October 3rd, 2021

завтрак аристократа

Из книги Г.Г.Красухина "Мои литературные святцы квартал 4" - 3

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2909348.html


                                                           Октябрь



3 октября



Когда-то в «Литературную газету» ко мне ходил милейший человек – Виталий Александрович Вдовин. Он серьёзно занимался Есениным, очень любил его поэзию.

Однажды мы заговорили о «Чёрном человеке».

Как вы понимаете эти строки: «Голова моя машет ушами, как крыльями птица. Ей на шее ноги маячить больше невмочь»? – спросил меня Вдовин.

Никак не понимаю, – ответил я. – При всей причудливости имажинизма, при всей причудливости имажинистских образов Есенина, «шея ноги» – полная бессмыслица.

И я так считаю, – сказал Виталий Александрович. – Я смотрел рукопись. И, кажется, разгадал загадку.

Он вытащил фотографии.

Вот обратите внимание. Видите, как написан «Чёрный человек» – смотрите на второе «ч» – строчное. Или вот ещё: «Спать не даёт мне всю ночь» – видите строчное «ч»?

Вижу, – заинтересованно сказал я.

А теперь посмотрите здесь: «нагоняя на душу тоску и страх». Обратите внимание на строчное «г». Или в этом месте как оно написано: «Это ничего, что много мук» – два строчных «г».

Так вы думаете, – начал я, обрадованной его догадкой.

Да, думаю. Он ведь «г» и «ч» пишет почти одинаково. Иногда не отличишь. Нет у Есенина этой глупой «шеи ноги». Стих должен читаться в соответствии с контекстом: «ей на шее нóчи маячить больше невмочь». «НОЧИ», понимаете? С ударением на первом слоге. И понятно, почему «невмочь»: бессонница, ведущая к галлюцинациям.

Вы об этом написали? – спросил я взволнованно.

Собираюсь, – ответил Вдовин. — Да где это печатать? В «ЛитРоссии» у меня лежит уже статья. К Прокушеву я больше никогда не пойду за помощью.

Почему? – спрашиваю.

А потому что он тебя прочтёт и скажет: «Что же тут нового. У меня как раз об этом статейка в „Огоньке“ идёт». И точно. Через некоторое время смотришь: мои наспех переписанные мысли. Он жулик.

Попробую узнать у Кривицкого, – сказал я. – Может, мы заинтересуемся.

Но Евгений Алексеевич Кривицкий, зам главного редактора, сказал: «Это слишком серьёзно, чтобы об этом говорил дилетант. Ах, не дилетант? Тогда почему я о нём ничего не знаю? Он что – кандидат, доктор? Ну, что значит: убедителен? Пусть идёт с этим в литературоведческое издание. Напечатают – можем одобрить. Или поспорить. Но первыми начинать не будем. Имажинисты и не такое вкручивали!»

Увы, Вдовина я почему-то больше не видел. Знаю, что он всё-таки сумел напечатать свою абсолютно логичную версию. Судя по последующим изданиям, к нему не прислушались. Везде стоит «шея ноги».

А ведь прав Вдовин! «Голова моя машет ушами, как крыльями птица». В полёте у птицы крылья выпрямлены. Она машет ими, прежде чем сесть на землю. Машет – подаёт знак: крылья устали, сейчас она сядет и их сложит. «Ей на шее нóчи маячить больше невмочь» – трудно держать голову, хочется преклонить её, лечь на подушку. Хочется уснуть, но мешает чёрный человек – видение, порождённое бессонницей, мешает бессонница, будоражащая психику такими видениями.

Мне думается, что в день рождения Есенина (родился он 3 октября 1895 года, умер 28 декабря 1925-го) очень уместно поднять вопрос о смысле и точности его метафоры. Обращаюсь к издателям: выправите по-вдовински строчку. И объясните в примечаниях, что нелепая «шея ноги» появилась вследствие плохо различимого отличия в написании Есениным букв «г» и «ч». И сошлитесь на Вдовина или на эту заметку, где я воссоздаю замечательное прочтение есенинского стиха любителем поэта Виталием Александровичем Вдовиным.


