September 16th, 2021

завтрак аристократа

ФРАНКО НЕМБРИНИ «Я говорю о вашей жизни». «Божественной комедии» — 700 лет 14.09.2021

Данте был успешен, но чувствовал себя «слепым»
700 лет назад умер великий Данте Алигьери. И в этот же день вышла его главная книга — «Божественная комедия». В честь юбилея публикуем отрывок из книги итальянского педагога Франко Нембрини «Данте, который видел Бога. «Божественная комедия» для всех».

«Кажущийся спуск — начало подъема»

…Путь Данте начинается в сумрачном лесу, и, преодолев несколько кругов, он спускается в самую глубину ада, на дно воронки, то есть в самый центр Земли — туда, где заточен дьявол. Затем, пройдя чрез «стены склепа», оказывается с противоположной стороны Земли у подножья горы чистилища, добирается до ее вершины, где, по его представлениям, располагается земной рай. Там Вергилий оставляет его, и приходит Беатриче, которая станет его проводником по девяти небесам вплоть до конечного виде́ния, когда он лицом к лицу увидит Бога.

Зная, как устроена Земля, мы можем представить себе, что дорога в ад является схождением вниз. Однако если вы попробуете нарисовать этот мир и маршрут Данте (прямая линия, без единого отклонения) на листке бумаги, а затем перевернете его, вы сделаете открытие, чрезвычайно важное для понимания «Божественной комедии». Вы увидите, что путешествие сквозь ад — это начало подъема, и этот путь ведет поэта из сумрачного леса к Богу, к свершению желания — через ад, и кажущийся спуск в преисподнюю является началом подъема.

Нужно помнить, что в Средние века макрокосм и микрокосм считали зеркальным отражением друг друга, поэтому схема Данте одновременно изображает и Вселенную, и сердце человека как ее отражение, подобие. Таким образом, жизненный путь ведет нас к обретению нашего истинного «я». Поиск утраченного «я» невозможен без соприкосновения со злом (его воплощение есть ад), но приводит к искуплению и прощению, которое Христос сделал возможным, открыв людям, что Бог есть милосердие (следовательно, это путь к благу и к истине). Благодаря Ему нам доступен опыт рая на земле, знание того, что жизнь спасена. Когда такой человек, как Данте, произносит слова молитвы «Отче наш, сущий на небесах», они значат для него «Отче наш, живущий в глубине Вселенной», иными словами — «Отче наш, живущий в наших сердцах».

Итак, жизненный путь становится путешествием в глубину собственного сердца в поисках своего истинного образа, задуманного Господом.

И второе отступление. Вся «Божественная комедия» построена на противопоставлении света и тьмы. Это поэма света, причем жизнь человека (как это беспощадно описано в первой песни) является опытом тьмы, слепоты. Начало пути — сумрачный лес, место, где вещи в темноте неразличимы. А значит, их невозможно познать и невозможно полюбить такими, какие они есть, это ад, это смерть. Данте говорит нам: в начале пути все мы слепы, и суть в том, чтобы явилось нечто, что смогло бы осветить наше существование и таким образом дать нам возможность истинного познания вещей, познания жизни такой, какая она есть. Ибо незнание означает терпеть вещи, не понимать и не иметь возможности любить их, не иметь возможности надеяться, тогда как жизнь порой буквально опрокидывает тебя, а ты не имеешь точки опоры…

«Первый шаг — открыть глаза»

Итак, все мы слепы. «Божественная комедия» призвана показать, что есть свет, способный озарить жизнь человека и его сознание, открыть его познанию Истины, воплощению добра и созиданию, исполненному надежды. Человек должен честно признать: мне нужно что-то, способное осветить жизнь, я нуждаюсь в том, чтобы существовал Бог, я нуждаюсь в том, чтобы существовал смысл вещей, смысл, который я не могу обнаружить самостоятельно.

«Просветить сидящих во тьме и тени смертной», — такими словами заканчивается Песнь Захарии, в этих же словах смысл «Божественной комедии». От тьмы к свету, чтобы «просветить сидящих во тьме и тени смертной, направить ноги наши на путь мира». То же самое говорит Данте: «Чтобы привести людей из состояния бедствия к состоянию счастья».

Доменико Петарлини. Данте в изгнании. Около 1860 г.

Не случайно в «Божественной комедии» так часто повторяются слова, связанные со способностью видеть («взгляд» и др.). Действительно, возможность видеть — это спасение. Все в жизни зависит от того, на что мы смотрим, куда устремляем свой взгляд. Ведь нередко случается, что свет есть, но мы живем с закрытыми глазами. Поэтому Данте, наставляя нас перед началом пути, говорит о необходимости первого шага — открыть глаза.

Для чтения текста, а значит, и для вживания в него надо открыть глаза, что сегодня многим дается с трудом. В Библии сказано: «И хотя призывают его [народ] к горнему, он не возвышается единодушно» (Ос. 11: 7). Если так говорил пророк три тысячи лет назад, то, похоже, с этим всегда было непросто, однако сегодня кажется особенно трудным открыть глаза и осознать потребность в свете и истине…

«Я словно ослеп»

Итак, теперь мы готовы приступить к чтению «Божественной комедии».

Земную [нашу] жизнь пройдя до половины,
Я очутился в сумрачном лесу,
Утратив правый путь во тьме долины.

«Нашу жизнь…» Почему Данте использует притяжательное прилагательное в форме множественного числа, когда действующее лицо — в единственном? «Я очутился…» Это важный поэтический оборот. Данте чувствует свою ответственность, ведя людей к жизни, которую стоит прожить, и делает читающего главным действующим лицом: «Я говорю с тобой — и говорю тебе, поскольку все, что я видел, неимоверно близко каждому человеческому сердцу. Для вас я пишу об этом и сопровождаю каждого из вас. Я говорю о вашей жизни».

В первом стихе «Божественной комедии» используется императивное, присваивающее «наша», уже здесь происходит выбор. Это действительно ответственность, поэт даже назовет ее прекрасным словом — «милость» к самим себе. Будьте милосердны, нежны по отношению к самим себе, любите себя.

Для того, чтобы начать жизненный путь, мы должны иметь хотя бы немного любви к себе, немного уважения, давайте начнем хотя бы с этого малого.

Строка «Земную [нашу] жизнь пройдя до половины» может показаться неимоверно простой, но это далеко не так. Путешествие поэта начинается в Страстную неделю 1300 года, когда Данте исполнилось ровно тридцать пять лет. Известный псалом (Пс. 89: 10) гласит: «Дней лет наших — семьдесят лет, а при большей крепости — восемьдесят лет» — следовательно, тридцать пять лет представляют собой середину жизни. Более того, год, в котором он совершает свое знаменательное путешествие к спасению и показывает, что оно доступно людям, — это Юбилейный год, год первого Юбилея в христианской истории. Год благодати, прощения и празднования спасения. (В католической традиции Юбилейным назывался год получения индульгенций. Начиная с 1300 года, он должен был праздноваться каждые сто лет, потом промежуток сократился до 50-ти, 33-х и, наконец, 25 лет. — Прим.ред.) 

Но и это не все: именно в 1300-м году Данте был избран одним из приоров флорентийской коммуны. Во всем достигнув успеха, он мог бы заявить: «Я в полном порядке, я создал и обеспечил семью, я успешен в политике, у меня все получилось». Однако он словно говорит: «В этом году я достиг всего; но именно сейчас я начинаю честно смотреть на себя, на свою жизнь и свою историю. И что же я могу сказать о жизни, истории и себе? Я достиг достатка, успеха в политике и в отношениях с женщиной (у меня есть вилла на море, счет в банке, здоровье — могли бы добавить мы). Но, имея все это, я все равно не приблизился к главному в жизни, потому что главное — это свет. Можно ли любить так, как заповедал Господь, иметь возможность пожать руку тому, кого называешь другом, и понимать, что это значит? Может ли быть, что смерть Беатриче и все смерти, с которыми встречаются люди, — это не конец? И что могу сказать я, оказавшись лицом к лицу с этой неугасаемой потребностью жизни? Что я могу сделать в одиночку? Ничего — я словно ослеп».

Генри Холидей. Встреча Данте и Беатриче

Таково основополагающее условие человеческого существования: с точки зрения природы человек — слеп, ибо не в нас свет. Если мы будем честны и искренни сами с собой, то что мы скажем о себе самих? Лишь об острой нужде видеть и о неспособности видеть.

«Земную жизнь пройдя до половины» — когда-то я думал, что все в этой строке понимаю, но должен признать, что был слеп: «Я очутился в сумрачном лесу, / Утратив правый путь во тьме долины». Постараемся искренне и честно ответить: разве есть другое определение, столь точно описывающее, чем мы являемся, наш каждодневный опыт?..

«Где-то должно быть солнце»

Вокруг нас страдают и умирают люди, а мы ничего не можем с этим поделать, потому что истина словно ускользает от нас, и порой кажется, что смерть, зло лишают нас всего. И детям знакомо это, потому что в чем-то они менее защищены, чем мы. Цинизм взрослых порой похож на бетонную плиту, закрывшую доступ к их желанию, дети же в этом смысле более непосредственны, может быть, более ранимы, но неиспорченны. Я всегда говорю ученикам: «Если вечером в субботу или воскресенье вы идете спать, чувствуя горечь из-за того, что выходные не оправдали ваших ожиданий (иногда я читаю им „Субботу в деревне“ Леопарди), то вам следует честно сказать себе: „Я очутился в сумрачном лесу, эта жизнь нуждается в свете“». Bедь в темноте, даже не желая того, мы можем причинить боль как самим себе, так и другим. Необходимо, чтобы жизнь озарил некий свет, а без света разве это жизнь?

Каков он был, о, как произнесу,
Тот дикий лес, дремучий и грозящий,
Чей давний ужас в памяти несу!
Так горек он, что смерть едва ль не слаще.

Что это за жизнь, если мы живем слепо и абсурдно, сталкиваясь с предательством того обещания, с которым пришли в мир? Это жизнь настолько горькая, безрадостная и безысходная, что мы проживаем ее, словно уже умерли. Это не жизнь, если «смерть едва ль не слаще». Но — и вот решающие слова, о которых я уже упоминал:

Но, благо в нем обретши навсегда,
Скажу про все, что видел в этой чаще.

Мы находим здесь поразительное понимание непрерывности пути: если поддаться этой слепоте, она определит дальнейший путь. Чтобы продвинуться в поиске добра, содержащегося в жизни, нужно начать с того, что, трезво оценивая свое человеческое положение, не страшиться его. Наша слабость, наша уязвимость, наша ничтожность, наша неспособность спасти жизнь свою и наших детей, жен, мужей и друзей — это бессилие может стать нашей силой. Оно должно преобразиться в молитву, в неустанный поиск блага.

И как ни парадоксально, но даже грехи могут стать началом. Каков же первый шаг?

Не помню сам, как я вошел туда [в этот сумрачный лес],
Настолько сон меня опутал ложью,
Когда я сбился с верного следа.

Я не знаю, как там очутился. Другими словами: «Друзья, мы рождаемся в сумраке. Не вследствие какого-то нашего проступка, это исходная сущность человека».

Я в сумрачном лесу, я ничего не вижу, но вот я подошел к холму, туда, где заканчивался темный лес, вселявший ужас в мое сердце, я поднял глаза, включил свой разум. И что подсказывал мне разум? Что где-то должно быть солнце.

Если есть я, то где-то должно быть то, к чему я стремлюсь, иначе никак нельзя объяснить переполняющее меня стремление.

Как говорил великий Павезе, «если никто ничего не обещал нам, то чего же мы ждем?». То есть если мы ждем чего-то, значит, кто-то и что-то обещал нам — это и есть изначальное обещание.

Итак, здраво рассуждая, я понимаю, что где-то должно быть солнце. «Я увидал, едва глаза возвел, / Что свет планеты, всюду путеводной [свет солнца], / Уже на плечи горные сошел». «Планеты, всюду путеводной», позволяющей идти по своему прямому пути. Очевидно, что речь идет о Боге: на протяжении всей истории человечества солнце является образом Бога во всех культурах, во всех традициях… И тут нельзя не вспомнить слова святого Франциска: De Te, Altissimo porta signifi cazione («Твое он, Господи, носит знаменование»).

Затем Данте вздохнул с облегчением:

Тогда вздохнула более свободной
И долгий страх превозмогла душа,
Измученная ночью безысходной.

Он увидел, как солнце освещает вершину холма, и почувствовал, что в жизни есть смысл, его страх рассеялся. Так говорит сердце, и так говорит разум… Все религии рождаются из этой констатации разума: я не знаю Его, не знаю, кто Он, но где-то должен существовать Бог…



https://www.pravmir.ru/ya-govoryu-o-vashej-zhizni-bozhestvennoj-komedii-700-let/




завтрак аристократа

Трудно быть с богом 30.07.2021

60 лет назад вышел «Солярис» Станислава Лема — один из самых известных научно-фантастических романов ХХ века, книга, в которой этот жанр подвергает сомнению собственные основания, а заодно и всю западную цивилизацию. Игорь Гулин рассказывает об устройстве, идеях и подтекстах «Соляриса», а также о четырех попытках перенести лемовский философский роман на экран


Фантастика

У Станислава Лема было в научной фантастике особое положение. Не только потому, что он был одним из самых глубоких авторов, работавших в этом жанре. В отличие от большинства коллег, Лем был действительно вовлечен в науку. Он писал статьи по философии техники, теории мозговой деятельности и кибернетике, знал, как работает наука изнутри, и оттого был лишен и наивного преклонения перед нею, и столь же наивного страха.

