September 12th, 2021

завтрак аристократа

Нина Серпинская Флирт с жизнью Главы из «Мемуаров интеллигентки двух эпох» - 7

Дворец Искусств  (окончание)


Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2860373.html


В начале 1920 года за длинным столом рядом с возглавлявшим его Иваном Сергеевичем Рукавишниковым появились две новые фигуры, сразу бросившиеся в глаза высокомерным, подтянутым, не московским обликом. Один — высокий, гладко опроборенный шатен, другой — низенький брюнет. Оба в ослепительных крахмальных стоячих воротничках и чинных галстухах, резко выделявшихся на фоне темных, мягких, небрежных рубашек москвичей. Повинуясь восьми градусам температуры, гости, как и мы все, не скинули, а только расстегнули верхнюю одежду. Оленья доха высокого шатена, окаймленная широким ручным эскимосским орнаментом, казалась музейным экспонатом рядом с деревенскими тулупами и обтрепанными шубами большинства.

— Кузмин и Гумилев приехали в Москву на несколько дней59, остановятся у нас, — объяснил мне Рукавишников, по обычному гостеприимству озабоченный тем, чтобы гости получили те удобства, которыми сам он не пользовался.

Лицо и фигура Кузмина являли полнейшую оцепенелость мумии. Когда-то вылепила природа блестящие черные, густые, южные волосы, умный, высокий лоб, черные, матовые, под тяжелыми веками, глаза, яркий рот, — и все это, как охлажденная лава, давно застыло. Каждое движение давалось ему с трудом, нельзя было представить его ни на спортивном, ни на бранном поле. Отсутствующий, равнодушный, скучающий без искусственного оживления вином, он вяло ковырял вилкой в тарелке, не выказывая никакого желания разговаривать.

Гумилев, напротив, весь в порыве, как готовая полететь во врага или в небо серебряная стрела. С головы до ног pur sang60 чистокровный военный, «мужчина-завоеватель», стремительный, напряженный, активный. Зорким глазом охотника вглядывался он в окружающих и подошел ко мне. Перед знаменитыми людьми искусства я теряла шелуху наносной стилизованной кокетливости, робела и терялась: так было с Брюсовым, Северяниным, впоследствии — с Блоком. Стихи Гумилева нравились мне меньше, чем покорившие, поглотившие всех лирических поэтесс интимные строки его бывшей жены Анны Андреевны Ахматовой. Но его жизнь, его личность всегда меня занимали своими ненасытными поисками необычайных приключений, своим абсолютным бесстрашием перед смертельной опасностью. Жанна Матвеевна Брюсова рассказывала, как Гумилев на ее вопрос в 1914 году, привез ли он шкуру тигра из Африки, спокойно ответил:

— Мы охотились на львов, в тех местах тигров нет!

«Львы и тигры» — звучало для него так же просто, как для подмосковных охотников зайцы или лисицы.

— Я сразу вас отметил. Вы сохранили еще черты настоящей женственности. Теперь женщины или какие-то обесполенные, окоженные, грозные амазонки, или размалеванные до неприличия девки, как эта ваша циркачка, такую раньше в хороший кафешантан не пустили бы! — сказал он, выйдя со мной из подвала столовой на воздух.

На мне были надеты бобриковые зеленые валенки, потертая котиковая кофта, суконная шляпа-капор... Что он разумел под женственностью? Вот этот злополучный, мучающий меня беспомощно бессильный вид?!

— Я помогу вам идти — вы упадете одна! — он протянул твердую руку.

Чтоб его видеть, надо было вскидывать голову, настолько он казался выше меня, выше всех...

В моей комнате он снял доху, рассказал, что зимой 1918 года в Лондоне получил ее в подарок от английского лорда, вывезшего несколько выделанных, искусно украшенных оленьих шкур из экспедиции на Крайний Север.

— Орнамент даже в Лондоне производил фурор. Равнодушные, блазированные джентльмены и леди останавливались!

Я не решилась спросить, почему в 1918 году он, георгиевский кавалер и русский поэт, оказался за границей, в Лондоне61. Но он не нуждался в вопросах, чтоб говорить. Оживляясь, заряжаясь все более сверкающими молниями мыслей, он взлетел над землей, будто на высокую колокольню. Это был звон ударяемых колоколов, трубные звуки забытых архангелов-воинов, лязг щитов и мечей средневековых рыцарей. О, такому, конечно, не нужна сильная женщина современности! Такому — привязать обессиленную, пассивную добычу к седлу. Привезти захваченную нежную даму в замок, посадить за решетчатое окно вышивать шарф и петь изящные песенки под аккомпанемент лютни и арфы... Понятно стало, почему слишком беспокойна и богемна оказалась для него поэтесса Анна Ахматова...

Брезжил рассвет, когда он замолк и корректно ушел. Голова моя раскалывалась, мир разваливался, нельзя было дальше жить, не победив в себе древнего хаоса, разбуженного во мне...

— Позер, — размахивал театральным оружием, бряцал доспехами красноречья, как средством обольщения!.. — старалась я дискредитировать его сама перед собой, пролежав несколько дней на кровати пластом, скрывшись ото всех. Больше я Гумилева никогда не увидела. Осенью 1921 года узнала, что он был до предела искренен и по-своему последователен. Не актерство, а пророческое предвидение своей трагической судьбы, фатализм, не удержавший его от рокового заблуждения, полыхали пожаром вырвавшейся откровенности в ту кошмарную ночь, переполненную бредовым разговором.

Другой «выход» петроградцев носил прямо трагикомический характер. На одном обычном обеде вдруг всем стало тесно. Огромная светлая туша надвигалась на присутствующих, на ставшую миниатюрно-кукольной фигуру Рукавишникова, попытавшегося выйти навстречу. За ворохом юбок путался черный, желтый, скачущий, как «морской житель»62, чертенок, — странно одетый в черную пиджачную пару, хотя надлежало ему по ранжиру быть в собственной шкуре, с рожками и болтающимся хвостиком.

«Кавалер Обезьяньего Ордена» Алексей Михайлович Ремизов с собственной женой Серафимой Павловной Довгелло-Ремизовой. Cкучно чертяге в суровости московской зимы, выглянет из-под юбок и острый, как сплошной перец, каламбур отколет да стихи про фантастических болотных зверюг каких-то, перемешанных с персонажами народных сказов прочтет. И гниловатым болотцем да серой в воздухе запахнет. И рассказывали о них потом, будто летом, гуляючи вдоль финской границы, Серафима Павловна с незаметным чемоданчиком и незамеченным чертякой благополучно границу перешла и больше уже не вернулась. В Париже и Амстердаме стал издавать свои болотные выдумки и эротические сказы замечательный, неповторимый художник Алексей Михайлович Ремизов63.

Cреди курьезных людей Дворца Искусств помню еще прилепившихся неотвязно к Ивану Сергеевичу Рукавишникову. Мрачный, черный, с нерусским бледным лицом и наигранным исступлением католического монаха

Ф.Ф.Томсон64, неизменно сопровождавший розово-улыбчатого, с простыми, открытыми чертами лица, поэта Дмитрия Ивановича Кузнецова65. Иногда казалось — выродившиеся Мефистофель с Маргаритой, случайно одетой в бархатную толстовку и брюки. Оба писали плохие стихи, были сыновьями скромных врачей, земляками Ивана Сергеевича по Нижнему Новгороду. Никто никогда не внушал мне большее физическое отвращение и брезгливость, чем Томсон. Я не знала, что за гадости скрываются под этой претенциозной вежливостью, но инстинкт не обманывает. Последнее разложение, доводящее человека до преступления — если он смел, — и до мелких каверз исподтишка, когда он труслив. Извращенный половой инстинкт, измывательство, обирание глупой, выродившейся мамаши, жившей тоже в Трубниковском и бегавшей за двадцатитрехлетним верзилой как за десятилетним ребенком, клевета, грязные сплетни обо всем, — вот что было явно. Когда я увидела его в фильме «Саламандра»66 великолепно играющим католического патера, я подумала, что он способен на роль наемного убийцы, провокатора, шпиона. Вскоре он выпал из поля моего зрения.

Дмитрий Иванович, мягкий до слащавости, бредил каким-то мировым славянским собором. Объедки славянофильства, античность Вячеслава Иванова, панславизм перемешались в его голове в такую кашу, что он не мог связно никому объяснить, чего хочет. Иван Сергеевич, очень добрый по натуре, жалел Кузнецова и старался продвигать его стихи.

В левом флигеле Дворца, в стороне от шумного центра, поселился художник-иллюстратор Николай Николаевич Вышеславцев67. Молчаливый, замкнутый, рассудочный и культурный, с непроницаемым выражением светлых зеленоватых глаз и подобранного тонкого рта, он не тратил «зря» времени на болтовню во время общей еды или «чаев» на очередных вечерах. Я иногда позировала ему фигурой для книжных иллюстраций, получая как плату полтора фунта рыхлого, свежего, черного хлеба. Его дополнительный откуда-то паек, которым он делился со мной.

Сосед Вышеславцева представлял его полный контраст. Бывший граф Сергей Сергеевич Шереметев, сын культурнейшего среди старой аристократии Сергея Дмитриевича Шереметева, которому до революции принадлежали: в Москве — целый квартал домов, ряд имений, подмосковных усадеб; в Петербурге — земель и дворцов. Говорили, что это второй по богатству после Романовых человек в России. Один из его сыновей, Сергей Сергеевич, художник, все время, за редкими выездами, проживал в Париже. Там у него осталась меблированная квартира со студией и бессменно поджидавшим с начала империалистической войны своего барина преданным лакеем. Несмотря на французское художественное воспитание, Сергей Сергеевич не увлекся разными новыми школами и направлениями, очевидно, считая всякую крайность признаком дурного тона, и писал свои масляные и акварельные пейзажики в благоразумной, скучноватой манере передвижников, чуть освеженной импрессионизмом.

Во Дворец Искусств он переехал из Шереметевского переулка, привезя самолично на салазках свое добро, состоявшее, главным образом, в вызывающих общую зависть нескольких ящиках лефрановской пастели, масла и английской акварели «Виндзор и Ньютон».

Сергей Сергеевич любил «болтать» обо всем, искал общества, был общителен и любезен со всеми.

В полутемной гостиной Дворца, где на мраморном мозаичном столе Дарья Трофимовна вечерами сервировала чай с карамельками и бутербродами с повидлом, […] неизменно заседал Сергей Сергеевич в меховой куртке, обмениваясь любезностями начинающегося флирта с бывшей крупной московской купчихой Красильщиковой, у которой когда-то на Волхонке сиял «салон», привлекавший даже Рахманинова и Шаляпина. Теперь эта толстая, рыхлая блондинка, увешанная, как манекен на магазинной витрине, несколькими парами паради и эспри на шляпе и с тремя меховыми палантинами на котиковом пальто, подавала всем первая руку с кольцами и браслетами под вязаными варежками. Ее преследовал безумный, маниакальный страх перед кражей соседями по квартире ее имущества, и она уносила с собой из дома все ценное. Страх не мешал Красильщиковой вслушиваться в бесконечное, теперь смакующее, как недоступную мечту, повествование о «1001 кушанье в 1001 ресторане». […]

Летом бывший граф непринужденно разваливался, покачивая ногами в пантофлях, на плетеном кресле открытого балкона. Тем же жестом, как в парижском Cafe Angleterre, вставлял он в глаз монокль, странно не вязавшийся с красной русской рубашкой при визитных брюках, и рассказывал, грассируя, разные забавные парижские случаи и сценки.

Кончился флирт бывшего графа и бывшей купчихи общей брачной поездкой в парижскую квартиру-студию графа Шереметева, с полной распродажей, к общей радости, пастели Лефрана, акварели «Виндзор и Ньютон», слоновой бумаги и т. п. По дороге они потеряли все документы, и год просидели в Риге, переписываясь с родичами, чтобы доказать, кто они такие. Проели все драгоценности и меха и приехали в «обетованную землю» обносившись, как нищие. […]




59 Николай Гумилев и Михаил Кузмин приехали из Петрограда в Москву выступить на «Вечере современной поэзии» 2 ноября 1920 г., а не в начале года, как пишет Серпинская. Кузмин записывал по этому поводу в своем дневнике: «В Москве очаровательная погода, много народа, есть еда, не видно красноармейцев, арестованных людей с мешками, и торгуют. Никто нас не встретил. [...] Во Двор[ец] искусств ужасная даль. Дом, по преданию, Ростовых из “Войны и Мира”. Прелестный особняк. Заходим. Комнат никаких, постелей тоже. Пьяный Рукавишников трясет бородой и хотел одного положить с Держановским, другого в черную комнату, с черным потолком, без электричества, с дымной печкой. Но когда ее открыли, там обнаружил[ся] Пильняк с дамой. В подвале, в чаду кухни грязная сырая столовая, бродят Л.Гуревич, Софья Ис. Шереметева, Ивнев. [...] Стихи как-то не доходили, но много знакомых и ласковая молодежь» (Цит. по: Н.Гумилев и Русский Парнас. Материалы научной конференции 17-19 сентября 1991 г. СПб., 1992. С.110).

60 Безукоризненный (фр.).

61 Гумилев останавливался в Лондоне в июне 1917 г., по пути в русский экспедиционный корпус на Салоникский фронт, но на фронт не попал, а застрял в Париже до января 1918 г., затем снова переехал в Лондон, где оставался до апреля 1918 г. О заграничном пребывании Гумилева перед Октябрьской революцией и в первые месяцы после нее известно немного; основные сведения содержатся в работе И.А.Курляндского «Адъютант комиссара Временного правительства. Новые документы о военной службе Н.С.Гумилева во Франции из фондов Центрального государственного военно-исторического архива» в названном выше сборнике «Н.Гумилев и Русский Парнас».

62 Так назывались маленькие стеклянные чертенята, прыгающие в трубочке с водой (Примеч. Н.Я.Серпинской).

63 Писатель А.М.Ремизов (1877–1957) и С.П.Ремизова (урожд. Довгелло) (1876–1943). А.М.Ремизов всю жизнь вел придуманную им игру в «Обезьянью Великую и Вольную палату» во главе с обезьяним царем Асыкой и жаловал собственноручно исполненными витиеватым почерком, с печатями и рисунками, грамотами «кавалеров» этого ордена своих знакомых (см.: Обатнина Е.Р. Царь Асыка и его подданные. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2001). Слухи о нелегальном переходе Ремизовыми финской границы с анекдотическими подробностями, о которых пишет Серпинская, не имеют ничего общего с действительностью. На самом деле они легально, через оптацию польского подданства С.П.Ремизовой-Довгелло, выехали в эмиграцию в августе 1921 г. (в день похорон А. Блока на Смоленском кладбище). В эмиграции в Амстердаме Ремизов своих книг не выпускал; возможно, Амстердам возник у Серпинской по аберрации памяти, поскольку был обозначен как место издания (фиктивное) на «Занавешенных картинках» (1921) Мих. Кузмина.

64 Федор Федорович Томсон — поэт, прозаик. В РГАЛИ в фонде Е.Ф.Никитиной, историка литературы, организатора издательства «Никитинские субботники» и одноименного писательского объединения, собиравшегося у нее на квартире, сохранилась его интересная автобиография , озаглавленная «Страница о мне» (РГАЛИ. Ф.341. Оп.1. Ед. хр.290. Л.1-2).

По сообщению А.Ю.Галушкина последние упоминания в печати Ф.Томсона как участника тех или иных литературных мероприятий, относятся к 1929 г. Затем следы его теряются, и дальнейшая его судьба нам не известна.

65 Д.И. Кузнецов (1896–1930) — поэт, прозаик. Автор сборников стихотворений «Медальон» (М.: СОПО, 1924) со стихотворным предисловием И.Рукавишникова и «Стихи» (на обл. загл. «Венокос», [Харьков.] Изд. автора, 1928) и прозаической повести «Елизавета»(1929), где преломляется сюжет брюсовского «Огненного ангела», с предисловием Бориса Садовского, который хорошо знал Д. Кузнецова по Нижнему.

66 «Саламандра» (1928) — советско-германский фильм по сценарию Г.Э.Гребнера и А.В.Луначарского, поставленный Г.Л.Рошалем, сюжет которого построен на подлинных событиях жизни австрийского ученого-биолога П.Каммерера, преследуемого властями.

67 Н.Н.Вышеславцев (1890–1952) — художник-график, автор портретов В.Ф.Ходасевича, Ф.К.Сологуба, М.И.Цветаевой, Андрея Белого, С.А.Клычкова, Г.Г.Шпета, Б.Л.Пастернака, Михаила Чехова в роли Гамлета и др.