***



27 февраля 1951 года в «Комсомольской правде» появляется статья «Нужны ли сейчас литературные псевдонимы?», автор которой немедленно становится всесоюзно известен. Некоторое время его имя – Михаил Бубеннов на устах у литераторов. Вот, в частности, что он писал в своей статье:

Любители псевдонимов всегда пытаются подыскать оправдание своей странной склонности.

Одни говорят: «Я не могу подписываться своей фамилией, у меня много однофамильцев». Однако всем нам известно, что в русской литературе трое Толстых, и их всех знают и не путают!

Другой восклицает: «Помилуйте, но я беру псевдоним только потому, что моя фамилия трудно произносится и плохо запоминается читателями». Однако всем понятно: создавай хорошие произведения – и читатели запомнят твоё имя! (Конечно, у нас ещё встречаются неблагозвучные и даже оскорбительные фамилии – когда-то бары давали их своим рабам. Такие фамилии просто надо менять в установленном порядке). Словом, оправданий много <…>

Почему мы ставим вопрос о том, нужны ли сейчас литературные псевдонимы?

Не только потому, что эта литературная традиция, как и многие подобные ей, отжила свой век. В советских условиях она иногда наносит нам даже серьёзный вред. Нередко за псевдонимами прячутся люди, которые антиобщественно смотрят на литературное дело и не хотят, чтобы народ знал их подлинные имена. Не секрет, что псевдонимами очень охотно пользовались космополиты в литературе. Не секрет, что и сейчас для отдельных окололитературных типов и халтурщиков псевдонимы служат средством маскировки и помогают им заниматься всевозможными злоупотреблениями и махинациями в печати. Они зачастую выступают одновременно под разными псевдонимами или часто меняют их, всячески запутывая свои грязные следы. Есть случаи, когда такие тёмные личности в одной газете хвалят какое-нибудь произведение, а в другой через неделю охаивают его.



     6 марта 1951 года в «Литературной газете появляется статья «Об одной заметке». Она заканчивалась так:

Говоря о неблагозвучных фамилиях, Бубеннов пишет, что «такие фамилии просто надо менять в установленном порядке». Во-первых, благозвучие фамилий – дело вкуса, а во-вторых, непонятно, зачем, скажем, драматургу Погодину, фамилия которого по паспорту Стукалов, вдруг менять эту фамилию в установленном порядке, когда он, не спросясь у Бубеннова, ограничился тем, что избрал себе псевдоним «Погодин», и это положение более двадцати лет вполне устраивает читателей и зрителей. «Любители псевдонимов, – пишет Бубеннов, – всегда пытаются подыскать оправдание своей странной склонности». Непонятно, о каких оправданиях говорит здесь Бубеннов, ибо никто и ни в чём вовсе и не собирается перед ним оправдываться.

А если уж кому и надо теперь подыскивать оправдания, то разве только самому Михаилу Бубеннову, напечатавшему неверную по существу и крикливую по форме заметку, в которой есть оттенок зазнайского стремления поучать всех и вся, не дав себе труда разобраться самому в существе вопроса. Жаль, когда такой оттенок появляется у молодого, талантливого писателя.

Что же касается вопроса о халтурщиках, который Бубеннов попутно затронул в своей заметке, то и тут, вопреки мнению Бубеннова, литературные псевдонимы ни при чём. Халтурность той или иной проникшей в печать статьи или заметки определяется не тем, как она подписана – псевдонимом или фамилией, – а тем, как она написана, и появляются халтурные статьи и заметки не в результате существования псевдонимов, а в результате нетребовательности редакций.

Константин Симонов (Кирилл Михайлович Симонов).



     Но на этом дискуссия не закончилась. В «Комсомолке» 8 марта выступил Шолохов, горячо вступившийся за Бубеннова:

В конце концов, правильно сказано в статье Бубеннова и о том, что известное наличие свежеиспечённых обладателей псевдонимов порождает в литературной среде безответственность и безнаказанность. Окололитературные деляги и «жучки», легко меняющие в год по пять псевдонимов и с такой же поразительной лёгкостью, в случае неудачи, меняющие профессию литератора на профессию скорняка или часовых дел мастера, – наносят литературе огромный вред, развращая нашу здоровую молодёжь, широким потоком вливающуюся в русло могучей советской литературы».