Есть еще один важный момент. Научная фантастика по своей природе — имперский жанр. Почти все ее классики — жители двух космических империй, США и СССР, несколько из бывшей империи — Британии. Лем — гражданин провинциальной, растерзанной войнами Польши, уроженец средневекового Львова, большую часть жизни проживший в таком же средневековом Кракове. Он сочинял истории о покорении космоса и буйстве прогресса, но сам смотрел на оба прогрессистских проекта — социалистический и капиталистический — снаружи, из своего рода зоны вненаходимости.

Близость к науке и дистанция по отношению к идеологии позволяли ему видеть то, чего другие, слишком вовлеченные в динамику собственных культур авторы, рассмотреть не могли. Лем писал утопии («Магелланово облако»), антиутопии («Возвращение со звезд»), футурологические трактаты («Сумма технологии»), но в своей главной книге он выходит из-под власти гипнотизирующих жанр оппозиций — технофетишизма и технотревоги, апологии могущества человека и страха его ущербности. Этот выход к пределу познания разворачивается в «Солярисе» буквально как выход к океану.


Наука

«Солярис» — роман о науке. Его герои — ученые. Большую его часть занимают пересказы выдуманных научных трудов и причудливых теорий. Это «научная фантастика» пар экселанс. Одновременно с тем в книге проступает совсем другой жанр.

Завязку можно пересказать так: герой — Крис Кельвин — прибывает в разрушающийся замок (планетарную станцию), там царит запустение, глава рода (руководитель института соляристики Гибарян) только что покончил с собой, осталось двое полубезумных наследников (Сарториус и Снаут), по замку бродят призраки («гости»), за его пределами бушует страшная и загадочная стихия — океан. Это антураж готических романов, рассказов Эдгара По, романтической фантастики, но никак не книг о космических приключениях.

Возникшие в конце XVIII — начале XIX веков готический роман и фантастическая новелла романтизма были реакцией на эпоху Просвещения. Их мотив — подозрение, что знание не тотально, что у прогресса есть темная сторона: когда нечто освещается, рядом всегда остается тьма. Появившаяся спустя несколько десятилетий научная фантастика использовала открытия романтизма, но отрекалась от его сомнений в пользу оптимистической веры в прогресс. В «Солярисе» Лем разыгрывает эту диалектику на новом витке: он возвращает научную фантастику к ее полузабытым романтическим корням, рассказывая о ступоре познания внутри цивилизации далекого будущего.


Другой

Лем работает с одним из главных тропов жанра — идеей первого контакта. В фантастических романах контакт с инопланетными существами — это логический итог прогресса, тот момент, когда достигшая апогея развития человеческая цивилизация обнаруживает свое неодиночество во Вселенной, получает зеркало, в котором видит свое совершенство, и стремится к еще большему (классический пример — «Туманность Андромеды» Ивана Ефремова). В этой радужной картинке есть скрытая грусть, подозрение, что, когда все тайны будут раскрыты, жизнь человека окажется пуста. Есть здесь и жульничество, попытка разрешить эту пустоту в диалоге с предположительно другим, но на самом деле таким же — говорящим на заведомо переводимом языке, разделяющим базовые установки, мысли и чувства человека — нарциссическим идолом из космоса.

В «Солярисе» Другой встречен, но он оказывается другим по-настоящему — радикально иным. Он — мыслящий океан, одноклеточный гигант, единственный обитатель планеты под двумя солнцами — не желает вступать в диалог с человеком. К моменту, когда начинается действие романа, десятилетиями владевшая умами земных интеллектуалов и обывателей соляристика пришла в упадок. Она — дело нескольких маразматиков и упертых безумцев. Только они по-прежнему пытаются вступить с океаном в контакт.

Им остались сотни теорий о том, чем собственно занят океан. Пребывает в гордом одиночестве и решает загадки бытия в форме сложнейших математических уравнений? Разыгрывает сам для себя возвышенный спектакль, преобразуя материю и время в дикие зрелища? Испытывает страсть и страдание? Или его занятия вовсе не сопоставимы ни с чем из известных человеку форм интеллектуальной и душевной жизни? В любом случае человек его будто бы не волнует, он не рад ему и не зол на него.


Диалог

Крис Кельвин прибывает на Солярис в тот момент, когда многолетнее молчание океана прерывается: контакт наконец происходит. Океан отвечает на жесткое рентгеновское облучение, и ответ его жуток. Он посылает «гостей» — загадочных существ, созданных по моделям, взятым из глубин психики обитателей станции.

Гость Кельвина — Хэри, его возлюбленная, покончившая с собой 10 лет назад. Мы мало что узнаем о гостях остальных героев, но очевидно, что им повезло гораздо меньше. Их визитеры — воплощения глубоко вытесненных фантазий, тех, с которыми человек ни за что не хотел бы встретиться наяву. Вопреки сложившейся утопии контакта, океан вступает в диалог не с разумом человека, а с его бессознательным.

Можно сказать, что инопланетный собеседник ведет себя не как мудрый учитель, какого ожидали земляне, а как психоаналитик. В одной из бесед с Кельвином Снаут замечает: все эти столетия искавший контакта человек хотел, чтобы кто-то объяснил ему самого себя, рассказал его тайну. Встречаясь с гостями, персонажи, в сущности, и получают такой рассказ. Только вместо пророчества об общем будущем Солярис обращает их к личному прошлому. Вместо откровения они обретают историю, от которой невозможно сбежать,— историю болезни.

В отличие от своих коллег, Кельвин оказывается идеальным партнером для океана в его игре. Он и так живет чувством вины и ждет ответа именно на него. Он принимает Хэри, замыкается с ней в меланхолической идиллии — театре двоих актеров, в котором заново ставится грустная пьеса с заранее известным концом.


Тайна

Хэри — вторая главная загадка романа, и эта загадка вновь включает напряжение между фантастикой научной и романтической, между знанием и его обратной стороной.

На субатомной структуре Хэри состоит не из ядер, а из нейтрино, неспособных к удержанию вместе в знакомых человеку физических условиях. Она — научный парадокс и чудо, совершенная имитация человека — более совершенная, чем он сам, практически неубиваемая, но неспособная к существованию в отдельности от хозяина. Она послана ему, а он обречен на нее. Что это за связь? Может быть, Хэри — двойник, доппельгангер погибшей возлюбленной Кельвина, кукла, созданная для него страшным мастером; может, привидение, посланное из царства мертвых в наказание за его былую жестокость.

Она напоминает и одну из фигур научной фантастики — самообучающийся искусственный интеллект. (Любопытно, что все роботы станции заперты в подвале, будто бы чтобы предотвратить встречу одного нечеловеческого ума с другим.) Вопрос кибернетики, эксплуатировавшийся в сотнях рассказов и фильмов: способна ли машина думать, а если да — способна ли она чувствовать? Хэри точно способна. Она понимает, что она «ненастоящая» — не земная девушка Криса, какой считает себя поначалу, а нечто иное, неизвестное ей самой. Она любит Криса и умирает во имя этой любви.

Остается вопрос: чья эта любовь, чьи это мысли? Собрана ли сама субъектность Хэри из фрагментов сознания Кельвина? (Отсюда обреченность на повторение земной конфигурации их отношений — смерть, воспроизводящая смерть.) Принадлежит ли она океану как реплика в его диалоге с человеком? (Реплика в форме души и тела, а не слов.) Или Хэри, а также и другие гости, действительно личности, обладающие свободой воли или хотя бы способные желать ее? И еще вопрос: что в этом для самого океана? Его собственный научный эксперимент над человеческим сознанием? Изощренная месть за облучение? Или, наоборот, подарок, ответ на тайное желание человека, как он его понимает?

Физик Сарториус, кибернетик Снаут и психолог Кельвин ищут ответы на эти вопросы и не находят их.


Бог

Финал «Соляриса» производит поразительное впечатление — возможно, потому, что Лем зашел в тупик вместе со своими героями. Он рассказывал впоследствии, что весь роман, кроме последней главы, написал одним махом за полтора месяца, а затем остановился, не зная, что делать дальше. Он нашел выход через год, и сам был удивлен ему. Здесь есть ощущение выстраданного открытия.

Разворачивающийся в «Солярисе» кризис знания обнаруживает две бездны. Первая — то, что находится по ту сторону рацио внутри самого человека; вторая — то непознаваемое, что обретается вне его,— нечто, что не может стать объектом для человеческого субъекта.

В попытках понять это нечто Кельвин логичным образом приходит к вопросу о боге. Это не обретение религиозной веры, а скорее отказ от веры в науку — атеистической рациональности ученых, представляющей собой такую же религию, культ абсолюта, систему истин и ритуалов.

Океан в чем-то подобен богу, но не являет себя как бог традиционных религий. Он почти всесилен в отношении материи, он обращается к самому сердцу человека — к его способности любить и страдать. Но он не дает ни искупления, ни кары, не указывает путь, не наделяет вещи и события смыслом. Наблюдая за ним, Кельвин высказывает гипотезу слабого, незнающего бога — действующего вслепую и ошибающегося, создавшего механизм, с которым он сам не умеет обращаться.


Катастрофа

Разговор о слабом боге между Кельвином и Снаутом из последней главы «Соляриса» озадачивает даже на фоне всех странностей этого романа (из первого советского перевода цензоры его от греха подальше выкинули). Прояснить его, кажется, может параллель в текстах другого великого литератора-еврея из Центральной Европы. Речь о Пауле Целане.

В его написанных тогда же, на рубеже 1950-х и 1960-х, стихах возникает схожий образ бога, лишенного всякой славы, бога без качеств, имя которого — Никто. Это Бог после Холокоста. Точнее, это место бога: оно освобождается в крушении иудейской веры, но не может быть ни пусто, ни занято. Эта фигура становится адресатом своеобразных молитв. В них нет просьбы, благодарения, ожидания ответа. Есть только необходимость обращения. Целан говорил о стихотворении как таинстве встречи с «совершенно Другим». Но движение к неизвестному Другому-Никому возможно только в темноте, разрушении поэтических средств, доведении искусства до кромешного предела — в проживании кризиса до конца.

Лем и Целан — авторы непохожие абсолютно во всем. И тем не менее между ними обнаруживается удивительное сходство. Речь о сомнении в средствах коммуникации (будь то язык науки, религии или поэзии) и одновременно в требовании встречи с иным — некой связи, способной возникнуть после разрушения всех связей.

Переживший кошмар нацистской оккупации, потерявший множество близких и едва не погибший сам, Лем почти никогда не говорил об этом опыте. Намеки на него разбросаны по его текстам, но в «Солярисе» их будто бы нет. Подсвечивая Целаном Лема, можно разглядеть тот след катастрофы, что остается в зоне умолчания, но определяет многое в конструирующем роман чувстве истории.


История

История и политика почти целиком выведены в «Солярисе» за скобки. Мы толком не знаем ничего о земном обществе, откуда прилетели герои. Понимаем лишь, что оно высокоразвито и там все хорошо, дорисовывая остальное по образцам из других фантастических книг эпохи. Но это не значит, что история здесь не важна. Она — между строк.

Герои «Соляриса» — родом из утопии, но в том месте, где они оказались, видна несостоятельность ее оснований. Это идея, общая для послевоенных интеллектуалов самых разных взглядов и вкусов: любое воображение гармоничного будущего предполагает вытеснение опыта катастрофы. После Освенцима и Хиросимы вера в гуманизм, просвещение, освобождающую мощь науки и техники — бесстыдно зажмуренные глаза. Этим самообманом заняты умы политиков и фантастов по обе стороны «железного занавеса». Земной цивилизации необходимо вернуться к вине, к вытесненным темным фантазиям,— она нуждается в такой же операции, какую проводит с героями романа океан.

Может быть, поэтому Лема раздражали психоаналитические интерпретации его книги, как и сведение ее к этической проблематике. Он говорит о человеке для того, чтобы сказать о человечестве. Оно, человечество, не знает себя так же, как не знает себя человек. Язык, которым оно говорило о себе и мечтало говорить с другими, больше не работает. Контакт замкнулся.

Спасти положение может лишь воображение чего-то принципиально иного — избавленного от всех идей и идеалов, ставка на которые подвела человека. Несовершенный бог Кельвина здесь — одно из возможных имен. Он — антипод того идола, служением которому заняты «рыцари святого контакта» (выражение ерника Снаута). Это бог после веры, но и после неверия; бог, не дающий ни обетования, ни проклятия. Можно перевести эту теологическую интуицию на язык идеологии: банкротство прогресса перечеркивает утопию, так же как и антиутопию, самодовольные фантазии и суетные страхи.


Будущее

Этот кризис не может быть прожит иначе как кризис глубоко личный. В лице Криса Кельвина человечество прощается с мудростью и верой, а отдельный человек — с надеждой и любовью. Но в этом прощании нет меланхолии. Скорее наоборот: оно напоминает исцеление. (Если вернуться к метафоре океана как аналитика, он — явно неплохой доктор.) Несовершенный бог не ответит человеку на желание его сердца, а человечеству на все его вопросы, но кое-что он все же может дать.

