояла на столе. Не знаю, что чувствовал по этому поводу Коля, но меня обуял мистический ужас. В деревне кто-то был, хотя в деревне быть не могло никого. Идти по домам сразу мы не решились. Коля где-то вычитал, что водка очень калорийный продукт. Ей мы и решили пообедать. Обедать водкой на голодный желудок в шестнадцать лет — не самая лучшая идея. И в семнадцать лет тоже. Нас развезло с полбутылки. Причем развезло не как-то зло и деятельно, а тупо сморило в сон.

Проснулись мы в темноте. Спросонья мне показалось, что в углу кто-то стоит. Я вскрикнул и разбудил Колю. За окном чернела субботняя ночь. Еды не было никакой. До автобуса оставалось тридцать шесть часов. Две с половиной бутылки водки синели этикетками на столе. Нам предстояло прошерстить избы и отыскать человека, который стащил наши запасы. Без фонарика эта идея казалась малопривлекательной. После трудных раздумий мы решили вооружиться. Я взял топор, а Коля — кухонный нож.

Тут я вспомнил про галлюциногенные грибы. Они лежали в кармашке сумки, в майонезной банке, мелко нашинкованные. Грибы тоже исчезли. Интересно, человек, который их украл, знает, что это такое? Потому что если он не знает, что это такое, то вполне может сойти с ума. Или поджидать нас с топором, насмерть перепуганный галлюцинациями.

Страх сцепился с голодом, как недавно воевал с усталостью. Компромиссом выступила водка. Факт ее калорийности не давал нам закрыть на нее глаза. Через полчаса на столе осталось две целых бутылки. Мне надоело бояться. Чего бояться, когда она меня не любит, в самом-то деле? Вскинув топор, я выскочил на улицу и ворвался в ближайшую избу. Коля не отставал. Он вроде как прикрывал мою спину. Мы были командой. Чак Норрис и Жан-Клод Ван Дамм ищут злодея. В деревне было восемь домов. Семь из них однозначно пустовали. Восьмой дом стоял на отшибе возле самого леса. Человек, укравший нашу еду, мог быть только там и нигде больше.

У нас с Колей возник спор. Коля считал, что нельзя врываться в дом, если там кто-то живет. Я считал, что врываться можно, потому что мы хотим жрать. В итоге мы решили сначала заглянуть в окна. Осторожно подкрасться и заглянуть в окна. Окон в доме оказалось два: одно со стороны деревни, другое со стороны леса. Мы решили разделиться. Как темпераментный человек с топором я взял на себя лесное окно. Коле досталось окно деревенское.

То ли потому, что изба стояла на фоне темного леса, то ли потому, что мы точно знали: вор притаился там, — но она казалась нам особенно мрачной. Лично я думал про вампиров, мавок и вурдалаков, когда обходил избу по дуге, чтобы подойти к своему окну. Я ступал очень осторожно, стараясь ничем не выдать моего присутствия. В голову лезла дребедень из голливудских фильмов про не вовремя хрустнувший сучок. Сучок не хрустнул. Я вплотную приблизился к окну. Сжал топор покрепче. Сделал последний шаг. Приподнялся на цыпочках.

В это самое мгновение тишину пронзил Колин крик, в котором не было ничего человеческого. Я бросился к другу со всех ног. Я понимал, что иду на верную смерть, но не идти не мог. Пусть. Отмучился, значит. Вампиры все-таки. Или вурдалаки. Или мавки. Я молнией вылетел из-за угла, на ходу вскинув топор над головой, и... остановился как вкопанный.

Рядом с крыльцом лежал Коля. Нож валялся в метре от него и поблескивал. Под Колей лежала бабка в пестром платке. Она безумно вращала глазами и бормотала: «Черти, ироды хвостатые! Помилуйте мя! Не буду больше еду воровать! Уйди! Уйди, кому говорю!» Короче, я сразу понял, что бабка наелась грибов. Пришлось ее связать и налить ей стакан водки, а то бы она спятила. Наши продукты лежали в избе почти нетронутые. Бабка выскочила на Колю, когда он подходил к окну. Если б она выскочила на меня, я бы сначала ударил топором, а потом уже стал разбираться. Хорошо, что Коля спокойный и рассудительный.