«Кого защищает Симонов? Что он защищает? Сразу и не поймёшь, – заканчивает свою статью, которую назвал «С опущенным забралом…“, Шолохов. – Спорить надо, честно и прямо глядя противнику в глаза. Но Симонов косит глазами. Он опустил забрало и наглухо затянул на подбородке ремни. Потому и невнятна его речь, потому и не найдёт она сочувственного отклика среди читателей».

«Не хотел бы учиться у Шолохова только одному – той грубости, тем странным попыткам ошельмовать другого писателя, которые обнаружились в этой его вдруг написанной по частному поводу заметке после пяти лет его полного молчания при обсуждении всех самых насущных проблем литературы, – отвечает Симонов в «Литературке» 10 марта. – Моё глубокое уважение к таланту Шолохова таково, что, признаюсь, я в первую минуту усомнился в его подписи под этой неверной по существу и оскорбительно грубой по форме заметкой. Мне глубоко жаль, что эта подпись там стоит.



    Михаил Семёнович Бубеннов, как видим, мощно продвинул вперёд кампанию, которая позже получила название борьбы с космополитизмом. Ведь было известно, что чаще всего брали псевдонимы писатели евреи. Но не для того, чтобы скрыть свою национальность. После революции было привычно говорить об ассимиляции. Хотелось, укореняясь в быт страны, которую ты ощущаешь родиной, причаститься к этому быту и новой фамилией: Светлов, Безыменский, Каверин, Лидин и т. п.

Это уже во время кампании борьбы с космополитизмом, быстро принявшей антисемитский характер, евреи вынуждены были укрываться под псевдонимами. Особенно те, кто выступал в печати. От еврейских фамилий редакции шарахались, как чёрт от ладана.

Позже, после смерти Сталина главные погромщики открещивались от себя же прежних. Николай Грибачёв, который был не менее свиреп, чем Бубеннов, и так же, как он, громил евреев, стал уверять других, что он не взирал на национальность космополита, что он, не будучи антисемитом, даже недавно перевёл стихотворение одного еврея. На что получил эпиграмму от Александра Раскина:

Наш переводчик не жалел трудов,
Но десять лет назад он был щедрее
Перевести хотел он всех жидов,
А перевёл лишь одного еврея

Но Михаил Бубеннов оставался верен себе. Не оправдывался. И не открещивался от славы антисемита.

Был ли он хорошим писателем? За первую часть романа «Белая берёза» получил сталинскую премию 1-й степени. Вторую часть, где действует великий, мудрый и родной Сталин он закончил писать в 1952 году. Но второй сталинской премии не дождался. Опоздал. Сталин умер раньше, чем он мог бы представить новую часть «Белой берёзы». Быть может, не будь он в это время так активен, выступая на каждом собрании, обличая евреев, то есть космополитов, он успел бы закончить книгу раньше. Получилось, что сам себя наказал. Но не читателей, которым вряд ли понравилась дилогия. Не случайно после смерти Сталина обе части романа фигурировали на всех литературных собраниях как образчик так называемой «теории бесконфликтности».

Нет, не был хорошим писателем этот человек, умерший 3 октября 1983 года. (Родился 21 ноября 1909 года.)


***



После окончания факультета славянской филологии Петербургского (Петроградского) университета в 1918 году Степан Григорьевич Бархударов по представлению академика А. А. Шахматова был оставлен в университете при кафедре русского языка.

В 1938 году в соавторстве с Е. И. Досычевой создаёт «Грамматику русского языка (Учебник для неполной и средней школы)», которая на конкурсе учебников была признана лучшей.