Несмотря на радикальный агностицизм, у романа Лема есть аналог среди священных текстов. Это Книга Иова — главный в мире рассказ о бессмысленности или скорее внесмысленности божественного. Как и в «Иове», в «Солярисе» бог или некто вроде бога ставит над человеком жестокий эксперимент. Как и в «Иове», он отказывается объяснять, для чего этот опыт был нужен, представляя вместо того зрелище непознаваемого, лишенного рациональности, но исполненного великолепием мира. Ответ на вопрос «зачем?» — «смотри: вот!».

В финальном свидании с океаном Кельвин прощает ему авантюру с Хэри и отказывается от требовательной веры. Будущее космической экспансии разума отменено — к нему нет возврата, как нет возврата к потерянной любви. Так рождается новое, очищенное от ожиданий, по-настоящему открытое будущее — «время жестоких чудес».

Что стало с идеями и героями Лема в четырех фильмах по «Солярису»


Один из недооцененных шедевров советской кинофантастики, «Таинственная стена» Ирины Поволоцкой и Михаила Садковича — не экранизация «Соляриса», но вариация на тему его сюжета, сталкивающая мотивы романа Лема и «Девяти дней одного года» Михаила Ромма (вышедшего одновременно с «Солярисом»). В тайге появляется огромная мерцающая стена предположительно инопланетного происхождения; ученые пытаются установить с ней контакт, но на прямые интеракции стена не реагирует. Вместо этого она посылает героям видения, мешающие фрагменты их воспоминаний, фантазий, желаний и тревог. Все это происходит на фоне глубокого кризиса рабочих и любовных отношений в ученой компании. «Таинственная стена» была снята как пародия на истории о контактах с пришельцами, но в Госкино это кому-то не понравилось и картину потребовали переделать. Фильм перемонтировали, написали новые диалоги поверх старых. Так вместо комедии возникла клаустрофобическая драма, рассказ о крахе оттепельного научного героизма (символом которого были «Девять дней») и, возможно невольная, аллегория Холодной войны. Ощущение фатального провала коммуникации не только пронизывает весь фильм, но встроено в его материю буквально на монтажном уровне. Из-за этого в «Стене» есть всепоглощающая странность и особая глубина, какой не удавалось добиться режиссерам ни одной из версий «Соляриса».


Первой «официальной» экранизацией романа Лема был советский телеспектакль 1968 года. Зрелище это достаточно курьезное. Борис Ниренбург, Лидия Ишимбаева и сценарист Николай Кемарский выбросили философию, свели к минимуму разговоры о науке и почти избавились от океана (на него просто не было средств), добавили драматической отсебятины в диалогах и сосредоточились на теме хозяев и гостей. В их версии «Солярис» превратился в фантастический триллер — по-своему обаятельный своей нищенской эстетикой, но невероятно затянутый. В советском кино такого было немного, но что-то похожее по духу вполне могли бы снять в эти годы в Америке, скажем, на студии Роджера Кормана. Мешают этой аналогии отсутствие спецэффектов (их заменяет забавная игра фонариками) и интонации шестидесятников у героев («Я знал, что мое место рядом с товарищами»,— говорит сам себе Кельвин). Лучшее же, что здесь есть,— персонажи второго плана. Снаута (в романе — маленького изнервленного алкоголика) играет Владимир Этуш и привносит в эту роль свое обаяние комического злодея-живчика, а Сарториус в исполнении Виктора Зозулина — настоящий сумасшедший профессор.


В культурном сознании экранизация Тарковского ощутимо потеснила оригинал, ее моментально признали одним из главных шедевров фантастического кино за всю его историю. Лем был фильмом очень недоволен. Он говорил, что Тарковский вместо «Соляриса» поставил «Преступление и наказание» и заселил космос своими родственниками. Больше всего его возмущала тетка Кельвина — персонаж и правда ничем не мотивированный. Тарковский и драматург Фридрих Горенштейн обратились с текстом крайне вольно, но главное отличие не в сюжете, а в природе персонажей. Из ученых они превратили героев Лема в русских интеллигентов — с дачей, семейным альбомом, коллекцией бабочек, истериками, кухонными спорами, чувством вселенской миссии и комплексом неполноценности, а главное — с всепожирающей совестью. Фильм утверждает: совесть для человека важнее разума и именно к ней обращается мудрый океан. Затевая картину, Тарковский сжульничал (в чем он вообще был мастером): он обещал снять фантастический блокбастер, советский ответ «Космической одиссее» Кубрика, но переполнил фильм своими любимыми мотивами: нездешним ветерком, ворохом культурных артефактов, тоской по детству и садистической эротикой (агония Хари в ночнушке). Главное же здесь — общий для его фильмов трагический нарциссизм. «Солярис» Тарковского — театр совести. Но совесть не то чтобы предполагает встречу с другим, будь то возлюбленная, друг, бог или внеземной разум. Она скорее замыкает человека на себе, и оттого в фильме Тарковского, несмотря на катарсический финал, гораздо больше безысходности, чем в романе.


Американская экранизация «Соляриса» была обречена на сравнения с советской, и почти все они были не в ее пользу. Содерберг строит свой фильм на прямой полемике с Тарковским. Тот снимал гуманистическую антитезу к механическому балету Кубрика; Содерберг настойчиво эксплуатирует кубриковскую геометрическую эстетику. Он переписывает и осовременивает сюжет романа так, что интерпретация Тарковского и Горенштейна выглядит почти буквалистской. Лем опять был в ярости, и это легко понять. Если версия Ниренбурга — Ишимбаевой — триллер, версия Тарковского — притча, то картина Содерберга — чистая мелодрама. Размышления о человеке и нечеловеческом, науке и вере, сознании и материи — от всего этого не остается почти ничего. В центре — отношения Криса и Реи (так в английском переводе зовут Хэри): нежные объятия и слезные взгляды Джорджа Клуни и Наташи Макэлхоун на фоне космических интерьеров, флешбэки земного счастья и горя — история хороших ребят, у которых что-то пошло не так, а потом им дали второй шанс. Как и у Тарковского, у Содерберга океан очевидно подобен богу. Только это не бог, испытующий сердце человека, бог даже не милостивый, а сентиментальный почти до ванильности.




https://www.kommersant.ru/doc/4910018?from=doc_vrez

завтрак аристократа

Мария Веденяпина, Российская государственная детская библиотека: «У нас огромная посещаемость

и объем выдачи книг»



Ольга АНДРЕЕВА

08.09.2021

Мария Веденяпина, Российская государственная детская библиотека: «У нас огромная посещаемость и объем выдачи книг»


Российская государственная детская библиотека, что на Калужской площади в Москве, — самая большая детская библиотека в мире. Потому, наверное, не случайно, что в начале сентября впервые в столице России состоится конгресс Международного совета по детской книге (IBBY). Это самое крупное событие в мире детского чтения. С 2012 года библиотеку, которая входит в структуру Министерства культуры, возглавляет Мария Веденяпина. Мы поговорили с ней о детской книге, предпочтениях родителей и о том, почему современные дети так любят читать книги собакам и смотреть диафильмы.



— В сентябре этого года в Москве пройдет 37-й Конгресс Международного совета по детской книге (IBBY). В чем функции совета? Какова международная жизнь детской книги? Как Россия в ней участвует?

— Международный совет по детской книге — это общественная организация. Сейчас свои секции в совете имеют 80 стран. Главная функция совета репрезентативная. Каждый год он готовит почетный список книг, и это действительно лучшие детские книги мира. Россию в этом списке представляли книги детских писателей Станислава Востокова, Григория Остера, Андрея Усачева, Нины Дашевской, художников Виктора Чижикова, Николая Устинова, Бориса Диодорова, Ольги Мониной, переводчиков Ольги Дробот, Татьяны Ворокиной и многих других отечественных авторов. Раз в два года совет присуждает высшую награду в области детской литературы — золотую медаль Андерсена в двух номинациях: автору и художнику. У нас в стране два лауреата: иллюстраторы Татьяна Маврина и Игорь Олейников. Напрашивается вопрос: почему нет русских авторов? Я думаю, потому что у нас не так много писателей, которых переводят. Кроме того, наш способ говорить о реальности с детьми традиционно довольно сильно отличается от западного. На Западе детская литература носит более социально-проблемный характер: радужные семьи, трансгендеры, инвалиды, развод родителей. У нас такие темы затрагиваются довольно редко.

— Чего вы ждете от конгресса?

— Конгрессы проводятся не для широкой публики. Это абсолютно научное собрание. В нем принимают участие те, кто имеет прямое отношение к детской книге: педагоги, переводчики, критики, художники, писатели, социологи, психологи. У нас будет восемь секции — переводов, иллюстрации, проектной деятельности и так далее. Кураторы отобрали порядка 200 докладов из 52 стран. Конгресс будет работать с 10 по 12 сентября. Открытие пройдет в Государственном музее А.С. Пушкина. А вот дальнейшие секционные занятия мы будем проводить здесь, в крупнейшей детской библиотеке мира. Церемония награждения золотой медалью Андерсена пройдет в Российской государственной библиотеке. К нам приедет более 100 человек из стран Европы, Бразилии, Ирана, Конго. Несколько сотен человек будут участвовать в работе онлайн.

— Чем детская литература отличается от взрослой?

— Станиславский говорил, что для детей надо играть лучше, искреннее, талантливее. То же самое и в литературе. Для детей надо писать лучше и талантливее. Нет разницы, ты детский писатель или взрослый. Хороший писатель всегда им останется. Детская литература, как и взрослая, имеет свои градации. Библиотека должна покрывать весь спектр детского интереса.

Детской литературы сейчас выходит просто море. Тиражи маленькие, но наименований множество. Мы отсматриваем практически весь корпус детских книг, которые издаются в России, и делаем рекомендательный ресурс Библиогид. В нем содержатся аннотации на лучшие книги, которые выбирают наши библиографы. Каждый месяц у нас выходит каталог «РГДБ рекомендует». Это такой фильтр, который тоже должен помогать родителям. Несколько месяцев назад мы внедрили новый сервис индивидуальных рекомендаций. Вы можете написать нашим специалистам, и мы подберем книги конкретно для вашего ребенка. Сервис бесплатный и очень востребованный. Но и детям надо дать возможность выбора. Надо чаще помещать детей в ситуацию, когда их окружают книжные полки в библиотеках, книжных магазинах, дома.

— Сегодня в вашу библиотеку записано 30 тысяч человек. Эта цифра меняется?

— Нет, она почти стабильна. Когда я пришла сюда, было 22 тысяч, но за последние годы мы постарались библиотеку изменить — сделали ее более светлой и комфортабельной. Мы ведем более 40 кружков. Даже летом у нас работает лагерь «Арт-каникулы». Вот сейчас мы делаем музей диафильмов. Как ни странно, современные дети обожают смотреть диафильмы. Сейчас идет сеанс, и там не пробиться. Это фильмоскоп или диапроектор, где не происходит мелькания кадров. Цифра уводит нас от процесса медленного чтения, а он очень важен для формирования глубины восприятия.

— Что за люди к вам приходят?

— В любой библиотеке основная прослойка — это постоянные читатели. Сначала родители сюда ходят, потом приводят своих детей. Нашей библиотеке всего 52 года, но мы уже обслуживаем несколько поколений. Кстати, сейчас к нам стали приходить молодые родители, которые никогда не были нашими читателями. Я их называю детьми потерянного поколения. Они были детьми в 90-е годы. Ими тогда мало кто занимался. Теперь они хотят додать своим детям то, что недополучили сами.

— Как меняются запросы детей?

— Они не сильно меняются. Если говорить о количественных показателях, то, как всегда, побеждает классика: Чуковский, Барто, Кассиль и школьная программа. Это вне конкуренции. Меня удивляет, что мало берут современную литературу. Ее мы стараемся продвигать, но наши родители в выборе книг для детей очень консервативны. Это в какой-то степени и хорошо: они стремятся сохранить общий культурный код со своими детьми. Но есть масса хороших авторов. Например, писательница Анастасия Орлова. Ее последнюю повесть про Бублика, собаку, которая потерялась, моя внучка требовала перечитать раз десять.

— Как меняется детский автор?

— Чтобы автор был интересен, он должен быть современен, должен говорить с детьми без сюсюканья и псевдонаставничества, давая ребенку не только знания, но и формируя человеческое в человеке. Все наши гуманистические ценности закладываются в детстве. И теперь закладывают то же самое. Чувство любви, дружбы, благодарности, верности.

— У вас более 40 студий...

— Даже больше! Просто сейчас пандемия. Мы закрылись первыми среди федеральных библиотек и сразу же перешли в онлайн. Это было нелегко. Я очень благодарна нашим сотрудникам, которые смогли это сделать. Мы работаем с двумя категориями посетителей: родителями и детьми. И обе эти категории в тот момент попали в сложную ситуацию. Многие родители никогда раньше не проводили 24 часа в сутки с семьей. Ни родители, ни сами дети не знали, что им делать. Мы пытались им помочь. Начинали в 10 часов утра с занятия под названием «Доброе утро с Кузей». Кузя — это домовенок, который живет в библиотеке и учит детей всему, что может пригодиться в жизни маленького человека. Ведет эти занятия замечательная Надежда Потмальникова. Каждый день новое занятие. Надя вела их из дома, с балкона, из кухни, с улицы. Наш Кузя собирал 1300 просмотров каждое утро. Родители могли в 10 утра посадить ребенка за компьютер, и весь день мы его занимали. От Кузи утром до сказки на ночь. Эти сказки мы начитывали всей библиотекой. Читали авторы, волонтеры, актеры из Мастерской Брусникина. Наши психологи определяли, что какому возрасту читать, и мы читали. Родители бесплатно могли заказать у нас сказку своему ребенку, и мы ее читали по телефону. Мы не только читали. Студенты факультета графики Политеха вели с детьми мастер-классы. Были лекции, конкурсы. Уже в октябре, когда сняли жесткие ограничения, мы провели онлайн-фестиваль «Читай-фест», где задействовали все регионы. Фестиваль шел три дня и собрал три миллиона просмотров.