Н.Я.Серпинская. 1910-е годы

Н.Я.Серпинская. 1910-е годы



Журнал "Наше наследие" 2003 г. № 65 
http://www.nasledie-rus.ru/podshivka/6505.php
завтрак аристократа

Андрей Щербак-Жуков Пропуск в параллельные миры 08.09.2021

Исполняется 100 лет со дня рождения Станислава Лема (1921–2006)


Пропуск в параллельные миры
Параллельно с научной фантастикой Лем писал и реалистическую прозу

















Он не просто писатель, но философ-мыслитель. Он и сам по себе, во всём своём творчестве, крайне необычен, необычно и его место как в европейской культуре, так и в культуре нашей страны. Достаточно сказать, что первое собрание сочинений польского писателя Станислава Лема вышло в Германии на немецком языке, а второе – на русском в постсоветской России (с 1992 по 1996 год).

Лем был, как тогда любили говорить, «другом советского народа». Автор книги «Так говорил... Лем» (в первом издании – «Беседы со Станиславом Лемом») Станислав Бересь провёл ряд бесед с писателем в 1981–1982 годах, во времена жёсткого кризиса социализма в ПНР, в конце концов вынудившего Лема эмигрировать в Западный Берлин, затем в Вену (в 1988-м он вернулся в Краков). В ходе разговоров журналист неоднократно пытался спровоцировать своего визави на антисоветские высказывания, однако тот оставался корректным. Хотя поводов для обиды на советскую власть и Россию вообще у него было достаточно. Его отец, врач-отоларинголог, служил офицером в Австро-Венгерской армии, в 1915 году попал в русский плен, провёл в нём 5 лет, а когда был отпущен, то по дороге домой по чистой случайности не был расстрелян как классово чуждый элемент. Сам же малолетний Станислав в 1939-м был свидетелем того, как в его родном Львове «советские» (не знаю почему, но все с монгольскими лицами) разоружили полк польской лёгкой кавалерии. Впрочем, от германского фашизма его семья, имевшая еврейские корни, пострадала ещё больше. «Немцы убили всех моих близких, кроме отца с матерью.» – писал Лем.

Он неоднократно признавался, что так хорошо, как в Москве, Ленинграде и Харькове, его не принимали нигде. «Астронавты» (1951) – первый роман Лема, вышедший в книжном виде, уже в 1957-м был издан в СССР на русском в переводе Зинаиды Бобырь (кстати, только в 1958-м на немецком). Роман «Солярис», написанный в 1960-м, на языке оригинала вышел в 1961-м, а в тот же год отрывок из него появился на русском в журнале «Знание – сила», в 1962-м был журнальный вариант в двух номерах «Звезды», а в 1963-м – в книге «В мире фантастики и приключений». А уже в 1968-м, за четыре года до выхода картины Тарковского, появилась первая советская экранизация романа – двухсерийный телефильм Бориса Ниренбурга и Лидии Ишимбаевой, снятый для Главной редакции литературно-драматических программ Центрального телевидения. Роль Криса Кельвина исполнил Василий Лановой, Снаута сыграл – не поверите! – Владимир Этуш (трудно представить «товарища Саахова» в такой драматической роли). Эта работа по духу была намного ближе к роману Лема. Однако ведь и фильм Андрея Тарковского, который так не нравился писателю, принёс ему известность не только по всей Европе, но и в Америке. Без фильма Тарковского не было бы экранизации 2002 года Стивена Содерберга с Джорджем Клуни в главной роли. Хоть режиссёр и утверждал, что читал роман Лема, в этой картине всё же больше не от него, а от Тарковского. Причём ещё и чисто по-американски превратно понятого. В результате то, что у Лема и Тарковского предстаёт как размышления о сущности человеческой личности, его восприятии окружающего мира, то у Содерберга превращается в откровенную психопатологию... Что делать – непрост Лем, ох, непрост.

Так вышло, что с самого рождения Станислав Лем был втянут в игры со временем и пространством. 12 сентября – его официальный день рождения. Есть весьма веские предположения, что родился он на день позже – 13 числа. Вероятность этого высказывает сам Лем в письме к Виргилиюсу Чепайтису от 6 апреля 1985-го: «Но в свидетельство о рождении записали предыдущий день, чтобы в соответствии с суеверием избежать несчастья». И уловка вполне сработала: Лем прожил 85 лет, был счастлив в семейной жизни, написал множество книг. И это при том, что был очень критичен к себе. Он признавался, что было много текстов, которые он начинал писать, но не зная, как их достойно продолжить, незаконченными нещадно выбрасывал в мусорную корзину.

Да и с законченными произведениями он был весьма строг. Его первый роман «Человек с Марса» написан ещё во время немецкой оккупации, печатался в 1946-м в журнале с продолжением. Однако позднее Лем посчитал его слабым и отказался выпускать в книге, сказав, что «это была крайне наивная и слабая вещь, о которой следовало бы забыть». Спустя четыре десятилетия, в 1985-м, вышло не согласованное с автором «пиратское» издание, а официальное – только в 1994-м. Свои первые научно-фантастические романы «Астронавты» и «Магелланово облако» (1961) он также не переиздавал, считая неудачными. Первыми удавшимися романами Лем считал «Эдем» (1958), «Солярис» (1961) и «Непобедимый» (1964).

«Солярис» вообще, по-моему, имеет особое значение не только в творчестве Лема, но и во всей мировой культуре. Не случайно произведение так привлекает кинематографистов. Это переходный роман, каким в творчестве, скажем, Стругацких была «Улитка на склоне». По форме «Солярис» – это ещё научная фантастика, то есть беллетристика, а по сути – уже философское произведение. Лем был из числа тех писателей-фантастов, которые, будучи беллетристами, ввели в общественный обиход вопросы и проблемы, которыми потом начали заниматься философы, социологи, культурологи. (Вторым столь же ярким был Филип Дик с его «Бегущим по лезвию», заставившим заговорить о симулякрах.) Американский философ, выходец из югославской еврейской семьи Томас Нагель писал: «Сознание делает проблему души и тела практически неразрешимой. Без сознания проблема души и тела была бы гораздо менее интересной. С сознанием эта проблема кажется безнадёжной». Не в этом ли, кроме всего прочего, ещё и главная мысль «Соляриса», вышедшего, когда Нагелю не было и двадцати пяти лет?

Первый том упомянутого выше первого в России и второго у Лема собрания сочинений открывается кратким редакционным предисловием авторства, по всей видимости, Александра Мирера, поскольку он был ответственным редактором издания: «Станислав Лем – редкостное явление в культуре ХХ века. Блестящий и самобытный писатель и в то же время социолог, философ-рационалист, склонный к точному математическому мышлению. Неудержимый фантазёр и – сухой аналитик. Писатель удивительно разносторонний; он, как сказал бы Достоевский, «выскочил из мерки». Кажется, он перепробовал все фантастические жанры – от классической «научной фантастики» до рецензий на фантастику, ещё не написанную». Добавлю, что многие произведения Лема, к примеру «Футурологический конгресс» (1971), становятся в ряд самого передового европейского постмодернизма. Однако смею предположить, что без этих научно-фантастических романов, не любимых Лемом, его издательская судьба в СССР сложилась бы иначе. Беллетристам в те годы дозволялось больше, чем серьёзным писателям.

Впрочем, параллельно с твёрдой научной фантастикой (литературный термин – Hard Science Fiction) Лем писал и откровенно реалистическую прозу. Так, ещё в 1948-м был создан роман, действие которого происходит во время Второй мировой войны в психиатрической лечебнице, – «Больница Преображения». Вышел он по цензурным соображениям только в 1955-м. А к русскому читателю пришёл и вовсе в 1995-м. Он входит в трилогию «Неутраченное время», два других романа из которой Лем также запретил переиздавать, на русском они не выходили.

Зато вышедший в 1966-м автобиографический роман «Высокий замок» был переведён на русский уже в 1969-м. В нём Лем рассказывает о своём раннем детстве – до 1939 года, когда Львов перестал быть польским. Из этой книги мы узнаём, что Станислав Лем был необщительным мальчиком – не имел друзей, да и с родителями был не особенно близок, разве что с отцом. Он сам с собой играл в не существующую в нашем мире страну, рисовал её документы – всевозможные удостоверения, пропуска.

Видимо, по этим пропускам он потом путешествовал по иным мирам – тем, где жили пилот Пиркс и профессор Тарантога, Трурль и Клапауций. Где-то там он почерпнул знания, позволившие ему в книге-трактате 1964-го «Сумма технологии» (кстати, уже 1968-м вышедшей на русском) предсказать торжество кибернетики и даже виртуальную реальность. В 2006 году Станислава Лема не стало. Но пропуска эти остались – порядка двух-трёх десятков томов романов, повестей, рассказов, пьес, эссе, интервью.



https://lgz.ru/article/36-6799-08-09-2021/propusk-v-parallelnye-miry/

завтрак аристократа

Алексей КОЛЕНСКИЙ Жан-Поль Бельмондо: не пишите слова «конец»! 07.09.2021

Жан-Поль Бельмондо: не пишите слова «конец»!




Нас покинул «Великолепный» и «Нежный проходимец», «Чудовище» и «Баловень судьбы», бесспорный «Профессионал»: 6 сентября не стало самого озорного и обаятельного парижанина — Жан-Поля Бельмондо. Ему было 88 лет.

«Эта тысяча жизней пролетела быстро, слишком быстро — на скорости, на которой я водил машины, но я ненасытен! — говорил о себе актер в книге воспоминаний. — Понимаю, как любил эту прогулку-жизнь, какой она была веселой, шальной, изобильной, богатой дружбой и любовью. Я очень рано развил в себе свободу и радость жизни, возможно, потому что был дитя войны... У меня было неприлично счастливое детство, и я приобрел спокойную силу, которую никакое событие, даже самое ужасное, по сей день не смогло одолеть!»

Жан-Поль был сыном итальянского скульптора, осужденного за коллаборационизм, и француженки, привившей ему веру в себя и любовь к отечественным лентам. В семейном гнезде бывали известные художники, но сорванец вечно рвался на парижские улицы — притворялся зазывалой, провоцировал драки и скандалы, дважды отбивал нос — в школьной потасовке и на срочной службе, куда загремел после изгнания с актерского отделения Высшей национальной консерватории драматического искусства. Но прежде он с боем туда поступил, а после изгнания — восстановился.

«Именно этого я хотел с пяти лет. Актерство было моей второй натурой. Мне никогда не приходилось делать над собой усилия, чтобы паясничать, влезать в шкуру вымышленных персонажей, вызывая смех и слезы у тех, кого я назначал зрителями. Я молниеносно становился маленьким англичанином, продавцом трусов, пастухом, облекаясь в любой подвернувшийся образ, полный решимости играть, чтобы не дать серьезности завладеть моей жизнью. Не было другого способа остаться в детстве, вечно забавляться, не рискуя попасть в психушку и затем пополнить ряды обычных людей. И не могло быть речи о том, чтобы примкнуть к этому большинству, согласившись стать взрослым и скучным, как дождь!»

Однако парню с помятым лицом регулярно давали от ворот поворот: «Однажды утром, увидев мое помятое от мучительной бессонницы лицо, мама предлагает мне выход: «Вуаля, сынок. Ты этого хочешь, не так ли? Быть актером? И будешь; у тебя получится, вот увидишь!» Он и стал, открыв в себе полное отсутствие драматического таланта, но не приуныл, а компенсировал недостачу темпераментом, органикой, непредсказуемостью. Бельмондо взял за правило хорошего тона повадки уличного шалопая — непрестанно ввязываться в авантюры, но ни во что не влипать: «Удивлять — моя страсть. Порой я даже сам себя удивляю тем, что делаю, — настолько даю волю своей пресловутой и опасной натуре. Свобода никого не оставляет равнодушным!» Ловкий, как кошка, харизматичный, как тигр, и нелиняющий, как солнечный зайчик, шармер стал счастливейшей легендой мирового экрана: каждая роль оказывалась ему в самую пору, как перчатка.

В первом же успешном фильме — «Обманщиках» Марселя Карне — он мелькнул в амплуа бездельника, тырящего мелочишку из карманов заседающих в кафе сверстников-интеллектуэлей. Роль оказалась выразительнее болтовни, и ошивающегося по всему Парижу повесу взяли в работу отцы Новой волны — Шаброль («Двойной поворот ключа») и Годар («На последнем дыхании»). Последняя работа стала судьбоносной — 26-летний актер стал соавтором новаторской ленты и проснулся знаменитым. Режиссер угадал с натурой: рядовой парень за один день проходит по импровизированному канату между обыкновенным пройдохой и штучным трагическим героем. Не играя драму, Жан-Поль показал, как прожить ее за две финальные минуты, что отделяют смертельно раненного персонажа, убегающего по последнему переулку на свидание с вечностью.

В Америке его бы назвали плоско и скучно, bad boy. Уточним: романтичный негодяй с широкой душой и точным жестом — так стоило бы определить звездное амплуа артиста, которое он выбил себе подростком, на боксерском ринге. В 18 лет Бельмондо стал чемпионом Парижа в легком весе и одержал пять побед из девяти боев. «Честь не пострадала. И потом, из-за проблем со здоровьем уход из бокса стал необходимостью», — вспоминал актер. Спорт научил главному: уступать не страшно, но важно, как именно, — подлинное мужество обретает свое лицо в миг поражения. «Я, к счастью, достаточно мотивирован и энергичен, чтобы не пасть духом... Упорство — аксиома; надежда — религия!» — отмечал Бельмондо, из фильма в фильм проживавший парадоксальную роль «короля проигрышей, рожденного для побед». Витальность нераскаянного разбойника пришлась по душе соотечественникам — как Стенька и Чапай, Семен Семеныч Горбунков и красноармеец Сухов — шельмец Жан-Поль стал нашим амбассадором парижских эспланад.

Решительно выбирая показуху и риск, Бельмондо презирал пафос, за 65 лет он сыграл в 95 фильмах, исполнив полторы сотни каскадерских трюков. Столь же успешен был на любовном фронте: «Преподаватель Консерватории Пьер Дюкс сказал мне: «Вам никогда не держать в объятиях женщину на сцене или на экране». Я не так обиделся, как мог бы, потому что чувствовал, что опровергну его слова. И был прав. В моих объятиях на экране побывали первые красавицы своего времени. Одна только Брижит Бардо избежала...» Не уклонились Софи Лорен, Катрин Денёв, Урсула Андресс, Лаура Антонелли (две последние несколько лет выдержали роль постоянных подруг)... «Я вышла бы с Делоном, но вернулась бы с Бельмондо», — резюмировала Эдит Пиаф.

Кому-то милее «Профессионал» или «Чудовище», но для души остаются тихие достижения Жан-Поля у великих режиссеров. По-настоящему он раскрылся в картинах «Взвесь весь риск» Соте, «Леон Морен, священник», «Стукач», «Старший Фершо» Мельвиля, «Безумный Пьеро» Годара, «Вор» Маля, «Стависки» Рене и «Зовите меня «О»!»: не наигрывая, не отрываясь от земли и рисунка сложносочиненных ролей, Бельмондо изящно соинтонировал крупнейшим мастерам, приподнимаясь над заданными обстоятельствами. Подводя предварительные итоги, признавался: «В конечном счете, оглядываясь на прожитую жизнь, признаюсь, что я жалею только о трех вещах...» Он говорит о трех несыгранных ролях: первой — в экранизации самого отчаянного романа мировой литературы «Путешествие на край ночи» Луи-Фердинанда Селина, второй — главного плута французской сцены Скапена (в театральной постановке по пьесе Мольера «Проделки Скапена»), и последней — самого удачливого налетчика Мерина в так и не снятом фильме Годара «Смертельный инстинкт». «Остались от этой истории только слова Мерина (уже в бегах), который позвонил мне в ресторан «Максим», чтобы поздравить с Новым годом, да строчки из его писем. Например, вот эта фраза, написанная перед побегом, по поводу сценария «Смертельного инстинкта»: «Не пишите слова «конец»...




https://portal-kultura.ru/articles/cinema/334844-zhan-pol-belmondo-ne-pishite-slova-konets-/
завтрак аристократа

Максим Артемьев Век ключей 08.09.2021

Музыкальные замки нужны для того, чтобы жена слышала всякий раз, когда муж лезет за деньгами в сундук для выпивки









поэзия, проза, история, классика, чехов, юрий никулин, алексей н. толстой, буратино, золотой ключик Замок и ключ к нему отделяют сакральный мир денег и ценностей от доступа к нему неимущих профанов. Маркус Стоун. Кража ключей. Ок. 1866. Художественная галерея Нового Южного Уэльса, Сидней




XIX век – век ключей. Механические замки, получив распространение и став доступными, преобразовали жизнь общества. Отныне сбережение богатств сделалось проще. На ключ запирались сундуки, амбары, двери в господский дом.

Появилась новая должность – хранителя ключей, в российских условиях в этом звании часто выступала женщина – ключница. Ею являлась самая доверенная из прислуги, как правило, пожилая, и ранее служившая, например, нянькой, которую господа знали с детства. Был, конечно, и Ванька-ключник, злой разлучник, герой народной песни, на сюжет которой на студии Ханжонкова сняли одноименный фильм.