В 1944 году под тем же названием «Грамматика русского языка» выходит учебник С. Г. Бархударова под редакцией Л. В. Щербы. Этот учебник выдержал 14 изданий (я сам по нему учился). В течение всей жизни Бархударов активно участвовал в подготовке последующих изданий в соавторстве с С. Е. Крючковым, Л. Ю. Максимовым и моим университетским учителем Л. А. Чешко, который, в своих лекциях всегда отдавал должное Степану Григорьевичу.

В 1946 году избран членом-корреспондентом Академии Наук СССР.

За издание 17-томного Словаря современного русского языка (1948—1965) удостоен ленинской премии.

Его Орфографический словарь русского языка, составленный совместно с С. И. Ожеговым и А. Б. Шапиро, насчитывает 104 тысячи слов и стоит на полке у любого занимающегося русским языком лингвиста.

Степан Григорьевич Бархударов умер 3 октября 1983 года. (Родился 7 марта 1894 года).


***



Чем запомнился многим Георгий Пантелеймонович Макогоненко? Тем, что он в своей хрестоматии «Русская литература XVIII века» легализовал поэта И. С. Баркова. Да, он там впервые напечатал его стихи. Не срамные, конечно. Но за этим потом дело не стало. Главное, цензор теперь должен быть пропускать не только фамилию Баркова, но и его произведения.

Чем отличился Георгий Пантелеймонович в очень трудное время арестов и посадок? Здесь я ссылаюсь на воспоминания дочери, Макогоненко – Дарьи Георгиевны:

Во время блокады мой отец, Георгий Пантелеймонович Макогоненко, работал заведующим литературным отделом Ленинградского радиокомитета.

Однажды жена академика Виктора Максимовича Жирмунского сказала моему отцу, что её мужа только что арестовали.

Во время своего ближайшего очередного дежурства, которое проходило в кабинете художественного руководителя Ленинградского радиокомитета Якова Бабушкина, отец дождался ночи и, воспользовавшись одной из «вертушек», стоявших в кабинете, позвонил начальнику тюрьмы, куда был доставлен В. М. Жирмунский.

Он учёл, во-первых, то, что ночь – наиболее верное время для звонка (именно ночью работал Сталин), во-вторых – то, что по «вертушке», с точки зрения начальника тюрьмы, зря звонить не станут, в-третьих – то, что с первого раза никто фамилии его не разберёт, и, наконец, то, что говорить нужно «начальственным» тоном. Именно таким тоном отец приказал начальнику тюрьмы немедленно освободить В. М. Жирмунского. Виктора Максимовича тотчас же освободили.



     Понятно, что такого человека любовно вспоминают все – от бывших его студентов до его коллег.

Г. П. Макогоненко был профессором и завом кафедры русской литературы Ленинградского университета, по совместительству работал в Институте русской литературы (Пушкинский дом). Подготовил издания К. Батюшкова, Н. Карамзина, А. Радищева, Д. Фонвизина, Г. Державина, Н. Новикова. Написал бессчётное количество работ по русской литературе XVIII и XIX веков.

О его главной черте, в том числе и как учёного, хорошо, на мой взгляд, сказал В. Вацуро:

Человек большой смелости и гражданского мужества, Г. П. Макогоненко сохранял свои научные и гражданские принципы при всех колебаниях конъюнктуры, не отступая от них и тогда, когда это было связано с риском для него самого, и это определило тот этический пафос, которым отмечена и его научная и литературная деятельность.



     Скончался Георгий Пантелеймонович 3 октября 1986 года. (Родился 10 апреля 1912-го.)


***



Именем Филиппа Фёдоровича Фортунатова, выдающегося нашего лингвиста, названы два закона: «закон Фортунатова», описывающий условия возникновения древнеиндийских ретрофлексных звуков, и «закон Фортунатова-де Сосюра» (независимо сформулированный также Ф. де Сосюром), относящийся к балтославянской исторической акцентологии и описывающий эволюцию одного из типов ударения в балтийских и славянских языках.

А что до грамматики, то Фортунатов особенно подчёркивал роль морфологических (или «формальных» – откуда называние его школы) коррелятов языковых значений и, в частности, предложил нетрадиционную классификацию частей речи, основанную практически только на морфологических критериях.