— Что делается на федеральном уровне для развития детских библиотек?

— Очень много! Есть отличная федеральная программа создания модельных библиотек в регионах. Вкладываются в это и федералы, и регионы. Библиотеки капитально ремонтируют, обновляют мебель, поставляют все техническое оснащение и новый фонд. И библиотека становится центром сообщества. В 2019 году было создано 134 модельные библиотеки, из них 32 детские. И так каждый год. Мы работаем со специалистами этих библиотек. У нас в РГДБ есть центр переподготовки, который целенаправленно работает в области детского чтения. Кадровый голод в библиотеках многие годы был просто страшный. Во всех вузах культуры были закрыты кафедры детской литературы. А у нас был открыт учебный центр. За последние годы мы выпустили сотни специалистов. Я хочу подчеркнуть, что дети — наш основной читатель. 38% читателей — это всегда дети. И эта цифра не меняется.

— Что говорят родители о вашей библиотеке?

— Хороший вопрос. Мы давно хотим сделать родительский общественный совет при библиотеке, но как-то пока не сделали. Но у нас есть соцсети. В нашем инстаграме около 18 тысяч подписчиков. Там общаются в основном родители. Если бы они были недовольны, у нас не было бы столько посетителей. А у нас огромная посещаемость и огромная книговыдача. Нашими электронными ресурсами в год пользуются более двух с половиной миллионов посетителей. Это очень хороший
результат.



https://portal-kultura.ru/articles/kulturnaya-politika/334865-mariya-vedenyapina-rossiyskaya-gosudarstvennaya-detskaya-biblioteka-u-nas-ogromnaya-poseshchaemost-i/

завтрак аристократа

Наталья Васильева «Мы слушаем один хлам и шлак, песенки-однодневки» 2019 г.

НАРОДНЫЙ АРТИСТ РОССИИ МАКСИМ ДУНАЕВСКИЙ  -  О ФАБРИКАХ БЕЗЫМЯННЫХ ДЕВОЧЕК, БУТЕРБРОДАХ ПОД КЛАССИКУ И КУКОЛЬНОМ ТЕАТРЕ ШОУ-БИЗНЕСА



Композитор Максим Дунаевский не видит ничего плохого в пикниках на классических опен-эйрах и не хочет писать для молодых исполнителей — он считает, что осмысленная музыка им не нужна. Об этом народный артист России рассказал «Известиям» во время фестиваля «Лето. Музыка. Музей», заключительный вечер которого пройдет 13 июля на Истре при участии дирижера Андрея Борейко и скрипача Ильи Грингольца.

— Фестиваль проходит на базе музея «Новый Иерусалим». Почему вы как президент смотра выбрали эту площадку?

— Московская область очень большая. Естественно, ей нужны центры притяжения, вокруг которых будет концентрироваться публика. За последние пять-шесть лет в регионе заметно выросла туристическая инфраструктура, были отремонтированы многие музеи, поэтому неудивительно, что именно они и стали опорными точками для людей, интересующихся культурой.

Фото: пресс-служба фестиваля «Лето. Музыка. Музей»



Мне кажется, это очень удобно: можно посещать концерты и заодно наслаждаться великолепными экспозициями в местных музеях. Впервые мы опробовали этот формат в прошлом году. Попытка увенчалась успехом, поэтому теперь мы продолжаем развивать музыкальную фестивальную историю в содружестве с комплексом «Новый Иерусалим».

— Справедливо ли, что звезд масштаба Владимира Юровского и Василия Петренко, которые выступили в рамках фестиваля, привезли на Истру, а не на крупную столичную площадку? Уверена, зрителей на условной ВДНХ было бы в разы больше.

— А я в этом не уверен. Лето многие москвичи проводят в Подмосковье, поэтому на концерты приходят не только областные жители. Кроме того, на таких артистов поедут куда угодно, и, скажу вам, действительно едут. Очень многие звонили мне и просили билеты, для них не было проблемой отправиться ради концерта на Истру, потому что в Москве на выступления этих музыкантов, как правило, не попасть.

К тому же нужно культурно и духовно обогащать не только столичного, но и областного зрителя. Хорошо, что у нас есть ВДНХ и другие красивые площадки, но всё это несравнимо с тем, что наблюдает публика рядом с Новоиерусалимским монастырем. Там открываются такие просторы, что людям хочется проводить там день напролет, а не просто посетить концерт. К тому же, повторюсь, можно и в музей сходить, и вкусно поесть, и для детей программа имеется. Фестивальная история этим и хороша.

— Как вы относитесь к тому, что на концертах в формате open-air люди слушают музыку, сидя на пледах и поглощая бутерброды?

Ничего против этого не имею. Прожив в Америке девять лет, я видел, как в знаменитом зале под открытым небом «Голливуд-боул» люди жуют бутерброды и пьют шампанское, при этом звучит великолепная серьезная музыка в исполнении звезд мирового дирижерского и исполнительского искусства. Американцы всё воспринимают гораздо проще.

Фото: пресс-служба фестиваля «Лето. Музыка. Музей»



С другой стороны, мне все-таки кажется, что такие «концерты на лужайке» всё же больше свойственны демократическим жанрам вроде джаза или рока. На нашем фестивале такой формат не предусмотрен. Да, концерты проходят под открытым небом, но у нас установлен настоящий зрительный зал с креслами, а число гостей в нем ограничено. Все-таки серьезную музыку надо слушать именно так.

— Эстеты и поклонники классической музыки привыкли слушать ее на избранных площадках вроде Московской консерватории. Меняется ли качественный состав слушателей, когда эту музыку играют в формате open-air?

— По моему опыту — меняется, но не сильно. Ядро всё равно составляют настоящие любители, и небольшой слой составляют любопытствующие — те, кто хочет разнообразить свой досуг. Это хорошая тенденция, потому что так мы захватываем еще один пласт людей, которые, может быть, никогда на такой концерт не пришли, если бы мы сами к ним не приехали.

К счастью, до России потихоньку доходит мировая тенденция, когда классическое музыкальное искусство становится достоянием более широких масс. Именно благодаря фестивальному движению элитарная публика разбавляется более демократичной.

— Вы не думали о том, что это просто становится модным? В эпоху соцсетей, когда твоя страничка работает как самопрезентация, все стараются показаться образованными и культурными. Многие вообще ходят на концерты и в театр только для того, чтобы сфотографироваться.

— А что тут плохого? Кто-то годами любит классическую музыку, регулярно ходит на концерты и просто наслаждается ее величием и красотой, а кто-то, пусть и под влиянием моды, ходит, чтобы зафиксировать свой визит на фото. Но они всё равно приобщаются к искусству. Главное, что эти фотографии делают в концертных залах и театрах, а не в опиумных курильнях. Поэтому пусть фоткаются, пусть хвастаются тем, что посетили концерт с Владимиром Юровским или Андреем Борейко, что были в музее «Новый Иерусалим», во МХАТе или Театре Вахтангова, а не в подворотне. Это очень классная и правильная реклама.

— Ваши коллеги-музыканты нередко жалуются на скорость сегодняшней жизни: некогда побыть наедине с собой, заняться созерцанием. Как думаете, именно высокий темп сыграл свою роль в том, что у нас стало меньше талантливых музыкантов и композиторов?

— Я не думаю, что их стало меньше, просто сейчас они менее заметны либо их и вовсе никто не знает. Связано это с тем, что музыкантов в нашей стране совершенно не популяризируют, нет у нас и государственной политики в культурной сфере, и поддержания настоящего творчества, поэтому им у нас занимаются все кому не лень, во всех жанрах. Таланты растворяются в море бездарностей.

Фото: пресс-служба фестиваля «Лето. Музыка. Музей»


Заниматься самопиаром талантливым людям очень трудно, а соответствующей инфраструктуры, которая существует, например, в США, у нас нет. В Америке государство не помогает искусству, но существуют различные сложившиеся группы, и их очень много: попечительские советы, всевозможные инвесторы, финансовые организации, которые считают себя обязанными поддерживать искусство.

У нас ничего этого нет, поэтому продюсерскую функцию взяло на себя государство. Но поддерживается почему-то только исполнительство, совершенно не учитывая, что основой должно быть, напротив, создание новых произведений. Особенно это касается музыки. Как следствие — людей, которых вы называете композиторами, просто никто не знает. Я и еще несколько моих соратников-композиторов — счастливые люди, потому что мы родились в Советском Союзе, где поддержка творчества была государственной политикой. Благодаря этому нас знают, любят, мы до сих пор на плаву. А есть не менее талантливые люди следующих поколений после нас, которые не имеют всенародной известности.

— Какое-то время вы входили в экспертный совет конкурса «Евровидение». Как оцениваете ситуацию, когда один и тот же исполнитель ездит на конкурс от нашей страны по несколько раз?

— Плохая тенденция. Снова и снова пытаться что-то там получить, чтобы удовлетворить свои амбиции, — не очень достойная, на мой взгляд, задача. Лучше отправлять на конкурс молодых и разных исполнителей. Да, кто-то проиграет, кто-то выиграет, а кто-то вообще провалится, но это проба сил и изучение новых тенденций. Нельзя всё время разыгрывать один и тот же сценарий. Это полная ерунда.

— Ваши песни пели Михаил Боярский, Николай Караченцов и многие другие исполнители. Почему не пишете для новой поросли современного шоу-бизнеса?

— Потому что я не хочу для них писать… У них совершенно другая жизнь, другие тенденции. К сожалению, в этом сыграли роль 1990-е: кто был никем, тот стал всем, в результате чего до творчества долгое время никому не было дела. Сегодняшним исполнителям не нужны композиторы, не нужны поэты, потому что на их продюсеров работают целые фабрики безымянных девочек и мальчиков. Вот мы и слушаем один хлам и шлак, песенки-однодневки. Писать для них что-то более вразумительное и осмысленное? Зачем? Если они в этом не нуждаются, то я тем более.

— Чей исполнительский талант из молодежи вы могли бы отметить?

— Я всегда был сторонником и поклонником тех, кто подавал песню зримо, по-актерски, как это делала Алла Пугачева, Жанна Рождественская, Ирина Понаровская, Михаил Боярский, Павел Смеян, Николай Караченцов... Во Франции, например, есть плеяда актеров, поющих на эстраде, в Америке тоже: это и Барбара Стрейзанд, и Фрэнк Синатра, всех не перечесть.

Фото: пресс-служба фестиваля «Лето. Музыка. Музей»



У нас эта традиция ушла. Появились эстрадные девочки и мальчики, которые мечтают стать звездами, ничему не научившись. Есть люди, которые поют в мюзиклах, — как правило, это уже известные актеры, поэтому на эстраде они особо не бликуют. А мне бы хотелось их там видеть. Тот же Сережа Лазарев — получил актерское образование, играет в театре. Это сразу дало результат. Все остальные — никто и звать никак, пытаются что-то делать, но это, на мой взгляд, такой кукольный театр, что некого и вспомнить. Хотя все их фамилии я знаю.

— У меня в работе три мюзикла и два фильма. Для меня это очень много. Конечно, я не занимаюсь этими проектами одновременно — они у меня планомерно расписаны до 2021 года. Сейчас сделал большой мюзикл по пьесе Жана Ануя «Коломбо». Знаменитая комедия, которую я написал в стиле мюзикла-оперетты, выйдет в 2020 году в одном из петербургских театров.

Еще один мюзикл — «Святая Анна», который зрители смогут увидеть в том же 2020-м, — мы делаем для Театра Российской армии вместе с режиссером Василием Бархатовым, сценографом Зиновием Марголиным и художником по свету Александром Сиваевым. Надеюсь, это будет мощный, очень драматический и трагический спектакль. Третья работа, которая меня ждет, — мюзикл «Сервиз Ее Величества императрицы» в Театре оперетты — классная и смешная комедия, премьера которой намечена на 2021 год.

А вместе с Владимиром Алениковым мы создаем симпатичный музыкальный фильм — продолжение «Петрова и Васечкина». В общем, работы навалом, к тому же я руковожу областной филармонией, которой отдаю очень много времени.

СПРАВКА «ИЗВЕСТИЙ»

Максим Дунаевский — советский и российский композитор, худрук Московской областной филармонии. В 1965 году окончил музыкальное училище при Московской консерватории, в 1970-м — Московскую консерваторию по классу композиции. Автор музыки более чем к 60 фильмам, в числе которых: «Д’Артаньян и три мушкетера», «Ах, водевиль, водевиль…», «Карнавал», «Зеленый фургон», «Мэри Поппинс, до свидания!». Народный артист России.



https://iz.ru/896603/natalia-vasileva/my-slushaem-odin-khlam-i-shlak-pesenki-odnodnevki

завтрак аристократа

Константин Чекушкин Кто защитит шведа? 15.09.2021

Европа запутывается в лабиринтах криминала и в потоках беженцев


Кто защитит шведа?
К гибели людей привёл теракт в Стокгольме 7 апреля 2017 года

















В далёком 2004 году, припарковав на ночь свою подержанную малолитражку в одном из районов Стокгольма, обнаружил её поутру вскрытой. Вывернутый замок зажигания висел на двух проводах. Воры, видимо, не смогли завести мотор или их кто-то спугнул. Чтобы уходить не с пустыми руками, прихватили старенькие солнцезащитные очки. Позвонил в полицию. Дежурный сказал, что на такие «происшествия» тратить время не будут и патруль не пришлют. Мол, не убили, и слава Богу. Заявление могут принять, но лучше звонить в страховую компанию и добиваться возмещения ущерба. Тогда же знакомый строитель рассказал: у них часто взламывают склады и вагончики, крадут дорогой инструмент. Однажды увезли строительные леса с одной из центральных улиц. А полиция только отмахивается, тоже отсылает к страховщикам. С тех пор прошло немало лет, на страну надвинулись проблемы покруче.