С бабкой вообще оказалась интересная история. Старуха живет у сына в Перми, но постоянно сюда сбегает, потому что раньше жила в Баранятах. Сын, понятное дело, ее тут же возвращает. А в этот раз он с семьей уехал на юг. Бабка этим воспользовалась, запаслась продуктами и приехала на родину. Только вот с продуктами чуть-чуть не рассчитала. В понедельник собиралась домой. Два дня всего не дотянула. Наш приезд она проморгала. То есть тоже думала, что деревня заброшена, но на всякий случай по избам прошлась. А тут наша сумка с едой. Голодный человек не задается вопросом, откуда в заброшенной деревне сумка с едой. Голодный человек еде радуется и ест. Например, обжаривает грибочки с макаронами. Только к утру бабку отпустили галлюцинации. Крепкая оказалась старуха. Коля говорит, сейчас таких не делают. Не знаю. Бабке заметно полегчало, когда мы рассказали ей про волшебные свойства грибов.

Воскресенье мы все втроем преспокойно прожили на наших запасах. Я выудил двух сорожек. Коля изловил на спиннинг жирного окуня. Накупались. Позагорали. А в понедельник рано утром уехали в Пермь. Бабка, понятное дело, уехала с нами. Ах да! Любовная тоска меня подотпустила. Не знаю. Хорошо ведь, что я так сильно любил, пускай и безответно? А потом снова накрыла. А потом отпустила. И опять. Семнадцать лет уже. Не хочу об этом говорить. Это ведь страшная пошлость — безответно любить девушку столько лет.



Сарай



1994 год. Пермь. Кислотные дачи. Двухэтажный домик на Доватора. Двор. Шеренга почерневших от времени сараев. Самодельная песочница. Скрипучая качель. Если глянуть на двор сверху, то увидишь квадратное лицо: угловой дом с одного бока замыкают сараи, с другого — особняк богачей Новоселовых, а две лавки, каждая у своего подъезда, напоминают глаза. Сейчас эти «глаза» облупились после зимы, отчего стали разноцветными, потому что в прошлом году их красили синим, в позапрошлом — красным, а еще раньше — желтеньким. Я это знаю, потому что красил лавки собственноручно, вместе с Виктором.

Виктору восемьдесят два года, и он живет в нашем доме с незапамятных времен. Он ровесник моей прабабки и родился за пять лет до революции. В доме его никто не называет по отчеству, потому что Виктор этого не любит. Обычно, когда проклюнется весеннее солнце, он выходит на лавку и целый день курит папиросы и пьет крепкий чай из железной кружки. Виктор — пересидок. Почти всю свою жизнь он провел в лагерях. В 1942 году ему было тридцать лет, когда прямо из лагеря его призвали на фронт. Виктор служил в армии Константина Рокоссовского и, как он говорит, «хлебнул горячего до слез». После войны Виктор снова сидел. Он сидел при НЭПе, Сталине, Хрущеве и Брежневе. Последний раз он освободился в 1980 году и поселился в нашем доме. Когда Виктор не пьет чай и не курит, он беседует с дворовыми пацанами, потому что мы любим его слушать, ведь он знает много интересных историй.

А еще он помог моему папе. Осенью наша лайка Буран заболела чумкой. Пес заразился от овчарки Карины, которая жила в соседнем сарае, за стенкой. Мы все — и я, и папа, и мама, и сестра, и бабушка, и дедушка, и тетя — очень любили Бурана. А знакомый врач сказал, что его не вылечить. А потом Буран стал страшно выть на весь двор вместе с Кариной. Он выл весь день, а вечером папа достал охотничье ружье, сел на диван и заплакал. Тут в комнату вошел Виктор, потому что тогда двери еще никто не запирал. Он сел рядом с папой, потрепал его по плечу, взял ружье и ушел. Через пять минут во дворе прогремело два выстрела. Бурана я больше не видел. Папа говорит, что похоронил его в лесу под красивой березой. Он специально ездил на Чусовую, где набрал булыжников, чтобы навалить их на могилу.

Прошлой весной богач Новоселов построил в нашем дворе сарай. Беленький, из свежей древесины, большой и просторный. Этот сарай стоял особняком от наших сараев и был самой симпатичной подробностью двора. Мы любили забираться на его крышу и крутить сальто в сугробы, потому что это единственная крыша, которая точно не обрушится. Новый сарай полюбился и Виктору. Он никому об этом не говорил, но иногда подходил к нему, гладил синей рукой доски, обходил вокруг, задирал голову и восхищенно цокал языком.