При этом следует учесть, что, что взгляды Фортунатова не были сформулированы в целостном виде. Они во многом реконструируются на основе анализов отдельных примеров и текстов лекций. Не все работы Фортунатова опубликованы до сих пор. А с другой стороны, идеи Фортунатова, высказанные им на протяжении двадцатипятилетнего преподавания, оказали огромное влияние на последующее поколение отечественных лингвистов и во многом подготовили почву для появления российского структурализма в лице Н. С. Трубецкого и Р. О. Якобсона. Якобсон очень ценил Фортунатова и много сделал для его памяти. Непосредственными учениками Фортунатова являются Д. Ушаков, А. Шахматов.

Скончался академик Фортунатов 3 октября 1914 года. (Родился 14 января 1848-го.)




Cover image




http://flibusta.is/b/460195/read#t3
завтрак аристократа

Арсений Замостьянов Властелин Севера: как Отто Шмидт подарил России Арктику 30 сентября 2021

ВЫХОДЕЦ ИЗ БЕЛОРУССКОЙ ГЛУШИ СТАЛ ВЕЛИКИМ УЧЁНЫМ И ЛЕГЕНДАРНЫМ ПОЛЯРНИКОМ




130 лет назад, 30 сентября 1891 года, в Могилеве родился Отто Шмидт — будущий академик, полярник. Для целого поколения ему удалось стать живым воплощением настоящих приключений, таких, о которых до того доводилось разве читать в романах Жюля Верна. «Известия» вспоминают легендарного ученого и исследователя.

В 1930-е к нему относились, как тридцать лет спустя — к первым космонавтам. Безусловно, это была часть продуманной государственной политики, если угодно — пропагандистской кампании. Но многое, очень многое зависело и от человеческого обаяния Шмидта, от его неуемной энергии, которую можно было разглядеть даже на тусклых газетных фотографиях. В любой ситуации он был живым, необычным, удивительным, даже эксцентричным. В «современных былинах» (их называли «новинами») повествовали о подвигах Богатыря Поколен-Бороды. А родители называли детей необычными именами — Оюшминальда и Лагшмивара. Они расшифровывались так: «Отто Юльевич Шмидт на льдине» и «лагерь Шмидта в Арктике». Мало кому доставалась такая слава! Правда, ближе к совершеннолетию девушки, одаренные такими именами, как правило, меняли их на Олю и Ларису.

Алгебра Шмидта

Будущий полярник родился в тихом и далеком от северов провинциальном белорусском городе Могилеве. Среди предков Шмидта — немцы (по отцовской линии) и латыши (по материнской). Он учился в Могилевской мужской гимназии, потом — в престижной Киевской 2-й гимназии, которую окончил с золотой медалью. В юности амбициозный гимназист Шмидт сам себе казался человеком эпохи Возрождения. Ему легко давались и гуманитарные дисциплины, и, конечно, математика. Но последняя перевесила. В университете он стал любимым учеником выдающегося математика, будущего академика Дмитрия Граве. Потом его многое интересовало и отвлекало от научной работы, и всё-таки он не забывал свою первую любовь: в 1930-е Шмидт основал и курировал московскую алгебраическую школу, ставшую всемирно известной.

Отто Юльевич Шмидт (1891-1956) - исследователь Севера, руководитель арктической экспедиции на ледоколе «Челюскин». Кадр кинохроники, 1933 год

Отто Юльевич Шмидт (1891–1956) — исследователь Севера, руководитель арктической экспедиции на ледоколе «Челюскин». Кадр кинохроники, 1933 год

Фото: РИА Новости



После 1917 года Шмидт не растерялся, не впал в депрессию: он сочувствовал социалистическим идеям. Переехал в Москву, стал работать в системе наркомпроса, преподавать. В 1918-м вступил в РКП(б) и стал одним из организаторов новой, советской науки. Именно Шмидт был инициатором издания Большой советской энциклопедии и, как считается, даже ввел в оборот слово «аспирант» от латинского aspirantis — стремящийся к знаниям. Но будущий академик занимался не только наукой, но и, например, распределением продовольствия и финансовой политикой. Всюду нужно было уметь считать и просчитывать.