При этом нельзя не видеть, что стратегия их замалчивания путём замыливания глаз и отвлечения внимания применяется очень широко. Но криминогенная ситуация становится всё острее, что видят или испытывают на себе фактически все. Как видят и её этнический аспект, не замечать который не могут даже ярые адепты политкорректности и тотальной толерантности.

От рецидивов преступности начинают стонать уже элитные слои общества. Люди то и дело лишаются дорогих часов и портмоне при наглых гоп-стопах на дорогах даже в богатых районах. Об эпидемии бытовой преступности дрожащими голосами поговаривают теперь не только на кухнях, но и в газетах, даже в правительстве. А куда деваться? Шила в мешке не утаишь. Уже обычное дело, когда в некоторых школах ученики в открытую торгуют огнестрельным оружием и наркотой, в полицейские машины всё чаще летят гранаты, скорая помощь не может без помех проехать в те районы, где местные банды расставили свои «блокпосты». Вот и слышится всюду: ужас-ужас!

Если в 1970–1980-е годы убийство в Швеции считалось из ряда вон выходящим происшествием, сейчас такие сообщения мелькают в сводках еженедельно. И к ним привыкли.

Даже убийство полицейского 30 июня в Гётеборге сопровождалось довольно вялой реакцией общественности и массмедиа. А то, что 17-летний убийца-иностранец ранее был осуждён за попытку убийства и почему-то вышел на свободу через год, вообще замалчивалось.

Всё это началось не вчера и не вдруг. Обычные жители страны помнят, как в городе Хельсингборге 17 октября 2017-го направленным взрывом разнесло вход в полицейский участок – по счастливой случайности без жертв. А 7 июня 2019-го тридцать килограммов взрывчатки рвануло на одной из центральных улиц Линчёпинга, чуть не снеся многоквартирный дом. Но этих взрывов власти будто и не замечали...

Их спорадические и невнятные «меры», похоже, никого из преступников не напугали. Более того, в Мальмё, известном активностью разномастных преступных группировок, представители прокуратуры и полиции в ноябре 2019-го даже созвали сходку, пригласив на неё известных находящихся на свободе или условно освобождённых авторитетов. Как бы для разъяснительной работы: мол, давайте, ребята, жить дружно. В завершение сходки бандюганов даже угостили купленной за деньги налогоплательщиков пиццей. Чтобы задобрить, надо понимать? Увы, такие «шаги навстречу» почему-то не помогают укреплению правопорядка.

Причины хаоса, в котором Европа вязнет всё сильнее, отчаявшемуся обывателю не очень понятны. Но люди готовы голосовать за любого, кто в силах обеспечить хоть какой-то порядок. На благодатной для роста политического экстремизма почве сильно укрепляют позиции националистические силы Швеции. И неофашистским группировкам, таким как Нордическое движение сопротивления, становится куда легче вербовать новых сторонников, ибо в бурлящей массе недовольных найти свежее пополнение проще простого. Политический спектакль, куклы-участники которого лепечут очередное «Мы не знали, что так плохо всё обернётся», вызывает теперь не насмешки, а настоящую злость и в народе, и, что тоже понятно, в силовых структурах. Среднестатистический, с нормальным уровнем интеллекта гражданин и так знал, чем подобное обернётся, – достаточно обычной человеческой логики. А вот правительственные эксперты, мудрые советники, опытные политики, оказывается, «не знали».

Иммиграционный кризис Швеции 2015 года, когда её полностью открыли потоку всех имевших желание именовать себя беженцами, привёл в спокойную и благоустроенную страну не только реальных страдальцев с юга, но ещё и порядка 75–80 тысяч крепких мужчин 18–45 лет (из общего числа 100 тысяч беженцев). Многие из них не владели нужными профессиями, а лёгкой жизни очень хотели. Последовавшее за этим обострение криминогенной обстановки стало составной частью характерной теперь почти для всей Европы напряжённости: нарастающий демографический дисбаланс, культурные противоречия, нехватка даже элементарного жилья. Вот чем всё обернулось. Тугодумное головотяпство иммиграционных властей, не способных или не желающих отличить беженца от искателя приключений, не может не злить добропорядочных людей. Но не успели утихнуть страсти и дебаты о беженцах из Сирии и Афганистана, как надвигается новая волна ищущих спасения из того же афганского региона. Памятуя недавний кризис, нервозность в обществе нарастает.

И вполне очевидно, что чем больше боевой арсенал у бандитов, тем сложнее выживать добропорядочным людям. По законодательству Швеции гражданин не вправе носить в кармане даже газовый баллончик – это же оружие! Усилился контроль над охотничьими стволами. А криминалу плевать. Пистолеты, взрывчатка, даже армейские винтовки (чаще всего из стран Восточной Европы) легко проходят через южные границы Швеции, редко встречая системные помехи. И затем сбываются «бойцам» по отлаженным каналам и за умеренную плату.

Если отбросить в сторону поиск причин управляемого кем-то хаоса и сосредоточить внимание на его последствиях, становится всё яснее, что идёт усиление позиций не только криминала, занятого «бытовухой». Нарастает угроза спланированных террористических актов: это уже часть действительности Европы. Вспышки террористической активности пока не столь заметны, но и они за последние несколько лет унесли в городах Европы множество жизней. Жертвы были застрелены, задавлены автомобилями или даже зарублены. И всё это ни в чём не повинные граждане. Как констатировала влиятельная газета «Афтонбладет» в ноябре прошлого года, «полиция Швеции заявляет, что уровень угрозы терактов в Швеции повысился и полиция находится в повышенной готовности».

Возможно, и «находится». Но насколько реально готовы власти к защите сограждан, их детей и тех «нормальных» иностранцев, которые приезжают в надежде на спокойное существование? Очень многие в стране считают: нет, не готовы. С этим можно только согласиться. Недавно известный шведский миллиардер Матс Квиберг разместил в «Твиттере» фото: люди в масках во дворе его домовладения (зафиксировано видеокамерой). Квиберг пишет: «Теперь никто не застрахован от этого. Правительство перестало нести ответственность за нашу безопасность».

Надо иметь в виду, что во многих странах Европы, как и в Швеции, граждане крайне редко открыто протестуют против власть имущих. Теперь же всё чаще раздаются голоса о. предательстве. О том, что правительство предало и коренных шведов, и законопослушных иностранцев. Предало, практически оставив людей без должной защиты от преступников. Если одиночка-террорист в апреле 2017 года потряс страну, угнав грузовик и врезавшись на скорости в толпу пешеходов в центре Стокгольма, то какого результата можно ждать от подготовленной (и вооружённой) группы диверсантов-профессионалов? Отсюда нарастающий страх в обществе, и так терзаемом пандемией.

Повторюсь: почти сто тысяч человек, не имевших желания законопослушно «влиться» в новый для себя мир, беспрепятственно проникли в Швецию в 2015-м. Никто не проверял ни их историю, ни их скарб. Беженец, и точка, отворяй врата, а то расистом обзовут. Тенденция быстрого развития событий в горячих точках мира обескураживает сонную Европу. Столь резкой смены власти в Афганистане никто не ожидал. Тем быстрее нарастает страх перед столь же быстрым наплывом беженцев из напичканного американским оружием неспокойного региона.

Как можно элементарно высчитать и о чём здесь говорят всё громче, в стране уже набирается один-два полка диверсантов. Видимо, более чем достаточно, чтобы в какой-то момент погрузить небольшую полусонную Швецию, хоть и временно, в полный хаос.



https://lgz.ru/article/37-6800-15-09-2021/kto-zashchitit-shveda/

завтрак аристократа

Б.М.Парамонов из цикла "Русские европейцы" Генералиссимус Суворов 07-06-2006

Иван Толстой:

Русские европейцы. Сегодня – Генералиссимус Суворов. Его портрет в исполнении Бориса Парамонова.



Борис Парамонов: Суворов воспринимается преимущественно в европейском контексте. Это неудивительно: он полководец времен империи – Российской империи на ее высшем подъеме, в эпоху Екатерины Великой. Недаром и памятник ему в Петербурге стоит на Марсовом поле: Марс – бог войны у древних римлян, и памятник этот сделан в аллегорически-классическом варианте, Суворов и сам изображен неким богом войны в условно античном одеянии. Что и говорить, это имя знали в Европе.


Байрон в своем «Дон Жуане» в песни Седьмой вводит в повествование Суворова, подробно его описывая. В этом описании он использует французскую биографию Суворова, написанную в 1814 году Траншан де Лавернем, и даже приводит в авторском примечании английскую транслитерацию послания Суворова Екатерине по взятии Измаила: «Слава Богу, слава Вам, Крепость взята, и я там», добавляя от себя: «это куплет».


Мне не нравятся русские переводы Дон Жуана. Шенгели сделал ошибку, взяв для перевода шестистопный ямб, тогда как у Байрона пятистопный: беглая энергия оригинала утратилась. О переводе Татьяны Гнедич и говорить не стоит. Поэтому строфу 55-ю дам прозаическим подстрочником:



Суворов большей частью был возбужден,


Наблюдая, муштруя, приказывая, жестикулируя, размышляя,


Ибо этот человек, смело можно утверждать,


Был достоин более чем удивления;


Герой, буффон, полудемон, полубродяга,


Молясь, обучая, скорбя и грабя, -


То Марс, то Момус; идущий на штурм крепостей


Арлекин в мундире.



Интересно, как описал Суворова молодой Багрицкий в дореволюционном еще, 1915-го года стихотворении: у него Суворов дан в соединении европейских и русских реалий:



В те времена по дорогам скрипели еще дилижансы


И кучера сидели на козлах в камзолах и фетровых шляпах;


По вечерам, в гостиницах, веселые девушки пели романсы,


И в низких залах струился мятный запах.


Когда вдалеке звучал рожок почтовой кареты,


На грязных окнах подымались зеленые шторы,


В темных залах смолкали нежные дуэты


И раздавался шепот: «Едет Суворов!»



Или:


По вечерам он сидел у погаснувшего камина,


На котором стояли саксонские часы и уродцы из фарфора,


Читал французский роман, открыв его с середины, -


«О мученьях бедной Жульетты, полюбившей знатного сеньора».



Вполне европейские картинки; разве что «грязные окна» неуместны: в Европе не только окна, но и мостовые моют. Но тут же – русские, отечественные детали: синяя шинель с продранными локтями, теплые валенки, «в серой треуголке, юркий и маленький». Или: «Он собирался в свои холодные деревни, Натягивая сапоги со сбитыми каблуками». Эти снижающие детали у Багрицкого, конечно, от Державина, от гениального его стихотворения «Снигирь», написанного на смерть Суворова и позднее вдохновившего Бродского на его некролог маршалу Жукову.


Вот еще свидетельство суворовского европеизма: в 1986 году в СССР в серии Литературные Памятники был изданы письма Суворова, и письма эти все написаны по-французски. Вспоминается старый князь Болконский в «Войне и мире», его старинный благородный французский язык, - на котором уже не говорят, замечает Толстой.


В Литературном Наследии не было, однако, напечатано русское письмо Суворова, отправленное в сентябре 1779 года в Славянскую духовную консисторию. Его можно найти в романе Марка Алданова «Девятое Термидора»:



«Бьет челом генерал-поручик Александр Васильевич сын Суворов, а о чем моя челобитная, тому следуют пункты:


Соединясь браком 1774 года генваря 16 дня, в городе Москве, на дочери господина генерал-аншефа и кавалера, князя Ивана Андреева сына Прозоровского, Варваре Ивановне, жил я без нарушения должности своей, честно почитая своей женой…


Но когда, в 1777 году, по болезни находился в местечке Опашне, стерва оная Варвара отлучась самовольно от меня, употребляла тогда развратные и соблазнительные обхождения, неприличные чести ее, почему со всякой пристойностью отводил я от таких поступков напоминанием страха Божия, закона и долга супружества; но, не уважая сего, наконец, презрев закон христианский и страх Божий, предалась неистовым беззакониям явно с двоюродным племянником моим, Санкт-Петербургского полка премьер-майором Николаем Сергеевым сыном Суворовым, таскаясь днем и ночью, под видом якобы прогуливания, без служителей, а с одним означенным племянником одна, по пустым садам и по другим глухим местам, как в означенным местечке, равно и в Крыму в 1778 году, в небытность мою на квартире, тайно от нее был пускаем в спальню; а потом и сего года, по приезде ее в Полтаву, оный племянник жил при ней до 24 дней непозволительно, о каковых ее поступках доказать и уличить свидетелями могу…


И как таковым откровенным бесчинием осквернила законное супружество обесчестив брак позорно, напротив того, я соблюдал и храню честно ложе, будучи при желаемом здоровье и силах, то по таким беззакониям, с нею больше жить не желаю…»



Здоровья и сил Суворова не хватило на управление женщиной; надо полагать, что и дочка его, «Суворушка», не его, а племянникова. Это письмо можно поставить в ряд знаменитых суворовских чудачеств, вроде пенья петухом. Или таких номеров: при виде входящего с представлением молодого щеголеватого офицера Суворов залезал под стол с криком: «Боюсь, боюсь!» Это трактуют так, что, мол, русский Марс давал понять новичку, что в службе не мундир главное. Еще аттракцион: перед отъездом в Итальянскую кампанию Суворов на приеме во дворце всех подходивших к нему называл «красавцами» - и объяснял: «Вы красавцы, а я кокетка, смеюсь и не боюсь».