Через год, то есть той весной, о которой рассказываю, в наш двор пришел Новоселов. Он сказал, что продает коттедж и сарай и уезжает к родственникам в Канаду. На коттедж покупатель уже нашелся, а вот сарай пока свободен. Типа — налетайте! В тот же вечер Виктор надел пиджак и пошел к Новоселову. Он должен был купить этот сарай, хотя и плохо понимал, зачем тот нужен. Хранить в нем Виктору было нечего, а мастерить он не умел. Наверное, Виктор собирался просто сидеть возле него или в нем, как люди сидят возле ротонды или в ней самой. Ему хотелось этот сарай, как мальчишке хочется мотоцикл, даже если ездить еще рановато.

Назад Виктор вернулся багровым и злым. Он предложил Новоселову сто рублей, а Новоселов рассмеялся и сказал, что там только гвоздей на сто пятьдесят. Виктор сел на лавку, закурил и стал думать, где достать еще триста рублей, потому что Новоселов сказал, что дешевле четырехсот не отдаст. Я тогда гулял в песочнице, а когда увидел Виктора, то подсел к нему. Он не любил разговаривать со взрослыми, а с детьми разговаривал охотно. Так я узнал, что Виктор хочет купить сарай, но у него нету денег. А Новоселов — гнида, потому что мог бы и за так отдать, все равно в Канаду уезжает. Эту новость я рассказал родителям за ужином. Папа симпатизировал Виктору и решил дать ему сто рублей.

Но ста рублей было мало, и тогда он пошел к соседям и рассказал им про сарай. Соседи дали пятьдесят. К ночи отец насобирал нужную сумму. Когда он вышел из подъезда, чтобы вручить деньги Виктору, то увидел, что сарай горит, а сам Виктор стоит неподалеку и глядит на пожар. Сарай сгорел дотла. Тушить его было поздно. Вскоре Новоселов уехал в Канаду. А отец рассказал Виктору про деньги, и пока он рассказывал, тот все жевал губы и изжевал их до крови. Но деньги не пропали и назад розданы не были. На эти деньги мой папа и дворовые мужики купили доски и построили новый сарай для общих нужд. Виктор все лето мог там просидеть, попивая чаек и пуская колечки в потолок.

А потом мы переехали на Пролетарку, а Виктор умер. А сарай тот до сих пор во дворе стоит. Почернел весь, просел, но крепкий еще. Мокрушинский его называют, потому что у Виктора Мокрушин фамилия была.



«Весенний вальс» под картошку



Пятница. Вечер. Наши дни. Где-то в утробе Закамска Виталий забросил мешок картошки на плечо и побрел на пятый этаж. Он был грузчиком-экспедитором и немножко дурачком. В семнадцать лет Виталий занемог дышать, а поход по врачам выявил шизофрению. Полугодовое лечение галоперидолом на Банной горе не помогло. Только через три года выяснилась правда: шизофрении нет, есть смещение позвонков. Пройдя трехмесячный курс у мануального терапевта, Виталий вернул себе кислород. Правда, Виталий почему-то перестал играть на пианино, решать уравнения, сочинять стихи, читать книги. А еще прежде общительный парень наглухо замолчал. Собственно, именно в силу всех этих обстоятельств он и стал грузчиком-экспедитором.

Работал Виталий три раза в неделю. Высокий и крепкий, он разгружал «бычок». Рано утром парень приезжал на рынок в Заостровку, где грузил в машину четыре тонны овощей. Потом он отправлялся по адресам, потому что работал в конторе, которая занималась доставкой продуктов на дом. Рейс начинался в девять утра, а заканчивался около одиннадцати. Виталий зарабатывал две тысячи рублей за один такой выезд. Ему нравилось колесить по Перми, запоминать улицы, вглядываться в проносящиеся автомобили. Внешне он был обычным молодым человеком, а вот внутри происходило интересное.

Интересное происходило на фоне молчания и напоминало всплеск. Иногда это была музыка, которую Виталий когда-то играл собственными руками. Иногда обрывки уравнений, химические формулы, заковыристые теоремы. Иногда просто бывшая подруга, и как они гуляли по набережной, сочиняя будущее. Эти всплески парень наблюдал сосредоточенно, будто силился ухватить рыбу, всплеск породившую. Ухватить рыбу никак не удавалось. Редко всплеск следовал за всплеском. В такие минуты Виталий впадал в ступор и мог пробыть внутри себя целый час.

Поднявшись на пятый этаж, парень скинул мешок на пол и позвонил в дверь. Из квартиры доносилась музыка — русская попса. Виталий поморщился и снова нажал кнопку звонка. Дверь открыла женщина. Она выглядела одутловатой и чуть-чуть пьяной.