Зацикленность на закрывании бросается в глаза в литературе того времени. Замок и ключ к нему отделяют сакральный мир денег и ценностей от доступа к нему неимущих профанов. Постоянное опасение как в дворянской усадьбе, так и в купеческих семьях – воры. Имущество не священно для лживой прислуги и уж тем более для посторонних лихих людей. Воров боятся все и всегда:

«– Митька, двери заперты? – услышали мы слабый тенор из соседней комнаты.

– Заперты-с, Николай Ефимыч! – прохрипел Митька и полетел опрометью в соседнюю комнату.

– То-то… Смотри, чтобы все заперты были… – сказал тот же слабый голос. – На ключ, крепко-накрепко… Если воры будут лезть, то ты мне скажешь…» (Антон Чехов, «Драма на охоте»)

Но под ключом не только богатство. Мир XIX века – это и мир болезненно охраняемой приватности, недавно обретенной. Что нас удивляет в нравах той эпохи, так это настойчивое запирание ключами ящиков шкафов, комнат в квартире («Катя сидела, запершись в своей комнатке, плакала от любви к пианисту». – Борис Зайцев, «Богиня»). Цель первого понятна: затруднить доступ детям к варенью и прочим сластям, прислуге – к господским продуктам и вещам. Цель второго – создать возможность для уединения человека, хотя бы и от членов своей семьи, обеспечить ему суверенитет со всеми признаками оного.

Вот несколько цитат из великой книги Валентина Катаева «Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона», одновременно реквиема по уничтоженной большевиками исторической России и воспевания ее, с подробнейшими описаниями быта рубежа веков. Речь идет о разных происшествиях в квартире его семьи: « Я обшарил доску буфета, на которую кухарка клала сдачу с базара. На буфете денег не было. Тетина комната была заперта на ключ»; «Я на цыпочках удалился, за моей спиной заперли дверь на ключ»; «Вытащив черный шестигранник из папиного комода, который папа забыл запереть на ключ»; «Ему долго не отпирали, и в комнате слышалась какая-то поспешная возня. Наконец щелкнул ключ и дверь отворилась… Папа извинился, и жиличка довольно громко закрыла за ним дверь, дважды щелкнув ключом»; «У папиного комода были крепкие, хорошо врезанные стальные замки, открывавшиеся ключом, не похожим на обычные, рыночные ключи. Ключ от папиного комода был крупный, стальной, с затейливой бородкой и несколько пузатой верхней частью, похожей на греческую букву «омега». Отпирался и запирался замок на два поворота с музыкальным щелканьем, слышным на всю квартиру. Ключ от комода папа чаще всего носил при себе».

Выходит довольная мрачная картина: никто никому не доверяет, тетка запирает свою комнату, папа – свой комод, и даже сменявшие друг друга квартиранты, нервная жиличка и неприятный жилец, находясь у себя в комнате, предпочитают сидеть в них взаперти. Впрочем, из чеховского рассказа «Переполох» мы хорошо знаем, что бывает, когда гувернантка забывает запереть дверь в свою комнатку или не имеет такой возможности.

Недоверие и страх воровства так сильны, что нужна двойная гарантия недоступности – многие замки на сундуках и шкафах оснащают музыкальным боем, чтобы хорошо было слышно каждое открывание. В «Золотом ключике» Толстого: «...он вложил ключик в замочную скважину и повернул... Раздалась негромкая, очень приятная музыка, будто заиграл органчик в музыкальном ящике». А вот из воспоминаний о детстве Юрия Никулина: «Замок у сундука особый – с боем: повернешь в нем ключ, и слышится мелодичное – блим-бом... блим-бом...» Народное же объяснение музыкальным замкам – чтобы жена слышала всякий раз, когда муж лезет за деньгами в сундук для выпивки.

В эти же самые годы происходит действие чеховского «Вишневого сада». Приемная дочь Раневской – Варя, ее домоправительница, постоянно ходит со связкой ключей, то есть она та же ключница на новый лад. Ключница/ключник не может доверить ключи кому-то еще или оставить их без присмотра. Связка выступает символом владения домом и поместьем: когда Лопахин покупает их на аукционе, то Варя швыряет ключ на пол в гостиной. Новый владелец замечает: «Бросила ключи, хочет показать, что она уж не хозяйка здесь…» А еще ранее Петя Трофимов, этот недореволюционер, говорит сводной сестре Вари: «Если у вас есть ключи от хозяйства, то бросьте их в колодец и уходите. Будьте свободны, как ветер». И в «Вишневом саде» замки также с музыкой: «Выбирает ключ и со звоном отпирает старинный шкаф». Думаю, большинство современных постановщиков пьесы и не понимают, о чем тут речь.





https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-09-08/14_1094_century.html






















завтрак аристократа

Б.М.Парамонов из цикла "Русские европейцы" Кропоткин Петр Алексеевич 31-05-2006

Иван Толстой:

Русские европейцы. Сегодня – Петр Кропоткин. Его портрет в исполнении Бориса Парамонова.



Борис Парамонов: Петр Алексеевич Кропоткин (1842 – 1921) – фигура, гораздо более известная и авторитетная на Западе, чем в России. Порой его имя можно встретить даже в ежедневных газетах – по тому или иному поводу его до сих пор вспоминают. Он был одним из главных теоретиков анархизма, то есть безгосударственной организации общественной жизни, - не менее известным, чем другой русский – Бакунин. Анархизм – одно из течений социалистической мысли, но оно резко расходится с марксистским вариантом именно по вопросу о роли государства в будущем, то есть социалистическом, обществе. Анархисты в спорах с Марксом указывали, что государственная организация экономической деятельности может привести к более жестокому деспотизму, чем все известные в истории тирании. Как известно, как раз в русском случае это предвидение оправдалось. Анархическим социальным идеалом был свободный союз независимых кооператоров, если угодно, коммун. Иногда такие коммуны удавались, причем именно в России: толстовские земледельческие коммуны (дожившие до советского времени) или духоборы. Русские источники анархизма – очень интересное явление, при том, что как раз Россия на всем протяжении своей истории отличалась гипертрофией государственности. На Западе тоже были крупные теоретики анархизма, - достаточно вспомнить Прудона, - но русские многократно известней: кроме тех же Кропоткина и Бакунина можно назвать еще более громкое имя – Лев Толстой. Сам Кропоткин неоднократно подчеркивал сходство своих идей с философским мировоззрением Толстого.


Жизнь Кропоткина парадоксальна. Он происходил из княжеской семьи потомков Рюрика. Учился он в Пажеском корпусе, причем отличался громадными способностями к предметам научного цикла, явной склонностью к научной работе. В последнем классе корпуса он был сделан камер-пажом императора Александра Второго. В мемуарах Кропоткина «Записки революционера» содержатся интересные подробности о нравах закрытых военно-учебных заведений, о тогдашней «дедовщине».


Как бы там ни было, блестящая придворная карьера ожидала его вне всякого сомнения. Но, окончив корпус, Кропоткин попросил зачислить его в забайкальское казачество. Дело было в том, что он хотел вообще отказаться от военной службы и поступить в университет, но знал, что отец его этому воспротивится и лишит вспомоществования на годы учебы; а напроситься на государственную стипендию, которую ему, несомненно, дали бы, не позволяла княжеская гордость.


В Сибири Кропоткина устроили всё же хорошо – при тогдашнем генерал-губернаторе Корсакове. На службе Кропоткин сделал себе имя как ученый: ряд его путешествий с научной целью привел к крупным географическим открытиям, а также в той области, которая называется орографией. Позднее, уже в Петербурге, Кропоткин, изучая ландшафт Финляндии, высказал гипотезу ледникового происхождения северо-европйеского материка, которая, как известно, подтвердилась.


Своеобразные условия сибирской службы Кропоткина - вольные путешествия по громадным пространствам в сопровождении десятка казаков – сложили его внутренние убеждения. Вот как он пишет об этом в «Записках революционера»:



«Воспитанный в помещичьей семье, я, как все молодые люди моего времени, вступил в жизнь с искренним убеждением в том, что нужно командовать, приказывать, распекать, наказывать и тому подобное. Но как только мне пришлось выполнять ответственные предприятия и входить для этого в сношения с людьми, причем каждая ошибка имела бы очень серьезные последствия, я понял разницу между действием на принципах дисциплины или же на началах взаимного понимания. Дисциплина хороша на военных парадах, но ничего не стоит в действительной жизни, там, где результат может быть достигнут лишь сильным напряжением воли всех, направленной к общей цели. Хотя я еще не формулировал моих мыслей словами, заимствованными из боевых кличей политических партий, я всё-таки могу сказать теперь, что в Сибири я утратил всякую веру в государственную дисциплину: я был подготовлен к тому, чтобы сделаться анархистом».



Эти мысли будут понятней, если заменить слово «дисциплина», имеющее всё же позитивную коннотацию, словом «принуждение». Но анархизм землепроходца очень понятен: русские – или сибирские – пространства как раз и дают ощущение того, что называется «воля». Тут загадка и разгадка русской истории: пространства, простор порождали волю, а необходимость какой-то элементарной организации заставляла эту волю подавлять, ловить разбредающееся население, крепить его к земле, к службе, к историческому тяглу. Кропоткин в Сибири и на Амуре как бы выпал из государственного периода русской истории, в буквальном смысле прикоснулся к земле, к истокам, к русским первофеноменам. Он проделал некую обратную эволюцию, регрессивную метаморфозу. Думая о Кропоткине и всем том времени, как-то по-новому, свежее, «остраненнее» понимаешь лозунг тогдашних революционеров: Земля и Воля.


Кропоткин недолго был связан с русским революционным движением, но как раз на самом интересном и, можно сказать, возвышенном его этапе – хождения в народ. Вот как он об этом пишет:



«Молодые люди не строили теории социализма, а становились социалистами, живя не лучше, чем работники, не различая в кругу товарищей между «моим» и «твоим» и отказываясь лично пользоваться состояними, полученными по наследству. Они поступали по отношению к капитализму так, как, по совету Толстого, следует поступить по отношению к войне, то есть вместо того, чтобы критиковать войну и в то же время носить мундир, каждый должен отказаться от военной службы и от ношения оружия (…) Такая молодежь неизбежно должна была пойти в народ – и она пошла (…) Это не было организованное движение, а стихийное, одно из тех массовых движений, которые наблюдаются в моменты пробуждения совести».



Уже из этих слов понятно, какой смысл вкладывал Кропоткин в слово «революция»: не политическая борьба, а духовный переворот, неизбежно приводящий к новому, лучшему, справедливейшему строю жизни. Кропоткин в сущности не революционер, а проповедник – вроде деятелей английского фабианского социализма, в среде которых он, поселившись в Англии, играл немалую роль. Его написанная по-английски книга «Взаимная помощь как фактор эволюции» была чрезвычайно популярна и влиятельна.


Кропоткин вернулся в Россию после февральской революции и умер в 1921 году в чем-то вроде почетной ссылки. Писал увещевающие письма Ленину, тот даже один раз его принял. Что мог сказать ему Кропоткин, понятно. Ведь его анархизм ничего не имел общего с тогдашней частушкой, приведенной в мемуарах Чуковского:



Анархист с меня стащил


Полушубок теткин.


Ах, тому ль его учил


Господин Кропоткин!




https://www.svoboda.org/a/159711.html

завтрак аристократа

Яков Миркин Чемодан без ручки 1 сентября 2021

Почему Аляска, ставшая 200 лет назад русской землей, оставалась ею только 46 лет


Нести тяжело - бросить жалко.

Разговорный фразеологизм

В. Латынцев. Благословение алеутов на промысел. 2008 год.

Это мог быть наш праздник. Ровно 200 лет назад, 4 сентября 1821 г. (по старому стилю) вышел указ Александра I, которым Аляска была признана российской землей. "Производство торговли китовой и рыбной ловли и всякой промышленности на островах, портах и заливах и вообще по всему Северо-Западному берегу Америки, начиная от Берингова пролива до 51˚ Северной широты, также по островам Алеутским … предоставляется в пользование единственно Российским подданным"1.

Статус подтвержден конвенциями России с Британией и США 1824 и 1825 гг.

Но все-таки праздник в тех краях другой. Это - День Аляски, 18 октября. Именно в этот день в 1867 г. состоялась церемония передачи Аляски от России - США.

Как к этому относиться? Горевать? Искать заговоры? Нет, лучше всего попытаться понять, почему так произошло.

Почему мы не живем в стране, лежащей на двух континентах и занимающей площадь на 1,7 млн кв. км (на 10%) больше, чем сегодня?

Карта Русской Америки.

Дежнев, Беринг, Крузенштерн…

История Аляски / Русской Америки может быть представлена как героический рассказ об экспансии империи на восток, о десятках географических открытий, о кругосветных плаваниях, о ярчайших именах мореплавателей и первопроходцев, осваивающих новый континент.

Семен Дежнев (1605—1673), Витус Беринг (1681—1741), Иван Крузенштерн (1770—1846).

И это правда.

Начиная с XVII века в Северо-Западной Америке появляются российские подданные. Дежнев, Беринг, Чириков, Креницын, Левашов, Крузенштерн, десятки других мореходов, люди отчаянного риска. Можно снять десятки блокбастеров о том, как "брались" на парусах моря, как в войнах с туземцами завоевывался восточный фронтир Российской империи.

Можно создать свой "Моби Дик", ибо все освоение Аляски основывалось на охоте на морского зверя.

На Аляске сосредоточено 63% запасов золота всей арктической зоны2 - только в ХIХ веке из ее недр извлекли более 2200 тонн желтого металла.3 Это земля нефти и газа, не говоря уже о природных красотах. Но все-таки почему ушла от нас эта лакомая земля?

Вид на столицу русской Аляски -Ново-Архангельск.

За что боролись

Один из ответов - нехватка людей. В Русской Америке их всегда было очень мало, 200-600 русских поселенцев почти 100 лет (табл. 1). Плюс креолы (от смешанных браков), алеуты, эскимосы (аглегмюты, агульмюты, кускоквимцы, малемюты, чугачи), индейцы (квихпахцы, колоши, кенайцы, колчане, медновцы, угаленцы), унаглюты, инкалиты, курильцы (айны), тунгусы и т.д.4.

Всего 7-9 тыс. чел., считавших себя "людьми России".

Гораздо больше было тех, кто отказывался считать, что живет в Российской империи. "…Диких считалось в 40-х годах … до 36000 душ"6. "Народ деятельный… мстительный, равнодушный к телесным страданиям и даже к смерти, и безумно оспаривающий свою дикую независимость… Население в обитаемых ими местностях наших колоний простирается свыше 40000 человек, большею частью хорошо вооруженных"7.

Речь об индейцах - колошах (тлинкитах) (1860 г.).

Русская Америка - это история не только торговли, но и бесконечных конфликтов с индейцами, когда пришельцы "загнаны" за стены поселений и любой выход за них грозит смертью. Сотни столкновений, восстание тлинкитов 1802 г. - разве можно "освоить" новые земли, имея только 200-600 русских? "Оседлая колонизация посредством эмиграции невозможна и не состоится"8.

За 100 лет (70-е годы XVIII века - 1867 г.) было создано около 60 русских поселений. Тем не менее из 595 русских 87% жили в Ново-Архангельске (столица) и на Кадьяке (один из Алеутских островов) (1860). 80% из них были заняты в обороне, управлении, техобслуживании флота9. Семь обер-офицеров, 179 солдат (нижних чинов сибирских линейных батальонов), почти 100 управляющих, бухгалтеров, конторщиков, писарей, 27 лиц духовного звания…10 Крошечный остров среди бескрайних земель и десятков тысяч индейцев, не желавших никому "принадлежать".

Р. Хук. Индейцы атакуют русское поселение.

Без переселенцев

Почему за 100 лет не случилось больших волн переселенцев, как в США?

Такие миграции сделали бы Аляску действительно русской. В России в начале XIX в. жили больше 40 млн чел., в 1860-х - больше 70 млн. В США, купивших Аляску, в 1800 г. было чуть больше 5 млн чел., а в 1870 г. - 39 млн, вдвое меньше, чем в России.

Есть три ответа на этот вопрос.

Первый - крепостное право. Русские были закреплены в отличие от эмигрантов в США, которые в поисках лучшей жизни могли свободно проникать куда угодно. В России в 1859 г. было 23 млн крепостных, в Европейской России - 37,5% населения, в Смоленской губернии - 69%, Тульской - 69%, Калужской - 62%, Нижегородской - 59%, Владимирской - 58%, Костромской - 57%, Ярославской - 57%, Рязанской - 57% и т.д.11

Второй - неосвоенные пространства за Уралом. Там было чем заняться, и жили всего лишь 4,2 млн чел.12

Третий - проблемная модель общества и экономики в Русской Америке. До начала XIX века там вольница, борьба купеческих компаний, первопроходцы и герои при самых жестоких нравах (Шелиховы, Голиковы, Мыльниковы, Лебедев, Баранов и др.). До 80 купеческих экспедиций на кораблях13, с высочайшими рисками, с частыми крушениями судов. Ядро экономики - пушной промысел, сверхприбыльная добыча морского зверя, гигантские флотилии в 300-500 байдарок, совершавшие морские переходы по 2000 верст без парусов14. Соотношение русских и "туземцев" - 1:25. Туземцы - основные добытчики. Они де-факто рабы (так называемые каюры, 1/10 туземцев) или жестоко эксплуатируются ("вольные алеуты"). Купить у них добычу дешево, припасы продать задорого, еще и в долг15.