Сегодня мы способны истолковать все эти чудачества вполне однозначно. Конечно, у Суворова была гомосексуальная ориентация. Что и не удивительно, ибо она свойственна многим знаменитым полководцам (например, Фридриху Великому) и вообще как бы органична в армейском контексте. Армия – естественная мотивировка для исключительного пребывания в мужском обществе. Как всегда в таких случаях, наблюдается здесь амбивалентность: каждый труп на поле боя был для Суворова доказательством того, что он не боится мужчин, – и потому он искал этих доказательств, что на самом деле боялся их: как предмета своей неосознанной страсти.


Знаменитый «штык-молодец» - элементарный фаллический символ, знаменующий суворовские сексуальные предпочтения: с чего бы это полководцу считать пулю дурой?



https://www.svoboda.org/a/160481.html


завтрак аристократа

ДЕ ЛА НЕВИЛЛЬ ЗАПИСКИ О МОСКОВИИ - 2

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2872075.html



СОСТОЯНИЕ МОСКОВИИ С 1682 ПО 1687 гг.

После смерти царя Федора Алексеевича 1 (этот монарх был сыном царя Алексея Михайловича, он умер в возрасте 22 лет, не оставив детей. Иван и царевна Софья являются его единокровными братом и сестрой. Хотя Петр и является младшим и рожден от второго брака, он поначалу наследовал ему 2, но затем Иван 3 был избран, провозглашен и венчан на царство, как и он).* Стрельцы (род войска, сходный с янычарами в Порте), совершили столь великую (П: ужасную) резню знатных господ, что если бы царевна Софья Алексеевна не вышла из царского дворца, чтобы утишить мятеж, и не явилась бы к ним, то продолжали бы нападать на невинных, словно на виновных, все более и более, чтобы затем грабить убитых. (В П опущено: грабить убитых) Бояре, или сенаторы и патриарх также постарались, чтобы остановить кровопролитие, и, когда большая смута закончилась, Петр был венчан на царство к удовлетворению всей России. Этот монарх красив и хорошо сложен, а живость его ума позволяет надеяться в его правление на большие дела, если им будут хорошо руководить. Софья тогда не выражала радости, ибо ей больше нравилась бы корона на голове Ивана Алексеевича (этот монарх уже подвержен падучей болезни, и каждый месяц у него случаются припадки. Его брат Федор умер от нее же, а Иван, который ныне правит, ослеп по той же причине),* ее брата по отцу и еще живой матери 4, которой по праву принадлежало регентство. Честолюбие царевны не позволило ей долго скрывать свою досаду. Она высказала ее и публично воспротивилась венчанию Петра. И как Патриарх и бояре не представляли ей всю неспособность Ивана, болезненного, слепого и наполовину парализованного, она продолжала стоять на своем, воспользовавшись для этого стрельцами (это видные жители этого великого города), большинство которых составляют крупные торговцы, очень богатые. Когда подходит их время, им выдают достаточно чистую одежду, которую они затем сдают; если же они наделали на ней пятен, то их награждают таким же количеством ударов. Ибо эти одежды никогда не выносят из Москвы, разве лишь выдают их конным стрельцам, которые сопровождают царей за город. Подобно тому, как жителю позволено заменять себя на страже слугой, то он обычно откупается от ударов, представляя новую одежду, что и позволяет поддерживать эти одеяния в чистоте)*, 18000 которых, объединенные в 28 полков 5, находятся обыкновенно в Москве для охраны Царей. Она нашла средство склонить на свою сторону боярина Хованского 6, начальника Стрелецкого приказа и, таким образом, имея силу на своей стороне, приказала поднять это большое количество войск охраны, добилась венчания и провозглашения царем Ивана, чтобы он правил сообща с Петром, и добилась того, что, так как оба монарха еще очень молоды, она возьмет на себя бремя власти.

Несколько дней спустя стрельцы (la milice) поднялись вновь, так что нельзя было догадаться о причине, между тем при дворе заподозрили кое-что и сочли за лучшее, чтобы царское семейство уехало из Москвы 7. Никому не давая знать об этом, оно удалилось а монастырь, называемый Троица, удаленный от Москвы на 12 немецких лье. Отъезд двора из Москвы усилил смуту. Боярин Хованский дал волю своим стрельцам и позволил грабеж и резню; достаточно было принадлежать к иной партии, чем он, чтобы оказаться обвиненным в смерти покойного Царя. Первый врач умершего 8, обвиненный в том, что он отравил своего государя, был разрублен на куски, великий канцлер (Ie grand chancellier), временщик (Wreminick) Долгоруков 9, умерщвлен вместе с сыном 10. Смерть, вседозволенность и жестокость были так необычайны, что страшно их и описывать.

Предупрежденная о том, что происходит в Москве, царевна Софья радовалась произведенным казням, она послала похвалить боярина Хованского за рвение, которое он проявил в мести за своего покойного брата и так обнадежила его дерзость, что им завладело желание венчаться на царство.

Это казалось ему возможным; он видел, что устроенная им резня одобрена и поддержана всеми стрельцами (de toute la milice). Он решил предложить брак своего сына 11 с царевной Екатериной (Catherine)* 12, младшей сестрой царевны Софьи. Но дерзость его не имела того успеха, на который он рассчитывал. Этот смелый план прогневил двор, так как стало ясно, что этот брак может послужить только во вред безопасности юных Царей. (П: во вред юным Царям) Софья сама нашла средство предупредить это неудобство, которое могло быть только опасным для империи русских.

В Московии есть обычай торжественно отмечать Дни ангела всех детей из царского дома. Царевич или царевна, чей праздник отмечается, устраивает угощение и принимает поздравления первых лиц государства. Двор собирался праздновать в Троице день Святой Екатерины, чье имя носила царевна, которую боярин Хованский предназначал в жены своему сыну. Царевна Софья дала знать (П: приказала дать знать) об этом всем боярам 13 и отдельно пригласила Хованского, продолжавшего в Москве жестокие расправы, которые царевна, казалось бы, одобряла. Между тем бьли приняты меры, чтобы избавиться от этого претендента на трон. Боярин князь Василий Васильевич Голицын, о котором мы еще будем иметь случай говорить в нашем рассказе, посоветовал не откладывать дело. И, действительно, времени не теряли. Хованский был застигнут на троицкой дороге примерно 200 подосланными всадниками, схвачен и препровожден в соседний дом, где ему был прочтен приговор и где упали отрубленные головы его и его сына.

Для стрельцов это было сокрушительным ударом. Они громко кричали, что потеряли своего отца, но что хорошо отомстят за него. Действительно, они овладели складами оружия и боевыми припасами и были, кажется, в состоянии истребить все. Двор, предупрежденный об опасности, которая грозила государству, приказал собрать другие войска, которые всегда отличались непримиримой ненавистью к стрельцам, и приказал немецким офицерам, которых там большое число, немедленно явиться в Троицу. Все послушались приказа, оставив своих жен и детей, чтобы послужить монархам, и никто из них не испугался, что стрельцы не отомстят его семье за то послушание, которое он выказал царям. Такой страх мог быть небезосновательным, так как эти немцы жили в предместье Москвы, называемом Кокуй 14, и стрельцы не преминули бы прийти с целью сокрушить все и вся, но они (где-то между последним разночтением и Г14 пропало П16) были остановлены доводами нескольких своих старых товарищей, по мнению которых, если бы они вырезали жен немцев, то мужья, как только соберут свои отряды, отомстят за них, и что вообще это не средство для того, чтобы достигнуть их цели. Стрельцы позволили себя уговорить, и слобода (Ie quartier) была сохранена 15. Оробев, стрельцы стали искать примирения и нашли двор достаточно расположенным, чтобы пойти на него. Ибо, говоря по правде, там не желали лучшего. Стрельцы, убив своих полковников и других офицеров, послали своих старших ко двору, чтобы просить прощения 16. Они получили его без особенных сложностей, и вскоре цари прибыли в Москву 17 в сопровождении дворянства и всех иностранных офицеров. Безоружные стрельцы вышли навстречу, бросились на землю и просили пощады. Юные цари сделали знак рукою, что прощают их. Печальные стрельцы встали, пролили слезы умиления, видя своих монархов вернувшимися в столицу столь милостивыми.

В тот же день князь Василий Васильевич (Васильевич — это крестильное имя его отца, поскольку среди московитов есть обычай называть друг друга по отчеству, чтобы отметить, чей ты сын — последнее всегда заканчивается уменьшительным "вич". Так у поляков сына воеводы называют "воеводич")* был пожалован титулом великого канцлера 18 и соединенным с ним (в П опущено: соединенным с ним) — временника (Wreminick) или временного министра государства то есть правителем государства (в П: правителем всех дел в государстве) в течение некоторого времени. Получив распоряжения, канцлер приступил к своим обязанностям, и начал с тщательного розыска о виновных стрельцах. Он прказал казнить зачинщиков, а остальных приговорил к ссылке.

Из этих ссыльных составили 4 полка, один из которых был послан в Белгород, на границе с Татарией, другой — в Симбирск на Волге в Казанском царстве (Cusam), третий — в Курск на Украине, а четвертый — в Севск в той же стране. Когда умиротворение было достигнуто, князь Голицын (этот князь Голицын, без сомнения, относится к самым умным, воспитанным и великолепным людям, которые когда бы то ни было были в этой стране, которую он хотел поставить на ту же ступень, что и другие. Он хорошо говорит на латыни и очень любит бывать с иностранцами и принимать их, не принуждая напиваться, сам вовсе не пьет водки, и единственное удовольствие находит в беседе. Так как он сильно презирает знать из-за ее неспособности, то смотрит только на заслуги, а использует лишь тех, за кем он их знает и тех, кто может принести ему пользу) овладел важными должностями, оказавшимися вакантными из-за резни, и среди прочих Иноземским приказом 19, то есть стал руководителем учреждения, которое ведало полками иноземного строя, как то: солдаты, конники и драгуны. Этот приказ всегда был под руководством думного боярина, сидевшего в Белорусском приказе, где обычно решаются дела казаков и Украины. Тот же князь назначил главным судьей Стрелецкого приказа выскочку по имени Шакловитый 20, простого думного дьяка, теперь он окольничий, чин, идущий сразу за думным боярином. Голицын дал своему двоюродному брату Казанский приказ 21, где вершились казанские, астраханские и кавказские дела. Он дал думному дьяку Емельяну Украинцеву Малороссийский приказ, куда относятся дела всех городов, расположенных на Дону. Он дал Большую казну 22 окольничему Толочанову 23, то же сделал и с Дворцовым приказом или управлением землями царского дома. Одним словом, все приказы, прежде находившиеся в руках думных бояр, которые были способны противоречить временщику или временному министру, как они говорят, были заняты ничтожными людьми при посредстве князя, который обладал этой важной должностью и находил удовольствие в том, чтобы иметь не товарищей, а креатуры. Подобное поведение навлекло на Голицына ненависть со стороны знатных семейств (des families patridennes), (в Г вписано над строкой, вместо явной ошибки: des famines praticiennes) которые были лишены их привилегий и вынуждены были угождать ему, не в обычай его предшественникам. Эта ненависть не помешала ему иметь высочайший авторитет и делать все к своей выгоде. Он заключил вечный мир со шведами, чьи послы, находившиеся тогда в Москве, не встретили препятствий своим требованиям 24.

Несколько лет спустя после этого договора австрийцы и поляки были втянуты в войну с турками. Австрийцы хотели привлечь московитов к союзу с ними, но их посол не имел успеха 25. Воспользовавшись случаем, поляки решили заключить вечный мир и склонить московитов на свою сторону. Они послали для этого в Москву посольство, состоявшее из трех представителей Коронной Польши и трех от Великого княжества Литовского. Со стороны Коронной Польши были познанский воевода Гримультовский и графы Приимский и Потоцкий 26.

Великий канцлер (В. Г. зачеркнуто: П[ольши] (ошибочно)) Огинский, его племянник и один из графов Сапег представляли Великое княжество Литовское. Последний был задержан в Польше смертью брата, а пятеро других благополучно прибыли в Москву. Лишь после многих совещаний и даже после прощальной аудиенции пришли к соглашению. Поляки отказались от своих притязаний на Украину или страну казаков, на княжество Смоленское, и на другие земли, завоеванные московитами, а цари обязались вести войну против перекопцев и не давать им совершать набеги на Польшу. Это соглашение бьло отмечено торжествами. Послы были награждены, и сами цари пожаловали их чашей из рук знатного господина, предварительно взявшись за нее рукой — честь, которой ранее не был пожалован никто из этого чина.