— Тебе чего?

— Картошку привез.

— Какую картошку?

— Белую. Красноуфимскую.

— Бабка, что ли, заказала?

— Наверно. Мое дело привезти.

— Ладно. Тащи на балкон. Разберемся.

Виталий вскинул мешок на плечо и вошел в квартиру. Миновал полутемный коридор. Протиснулся в гостиную.

На диване за журнальным столиком выпивали трое: женщина и двое мужиков. Один мужик был крепким и лысоватым. Второй, наоборот, тощим и патлатым. Женщина выглядела изможденной. Сквозь жидкие волосы просвечивал череп. Напротив дивана, у стены, стояло пианино. Пока Виталий устраивал мешок на балконе, троица громко обсуждала появление грузчика-экспедитора в самых красочных выражениях. Кто-то выключил магнитофон. Хозяйка квартиры стояла возле балкона и молча наблюдала, как парень возится с мешком, который надо было уложить между банок. Закончив, Виталий снял перчатки и вернулся в комнату.

— Сколько с меня за картошку?

— Тысяча рублей.

Женщина обернулась и обратилась к лысоватому:

— Тыщу надо. За картошку отдать.

— И чё?

— Ничё. Давай деньги.

— Ты совсем охуела, Светка! Нету у меня.

— Ты гонишь, что ли?

— Твоя бабка заказала, вот пусть и башляет.

— Витя, ну не начинай, а? Она же в больнице. Ну, Витя?

— Хуитя! Будешь ныть, я те щелкну, ясно?

Тут к разговору подключилась изможденная женщина.

— Ты забурел, Витек. Картофан — это святое. Отдай человеку деньги, и давай пить.

— Вы чё, соски, сговорились? Нету у меня денег!

Витя хохотнул, толкнул патлатого друга плечом и проговорил:

— Вот ведь бабы настырные, а?

— Определенно, определенно.

Однако хозяйка квартиры от Вити не отстала.

— Слышь, Витек. Ты здесь живешь, пьешь, спишь со мной каждую ночь. Ты мой гражданский муж, если чё!

— И чё?

— И чё! Оплати картошку. Хорош вилять. Сколько можно человека задерживать. Неудобно.

— Неудобно на потолке ебстись. Остальное — нормалек. Ты мне за гражданского мужа даже не прокидывай, поняла? Знаю я, чем ты за моей спиной занимаешься.

— И чем я там занимаюсь?

— Блядуешь, дрянь.

— Молчал бы лучше, кобель проклятый! Я девушка верная, порядочная. Такими глупостями не занимаюсь.

Тут изможденная будто бы не выдержала и захохотала. Хозяйка мгновенно окрысилась:

— Чё ты ржешь, Людка?! Дура набитая. Ржет она... Заплати за картошку, Витя. Быстро заплати, я сказала!

Хозяйка квартиры перешла на высокочастотные звуки и швырнула в мужика стакан. Тот увернулся, вскочил, схватил женщину за руки и проорал прямо ей в лицо:

— Отъебись, мать!

Изможденная и патлатый бросились их разнимать. Началась свалка и крики.

Виталий, который еще в самом начале ссоры ощутил всплеск, вдруг сел за пианино и поднял крышку. Робко коснулся пальцами клавиш. Сначала черных, а потом белых. Всплеск следовал за всплеском, и он уже ничего не слышал, кроме музыки, звучащей внутри. Тряхнув головой и будто бы решившись, парень заиграл «Весенний вальс». Поначалу его пальцы были вялыми, как после наркоза. Но чем дольше он играл, тем сильнее они становились.

Когда Виталий закончил, в комнате повисла тишина. Спорщики сидели на диване и смотрели на музыканта во все глаза.

— Ты, это самое, маэстро!

— Это что было? Моцарт, да?

— Охренеть. А я все думал: зачем оно здесь стоит?

— Витя, заплати уже за картошку, я тебя умоляю.

— Блин... Ну нету у меня! Нету, понимаешь? Пятихатка всего. И никакая музыка этого не изменит.

Вдруг патлатый внес предложение:

— У меня есть пятихатка. Давай мешок на двоих возьмем, да и все.

Так приятели и поступили.

Через пять минут Виталий сел в «бычок» и поехал дальше. Конечно, его не исцелила та игра на пианино. Зато теперь он играет на нем регулярно, и Виталию хорошо. А хорошо — это немало. Хорошо — это уже кое-что.




http://flibusta.is/b/585579/read