В этом жесточайшем мире была свобода воли и конкуренции. С начала XIX века ее не стало.

Александр Баранов (1747–1819).

Издержки монополии…

С 1799 г. Русской Америкой монопольно владела Российско-Американская компания (РАК), созданная из двух частных купеческих компаний указом Павла I "под Высочайшим Его Императорского Величества покровительством". Эта акционерная компания, подчиненная прибыли и дивидендам, с правлением в Петербурге, закрывает Аляску для любых других добытчиков, выполняя одновременно функции государства, при поддержке казны. Ей даруются привилегии владеть, пользоваться всем, что есть на Аляске, на ее поверхности и в недрах, любыми "промыслами и заведениями", занимать новые земли в российское владение, "заводить заселения и укрепления", производить мореплавание и торговлю "со всеми около лежащими Державами". Всем остальным это за‑ прещается. "Подписано собственною Его Императорского Величества рукою тако "быть по сему"16 1799 года июля 8‑го дня".

А какой результат?

Мельчайшая по населению русская колония, ноль эмиграции из России при растущем человеческом и торгово‑промышленном давлении США. Треть русских - солдаты. У главных правителей Аляски - конфликт интересов.

Они и "губернаторы", назначаемые императором, и нанятые служащие РАК, обязанные дать прибыль. Местное население сокращается (эпидемии), хотя эксплуатируется мягче, чем раньше. С конца XVIII в. число алеутов упало "более чем наполовину"17.

Алеуты в байдарках. Гравюра XIX века.

… и пушной экономики

Еще одна причина потери Аляски - незначительность экономики. Ее основа - добыча морского зверя. Но уже в XVIII в. началось кратное падение его численности (табл. 2). Причины - истребление охотой (пусть и с попытками восстановить стадо) и вымирание людей, "туземцев", они - главные в пушной охоте.

"…Единственный промысел, которым … еще можно заниматься … есть торговля пушным товаром. Все другие предприятия, как например, исследование и обработка разных руд … не могут принести пользы, ибо доставка всех нужных материалов … и самих рабочих будет стоить огромных издержек и встретит много непреодолимых преград, в особенности вывоза руды…

Нет надежды, что подобные предприятия когда-либо могли принести малейшую выгоду … разве только в случае, когда бы в этих местах открыто было присутствие богатых золотых россыпей"19.

"Лесная, горная и рыбная торговли значительными быть не могут"20.

Чем же тогда заниматься?

РАК уходит на сушу (добыча и выкуп у индейцев пушнины) и в торговлю чаем. Чай?

А при чем здесь Аляска? Чай стал давать почти 50% выручки РАК. Выручка за 1850-1859 гг. - 8,53 млн руб., в т. ч. от чая - 4,1 млн, от пушных промыслов - всего 1,71 млн. Расходы за это время - 8,53 млн руб., в т. ч. дивиденды - 1,35 млн, пошлины за чай - 1,76 млн, "за провоз и укупорку чаев" - 0,59 млн, в капитал - 0,13 млн21. Акционеров - до 700 лиц (1861)22. В 1822-1860 гг. им выданы 4,5 млн дивидендов "уже лет 20 сряду, на акцию в 500 р. асс.", до 30-40% к номиналу, в рублях серебром23.

Чай чаем, но сама Аляска малоприбыльна, временами убыточна, хотя ее хозяйство разрослось. 32 "заведения", в т. ч. кузницы, слесарные, столярные, токарные, купорная (приготовление бочек), кожевенные (для выделки шкур), прядильная, скорняжная, прачечная, медно‑ и чугуннолитейная вагранка и цинковальная, инструментальная, мукомольные и крупяная мельницы, пильные заводы, кирпичный завод24.

13 судов, в т. ч. 4 парохода. Пароход "Баранов", из кипариса, обшит медью, построен на месте, в Ново-Архангельске, и о нем сказано: "Хорош, хотя и некрасив"25. Деньги - "кожаные марки", прямоугольные разноцветные "кусочки дубленой тюленьей кожи со штемпелем РАК"26.

Но жить за счет "своего" - выращенного, добытого, сделанного - Аляска не может.

Как заметил главный правитель Русской Америки Ф. Врангель в 1834 г., в колонии "всегдашнее оскудение в наиважнейших предметах"27. Издержки на доставку провизии и изделий из России и отчасти США огромны, десятки погибших судов, особенно в первую четверть XIX века. Для снабжения РАК было организовано первое российское кругосветное путешествие Крузенштерна и Лисянского (1803-1806).

За ним в 1803-1868 гг. - более 50 плаваний от Финского залива до Аляски, частью кругосветных, с вывозом обратно пушнины28. Через Сибирь удавалось "протащить" только 10-30% поставок29.

Э. Лойце. Подписание договора о продаже Аляски. 1868 год.

Выбор высоких инстанций

Итак, на одной чаше весов - огромные владения, Россия - в Тихом океане и в Арктике, на двух континентах. Указ 1821 г. - наша гордость и слава.

На другой - издержки. У высоких инстанций масса доводов, чтобы избавиться от Аляски.

Первый - все равно ее потеряем, столкнемся с США. С ней сильнее конфликты с западными державами. Лучше продать, чем воевать, удержать не сможем.

Второй - особой пользы нет и не будет. Нам есть что делать в центре России, огромные пустые пространства за Уралом. Великий князь Константин, брат Александра II: Россия "должна всячески укрепляться в центре своем"30.

Третий - колонизировать все равно не сможем, нет человеческих сил.

Четвертый. РАК, "не принося ровно никакой пользы отечественной промышленности, действует еще во вред туземному населению…"31. Жить самостоятельно не может. Пятый. Продать можно выгодно, деньги нужны.

Были, впрочем, и другие голоса. "Что касается до положительных выгод, то … они принадлежат только будущему, но … нынешнее поколение имеет святую обязанность сохранить для будущих поколений каждый клочок земли, лежащей на берегу Океана, имеющего всемирное значение"32. Это из отчаянной записки Ф. Остен-Сакена, посланной в день решающего совещания у императора (16.12.1866 г.). Замечательный, между прочим, был ученый, путешественник, чиновник МИД.

Но редко когда размышления о будущих поколениях берут верх.

Банковский чек на 7,2 млн долларов, выданный для покупки Аляски.

Песня на память

От рождения идеи продать Аляску (1857) до передачи ее США (1867) прошло 10 лет. Сделка готовилась в тайне.

Цена Аляски - 7,2 млн долл., за вычетом предпродажных расходов - 7,035 млн долл., по курсу 1 руб. 60 коп. за доллар - 11,26 млн руб., из них чуть больше 1 млн было выплачено РАК за ликвидацию дел и вывоз персонала. Остаток - 10 млн руб.

Доходы российского государства за 1867 г. - 444 млн руб. (гос. роспись доходов и расходов на 1868 г.). Поступления за Аляску - 2,3% доходов за год.

Следы Русской Америки немедленно стали смываться. До 270 русских из 500 чел., находившихся на Аляске, сразу же вернулись в Россию33.

Этим все и закончилось, а на память - песня всесильного Баранова, первого Главного правителя Русской Америки (1799): "Ум российский промыслы затеял, людей вольных по морям рассеял, места познавати, выгоды искати, Отечеству на пользу, в монаршую честь"!34 Не получилось!

Модель Русской Америки - сверхжесткая, сырьевая, основанная во многом на внеэкономическом принуждении, на сужающихся запасах сырья, глубоко зависимая от чрезвычайно дорогих внешних поставок, не подкрепленная вольной эмиграцией и притоком капиталов, со сверхмалой человеческой базой, не способной "взять земли". Такая модель привела к тому, что Аляска стала для государства "чемоданом без ручки", находясь под сильным давлением эмигрантских сообществ США.

История с Аляской - метафора, демонстрация того, что бывает, когда модель общества и экономики неправильна. Тогда земли и люди теряются неизбежно. Не сегодня, так завтра.

Не завтра, так через год. Но обязательно теряются. А как сделать, чтобы история с Аляской не повторилась? Ответ - найти такую модель экономики, которая бы давала максимум динамики.

Внешнее давление, попытки вытеснения будут всегда. Важно, как мы ответим на них.

1. Указ Александра I от 4.09.1821 г. № 28747, см.: ПСЗ Российской империи, Т.37. С. 903

2. Бортников Н., Лобанов К. и др. Арктические ресурсы золота в глобальной перспективе // Арктика: экология и экономика, 2014 №4. С. 34

3. Там же. С. 34

4. Доклад Комитета об устройстве русских американских колоний. Ведомость о числе присоединенных к православной греко-российской церкви инородцев. СПб.: В тип.департамента внешней торговли, 1863 Федорова С. Русское население Аляски и Калифорнии. М.: Наука, 1971 С.136, 248-251

6. Доклад Комитета об устройстве. Ч. I. С.44 Там же. Ч. II. С. 528-529.

8. Там же. Записка бергмейстера Фуругельма. С. 580

9. Федорова С. Указ. соч. С.246

10. Доклад Комитета об устройстве. Ведомость о числе лиц, состоящих на службе в колониях

11. Крепостное население в России по 10-й народной переписи. Стат. иссл. Тройницкого А. СПб.: ЦСК, 1861 С. 51, 83, 85

12. Там же. С. 82

13. История Русской Америки 1732-1867. Т. 1 М.: Межд. отношения, 1997 С.445-454

14. Там же. С.176

15. Там же. С. 176-179

16. Привилегии, высочайше пожалованные компании. См.: Тихменев П. Историческое обозрение образования Российско-Американской компании и действий ее до настоящего времени. Ч. I. СПб.: Тип. Веймара, 1861 С. 19-21.

17. Доклад Комитета об устройстве. Ч. II. С. 398

18. Там же. Сравнит. ведомость пушным промыслам

19. Доклад Комитета об устройстве. Записка капитан-лейтенанта Вермана. С.601

20. Там же. С. 572

21. Там же. Приложения. XXII, XXIII.

22. Там же. С. 603

23. Там же. С. 563

24. Доклад Комитета об устройстве. Ведомость мастерским и заведениям. 1861 г.

25. Там же. Ведомость о колониальных судах к 1 июля 1860 г.

26. История Русской Америки 1732-1867. Т. 2 М.: Межд. отношения, 1999 С. 149

27. История Русской Америки 1732-1867. Т. 3 М.: Межд. отношения, 1999 С. 304

28. Там же. С. 306-310

29. Там же. С. 311

30. Там же. С. 386

31. Там же. С. 391

32. Там же. С. 432

33. Там же. С. 472, 475, 479, 484

34. Путешествия и исследования лейтенанта Лаврентия Загоскина в Русской Америке в 1842-1844 гг. М.: Госиздат географ. лит-ры, 1956 С. 379


https://rg.ru/2021/09/06/pochemu-aliaska-stavshaia-200-let-nazad-russkoj-zemlej-ostavalas-eiu-tolko-46-let.html

завтрак аристократа

Якоб Вальтер ПОД ЗНАМЕНАМИ БОНАПАРТА ПО ЕВРОПЕ И РОССИИ - 7

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2850486.html и далее в архиве



ГЛАВА III
КАМПАНИИ 1812–1813 гг. (окончание)



Вечером третьего дня я догнал армию только у Вильно. Тут царила невероятная суматоха. Я приехал туда ненамного раньше русских, которые постоянно брали пленников. Я находился в огромной толпе, стоявшей на одном из холмов возле города. Из-за большого количества скопившихся перед городскими воротами лошадей и повозок, многие из которых лишились своих лошадей, солдаты не могли подвигаться дальше. С трудом и рискуя жизнью, через этот затор люди расчищали себе путь. Поэтому я решил обойти город и зайти в него с другой стороны.

Во время этой прогулки я случайно встретил своего земляка, сына старого винодела из Эльвангена, который поставлял нам свой товар. Будучи хорошо знакомым с этим городом, он через особый вход провел меня в него, но вскоре мы расстались. Потом, по маленькой боковой улице я попал в дом, в котором находилось несколько евреев. Я сразу предложил им денег, чтобы взамен получить водки и хлеба. Но, тем не менее, за мой кусок муслина – около десяти элле[59] длиной – они согласились дать мне только бутылку водки. Я особенно не торговался – голод заставил меня быть кратким. За четыре польских гульдена я получил немного водки и кусок хлеба, которые с большим аппетитом сразу же и проглотил. Когда эта водка закончилась, я дал один серебряный рубль и получил столько же, правда, без хлеба. Если я выпил три бутылки водки за три часа, многим может показаться, что я ужасно опьянел, но отнюдь нет. Несмотря на то, что это была вполне приличная пшеничная водка, у меня лишь немного зашумело в голове, ведь мой желудок был пуст, да и былой силы в моем теле уже не было. К тому же, я не хотел лишать себя этого удовольствия, поскольку для меня вопрос звучал так: «Либо пить, либо умереть».

После полуночи я отправился в путь, иначе я оказался бы в арьергарде нашей армии. Я зашел в один двор, где было много лошадей, выпряг из саней одну из них и выехал из города. Примерно через полчаса я наткнулся на холм, у подножия которого стояли повозки и лошади. Скользкий лед и гладкие подковы делали восхождение на него невозможным. Лошади падали, а повозки так перекрыли дорогу, что тем, кто шел пешком, пришлось перелазить через них. Чтобы обойти этот затор, я перешел через реку справа и пошел дальше по равнине. Целый час, двигаясь вдоль подножия холма, я по менее крутому подъему двигался в сторону дороги. Поскольку мне так посчастливилось раздобыть в Вильно не только хлеба и водки, но и лошадь, мне теперь стало даже намного труднее бороться с неприятностями. Еды не было, да и мороз оставался таким же, как и раньше. «Но, в конце концов, сколько еще ночей, мне придется провести без тепла и крыши над головой? – снова и снова думал я. – О, друзья мои, как бы вы хотели помочь мне, чтобы поскорее увидеть меня снова, но возможно ли это?» Вот о чем я грезил весь тот день.

К концу декабря мы достигли польской границы, пролегавшей по реке Неман. Узнав, что возле Ковно[60] через реку перейти почти невозможно, я повел лошадь вверх по течению и там ее и перешел: река была полностью покрыта льдом, но это был подвижный лед. Мимо меня проплывали льдины от 15-ти до 18-ти цоллей толщиной, и невероятно трудно было пробираться между ними. Здесь польская армия повернула налево и по дороге отправилась в Варшаву. Я и многие другие немцы сделали так же. Все считали, что по этой дороге противник не будет преследовать поляков, и, следовательно, ее можно считать безопасной, но в своем стремлении непрерывно грабить противник не остановился даже здесь. Да и сами поляки часто нападали на немцев и французов – об этом я узнал в тот же вечер.

Тогда ко мне подъехал отряд каких-то всадников, и они сказали мне: «Оставайтесь с нами, товарищ!» Я же ответил: «Прекрасно, я согласен». Немного далее они атаковали некоторых солдат, отняли у них их лошадей и все то, что у них имелось. Увидев это, я тотчас развернулся и галопом поскакал назад. Они не поймали меня, поскольку я встретил отряд вестфальской пехоты и пошел вместе с ним. Я рассчитывал продолжать путешествие уже с ними. Мы искали какую-нибудь деревню. Уже стемнело, но поблизости ничего не было. Наконец, мы заметили мерцающие огни на той стороне Немана. Мы решили перейти реку снова – голод и холод сделали нас невосприимчивыми к опасности, и к тому же мы полагали, что противник находился очень далеко.

Это действительно была деревня. Здесь, в первый раз, с момента ухода из Москвы, я вошел в приличный дом, где мы согрелись, и за свои деньги могли купить хлеба и водки. Нас было десятеро, и крестьяне не казались нам опасными. Наконец, около десяти часов, двое крестьян попросили у нас патронов, сказав нам, что они собираются поохотиться на кроликов.

У вестфальцев еще имелись и ружья, и порох, и они даже дали им патронов. Однако менее чем через час в нашу комнату ворвалась целая толпа крестьян, повалила всех присутствовавших на пол и отняла у них ружья. Я не видел никаких шансов на спасение, ведь это были русские крестьяне – жестокие и способные на убийство.

Но как только погасли все огни, я сразу же надел свою шапку, закутался в мех и вышел. Потом я взял свою стоявшую у дверей лошадь и уехал из этого села, через заборы и сугробы, не придерживаясь какого-либо определенного направления, так что я и моя лошадь временами падали. Иногда я падал под лошадь, а иногда и на нее.