После этого из Московии были направлены послы ко всем христианским государям, чтобы вовлечь их во всеобщую лигу против турок. Боярин Борис Петрович Шереметев был послан в Польшу и в Вену, откуда вся Европа могла узнать итог (П: результат) его миссии 27. Князь Яков Федорович Долгоруков, спальник или камер-юнкер царей (он из самого древнего в этой стране рода. Он был очарован обхождением христианнейшего короля и говорит, что, хотя во Франции и нанесли оскорбление его государю, он более доволен этим двором, нежели Испанским, где к царю относятся лучше. Его племянник 28, которого он отпустил во Францию, чтобы изучить язык, является единственным московитом, говорящим по-французски. Только четверо в этой обширной стране говорят на латыни, и то только по тому, что имели гувернеров-поляков)* был послан во Францию и в Испанию 29. Одним словом, царские послы объехали всех монархов Европы. Таковы были обстоятельства, при которых был подготовлен поход 1687 г., который собирались совершить в Крым. Вопрос об избрании главнокомандующего оставался некоторое время нерешенным. Голицын предлагал нескольких вельмож, способных занять этот (в П опущено) пост, но ему было единодушно сказано, что если он заключил мир с Польшей, то должен сам взять на себя труд и посмотреть, так ли легко завоевание Перекопа, как он утверждал. Вельможи, предложившие ему это, были не довольны соглашением с Польшей 30. Они к тому же знали, какую трудность представит поход в Крым, а также очень рады были принудить Голицына покинуть Москву и за время его отсутствия ослабить его слишком большую власть. Большинство голосов высказалось за это, к большому недовольству Голицына, который, как честный человек, вынужден был принять руководство походом, о чем будет помещен рассказ в продолжении этого очерка.


Текст воспроизведен по изданию: Де ла Невилль. Записки о Московии. М. Аллегро-пресс. 1996




http://drevlit.ru/texts/n/nevill_sost.php

завтрак аристократа

Вячеслав Тюев Голос из толпы дневниковые записи - 16

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2838277.html и далее в архиве




ЧАСТЬ II


1956–1963 ГОДЫ



1958 ГОД (окончание)



4 апреля. Лосев, фотокорреспондент «Советской России», – о миллионерах-корреспондентах столицы: по 10 тысяч (по 10 «рублей») в месяц получают при безделье. Об атмосфере подхалимажа, низкопоклонства в центральных газетах. Заведующего отделом или его зама глазами едят, приторно вежливы. Идя в столовую, предлагают свои услуги занять место. А все потому, что боятся за свое благополучие.

Кантор после известия об одностороннем прекращении Советским Союзом испытаний атомных бомб: «Это пропагандистский трюк». Вечером по радио я слышу: американцы-де извращают решение советского правительства, утверждая, что это пропагандистский трюк. Совпадение буквальное, слово в слово.


Появились тяжелые, мрачные слухи о самоубийстве Жукова (как несколько раньше – о Маленкове)85.


Речь Хрущева на сессии Верховного Совета о разрухе в деревне при Сталине (1950–1952 гг.). Приводит страшные примеры. Тут же вспоминаются Бабаевский, другие писатели. Видели все, но молчали. Или подхалимничали, как Бабаевский. Вот «роль» советской литературы и издателей-цензоров.


Недавно возвращался из шахматного клуба с Марченко и Н. Говорят про Хрущева недобрые слова: у него, мол, как у городничего Салтыкова-Щедрина, фаршированная голова (Марченко).

Н.:

– А как быстро, как жестоко свернул шею всем, кто был ему неугоден!

В общем, обычные разговоры. А вот слышать хорошие слова о Хрущеве почти не приходится.


Через несколько дней после этого разговора заходит один товарищ в редакцию:

– Вы читали? Читали, как на 13‐м съезде ВЛКСМ Шелепин в своем докладе раскланивался перед Хрущевым?


Кореньков из завкома рассказывает:

– Сегодня в завком приходит Суриков: «Освобождайте меня от председателя цехкома!» – «В чем дело?» – «За месяц получил 92 рубля зарплаты! Оттого, что покритиковал начальника цеха Евтушенко…»

Дело все в том, что начальники цехов обычно доплачивают предцехкома, а тут начальник не стал доплачивать: получай что заработал. Формально Евтушенко прав… Какой уж может быть деятельность председателей цеховых комитетов при таких порядках – ни слова против начальства! Чуть что – бьет рублем.

Продолжается история с разрезным валом Богорадовского и Бурдина. Руководство всячески препятствует их новшеству, подтасовывает факты. А «б в квадрате» делают, совершенствуют свой проект, но пока без толку.

Новый главный конструктор Семичев – бездарность. Его выдвинули, чтобы держал линию Холина. Держит. Умрет, а сдержит. Потому что Семичев понимает, что ничем не может взять – ни умом, ни знаниями, ни организаторскими способностями, кроме как подхалимством, «держанием линии».


Ден, конструктор, пришел в партбюро ОГК, вскрыл недостатки в работе: так, мол, работать нельзя. Создали комиссию. Факты подтвердились. Дену – выговор. За развал работы (он ведь секретарь партгруппы отдела).

Второй раз пришел Ден с указанием на недостатки. Разобрались. И снова ему выговор.

– Больше меня в партбюро за помощью и на аркане не затянешь! – говорит Ден.


Пришел Циунчик. Рассказывает… Ну и гадость же была в период Сталина! Циунчик и сейчас не верит ни в какие законы, ни в какие права. Его, редактора «Молота», забрали в 37‐м году. Вот почему.

Получил для редактирования заметку, в которой имя Сталина упоминалось раз двадцать. Четыре раза – для сохранения логики изложения – он имя Сталина вычеркнул. Ему предъявили обвинение: препятствует народу выражать любовь к своему вождю.

Циунчик продолжает дальше: прокурор сам написал вопросы и антиправительственные ответы якобы Циунчика. Заставляли это подписать, насильно рукой водили по бумаге… Подпись вышибить с него не удалось. А подписал бы – расстрел. Таким образом сотнями расстреливали (при царизме такого не было!). Действовали на психику: мол, твоя жена гуляет… В камере – ни клочка бумаги. Без книг, газет. Еле выжил.

А потом на работу не принимали. Подыхал с голоду. Сначала, как началась война, даже в армию не брали (Циунчик – еврей).


20 июня. Все поры жизни пронизало это – где бы схимичить, поживиться легкой деньгой. Рассказ больного в больнице им. Урицкого: грузчик на складе химичит (там все химичат!), директор магазина химичит (ворует), кондуктор химичит (обсчитывает)… Урывают у государства по мелочам вроде бы, а в целом получается уйма растранжиренного добра.


Другой грузчик, тоже в больнице, рассказывает про молодежь, стиляг, про танцы и драки:

– Ну, пошла нынче молодежь! В какое-то время, посмотришь, все льнули к волейбольным площадкам, к спорту, а ныне на уме одни танцы да выпивка. У меня у самого такой сорванец растет. А все мы – старшие… Как подопью, то уж знаю: через два-три дня жди от сына реакции. То двойку принесет, то набедокурит. Не пью я – и все хорошо, чинно и гладко у сына идет.


Рассказ соседа по палате, инженера, о войне:

– Вскакиваю в окоп, навстречу – немец с финкой. Я увернулся, вижу перед собой человечье лицо близко-близко, и – хрясь прикладом по черепу, на меня – мозги фонтаном. После боя меня долго трясло. Страшная, брат, это вещь – война.

Или вот его рассказ. Из десятилеток в полк приходили девицы, фронтовички. Всех их портили. Одна была честнейшая, никому не давалась, даже начальникам. Те ее в отместку упекли на передовую. Вскоре дивчина погибла.


Сошлись два инженера по палате, один еврей. Ведут разговор о делах инженерных, производственных. И такая возникает страшная картина, как и на заводе нашем…

Еврей:

– Дармоедов мильоны. Сидят в ЦКБ86, бездельничают, молодежи боятся. Из инженеров превратились в дипломатов. Инженерное дело их уже не интересует, а лишь сводки, отчеты, подделки, подножки друг другу – за место, конечно. Поэтому у нас и низкий жизненный уровень.

Продолжает:

– Гвоздей полтонны, и тех не получить, не достать. Во всей промышленности бардак, сплошной бардак. Теперь я прихожу к мысли, что ракеты, спутники не отражают уровень промышленного развития страны, как раньше думал.

Продолжает:

– Собралась нас группа инженеров. Одно дело взялись делать: себе известность создавали, да и платили хорошо. Так мы, конструкторы, 10 человек, за три месяца такое сделали, что в любом ОГК 100 человек в лучшем случае за два года сделают… Н-да, дармоеды. Работают с прохладцей. Неделю рисуют ручку, месяц – ножку, а тут еще чертежницы, копировальщицы и тысячи раздутых штатов. Так на всех заводах.


Интенсивность работы инженеров, рабочих – 30 процентов возможного. Слесари на стенде для испытания турбин филонят, могут три недели копаться над сборкой одной машины – ждут, когда им подкинут надбавку, дадут премию, и тогда враз сделают всю работу. Сам директор ходит на стенд их умасливать (турбина считается изготовленной лишь после стендового испытания, а это вопрос о выполнении или невыполнении заводского плана).


В цехе № 7 – столовая, куда ходят и начальники (заместители и помощники директора, главный конструктор, другие). Рабочие видят: начальникам – особое кушанье, хотя меню и деньги одни и те же: из особых маленьких горшочков, всегда с плиты, горячее. Вот тебе и равноправие! И это делается открыто, будто оно вполне закономерно, это барство… И среди начальников все тот же Ануфриев – был рабочим, вышел из рабочих, а сейчас подхалим из подхалимов, над которым чуть не в открытую смеются, но зато среди «аристократии», суп из отдельного горшочка.

Да, правы, правы приезжавшие на завод югославские товарищи: власть у нас бюрократическая, у власти – административная аристократия (в отличие от потомственной не переходит от отца к сыну). И все под начальниками дрожат, особенно служащие. Рабочий-то еще нет-нет да и огрызнется. Впрочем, многие рабочие под мастерами ходят. И на ершистых рабочих управа находится.


«Стариками» торговал, т. е. старыми трамвайными билетами.


7 августа. Приехал в отпуск мой школьный знакомый, летчик. И его настроение, и взгляды на жизнь как у большинства сейчас. В частности, с ненавистью говорит о политруках, за гонения на которых поплатился Жуков. Политрук – это армейский дармоед. Ради денег глупо, неумно «движет идеи» – противно слушать даже интонации его голоса. А главное, это самые безмозглые, ничего не умеющие, в летном деле ни черта не понимающие людишки.

Вот его слова о нашей жизни:

– Прошло 40 лет. Если сравнить, какая была промышленность в царской России и какая сейчас – в 20, 30, 40 раз увеличилась ее мощь. А насколько улучшилась за это время жизнь простого человека? Ни на грош. Старые люди говорят (а на Западе это есть и сейчас): уж если рабочий человек работал, а не был безработным, он один кормил семью в 5–7 человек. А у нас? Жену не прокормить. Бедно, голодно, худо живет народ. Если так, то к чему было 40 лет назад…?

И это говорит, между прочим, офицер Советской Армии.

На следующий день, 8 августа, на стадионе возник разговор в связи со Стрельцовым. Один:

– А, ерунда! Веры нет. Что этот Хрущ? Чем он лучше Сталина? Я что-нибудь знаю, что делают верхи? Могу им верить? Ничего не знаю. Без меня, простого человека, все вершится. Может, хорошо вершится, а может, плохо. Никто из нас не знает, все мы пешки. Вон, бывало, на груди рубаху рвет, кровь хлещет из ран, подымается и вперед с криком: «За Сталина!» А все оказалось блеф.

Вот такие разговоры возникают на улице, говорят открыто, не боясь, первому встречному. Почему? Не сталинское время, во-первых. Накипело на душе, наружу само выливается, во-вторых.

Да, кругом лицемерие, демагогия, обман во имя идеи. Фразы: партия ведет к улучшению жизни народа, год от году повышается жизненный уровень, хотя, действительно, 40 лет прошло, а худо живет народ. Кругом одни лишь лозунги и враки.

Н.:

– А еще скажу: партия сама себя дискредитирует. Что Ленин говорил? Коммунист от некоммуниста должен отличаться только тем, что у него больше обязанностей. У нас же наоборот. Оттого многие начинают воспринимать слово «коммунист» как ругательство.

Да, партия все больше обрастает лицемерами и ложью. Чуть ли не так: взошло солнце – это благодаря мудрому руководству партии. У нас на заводе, например, в приказе директора об успешной работе над деталями сельского хозяйства читаешь: «Без партийного руководства этого успеха достичь было бы нельзя». Какая общая фраза!! А главное, какая чушь! Спустили программу, и сделали эти самые детали, как делают все, независимо от того, вмешивалась или не вмешивалась в это партия. Чувствуется влияние венгерских событий и заокеанского «голоса».




http://flibusta.is/b/634538/read#t15
завтрак аристократа

А.Г.Волос из книги "АЛФАВИТА. КНИГА СООТВЕТСТВИЙ" - 8

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2836373.html и далее в архиве



Кайф



Вова Кайф, светлая ему память, был сыном академика.

Но знаменит он был не этим, а своей неудержимой и бескомпромиссной веселостью.

Не знаю, как сейчас, а в советское время неудержимая и бескомпромиссная веселость немедленно приводила к пьянству и реализовывалась именно в его рамках и понятиях, и никто даже помыслить не мог, что рамки могут быть какими-то другими.