Я снова был свободен и совершенно один. Как только я замечал протоптанную дорожку, я тотчас ускорял ход, ведь из деревни доносился такой шум, что я казалось, будто меня еще могут догнать. Я снова с максимально допустимой скоростью объезжал трещины на неманском льду, чтобы опять выйти на польский берег. Всю ночь я старался найти деревню, где могли бы находиться наши солдаты. Наконец рано утром, я вошел в маленький городок, битком набитый немцами, французами и поляками. Тут я смог раздобыть немного хлеба.

От Немана до Москвы и обратно, я вообще не получал никакого хлеба, разве что мог купить его в Вильно, а сейчас у меня заканчивалась и конина. Но в моем кармане все еще лежали двадцать рублей, которыми я надеялся удовлетворить все мои нужды. Правда, во время попытки моего пленения я потерял серебра и шелка на четыре или пять сотен золотых, трех лошадей и майорский багаж. Тем не менее, я особенно об этом не жалел, ведь я остался жив. Безразличие к деньгам во мне достигло такой степени, что в одном месте в четырех днях пути от Вильно я не притронулся к нагруженному деньгами фургону, который был так поврежден, что повсюду вокруг него валялись маленькие бочонки с монетами. Лишь немногие солдаты проходившие там тогда же, когда и я ничего этого не взяли. По двум причинам они не вызывали у меня никакого интереса. Первая – мои руки так огрубели, что я ничего не мог ими делать, поскольку я их не чувствовал. И вторая – любой ценой я старался не отстать, чтобы не попасть в плен. Этот фургон был небрежно брошен точно так же, как и любая другая повозка. И если там оставались какие-нибудь здоровые лошади, солдаты их оседлали и поехали дальше.

Я спешил дальше, поэтому и поехал по дороге, соединяющей Кенигсберг[61] и Варшаву, в Торн, по которой ежедневно проходили толпы немцев и французов. До этого момента никто и не помышлял о жилище, да и еду нельзя было получить иначе, кроме как за деньги или силой. Однажды, двигаясь по дороге, я пришел в дом одного помещика, у которого я попросил хлеба, но мне дали не только хлеба, но и сливочного масла и водки, ибо там работал слуга, знавший немецкий язык. Он спросил, какова моя национальность и название моего родного города или деревни. Я рассказал ему обо всем этом, о том, что я католик, и что покойный государь моей страны был принцем короля Польши. Эти сведения вызвали безмерный восторг слуги, поскольку, когда поляк узнает, что его собеседник католик, он относится к нему значительно лучше, чем к другим. Я тогда получил еще немного продуктов на дорогу, но выйдя наружу я не нашел своей лошади. Только благодаря особой милости помещика мне удалось вернуть ее. Почти у каждого, кто путешествовал на своей лошади в одиночку, ее похищали.

Через несколько дней, в то время когда я выпивал второй стаканчик водки в одном трактире, мою привязанную снаружи лошадь увели. Все мои поиски по дому и конюшне были безрезультатны, и поэтому я был вынужден идти пешком. До сих пор мои голени были обвернуты шерстяной тканью, но ее вес затруднял ходьбу. Теперь каждое утро, выходя на дорогу, я должен был весьма энергично двигаться в течение целого часа. Иногда мне казалось, что я не смогу спасти свои ноги от обморожения.

Затем с восемью немецкими товарищами я отправился в Ортельсбург,[62] по лесной дороге, и для достижения нашей цели потребовалось почти три часа.

В этой местности свирепствовали банды поляков – они носили казацкую одежду, были вооружены саблями, пистолетами и другими видами оружия. На меня напали – один справа, другой слева, а третий – с саблей – передо мной. Моих товарищей они не тронули, поскольку они больше походили на оборванных евреев, чем я. Потом грабители сорвали с меня мех, тулуп, плащ, жилеты, и мои головные повязки, швырнули меня на землю и уже собирались снять с меня еще и сапоги. И в то же время, в кармане плаща они нашли 18 рублей. Эти деньги спасли меня, ведь если бы разбойники их не нашли, я так и остался бы голым на морозе. И, тем не менее, они бросили мне тулуп, плащ, один из двух жилетов, а потом ушли, прихватив мои деньги, мех, второй жилет и две головные повязки. Все это время мои товарищи прятались, а когда они увидели, что я свободен, они прибежали назад и одели меня, потому что я так закоченел, что сам не мог этого сделать.

В тот же вечер я пришел к Ортельсбург и впервые ночевал в обычном доме. Оттуда я отправился в Млаву и там тоже получил квартиру. Это произошло именно в Сочельник, и я даже не знал бы об этом, если бы домовладелец не сказал. Здесь я также впервые выкупался, но я не мог избавиться от вшей, или, вернее, моих «господ», поскольку, если бы я убил тысячу, то многие другие тысячи отомстили бы мне. Именно по этой причине я не пытался нападать на них …

Отмывание моих рук и лица шло очень медленно, потому что на моих руках, ушах и носе наросла корка, похожая на еловую кору – вся покрытая трещинками и крохотными кусочками угля. Мое лицо напоминало лицо бородатого русского крестьянина, и, когда я смотрел на себя в зеркало, я поражался сему необычному зрелищу. Целый час я умывался с горячей водой и мылом. И хотя я чувствовал, что кожа стала несколько мягче и светлее, полностью всю черноту удалить не удалось. Только в тех местах, где не прошлась бритва, кожа стала немного светлее.

В этом городе, как и во всей Польше, были также вновь созданные для пополнения нашей армии полки. Эти люди сидели на конях, вооруженные пиками, и были одеты в такую плотную и теплую одежду, что вряд ли могли в ней нормально передвигаться. Я видел несколько раз, как кто-то сделал отчаянную попытку сесть на коня только для того, чтобы свалиться с него с другой стороны в тот момент, когда они думали, что они уже наверху.

Когда на следующий день мы отбывали из города, ворота, через которые дороги вели на Торн и Варшаву для нас были закрыты – все мы по приказу коменданта города должны были вернуться в Кенигсберг. Этот комендант просто выполнял приказ. Но мы лучше знали, в каком состоянии армия. Едва оказавшись за воротами, мы сразу же повернули налево, в сторону дороги на Торн, чтобы у Кенигсберга не нарваться на врага. Нам стоило большого труда дойти до Торна раньше русских – задержись мы еще на два дня, это стало бы невозможным.

По дороге мы встретили колонну баварцев, которые из Кенигсберга шли на место сбора в Плоцк. Они сообщили нам, что вюртембержцы тоже собираются в Торне, и что все немцы получили разрешение вернуться домой. Эта новость весьма улучшила мое настроение, так как я всегда думал, что армия остановится на Висле и будет реорганизована таким образом, что никто не попадет домой раньше чем через два года, или даже если все будет дальше идти хорошо. Я был убежден в этом еще при наборе армии в Польше.

В конце концов, я пришел в Торн, и мой единственный, избежавший ограбления и хранившийся в маленьком часовом кармане серебряный рубль был потрачен. Я пошел в ратушу, чтобы получить квартиру, но не смог войти в нее из-за огромной толпы. Внезапно появился один немецкий солдат и сказал, что на этой улице в определенном доме живет комиссар из Вюртемберга, и что он будет выдавать паспорта и проездные деньги. Я сразу же появился у него и получил пятифранковый талер и разрешение присоединиться к третьему обозу в Иновроцлаве. Значит, я был одним из последних, кто пришел в Торн.

Вечером я поселился в одном доме и купил хлеба и вина, об отдельной комнате можно было даже не мечтать. Из-за огромного количества людей по улице можно было идти только очень медленно. Рано утром я поехал через мост и с удивлением заметил, что за последний год город превратился в солидную крепость. Тем не менее, стены были сделаны из дерева с песчаной засыпкой. Я очень ослаб и с большим трудом добрался до Иновроцлава. Здесь я нашел третий обоз вюртембержцев и немедленно представился командиру, который спросил меня:

– Откуда вы?

– Из армии.

– А, так вы тоже один из тех московских бродяг.

Вот такое приветствие я услышал при своем возвращении.

Я получил оружие и той же ночью должен был выйти в патруль. При таком холоде снова разыгралась моя лихорадка. На следующий день я даже попытался продолжать свой путь пешком, но ближе к вечеру это стало невозможно. Либо умереть на дороге, либо зайти в ближайшую деревню – таков был выбор. Я решил пойти в деревню. Я зашел в первый же дом и лег на пол – меня трясло. Люди, живущие там, хотели дать мне водки и чего-нибудь поесть, но я не мог пить ничего, кроме воды, и все те, кто смотрел на меня, просто разводили руками. Я, конечно, не мог понять их речи, но ясно чувствовал, что им жаль меня. Утром я собрал мои последние силы, оставил свое оружие – у меня не было сил его нести – и только спустя два часа, к вечеру я прибыл в следующий город, где я узнал, что мой обоз уже ушел. Я не хотел снова идти и официально получать жилье, а вместо того лежал в трактире вместе с двумя другими вестфальскими солдатами, которые чувствовали себя еще хуже, чем я. Я до сих пор ничего не мог есть и мог пить только пиво, которое мне удалось там достать.

На следующий день в трактире появился один из местных жителей и спросил у нас троих, что у нас болит. Он говорил по-немецки. Мы ответили ему, что у всех нас лихорадка. «Лихорадка? – спросил он. – Я могу вам помочь». И в самом деле, он сел, написал что-то на трех бумажках, а потом сказал, что мы должны их съесть. Я, честно говоря, мало верил, что это поможет. Тем не менее, я тоже съел свою бумажку, а потом пришло время для очередного приступа, но я все ждал и ждал, а и действительно, лихорадка покинула не только меня, но и других моих товарищей – всех одновременно. Это было похоже на чудо, и мы поблагодарили этого хорошего человека, без помощи которого, конечно, никто из нас не смог бы избежать смерти. На следующий день, когда мы снова обрели способность есть, за нами пришла повозка, и я опять догнал свою колонну у Позена. Тем не менее, ходить я тогда не мог.

Марш продолжался через Позен в Кроссен. Холод было невероятно, и, так как я не мог ходить, я мерз ужасно. Кроме того, мы ночевали в таких жалких хижинах, где даже здоровому было бы несладко – в холодных и продымленных помещениях с земляными полами. Наша колонна состояла из 175-ти человек. Тем не менее, каждый день умирали один-два человека. Еды было мало, а на лекарства можно было и не надеяться. Несмотря на кряхтенье и стоны, повозки двигались непрерывно и несколько, серьезно больных были насмерть раздавлены здоровыми, поскольку места всем совершенно не хватало, а желания помогать друг другу вообще ни у кого не было.

По выезде из Позена, я встретил человека из моей роты – среди 175-ти мужчин, не было ни одного из моего полка, не говоря уже о просто знакомом. Узнав друг друга, мы целовали друг друга от радости, и слезы текли из глаз каждого из нас, и мы говорили: «При выходе из Москвы, нас было пятеро, и скорее всего, из всей роты остались только мы двое». Мы не могли сдержать слез, как я уже сказал. Этот человек из моей компании был настолько незнаком мне прежде, что я даже не знал его имени. Когда наступил час моего отъезда, он сказал, что с ним все хорошо, и он едет прямо домой, но только не с обозом больных. Дома я узнал, что у него это получилось. Я просил его, чтобы проходя через Эльванген, он сообщил моим друзьям, что они могут быть вполне уверены в моем возвращении, так как я спешу домой в добром здравии и в скором времени прибуду.

До моего дома оставалось еще 250 штунде, так что ничего определенного о моем возвращении сказать было нельзя. Тем не менее, у меня укрепилась надежда, ведь я уже прошел Кроссен, Торгау и Лейпциг, где звучала немецкая речь, а хорошая еда и теплые комнаты значительно улучшили мое здоровье. В Лейпциге мне особенно хорошо жилось, к нам хорошо относились и заботливо за нами ухаживали. Каждый получил новую рубашку, а те, кто мог ходить, еще и обувь, но мне досталась только рубашка. Это была прекрасная белая льняная рубашка, правда не свободная от маленьких кусочков необработанного льна, поэтому до самого Плауэна я не надевал ее. Там, в своей комнате я снял свою старую рубашку и чтобы убить всех своих маленьких злодеев и положил ее в теплую печь на несколько небольших дощечек. Но потом, вернувшись к ней, я обнаружил, что от рубашки остался только один рукав – все остальное сгорело. Что мне было делать, кроме как надеть новую рубашку? Я надел ее и улегся, но эти щепочки и палочки раздражали меня так сильно, что я просто оделся без нее, а саму эту рубашку обменял у моей хозяйки на ее, женскую.

В тот вечер, я также узнал, что в нашем обозе были два брата из Бернлоххофа. Они были гренадерами в полку кронпринца, и один из них умер в ту же ночь. Так странно, что двух братьев, которые постоянно поддерживали друг друга, у самого дома разлучила смерть, и это, безусловно, не могло оставить равнодушным меня, человека, у которого тоже есть брат.

Затем мы прошли Байройт, Нюрнберг, Ансбах, и Динкельсбюль. Везде, без всяких трудностей мы получали квартиры – и в городах, и в деревнях. Нам даже в наши фургоны приносили подарки – особенно много в Динкельсбюле.

Наконец, 24-го февраля 1813 года, я приехал в Эльванген, в своем необычном мундире. Я так долго и с таким нетерпением ждал этого возвращения домой, но по мере приближения к нему, при мысли о том, что я увижу своих друзей, мое сердце стучало все сильнее и сильнее. Я предпочел бы приехать вечером, но реально это должно было произойти около трех часов дня.

На пути из Иновроцлава мой обоз оставил позади 100 погибших из 175 и лишь 75 человек сумели дойти до границы. Поскольку здесь уже знали о прибытии третьей части армии Вюртемберга, мой брат и мой свояк г-н Вагнер, поспешили в Реттштадт разузнать обо мне, если бы я не приехал. И вдруг я их увидел. Они бы не узнали меня, конечно, если бы я просто смотрел на них, но я их окликнул и помахал рукой. Они подпрыгнули от радости и крепко сжали мои руки, и только наши сердца сейчас разговаривали, поскольку мы не могли выдавить из себя ни слова. О, если бы все люди знали, как пышно расцветает любовь друзей и родственников лишь от одной такой случайной встречи! Это и райское наслаждение, и мудрость Всевышнего, и в то же время чудо природы.

Так что мой свояк тотчас бегом побежал в город и каждому сообщил о моем приезде. Вот так я и вернулся – в закопченном русском тулупе, старой круглой шляпе, одетый в одежды всех тех, с кем я встречался – русских, поляков, пруссаков и саксонцев. Я остановился пожить у моего доброго друга мастера Хафеле. Каждый хотел, утешить меня и заботиться обо мне, и все считали, что я слабее, чем я был на самом деле. Тем не менее, я лишь немного пробыл в комнате – потом я пошел на сеновал, снял свою старую одежду, умылся и надел все новое. Только тогда я стал достоин приличного общества.

Потом я дождался встречи с моими милыми сестрами, которые на следующий день приехали из Розенберга, и я снова испытал огромную радость. Она подобно божественному пламени вновь воскресила нашу взаимную любовь, и теперь, наконец, сбылась их заветная мечта, ради которой они пролили столько слез и так часто молились Богу.

На следующий день Масленицы, в четверг, по просьбе мастера Хафеле, был день отдыха, ему удалось это устроить через коменданта города Альберти, который часто посещал его трактир. Теперь у меня было много хорошей еды, но мой желудок пока еще не справлялся с ней, я должен был быть весьма осторожным. А на третий день, когда мы вышли, нас в Шорндорфе вечером заперли в доме вместе, чтобы мы не распространяли болезней, поскольку во всем Вюртемберге нас избегали как прокаженных.

Когда мы пришли к Вайблинген, транспортные средства разделили на две части, и тех, кто был в хорошем состоянии, то есть я один, поехал в Вальденбух; те, же, чье здоровье было несколько хуже – в Файхинген-на-Энце. Спустя две недели я как выздоравливающий был отправлен в Асперг и включен в находившийся там стрелковый полк, а потом совершил с ним несколько маршей. Но не прошло и четырех дней, как я снова заболел, да так, что чуть не умер. У меня поднялась очень высокая температура и кровь текла из носа так сильно, что в течение нескольких дней каждые пять-шесть минут мне нужно было повязывать вокруг головы кусок влажной ткани, а кровать должна была быть такая, чтобы я сидел, а не лежал в ней. И, поскольку мне становилось все хуже и хуже, после общего осмотра военного врача, учитывая мое физическое состояние, мне был предоставлен отпуск из-за моего плеча, которое пострадало во время попытки взять меня в плен – оно было несколько раз выбито и снова вправлено. Мне была обещана пенсия по инвалидности.

Когда я настолько ослаб, что стал бредить, и каждый сомневался, что я когда-нибудь поправлюсь, меня вместе с другими «русскими» отвезли в Файхинген. Меня пришлось внести и вынести из повозки, а внутрь я мог принять только воду. В Файхингене меня сразу же определили в комнату, где лежали умирающие. У меня не было ни пищи, ни лекарств. Но, тем не менее, кровотечение прекратилось.

Наконец, спустя восемь или девять дней, я захотел уксуса и добавил его в свой суп. Я благополучно съел его и теперь стал больше употреблять уксуса и салата. Салат мне тоже хорошо пошел, хотя мне пришлось есть его втайне от врача. Постепенно мой аппетит восстановился, так что я ел картофельный салат, чистый уксус, свинину, картофель и капусту – приготовленное мясо мне приносили тайно – и лекарств я больше уже не принимал. Я мог бы приписать мое восстановление ни к чему иному, кроме как кровотечению, благодаря которому я избавился от испорченной крови, и уксусу, который попадая в морщинки моего тела, очищал мою кровь и восстанавливал мой аппетит.

Когда мои родственники и друзья узнали о том, что я болен, моя младшая сестра очень разволновалась, и приехала ко мне, преодолев за два дня около тридцати штунденов. Все больные находились в крепости, а караул не позволял их родителям войти внутрь. Всем им пришлось уехать, так и не повидав своих сыновей. Моя сестра так расстроилась, что даже уже плакать не могла, но к счастью появился шанс устроить эту тайную встречу – ей пришлось ждать, пока на вахту у входа не заступит стрелок Зейболд из Хохенберга. Он разрешил ей встретиться со мной у стены крепости с левой стороны и послал кого-то, чтобы сказать, чтобы я вышел. Когда я увидел свою сестру, а она увидела меня, прошло много времени, пока она сумела успокоиться и говорить. Мой вид страшно напугал ее, ведь я был смертельно бледен, вся одежда в пятнах крови, а голос тихий и слабый. Но когда я сказал ей, что мне кажется, что я вне опасности, поскольку чувствую себя почти совсем хорошо, и могу есть абсолютно все, она немного утешилась. Тем не менее, ужас от того, что ей не разрешили увидеть меня, причинил ей вреда ненамного меньше, чем мне моя болезнь. Таким образом, как любящие брат и сестра мы провели вдвоем около часа времени, после чего со слезами расстались.

Хотя на протяжении двух недель меня все еще мучили жестокие приступы подагры и сильная головная боль, я все же не принимал лекарств и всегда говорил врачу, что хорошо себя чувствую. Тем не менее, он не поверил мне и сказал, что у меня должны быть головная боль и подагра – я с ним согласился, но только мысленно.

И, наконец, я снова вместе с 70-тью другими выздоравливающими был привезен в Вальденбух и помещен в госпиталь для выздоравливающих, но из-за страха перед нервной лихорадкой всем нам было предписано перейти в ратушу и не выходить на улицу. Нам было тяжело чувствовать, что к нам относятся как к прокаженным. Поэтому мы отправились в трактир и славно повеселились. Однако наше веселье продолжалось недолго – граждане собрались взять нас там штурмом. Они шумели и пригрозили призвать вооруженную милицию Штутгарта, если мы немедленно не вернемся в ратушу. Там ничего не оставалось, кроме как сдаться и под насмешки толпы вернуться назад.

В замке Вальденбух я более или менее восстановил свои силы, поскольку к обычной еде я добавлял ту, которую покупал за свои деньги. Затем я отправил в Асперг адресованное лейтенанту Штиммеру письмо, в котором я просил обещанной отставки. Я сделал так потому, что начальник госпиталя сказал мне, что если я хочу получить отставку, я должен лично обратиться к г-ну Штиммеру.

Немедленно через Штутгарт я отправился в Асперг, но у первой же деревни около Людвигсбурга, я испытал такую острую боль в своей ноге, что я мне пришлось потратить час вместо четверти, чтобы добраться до деревни. Несколько человек, которые заметили меня и узнали как «русского» – нас всех так тогда называли – угостили меня. В конце концов, я добрался до дома мэра и получил повозку, доставившую меня в Асперг. Я получил свою отставку и вернулся домой, где я вскоре полностью восстановил свое здоровье.



Cover image



http://flibusta.is/b/634550/read

завтрак аристократа

Вячеслав Тюев Голос из толпы дневниковые записи - 12

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2838277.html и далее в архиве


ЧАСТЬ I



1951–1954 ГОДЫ



ПРИЛОЖЕНИЕ 2. ОТ ШУГОЗЕРА ДО ВОЛХОВА



Ленинградская деревня в 1954 году (окончание)




С 5 по 10 июля я читал лекции в Новоладожском районе и в завершение своего очерка решил описать один из его колхозов – колхоз имени Сталинской Конституции. Сделал это, наверное, потому, что, начав очерк как бы за упокой, хотелось его закончить за здравие.

По обыкновению, я направился в правление колхоза.

Перед добротным бревенчатым домом, где помещалось правление, стояла «Победа», судя по номеру, из Ленинграда.

Я поднялся на крыльцо и в распахнутую дверь увидел обширную, со множеством окон комнату, битком набитую людьми. В комнате было душно, накурено.

За столом, что у самого окна, расположились несколько человек.

Выступала молодая женщина:

– Нам нужен детсад. Как хочешь, товарищ председатель, а нужен! Почему он не строится? Нет экономических возможностей? Есть они! Обставить детсад – игрушки и все прочее – ленинградские детсады помогут. У меня уже есть договоренность.

С мест раздались женские голоса:

– Правильно!

– Детсад нужен!

– У меня парнишке пять лет. Ухожу на день, он один со взрослыми парнями. А что среди них ребенок видит? Матюги и все такое…

– Помещение для радиоузла надо строить – вот что! – перебил женщин сидевший в центре стола мужчина; у него было плоское, с крупным подбородком и маленьким прямым носом лицо, волосы ершиком. – Небось никто не захочет сидеть без радио! На детсад, ладно, даю две тысячи рублей. Остальное будет зависеть от шефов.

Другой мужчина, в костюме и при галстуке, сейчас же откликнулся:

– Радиоузел я из своего материала сделаю.

– А какой краской будем красить крышу правления? – быстро спросил председатель.

– Уж какую найду.

– Нет, не пойдет так. Какую мы поставим!

По рядам колхозников прокатился довольный смешок. Улыбнулся и председатель.

– У меня тут еще вопроса два. – Над столом поднялась его грузная фигура. – Надо прикинуть, по сколько, значит, с минералогов за квартиры брать. Мы тут решили, что по шесть рублей в месяц. Жить они у нас будут два месяца.

– Мало по шесть рублей! – выкрикнул кто-то, и сразу все заволновались.

– По шесть мало!

– Мало!

– Шесть рублей в месяц – кончено! – отрезал председатель. – Проголосуем, кто за то, чтоб шесть рублей?

Половина присутствующих медленно, вразнобой подняли руки. «Мало…» – то там, то здесь вспыхивали отдельные возгласы.

– Так. Кто против?

Прошла секунда, другая. Поперхнулся последний голос протеста, и все затихли.

– Решено: берем по шесть рублей с человека в месяц, – объявил председатель и продолжал: – Вскорости к нам приедут 58 плотников. Будут ремонтировать скотный двор, каркасный ток строить с цементным полом. Так вот, значит, надо подготовиться их принять. И еще: меж вас есть такие, которые не заплатили по займу. Неуплату надо ликвидировать в срочном порядке, понимаете! Чтоб с получки рассчитались!

На этом собрание закончилось. Люди стали расходиться. Протолкнувшись среди них, к столу подошел старичок и положил на красное сукно стола двадцать пять рублей.

– Плачу заем!

Признаться, меня это удивило: колхозник сразу подписывается на заем – у него есть карманные деньги, и немалые! Председатель, недолго думая, выделяет на детский сад две тысячи рублей. Как здесь не вспомнить Судзиловского и его 160 рублей! Колхоз, расселив минералогов, готовится принять новых 58 человек… Имея радио, а значит, и радиоузел (как вскоре я узнал, он находился здесь же, в правлении, в отдельной комнате), собираются строить специальное помещение для него! Поначалу и это кажется чем-то из ряда вон выходящим. Впрочем, я скоро перестал удивляться.

Хорош, крепок был колхоз имени Сталинской Конституции. Одно внутреннее убранство помещений колхозного правления говорило о многом. Здесь был даже кожаный диван, в радиоузле – мягкие кресла. Повсюду на стенах были развешены плакаты, графики, планы, объявления, нормы выработки, записи трудодней, стенгазеты. Целых две стенгазеты: колхоза и МТС55.

Оставшись один, я внимательно просмотрел все это.

В колхозе около ста тридцати человек. Много мужчин. Не прошло еще и половины лета, а против фамилий колхозников количество трудодней достигает 200, даже 328. Отведена специальная таблица для учета трудодней подростков. Подростков выделяют – хорошо! На стене – вымпел: «Лучшему кукурузному звену». Значит, сажают кукурузу. Да к тому же кукурузных звеньев несколько. За вымпелом – грамота обкома ВЛКСМ за отличную организацию молодежи на работу. Доска почета «Лучшие люди», плакат во всю ширь стены: «Да здравствует советский народ – строитель коммунизма!».

В газете же такое, что хоть поэму пиши.

«Колхозники, готовьте косы! – гласил призыв. – Бруски, грабли сготовит правление». Дальше шли заметки о сеноуборочных машинах, об увеличении количества рабочей силы в колхозе: в прошлом году в овощной бригаде было двадцать человек, нынче – тридцать пять; доход колхоза в прошлом году составил 73 тысячи рублей, а уже теперь он равен 100 тысячам. Ежедневно от молока и яиц колхоз получает тысячу рублей (колхоз в основном животноводческий).

Узнал я из газеты и о том, что если в прошлом году колхозники в это время еще не получали за трудодни, то сейчас за трудодни выдано тридцать тысяч рублей. «10 июля будет выдача аванса, – сообщала газета и агитировала: – Надо колхозникам понять это и усилить темп работ».

В правление пришел паренек-почтальон, принес свежие газеты. «Надо же, есть свой почтальон, – подумалось мне. – И разумеется, ему платят. Штатная должность!»

После почтальона пришли сперва двое мужчин, потом женщина. Не заходя в кабинет председателя, откуда не прекращаясь доносились голоса и телефонные звонки, они пристроились в той же большой комнате, что и я. На глаза женщины то и дело навертывались слезы. Беспрестанно вытирая их платком, она говорила срывающимся от волнения голосом:

– На парнишку, на ребенка напали! Нашли с кем связаться. Заметка – кляуза. В ней нет ни капли правды, а ребенок теперь не хочет работать: оклеветали! Сидит дома. Мучается. В колхозе хочет работать – не принимают. Говорят, плохо в МТС работал.

– Да, переборщил Егоров, – согласился один из мужчин.

– Вот видите! – вскинулась мать. – Видите, ни за что ребенку жизнь портят…

Вскоре я разобрался, в чем суть. В стенгазете МТС была помещена заметка «Учетчик Федоров»:

«Учетчик тракторной бригады № 5 Федоров работает из рук вон плохо. Он надеется, что за него основную работу сделает его мать, а поэтому учет проведенных работ в бригаде запущен, прием выполненных работ от трактористов не проводится. Федоров у трактористов в поле не бывает, работой их не интересуется. В бригаде плохо организован подвоз горючего к тракторам, а учетчика Федорова это не беспокоит. По этой причине наблюдается простой тракторов. С этим учетчиком надо что-то делать, что-то надо предпринять» (последние строки были именно такие – песенные).

– Вона, висит! – Женщина вскинула глаза на стенгазету, и они снова подернулись влагой. – Опозорили перед всем народом! Секретарь партийной группы, он должен ребенка в комсомол вовлечь, воспитать, а он кляузы пишет. Мать одна воспитывай…

– 17‐го он у тебя не работал. Почему? – спросил второй мужчина.

– Праздник был (религиозный. – В. Т.). Бригадир тракторной бригады напился в стельку, нарядов не выдавал…

– Почему вы не сказали об этом раньше?

– …а ребенку пятнадцать всего. Работать уж не хочет. Оклеветали!

Женщина, облокотясь на стол, уткнулась лицом в платок.

Я покинул правление.

Еще не закончился рабочий день, и в деревне было тихо. Изредка навстречу попадались старушки, чаще – дети. Во дворике одного из домов раскатывал на трехколесном велосипеде карапуз, руль плохо слушался его слабых ручонок, и велосипед вилял из стороны в сторону. Напротив другого дома стоял, прислоненный к стене, «взрослый» велосипед. Хозяина не было видно, – поросенок, воспользовавшись этим, блаженно терся спиной о его колесо. За садовыми изгородями зеленели яблоки. Это было мне внове. В капшинских деревнях яблонь что-то не встречалось.

Я зашел в колхозную библиотеку. В ней все было чин чином: полки с книгами, упиравшиеся в потолок, стол библиотекаря с ящиками, полными абонентных карточек, круглый столик с разложенными на нем журналами и газетами, приемник «Нева» в углу.

– Библиотека у нас хорошая, – похвасталась библиотекарша, располневшая, но еще довольно молодая женщина с мягкими пухлыми руками. – И стар и млад – все записаны. Особенно любят книжки про колхозную жизнь. Недавно записалась одна старушка и так втянулась в чтение, что прочтет, а потом о прочитанном рассказывает в бригаде. Серьезные книги читает. В сеноуборку, например, запланировано обсуждение «Зари» Лаптева56. У нас и самодеятельность есть. Даем концерты в соседних колхозах. Есть лекторская группа из интеллигенции: учителя, агроном, зоотехник.

Когда я рассказал ей о Палуе, она ужаснулась:

– Господи, как живут! В нашем колхозе нет ничего подобного! В этом году собираемся получить пятьсот тысяч рублей дохода.

– Чем же объяснить такой контраст? Ведь не на разных концах Земли ваши колхозы.

– Не знаю уж, чем и объяснить. Работаем как все… Осенью возим продавать продукты в Ленинград – в колхозе есть машины, большие деньги от этого выручаем.

Из библиотеки я пошел в клуб. Уличные громкоговорители, пока я шел туда, два раза передавали сообщение о лекции. Потом я услышал, как одна девушка спросила другую: «Маня, ты пойдешь на лекцию?» – «Как же! Пойду», – и я почувствовал, что волнуюсь.

Клуб был переполнен молодежью. Когда я поднялся на сцену и встал за трибуну (была и трибуна!), свободных мест в зале не было.

Лекция длилась полтора часа. Это была моя самая лучшая лекция.

После ее окончания часть молодежи осталась в клубе. Раздвинули стулья, завели патефон.

Я вышел на улицу. Там, взявшись за руки, ходили девчата и пели песни. Кто-то катался на велосипеде.

«А в общем-то молодежи здесь скучно», – подумал я и спустился к Волхову.

Вдоль берега раскинулись луга. Их, видимо, осушали. Всюду были вырыты канавы, обнажившие черную, сочную землю.

На противоположном высоком берегу виднелась пристань с баржами. Рядом с пристанью попыхивал паровозик – значит, там проходила железнодорожная ветка.

Возвратившись в деревню, у ворот одного из домов я увидел мужчину. Одетый легко, в безрукавке, он, по-видимому, вышел подышать свежим воздухом и стоял, скрестив на груди руки.

– Скажите, – обратился я к нему, – ваш колхоз считается неплохим?

– Ну, неплохим.

– И колхозники живут в достатке?

– Чего спрашивать! Раз колхоз хороший, то и мы хорошо живем.

– А у вас не бывает так, чтобы кто-нибудь не хотел работать в колхозе, предпочитая жить единолично?

– Таких не имеется. К чему уходить из хорошего колхоза? Я сам приехал сюда из Ленинграда.

– Вы ленинградец? Раньше в Ленинграде жили?

– Я там работал. Теперь сюда приехал. Живу, не жалуюсь. Всего хватает.

– А ведь здесь много и плохих, бедных колхозов.

– Это которые далеко от центров. А здесь – дорога, Волхов.

Из колхоза имени Сталинской Конституции я уезжал на рассвете.

Над деревней распростерлось белесое, без единого облачка небо, обещавшее жаркий день. Но в воздухе еще гулял холодный, знобкий ветерок, колыша придорожное разнотравье и глухо шумя в ветках ближайших сосен: шу-у… Иногда он вдруг замирал, и сразу начинала чувствоваться ласковая теплынь солнца, и становилось заметно, как по земле стелются и жужжат мухи.

Рядом с клубом паслись две лошади. Они побрякивали привязанными к их шеям колокольцами. С неба доносились пока негромкие птичьи посвисты, изредка в разных концах деревни всхрипывали первые петухи. И все же без звуков человеческой речи все кругом казалось тихим, безмолвным. Однако уже курились дымком трубы на двух домах, а на дороге ровный, отсыревший за ночь песок взрыхлился цепочкой свежих следов – какой-то человек проходил здесь раньше меня.

Из-за угла одного дома вышел теленок. Навстречу ему выбежала собака, потянулась носом к морде теленка. Он боднулся, зашатавшись на тонких ногах, собака исчезла за домом, и теленок продолжал пощипывать траву, казалось брезгливо морщась от прикосновения к росе.