Одаренность Вовы Кайфа проявлялась даже в этих довольно тесных рамках. Так, например, однажды Л., близкий друг Вовы Кайфа, попросил помочь отвезти товарища домой. Стоять на ногах тот не мог, глаз не открывал.

Большая и тяжелая дверь академической квартиры в полукруглом доме напротив Киевского вокзала, на противоположном берегу реки Москвы, была оснащена добрым десятком разномастных замков.

— Ничего себе, — сказал я.

— Нормально, — ответил Л., выуживая из кармана Вовы Кайфа гремучую связку ключей. — Он всегда только на один закрывает.

— На какой? — поинтересовался я.

— Сейчас узнаем, — загадочно ответил Л.

С этими словами он вложил связку в руку Вовы Кайфа (мы его пока прислонили к стенке, чтобы не держать попусту), затем нежно развернул лицом к двери и придал небольшое ускорение.

Не поднимая головы, Вова Кайф посеменил вперед, по-птичьи ударился о кожаную обивку, негромко взбрякнув при этом своей связкой, и с тихим стоном мягко сполз на пол.

— Вот видишь, — сказал Л. — А ты боялся.

Я глазам своим не мог поверить, но это было именно так: в одной из десяти замочных скважин торчал нужный ключ.

Стоит ли говорить, что в силу своей неудержимой и бескомпромиссной веселости Вова Кайф не мог быть верным ленинцем и активным комсомольцем. Но однажды его все-таки запулили в пионерский лагерь в качестве старшего вожатого. На первой же линейке, которую ему нужно было провести, Вова, пребывающий в той неприятной рассеянности, что возникает наутро после приема излишних порций горячительных напитков, пересиливая тошноту и морщась от головной боли, усиливаемой топотом марширующих пионеров, а также беспорядочными звуками горна и барабана, дождался все-таки, когда младшие вожатые построят свои проклятые отряды, а затем, с трудом вспоминая чеканные формулы и запинаясь, слабо прокричал:

— К борьбе за дело!.. коммунистической партии!.. и!.. и лично

Владимира!.. э-э-э… Ленина!..

Тут его снова замутило.

Но он все же собрался с силами и закончил:

— Будьте любезны!



Каротаж



Трудно вообразить, как живут горные породы. Они лежат в темноте и мраке на глубине, допустим, двух километров. Лежат в полном молчании, сдавленные чудовищной силой собственного веса. Им некому пожаловаться на судьбу — вокруг тишина, и мрак, и жар, и только такая же молчаливая термальная вода струится по их бесчисленным порам, вымывая последние соли…

Каждый отличный студент (кембрий, ордовик, силур) должен курить папиросы (девон, карбон, пермь). Ты, Юра, мал (триас, юра, мел), погоди немного курить (палеоген, неоген, Q, то есть четвертичка).

Время, измеряемое несусветными геологическими периодами, течет и течет.

А они все лежат и лежат.

Не выдержав их косного напора, где-то подался верхний слой мантии!

Зашаталось и рухнуло все, что было выстроено сиюминутным обитателем планеты — человеком.

Тысячи и тысячи несчастий принесло их краткое движение.

А они уже и не помнят о нем. Они вздрогнули — и снова застыли.

Миллионы лет прошли, миллионы лет пройдут, а их пласты будут все так же молчаливо лежать в глубине, храня окаменелые следы бушевавшей некогда жизни. Угораздит их нелегкая оказаться в зоне геосинклинали — они опустятся вниз и переродятся, превращаясь в новые породы, и будущий геолог будет рассматривать в микроскоп шлихи и шлифы, ломать голову, размышляя, — эк их все-таки метаморфизировало! Был известняк — стал мрамор, был мрамор — стала брекчия… А настанет эпоха орогенеза — и они поднимутся ввысь, вздыбятся, смахнув с себя всякую временную плесень и создав горы, которым, возможно, позавидует нынешний Эверест (он же Джомолунгма)!

Примерно о таких вполне ординарных вещах я размышлял, сидя в станции и следя за тем, как идет запись кривых нейтронного каротажа.

Скважина была полуторакилометровая — в сущности, так себе скважинка.

Пробурили ее быстро, даже с небольшим опережением регламентного срока — вчера вечером об этом хвастал бурмастер (см.), — и теперь бригаде, перед тем как приступить к получению довольно серьезных премиальных, оставалось лишь провести завершающие работы, о которых все толковали как о деле решенном и почти сделанном. В число завершающих работ входил и полный комплекс каротажа — то есть промыслово-геофизических исследований. Для этого мы и приехали на двух машинах — подъемнике «ЗИЛ-131» и «ГАЗ-66», в будке которого располагалась станция. Мы прогнали по стволу скважины все приборы, записали все диаграммы, по которым интерпретаторы и геологи будут судить о характере слагающих разрез пород. Сейчас шла запись данных последнего метода — нейтронного.

Подъемник наматывал кабель на барабан лебедки, прибор, похожий на торпеду, скользил во мраке скважины, заполненной глинистым раствором, источник нейтронов в его головной части исправно пулял нейтроны в окружающую среду, а датчик так же исправно регистрировал возникающее гамма-излучение и передавал его характеристику наверх, где в станции сидел я, тупо глядя на ползущую ленту диаграммной бумаги и дрыгающееся по ней перо самописца.

Лента вот-вот должна была остановиться. Это означало бы, что лебедочник Витя сбавил газ, осторожно поднял над устьем скважины прибор, с которого капает глинистый раствор, и поставил лебедку на тормоз.

Вдруг я понял, что самописец отбил ноль, но лента не остановилась!

Я вскочил, высунулся в дверь и заорал:

— Витя! Витя! Стой!!!

Должно быть, он задремал.

Так бывает.

Прибор ехал все выше и выше.

— Витя!!!

Прибор достиг колеса блок-баланса, через которое был, как и положено, перекинут кабель.

Еще через мгновение он оторвался и стал медленно падать вниз.

Я не знаю, каковы были шансы, что он попадет в скважину. Очень невысокие, должно быть.

Но он попал — вошел в нее вертикально и исчез.

Лебедка замолкла — Витя все-таки проснулся.

Мы стали молча складывать свои вещички. Нужно было собирать манатки, вытаскивать из лужи «рыбу» — кабель заземления.

Подошел бурмастер и молча постоял около скважины.

Подтянулись и помбуры (см.).

Всем все было понятно без слов.

Если бы мы уронили в скважину какой-нибудь другой из наших приборов!.. Бригада весело продолжила бы завершающие работы. Ну, скажем, если бы он ей там мешал, опустила бы в скважину инструмент, крутанула пару раз, и долото, напряженное многотонной махиной колонны, распылило бы его в мельчайшие дребезги.

Но в данном случае это было совершенно невозможно. Мы имели дело с прибором нейтронного каротажа. В нем находился источник быстрых нейтронов. Разбуривать его запрещалось. Его следовало извлекать.

Для этого у них тоже, конечно, имелись соответствующие методы и средства, но подобное дело, как правило, затягивалось надолго. И полтора дня форы (ведь они пробурили скважину с опережением регламентного срока) выглядели смешными в сравнении с возможными просрочками. В случае которых никакие премиальные им уже не светили.

Когда наконец Юра подписал молчаливо и грозно подсунутые ему бурмастером акты, бурмастер сказал первое слово с момента падения прибора.

Он сказал:

— Да-а-а-а!..

…Назад я ехал с Витей, в подъемнике. Витя был как никогда мрачен и даже не просил спеть что-нибудь, развеять сон.

Понятно, что ему тоже грозили многочисленные неприятности. Это ведь не шутка — прибор оборвать и уронить.

Двигатель натужно гудел, свет фар то выхватывал из темноты отвесный скалистый склон, а то безоглядно летел на повороте в пропасть.

Дорога петляла серпантином к перевалу.

Я опустил стекло, высунул голову на черный ветер и посмотрел вверх.

Над нами было сиреневое небо, украшенное алмазной россыпью звезд.

А внизу лежали пласты горных пород, и им было совершенно все равно, что мы здесь себе думаем.



Кеклик



Кеклик — это горная куропатка. Таджики (см.), равно как и другие народы Средней Азии, любят выращивать и держать их дома. Взрослый кеклик живет в просторной деревянной клетке, подвешенной на дерево неподалеку от ката — квадратного топчана, стоящего обычно во дворе и представляющего собой центр мужской жизни дома. Он важно расхаживает по ней, отчего клетка качается, а вода расплескивается из отведенного под нее черепка, и крутит головой, с необъяснимой горделивостью посматривая на окружающее. Чем больше хозяин любит своего кеклика, тем с большим тщанием он украшает его клетку — раскрашивает, привязывает разноцветные тряпицы и перышки.

Как правило, кеклик помалкивает, но ранним утром и под вечер может порадовать хозяина своим специфическим квохтаньем — ке-ке-ке-ке-ке-ке!..

Однажды Миша (см. Родословная), вернувшись с поля (см.), привез птенца горной куропатки. Его поселили в картонной коробке на окне бабушкиной кухни. Кеклик был весел, смешно щипал клювом палец, ничего не боялся, блестел пушистым оперением и обещал вырасти в большую красивую птицу.

Прокорм его представлял собой нешуточную задачу. Зелень кеклик тоже поклевывал, но гораздо более острый интерес проявлял к насекомым — просто-таки рвал из пальцев.

Как-то раз я привез ему штук сорок сверчков, набранных под камнями во время какой-то короткой вылазки за город.

Поймав, я совал их в темную коричневую склянку с закручивающейся пластмассовой пробкой (см. Зависть) из-под какого-то дедовского лекарства, и они там дружно шебаршили.

Скоро эти бойкие сверчки присмирели, а когда я ближе к вечеру заявился в гости к кеклику со своим угощением, уже и вовсе не подавали никаких признаков жизни.

Кеклик тоже не обратил внимания на их как минимум обморочное состояние. И быстро и весело склевал всех одного за другим.

Это было вечером.

Утром он лежал в своей коробке, распластавшись, холодный и взъерошенный.

Нужно было помыть эту чертову склянку, а потом уже приниматься за охоту. Но я не сообразил, и остатки лекарства совершенно не пошли на пользу ни сверчкам, ни самому несчастному кеклику.

Печальная история, не правда ли?



Кенкияк



Поселок К. расположен километрах в ста пятидесяти от Актюбинска.

Кругом — степь. Зимой она кое-где покрыта сухим колким снегом. Ветер рвет его из ложбин и швыряет в лицо. Эффект не хуже пескоструйки — только уворачивайся.

Весной степь зеленеет и цветет, летом сгорает, теряя свои сумасшедшие запахи. Наступишь пыльным сапогом на клок желтой травы — из него горькая труха…

В общем, обычная степь.

Если, конечно, не считать того, что лежит она неподалеку от

Байконура, и время от времени на нее низвергаются то отброшенные ступени, то наголовья ракет. Разные по размеру — какие больше, какие меньше.

Жители довольны. Жить здесь особенно нечем, а если найдешь в степи оплавленную титановую железяку, можешь смастерить люльку для младенца или еще как приспособить в хозяйство. В степи они мне не попадались. Эти посланцы космической эры встречали меня уже во дворах, в шатких поселковых хибарах, собранных из чего попало. В одном и впрямь спал ребенок, из другого четыре смирные коричневые лошади пили мутную воду. Пьяный хозяин кое-как таскал ее мятой бадьей (тоже как бы не титановой!) из глиняного колодца.

Степь как степь.

Глядя на нее, никак не заподозришь, что в глубине лежат пласты, насыщенные вязкой нефтью, — настолько вязкой, что если ее не подогреть, то извлечь на поверхность не получится. Поэтому, в отличие от нормальных нефтяных месторождений, представляющих собой загаженные, изрытые котлованами, разъезженные тяжелой техникой, издырявленные скважинами пустыри, Кенкиякское вдобавок опутано паутиной раскаленных до 250 °C ржавых труб, по которым закачивается в пласт перегретый пар. Пар вырабатывают «балдуины» — страшно пыхтящие железные сооружения величиной с трехэтажный дом.

Когда стоишь возле одной из этих адских коммуникаций, невозможно избавиться от мысли, что если она сейчас лопнет, то судьба цыпленка табака в сравнении с твоей покажется чистой воды профанацией кулинарного искусства, нелепой попыткой зажарить несчастное пернатое на практически холодной сковороде. Однако нам нужно было делать каротаж (см.), совать в эти гиблые скважины свои приборы, измерять температуру ствола, поэтому волей-неволей приходилось бороться с неукротимым желанием бросить аппаратуру на произвол судьбы и отбежать подальше.

Но более всего знаменит Кенкияк своими собаками. Их здесь тьма, и очень разных. Как-то раз мы с Вяловым стояли на крыльце почтового отделения, чего-то дожидаясь и, чтобы убить время, рассуждая о различных методах классификации (см.), как вдруг по неровной дороге мимо нас пробрела собачонка совершенно несуразного телосложения. В целом довольно невеликая (примерно, скажем, со спаниеля), она вышагивала на тонких лапах такой длины, что им позавидовала бы и борзая. Шла нетвердо, пошатываясь, как на ходулях.

В целом она походила на какую-то мелкую африканскую антилопу, но, в отличие от весело скачущих заморских травоядных, вид имела довольно понурый.

Вялов замолк, изумленно взял бороду в кулак, проводил несчастное животное взглядом и сказал:

— Ишь ты, какая собака!.. — Замялся, подбирая слово, и решительно заключил: — Колченогая!




http://flibusta.is/b/156852/read#t33