На дороге появилась старушка. Впереди нее, задрав хвост, шустро семенит та самая собака, что испугалась теленка. На крыльце другого дома возникла фигура растрепанной женщины с ведрами в руках. «Здравствуй, Алексеевна», – приветствует ее старушка поутру громким, ясным голосом.

А время идет. Все ярче голубеет небо, ветерок понемногу утихает, и уже припекает солнце, и зарождаются новые, радующие душу звуки. Вот в каком-то дворе послышалось кудахтанье кур и следом – женский голос, зовущий «цып-цып». Потом за стеной следующего дома заплакал грудной ребенок…

Пробудилась природа. Пробудились люди. Все было в преддверии дня, и день начинался прекрасный, многообещающий, как сама жизнь.

И все-таки колхоз имени Сталинской Конституции в Новоладожском районе был чем-то вроде оазиса в пустыне. Все прочие колхозы, где я побывал, едва сводили концы с концами, да и то благодаря государственной помощи.

– Понимаешь, я бригадир, а получаю 30 рублей в месяц! – жаловался мне колхозник. – Еще зерна дают. По 120 граммов на трудодень. Курам не хватает! А у меня – семья, шесть человек.

Некоторые колхозы и вовсе бедствовали. На трудодень выходило по 30–50 копеек.

В самом же бедняцком – колхозе «Ленинский путь», двойнике шугозерского «Разгара», – трудодень в течение двух лет вообще не оплачивался.

– До укрупнения колхозов мы жили, однако, неплохо, – поведал председатель. – Люди от работы не отлынивали, как сейчас. Напротив, осаждали меня: дай еще поработать хоть два часа! Ценили трудодень.

После того как к «Ленинскому пути» присоединили колхозы, где было, как выразился председатель, по две-три бабы, и когда стали делить все поровну, хозяйство пришло в упадок. Никто по-настоящему не работает, картофельные поля зарастают сорной травой – по осени с куста снимешь не больше двух картошин.

– Нас выручают МТС, – сказал в разговоре со мной один из комсомольских руководителей района. – Кстати, трактористы в МТС хорошо зарабатывают, до двух тысяч в месяц. Из-за этого колхозники их ненавидят. Но в слабых колхозах техника себя не оправдывает. Трактористы работают там халтурно. Сейчас мы этому объявили войну. Напортачит тракторист, выносим ему строгое взыскание, если комсомолец. А если уже в возрасте, заставляем перепахивать. За свой счет.

– Самая большая наша боль, – продолжал мой собеседник, – заготовка сена. Допускается раз в неделю косить на себя. Только это у нас не привилось. За один день колхозник накосит для себя больше, чем за все остальные дни. Поэтому начали было применять другой метод. Накосит бригада 10 тонн – одну себе. И это не помогло. Колхозы посильней обеспечивали себя сеном, большинство же осталось без кормов. Тогда поступили следующим образом – трем-четырем колхозам стали давать наказ держать упор на сено, и только на сено. Образовавшиеся у них излишки скупали по государственной цене (естественно, низкой) и передавали другим колхозам. Так колхозы-сенозаготовители изловчились занижать свои отчетные данные: накосят десять тысяч тонн – пишут пять-шесть. А все оттого, что народу не хватает. Поэтому сейчас основная задача – вовлечь в колхозы как можно больше людей.

Такова вот наша национальная особенность: любые проблемы, начиная с военных, решать по методу шапкозакидательства – числом людей, а не их умением (любопытно: умение – от слова «ум»).

При всем том, как ни парадоксально, в колхозах Новоладожья жили довольно-таки сносно. Развалюх в деревне не было. В какую избу ни зайдешь – в ней обязательно звучит радио. И жители одеты по-городскому.

Что еще бросалось в глаза, так это обилие автомашин.

«На дорогах района ни днем, ни ночью не утихает шум моторов! – восторженно записал я в свой блокнот. – Всюду автомобили. Даже во дворах колхозников рядом с традиционными санями и деталями от телег можно встретить колеса грузовых автомашин, прицепы. В Новой Ладоге, удаленной от железной дороги на многие километры, кроме автобуса, имеется такси, и два старичка, сидя рядом с “Победой”, ожидающей пассажиров, разговаривают о том, как много стало машин, и один из них с плохо скрываемым удовлетворением произносит: “Скоро, вишь, в туалет на машинах будем ездить!”».

Сравнительно безбедное существование местных жителей объяснялось не столько тем, что район находился ближе к Ленинграду, чем Шугозерский, сколько наличием в нем промышленных предприятий, скажем такого, как гигант в Сясьстрое57. Вот мое тогдашнее впечатление о нем.

Подхожу к комбинату ближе, и все больше сжимается в тоске сердце. Комбинат – в дыму. Его самого даже не видно – из дыма торчат одни трубы. Сквозь дым едва различаются мутные ореолы уличных фонарей, и с каждым шагом все более нарастает натужный свист каких-то заводских машин. Улицы, как при пожаре, тоже утопают в дыму. В нем постепенно вырисовываются стены домов. Кажется, они, как и фонарные столбы, покрыты толстым слоем пыли. Неподалеку от комбината – фабрика-кухня. Возле нее сгрудились оставленные водителями грузовики, такие же серые, туманно-расплывчатые, как и все вокруг.

Вот на этом-то комбинате, равно как на других промышленных предприятиях помельче, и трудилось большинство мужского населения деревень. А женщины, по преимуществу именно они, работали в колхозах, ясное дело, не ради пропитания – на колхозные трудодни не проживешь, а затем только, чтобы семья имела право на приусадебный участок. Так вот и жили – на заводской заработок да на овощах с огорода.

Вообще-то нелепость. Крестьянин, пахарь, земли радетель не мог прокормиться на земле и принужден был искать свой хлеб на Сясьском комбинате, из всех щелей которого, благодаря в том числе ему же, крестьянину-неумехе, валил дым, не то пар. Хорошо еще, что комбинат хоть не взрывался!




http://flibusta.is/b/634538/read

завтрак аристократа

Павел Селуков из сборника "Халулаец" - 5

Чужая кровь



Пермь. 2005 год. Витя Альбатросов проснулся в кровати ранним утром понедельника. За окном занимался жидкий рассвет. В ногах лежал толстый кот. По части жара (да и жира) он крыл рассвет по всем фронтам. Едва проснувшись, Витя ощутил страшную головную боль. Обыкновенно Витя жил просто с головной болью, потому что имел семь зарегистрированных сотрясений мозга. Последний врач рассматривал снимки Витиной головы с таким видом, будто мозг на них отсутствовал. Сейчас боль была действительно страшной. Витя попал в замкнутый круг. Он пил, чтобы боль прошла, и грыз зубы по утрам, потому что возвращалась она с утроенной силой. Анальгин и кетанов ему не помогали. На морфий у Вити не было рецепта. Плюс, как и многие бывшие боксеры, парень презирал наркотики.

Утренние боли пугали Витю. Боль как бы жила по нарастающей: кто-то невидимый бросал в голову камень, а от камня расходились круги, захватывая шею, плечи, спину. В такие минуты Витя всякий раз пытался возобновить сон, но сон никогда не возобновлялся. Грелка, пересчет овечек, звуки живой природы, пустырник — ничто не могло помочь парню вернуть сон.

Жутко скрипнув зубами, Витя отбросил одеяло и выпростал ноги из-под кота. Он уснул в одежде. Не кот — Витя. Вся его одежда была заляпана кровью. Кровь была темной, какой-то бурой и походила на венозную. Она буквально перекрасила джинсы и футболку. Ее появление терялось в беспамятстве пьяной ночи. То есть Витя не помнил не только драку, он не помнил вообще ничего.

Кот шмыгнул в кресло. Витя привстал. Ощупал себя руками. Опустил ноги на пол. Стянул футболку. Тяжело снял джинсы. «А если не драка? А если сто пятая?» Мысль об убийстве повергла парня в шок. Похмельный страх ухватил за глотку. Очень быстро Витино состояние стало античеловеческим. Спасаясь, он придумал план. Во-первых, загрузить окровавленные вещи в стирку. Во-вторых, собрать сумку на случай ареста. Если ехать в СИЗО, то хотя бы с чаем и сигаретами. В-третьих, выяснить, откуда кровь. Точнее, что случилось прошлой ночью. Четвертым пунктом был пункт психологический: не бояться домофона, телефонных звонков, элементарно выйти на улицу. Первые два пункта Витя выполнил легко. Даже больноголовый человек способен включить стиральную машину и положить чай, конфеты, сигареты в рюкзак.

От четвертого пункта Витя отказался, потому что как не бояться-то, когда со всех сторон конкретная неизвестность? Третий пункт напоминал огромный пластырь размером с тело, который надо было сорвать, но можно было и не срывать, то есть — не торопиться. К сожалению, в Витином случае «не торопиться» означало «ждать». Ждать было тем более сложно, ведь убедить себя в винном происхождении пятен парень не смог. Футболка и джинсы пахли кровью. Не спиртом, не кислинкой какой-нибудь, а именно металлом и животинкой, что не носом даже ощущается, а чем-то другим. Не решаясь выйти на улицу или хотя бы позвонить друзьям, Витя откупорил бутылку «Балтики» и стал гадать, кого бы он мог убить. На второй бутылке головная боль откатилась к прежнему градусу.

По здравому рассуждению, Витя мог убить кого угодно. Конечно, скорее всего, это был мужик. Или зловредная женщина. А может, он убил собаку, которая на него напала?

Вскочив, парень проверил нож. Тот лежал в джинсовке и был совершенно чистым. Костяшки! Кулаки. Должны же остаться хоть какие-то следы! Оглядев руки, Витя следов не нашел. Раздевшись догола, он завертелся перед зеркалом. Ни синяков, ни царапин. Чисто. Все эти операции взволновали парня. Либо он сработал очень уж профессионально, либо... Второе «либо» никак не приходило на ум. Либо ибо. Конкретная неизвестность уложила Витю в кровать. Телефон лег рядом. Парень понимал, что надо звонить, но боялся. Решившись, он набрал номер кореша Вадяна.

Полминуты его оглушали гудки. Наконец в трубке раздался сонный голос:

— Ну чего?

— Вадян, пт.

— Витя, я сплю...

— Я быстро. Чё вчера было?

— Да ничё. Пробухнулись у «Агата» и по домам пошли.

— Я весь в крови проснулся. Махались с кем-то?

— Нет. Витя, давай потом поговорим...

— Откуда у меня тогда кровь?

— Не знаю. Ты с Игарой уходил. Ему позвони.

Сбросив Вадяна, Витя набрал Игару:

— Привет, Игорь.

— Какого хера, Витя? Семь утра!

— Да знаю, знаю. Мы с тобой вместе вчера домой шли?

— Вместе. Что случилось?

— Я в крови проснулся. Весь.

— Офигеть. Мы никого не били. Не знаю, где ты вляпался. Может, это не кровь?

— Кровь.

— Хм... Ты с Гусем у подъезда оставался, когда я ушел. Наверное, его и отмудохал.

— Гусь мусориться не будет.

— Не будет. Зайди к нему. Я правда не в курсе, где ты назехерил.

Витя сбросил вызов и долго сидел на табуретке в коридоре, щурясь на дверь. Выйти из квартиры было сложно. Вдруг там засада мусорская? Или труп? Гусь, например? Гусь был алкашом и ничтожеством (это не всегда синонимы). Сидеть за него Вите казалось особенно обидным. С другой стороны, лучше уж за Гуся зону топтать, чем за хорошего человека или, упаси Бог, женщину. Мысль о мертвом ребенке лежала на самом донышке Витиного сознания и тихо его разлагала.

Витя вышел из квартиры крадучись. Он жил на восьмом этаже, а Гусь на девятом. Следов «кровавой бани» в подъезде не обнаружилось. Перепрыгивая через две ступени, Витя взлетел наверх. Вдавил кнопку звонка. Он только вышел крадучись, а потом как бы бросился в омут. Дверь открыла тетя Галя.

— Чего тебе, Витя?

— Мне бы Сашку...

— В больнице Сашка. Ночью на «скорой» увезли.

Витя ощутимо вздрогнул. «Все-таки Гусь. Вот я урод!»

Парня накрыли противоречивые эмоции. С одной стороны, он был рад, что все прояснилось. С другой — Гуся было жалко.

— А что случилось? Избил кто-то?

— Да кому он нужен. Панкреатит обострился. Нельзя же так жрать с панкреатитом.

Из Вити точно выпустили воздух. Когда безумный мир обретает стройность, а потом ломается опять — это больно.

— А точно панкреатит? Может быть, еще и избили? Все вместе?

Тетя Галя была неумолима:

— Панкреатит, панкреатит... А тебе Сашка зачем?

— В футбол хотел позвать. Народ набрать не могу. Ладно. А куда его увезли?

— Одиннадцатая медсанчасть. Хирургия. Навестить хочешь?

— Не знаю. Если в Закамск поеду, так загляну.

— Там на вахте фамилию назовешь и отделение, тебя направят.

— Хорошо. Пойду... До свидания.

— Пока.

Вниз Витя ссыпался. Он торопился навестить Гуся, чтобы вызнать у него про свои похождения. Он уже ничего не боялся, а тупо злился на проклятую неизвестность и самого себя. Мужчина, женщина, ребенок — плевать! Лишь бы узнать правду. Тут Витя подумал о поездке на автобусе и содрогнулся. Нафиг. Надо найти машину. Машина была у Игары, но тот маялся похмельем. Зато его закодированный брат точно был огурцом.

Витя позвонил:

— Игара, у тебя брат дома?

— Еб твою мать, Витя! Я сплю.

— В больницу надо съездить. Узнать у Гуся, чё там было вообще. Меня же закрыть могут, Игореха. Закрыть, понимаешь?

— Слушай, если бы ты что-то серьезное накосорезил, тебя бы уже приняли. Кто-нибудь подрался на районе, а ты в лужу упал. Вот тебе и кровь.

— Где упал? Я с тобой до дому почти дошел. Крови не было. Ты говоришь, я стоял с Гусем. Получается, что я испачкался или с Гусем, или куда-то от него ушел и там испачкался. Гусь может что-то знать. Надо к нему ехать.

Игорь вздохнул:

— Куда ехать?

— На Победу. В одиннадцатую медсанчасть.

— Понятно. В ебеня.

— Ты мне друг или нет?

— Да друг, друг... Щас брата сгоношу. Через полчаса спускайся.

В восемь утра Витя, Игорь и брат Игоря Антон рванули в больницу. В дороге они строили догадки о происхождении крови.

Игорь: Может, ты собаку хоронил?

Витя: Чего?!

Игорь: Поезд собаку переехал, а ты хоронил. Железка рядом. Может, ты на станцию поперся?

Витя: На станцию я мог пойти. Но зачем мне хоронить собаку? По-моему, логичнее, что я кого-то отмудохал.

Антон: Логичнее-то логичнее. Но ты ведь говоришь, что крови очень много. Значит, ты дрался жестко, с двух рук засаживал. А руки целые. Как такое возможно?

Витя: Не знаю. Может, я ногами бил?

Игорь: Ты боксер, а не кикер. Отпадает.

В салоне повисло молчание. Антон сосредоточенно вел автомобиль. Игорь курил. Витя вглядывался вглубь себя.

Антон: А как вообще человек может испачкаться кровью, если он ни с кем не дрался?

Игорь: Он мог помогать раненому. Или принимать роды. Или...

Антон: Вот и я о том же.

Витя: Харе. Я щас с ума сойду. Доедем до Гуся и у него все узнаем. Антоха, навали музон.

Хриплый голос Наговицына заполнил салон. Свернув на Ардатовскую, друзья подъехали к больнице.

Игорь: Сходить с тобой или один пойдешь?

Витя: Пошли со мной. А ты, Антоха, будь в машине. Мало ли, когти рвать придется.

Антон: Даже так?

Витя: А кто его знает.

В медсанчасти было безлюдно. На вахте сидела бабушка и разгадывала сканворд.

— Мы к Александру Калиничеву. Хирургия.

— Щас посмотрим... Его перевели в физиотерапевтическое отделение. Тридцать первая палата.

Витя и Игорь поднялись на третий этаж. Нашли палату. Постучались. Вошли. Палата была рассчитана на шесть человек. Две кровати пустовали. Гусь лежал у окна. Из его руки торчала капельница.

— Ба! Витек, Игара! Каким ветром?

Гусь попытался воскликнуть это уверенно, но у него не получилось. За бравадой легко угадывался страх. Витя сел на подоконник и уставился на Гуся долгим взглядом. Игорь сел на стул с другой стороны кровати.

Гусь: Чё молчите-то? Я тут ни при чем!

Витя: К чему ты ни при чем?

Гусь: Ко всему.

Игорь: Хорош пургу нести. Ты ночью с Витей у подъезда стоял?

Гусь: Ну, стоял.

Витя: А что дальше было? Куда я пошел?

Гусь: Ты не помнишь, что ли?

Витя: Не помню.

Игорь: Тебя не должно волновать, помнит он или нет, отвечай на вопрос.

Гусь: Так чё отвечать-то? Постояли, покурили, попиздели. Я домой ушел. К нам еще Аркаша Шанхайский подрулил. Ты с ним про головную боль трындел. Лечение, там, народные средства. А я дома пельменей с уксусом поел, и меня прихватило. Мамка «скорую» вызвала.

Игорь: Ага, именно поэтому тебя и прихватило. Скажи, а Витя чистым был или как?

Гусь: Нормальным. Как все.

Витя: Аркаша Шанхайский точно подходил?

Гусь: Да точно. Бля буду ваще.

Витя: Ладно. Выздоравливай, Гусь... Пошли, Игара.

Антон встретил пацанов вопросительными глазами.

Антон: Ну, чё там? Откуда кровь?

Витя: Хер его знает. Поехали к Аркаше, в Шанхай.

Антон: К нему-то зачем?

Игорь: Витя с ним оставался, когда Гусь домой свалил. Аркаша — наш последний свидетель.

Витя: Не факт. Может, я от него тоже куда-нибудь ушел?

Антон: Ты как колобок. Ото всех ушел.

Игорь: Да не... Распутаем клубочек.

Витя: Езжай мимо моего дома — мусоров посмотрим.

Милиции у дома не оказалось. Там вообще не было машин, потому что все уехали на работу. Проехав по центральной Пролетарской улице, Антон свернул к частному сектору, или Шанхаю. Аркаша жил в последнем доме слева от дороги. Он был остепенившимся пересидком с женой и скотиной.

Антон: Я с вами пойду.

Витя: Пошли.

Игорь: Ну да, узнаем правду!

Все трое подошли к деревянным воротам и забарабанили изо всех сил. Неожиданно ворота распахнулись. Антон вскрикнул. Игорь выругался. Витя побледнел.

Весь двор был залит кровью. Она расползлась по дощатым мосткам, впиталась в дерево, расхристала себя по низенькой лавке.

Антон: Это чё, блядь, такое?

Игорь: Витя, ты, походу, Аркашу кончил.

Антон: Тут чё-то очень много крови. Может, ты и жену его убил?

Витя: Вы ебнутые, что ли? Не мог я такого сделать.

Игорь: Это, кстати, объясняет, почему мусора тобой не заинтересовались. Они пока просто не в курсе.

Антон: Даже на лавке, посмотри.

Витя не выдержал. Его нервы сдали. Он упал на колени и страшно заорал:

— Аркаша! Я не хотел! Господи, я ничего этого не хотел!

Игорь: Хорош блажить. Надо осмотреть дом. Трупы, наверное, там.

Антон: Я не пойду. Я в машине посижу. Нафиг надо.

Тут из дома нетрезвой походкой вышел Аркаша. Если бы из дома вышел Иисус Христос, удивление вряд ли было бы большим.

Двор погрузился в молчание.

Аркаша: Витюня, братко! Вернулся все-таки. Молодец. Щас нацежу.

Аркаша скрылся в доме, но через минуту вышел. Перед собой он нес граненый стакан, до краев наполненный красным.

Аркаша: Пей. Только в этот раз не блюй, а пей.

Витя: Что это?

Аркаша: Кровь свиная. От головной боли. Ты чё? Мы ж вчера вместе Марфу кололи.

Игорь: Кого вы кололи?

Аркаша: Хрюшку мою. Неловко вышло. Не упала с удара-то. Насилу добил. Весь двор, вишь, кровью перепачкала. А Витька едва глотнул, давай блевать. Упал еще, пока Марфу ловили, упокой Господь ее душу.

Игорь: Просто для протокола. Витя от тебя весь в крови убежал?

Аркаша: Как есть весь. Как тут без крови убежать, если она везде?

Витю вырвало. Антон похлопал его по спине.

Игорь: Кровь мы пить не будем, Аркаша. Ты уж нас извини. Давай. Будь здоров, скотопромышленник.

Игорь взял Витю под локоть и посадил в машину. Антон сел за руль и повел автомобиль на Пролетарку.

Игорь: Витя, я даже не знаю, как на это реагировать.

Антон: А мне хрюшку жалко.

Игорь: С другой стороны, тебя точно не посадят... Может, нажремся?

Витя: Нет. Я больше не пью. Я баул в зону собрал. Я думал, что ребенка убил.

Игорь: Может, и убил.

Витя: Чего?!

Игорь: Аркаша ведь тоже бухой был. Может, ты проблевался и убежал, а кровью в другом месте испачкался?

Витя: Антон, останови машину.

Игорь: Да шучу я, Вить. Антоха, не останавливай.

Витя: Антон, отвези меня домой.

У дома Витя холодно попрощался с пацанами и поднялся в квартиру. Пошли они все! Никого он не убивал. Аркаша-мудак подложил свинью. Сука пьяная. Ладно. Надо душик принять, зубы почистить, похавать, глядишь, жизнь и наладится.

Непринужденно насвистывая, Витя достал полотенце и зашел в ванную. Отдернул занавеску. В ванне лежал полуразделанный труп незнакомого мужчины.

Шучу. Никого там не было. Вообще.



http://flibusta.is/b/585579/read#t11
завтрак аристократа

Елена Яковлева 800 лет Александру Невскому: битвы князя и за князя 12.09.2021

12 сентября - день памяти Александра Невского, святого князя, легендарного воина и полководца, в XIII веке сберегшего страну от уничтожения. Это фигура-эмблема, заявленная как "имя России" еще во время телеопроса 2008 года.

Но если суммировать все достоверные, выявленные историками факты о князе, то получается портрет не столько храбреца и смельчака (хотя Чудское озеро, Нева и битвы с литовцами подтвердили и это), не столько тонкого дипломата, умеющего почти обо всем договориться и обернуть чужие претензии в пользу своей страны, сколько человека очень умного. Точнее всех понимающих большую политику и то, что Русь и ее людей в ней ждет в том или ином случае. И выбирающего оптимальное, соразмерное с положением дел решение. Он был умным правителем.

В год его 800-летия мы не только поставили ему новые памятники, но и многое поставили на свои места в памяти о нем. В частности, отряхнули имя князя-защитника Руси от экзотических версий, унижающих его жизнь, подвиги и смерть. Каких ошибок нам следует избегать, говоря об этой легендарной фигуре, читателям "РГ" объясняет доктор исторических наук, профессор исторического факультета МГУ, автор недавно вышедшей книги "Александр Невский: воин, государь, святой" Дмитрий Володихин.

Он дружил с тем Западом, который хотел с ним дружить. И бил тот Запад, который приходил с полками на Русь. Он подчинялся Орде до определенного предела и мог дать отпор

Какие нападки на князя наиболее распространены?

Александр Невский. Знаменитый образ князя сделан известным художником Павлом Кориным в 1942-1943 годах. Фото: РИА Новости



Дмитрий Володихин: Самое показательное - преуменьшение масштаба и значения знаменитых побед Александра Ярославовича - Невской битвы (1240 год) и Ледового побоища (1242 год). Упорное сокращение исторического масштаба этих битв - довольно длительная тенденция в историографии, зарубежной и нашей. Но - неадекватная, источники говорят, что битвы были крупными и по количеству сражающихся, и по своему значению.

Но еще более масштабной, чем немецкая и шведская, была в середине XIII века литовская угроза. Однако о трех больших полевых сражениях, выигранных Александром Невским у литвинов, и о том, что он смог благодаря своему дипломатическому дару направить против Литвы удар Орды, ничего нет ни в учебниках, ни в научно-популярной литературе. Об этом мало кто знает, кроме специалистов.

Позабытые битвы досадны, но они гаснут по сравнению с нахальными обвинениями князя в предательстве интересов Руси, коллаборационизме, а то и сотрудничестве с Ордой...

Дмитрий Володихин: Да, дескать, прекратил национальное сопротивление, положил под ноги монголов Русь, начал давать Орде дань - это, конечно, куда более недобрая и несправедливая критика, чем преуменьшение побед на Неве и Чудском озере.

У Александра Ярославовича был небогатый выбор: героически погибнуть, как дядя и брат, и в самоубийственном стремлении прославить себя молодецким контрударом угробить всю Русь или подчиниться чудовищной силе ордынцев и платить им дань, потому что справиться с колоссальной монгольской империей на тот момент было невозможно.

Он выбрал вторую стратегию. Она оказалась выигрышной, позволила сохранить собственную веру, собственное - русских князей, Рюриковичей - управление, собственную Церковь и полунезависимое существование. Впоследствии, когда Орда ослабнет, а Русь объединится, именно основа, заложенная при Александре Невском и его отце Ярославе Всеволодовиче, позволит скинуть ордынское иго и заново создать собственно русскую государственность.

За обвинениями в предательстве государственном тянутся обвинения в предательстве личном - своего брата Андрея, против которого он якобы позвал на Русь из Орды Неврюеву рать. Википедия так прямо и пишет: "возможно, по просьбе Александра Невского".

Дмитрий Володихин: Тщательный анализ источников показывает беспочвенность и бездоказательность этих предположений. Наоборот, с большой долей уверенности можно говорить, что появление на Руси Неврюевой рати - результат крайней политической неосторожности его брата Андрея. Эта неосторожность очень дорого обошлась Руси, многие города сгорели от ордынцев, а поражение в битве у Переславля-Залесского сократило и без того тающую боевую силу Владимирской Руси. Так что это Андрей своим легкомыслием губил Русь, а Александр, сделав очень тяжелый и, может быть, непопулярный выбор, спасал ее. На его политику молиться надо, потому что если бы он не проявил осторожность и не заставил бы тот же Новгород платить дань, не было бы сейчас никакой России...

А споры о его выборе между "западным" и "восточным" путем для России?

Дмитрий Володихин: Понятий "Запад" и "Восток" в XIII веке, конечно, не было. Но Невский никогда не был врагом тех, кого условно можно назвать тогдашним Западом. С Норвегией, например, заключил взаимовыгодный договор и установил прекрасные отношения. И с Ордой у него не было все так уж мирно, как это представляют. И как только появилась возможность избавиться от наиболее скверных форм зависимости и купировать попытки исламизации Руси, он это в 1262 году сделал.

Он дружил с тем Западом, который хотел с ним дружить. И бил тот Запад, который приходил с полками на Русь. Он подчинялся Орде, потому что не мог ее разбить, а Русь губить не желал. Но подчинялся он ей до определенного предела, и когда Русь начинала слишком страдать от ордынского нажима, давал отпор.

Что можно возразить расхожим представлениям о его личной жестокости?

Дмитрий Володихин: Александр Невский не был в личном плане жестоким человеком. Он никого не убивал, наоборот, своего младшего брата Андрея, виновного в пришествии на Русь Неврюевой рати, впоследствии вернул из дальних краев и позволил сесть на богатое княжение.

Он проявил жестокость единственный раз, когда советники его сына Василия привели того к мятежу против отца. Александр Ярославович велел Новгороду подготовить перепись для ордынского налогообложения - новгородцы сомневались, колебались, многие были против, и сын князя пошел у них на поводу, фактически взбунтовавшись против отца. Отец сына всего лишь сместил с новгородского княжения, а вот советники его поплатились. Кому-то нос отрезали, кому-то уши. Жестоко? Да. Но это были открытые мятежники. А мятеж их мог закончиться тем, что пришли бы к Новгороду ордынские тумены и превратили его в груду головешек. Так что урок был жесткий, но необходимый.

Ледовое побоище. Сцена из кинофильма Сергея Эйзенштейна "Александр Невский". Фото: РИА Новости



Почему он не купился на предложения Папских послов сделать Русь католической?

Дмитрий Володихин: Ведя переговоры с посланцами Папы, князь в первом их раунде высказался об идее перехода в католичество с туманной благожелательностью. Видимо, потому что ему предстояло путешествие в Каракорум (территория современной Монголии) и нужно было обезопасить тылы от удара западных крестоносцев. Но во втором раунде он в категоричной форме отказал посланникам Папы. Следовало ли ему принимать тогда католицизм? Думаю, нет. Союз с Папой ничего не давал, те небольшие рыцарские отряды, которые он мог направить на помощь Александру Невскому из Скандинавии и Германии, были еще менее значительными, чем силы самого князя. А договор с Западом неминуемо означал не только потерю своей исконной веры, но и уступки по территориальным и торговым вопросам.

Александр Невский прекрасно знал и видел, к чему приводят уступки в сфере веры. Видел, как Латинская империя силой меча утвердилась в Константинополе... И понимал, что за сдачей своей веры крестоносному рыцарству последуют не пощада и дружелюбие к сдавшимся, а новый нажим, натиск и в конечном итоге захват земли.

Откуда все-таки взялся столь сильный, верный, влиятельный и точный в действии человек?

Дмитрий Володихин: Нам очень с ним повезло. Мы могли бы просто превратиться в набор маленьких независимых государствочек, но Александр Ярославович удержал, спас наше единство. Думаю, его Бог Руси дал, чтобы мы совсем не пропали. Наверное, это знак какого-то Божьего благоволения к нам.

Ну а если чисто исторически рассуждать - из чего он вырос?

Дмитрий Володихин: Может быть, из одного тяжелого урока, который получил его отец. Ярослав Всеволодович, на склоне лет серьезный политик, восстановитель Руси от Батыева нашествия, талантливый полководец, а в молодости - забияка и такой ... кондотьер. Именно его скверные страсти в значительной степени привели к тому, что в 1216 году на реке Липице столкнулись русские рати - новгородская, ростовская, владимирская, переяславская... Была страшная бойня, по сообщениям летописей погибло 9-10 тысяч человек. Но победитель, князь Константин Всеволодович, пожалел побежденных и договорился с ними, устранив возможность хаоса и братоубийственной войны. Среди побежденных был и князь Ярослав. Его сын Александр родился через 5 лет после Липицкой бойни, но, видимо, воспоминания отца были очень свежи. Думаю, он смог передать сыну, что междоусобье - это срам и беда. И нужно единство. Он получил этот урок большой кровью, а сын от него - на словах. Но, видимо, столь убедительных, что это вошло в склад его личности.

Исторический вопрос


Мы хорошо понимаем и чувствуем русское средневековье? Или недослышим его?

Дмитрий Володихин: К сожалению, для миллионов людей понятие "средневековье" сегодня существует в нарядах и очертаниях Западной Европы. Мы недочитываем и недослушиваем средневековую русскую литературу, хотя множество наших летописных повестей по интеллектуальному качеству превосходят то, что было в XII-XIII веке у тех же скандинавов, например.

Чтобы хорошо понять, каким было русское средневековье, нужно, чтобы в литературе и искусстве появились его яркие образы, способные своим очарованием потеснить представление о том, что ну вот там была жизнь, а у нас-то что...

У нас богатая, красивая история, набитая приключениями, знающая высоту духа, желающая отразиться в высокой литературе и высоком искусстве, но выхватить из нее прекрасные образы, не забываемые читателями и зрителями, пока получается не часто.

У нас не то чтобы пусто с историческими романами... Были и Дмитрий Балашов, и Валентин Иванов (пусть спорная, но все-таки яркая фигура). Недавно прекрасный роман "Русь на Мурмане" написала Наталья Иртенина.

Но против одного нашего неплохого исторического романа о той или иной эпохе - десяток европейских И двумя-четырьмя хорошими историческими писателями по истории русского средневековья нам уже не отделаться, их нужно больше. Может быть, нам нужны и какие-то заказы и гранты от государства. Потому что многие хорошие, сильные, оригинальные авторы не хотят рисковать и писать книги, которые то ли издадут, то ли не издадут.

Между жизнью и смертью


Почему так живуча легенда, что Александр Невский был отравлен в Орде?

Дмитрий Володихин: С большой долей вероятности можно предположить, что в Орде был отравлен его отец. Об этом говорят источники разного происхождения, и тело Ярослава Всеволодовича после кончины очень видоизменилось, многие полагали, что под воздействием яда.

Что же касается Александра Ярославовича, то убедительных доказательств его отравления нет.

Его век был относительно кратким, он недалеко зашел за черту своего 40-летия, но для князей Руси в XIII веке это был средний срок жизни. Исследований его мощей для обнаружения яда в костях не проводилось. Источники того времени тоже ничего такого не говорят.

Перед кончиной Александр Ярославович приехал из Орды на Русь, управив дела самым успешным образом, и, в общем, мог быть собой только доволен.

Есть две версии его смерти. Постоянные походы и бои расшатали его здоровье, а тут еще его заставили слишком долго торчать в Орде плюс долгий путь в Сарай и обратно, это все и привело к болезни. А вторая версия связана с тем, что Ордой тогда правил хан Берке, только что принявший ислам. У Берке не получилась даже исламизация Орды, она произойдет только век спустя, а уж попытка исламизации Руси в правление Александра Невского тем более ничем не закончилась, мусульман из числа откупщиков дани вышибли из русских городов. К князю Александру в государственном смысле у Берке претензий не было. Но обида - верующего, веру которого выгнали - могла проявиться и сказаться. Но это лишь гипотеза.



https://rg.ru/2021/09/12/800-let-aleksandru-nevskomu-bitvy-kniazia-i-za-kniazia.html