От Памира к бухте Тихой


Его арктическая эпопея, как ни странно, началась с туберкулеза. Отто Юльевич смолоду страдал от этой болезни — и врачи посоветовали ему в качестве терапии занятия альпинизмом. Шмидт принялся штурмовать горы во время поездки по Европе и проявил немалые способности. А поскольку он всё стремился делать «всерьез», превратил терапию и развлечение в научный эксперимент. Его экспедиция на Памир получила всесоюзный резонанс. Путешественники изучили географию огромной горной системы, дали неведомым вершинам новые названия — пик Ленина и так далее. Шмидтовские исследования ледников Памира стали основой советской гляциологии — науки обо льдах. Потом Шмидт говаривал: «Хочешь стать хорошим полярником — полезай сначала в горы».

Советский Союз готовился к большому рывку на Север. К тому времени самыми авторитетными отечественными полярниками заслуженно считались Рудольф Самойлович и Владимир Визе. Но в 1929 году именно Шмидта — математика — неожиданно назначили начальником экспедиции, которая должна была вывести на новый уровень изучение Арктики. Он погрузился в книги о северных путешествиях, внимательно проштудировал Нансена... И убедился — сначала в теории, — что Северный морской путь может оживить огромную малозаселенную территорию. Открыть регулярную морскую трассу вдоль северных берегов России мечтали со времен Петра Великого и Ломоносова.

123

Фото: РИА Новости
Отто Юльевич Шмидт (слева) на Памире


«Первым подвигом Геракла» было изучение Земли Франца-Иосифа. В то время этот архипелаг стал объектом международных споров. Итальянский дуче Бенито Муссолини был не прочь создать итальянскую колонию в Арктике. Рим располагал лучшими в мире дирижаблями, они облетали северные пустыни, высаживались там... Советский Союз должен был раз и навсегда закрепить эти земли за собой. Плавание на стареньком ледокольном пароходе «Седов» вышло продолжительным и опасным, но Шмидт эффектно установил над ледяным архипелагом флаг СССР. С тех пор серьезных территориальных дискуссий по поводу этих островов не случалось.

Там, в бухте Тихой Шмидт создал уникальную полярную геофизическую обсерваторию, на территории которой в наше время открыт замечательный арктический музей. Заодно в той экспедиции шмидтовцы побили мировой рекорд плавания в евразийском секторе Арктики. «Всего лишь» 700 км отделяли тогда путешественников от Северного полюса. Возвращение из первой экспедиции выдалось опасным — как в фантастических романах. Пароход мог попасть в ледовый плен. Шмидт предложил кружной путь — на юг через север, — оказавшийся спасительным. 11 сентября 1929 года изношенный, но не раздавленный айсбергами «Седов» вернулся в Архангельск.

Начальник Главсевморпути

С тех пор арктические экспедиции Шмидта стали регулярными. Георгия Ушакова он оставил на зимовку на Северной Земле, поручив ему исследование этого архипелага — наименее изученного.

В 1932 году Шмидт официально стал начальником Главного управления Северного морского пути. Аббревиатура ГУСМП в те годы звучала как романтическое волшебное заклинание. Он считался влиятельнее большинства наркомов, а по народной популярности в те годы уступал, возможно, только Иосифу Сталину, Климу Ворошилову да летчику Валерию Чкалову. Его сразу запомнили не только по фамилии, но и в лицо. Пожалуй, в то время Шмидт был единственным бородачом в советской элите.

123

Фото: ТАСС/ Сергей Лоскутов
Начальник дрейфующей станции «Северный полюс – 1» Иван Дмитриевич Папанин и Герой Советского Союза, действительный член Академии наук СССР, начальник Главного управления Северного морского пути Отто Юльевич Шмидт (слева направо) на ледоколе «Ермак».



В том же году ледокол «Сибиряков» впервые в истории за одну навигацию осуществил проход из Архангельска в Тихий океан, хотя и получил серьезные повреждения во льдах, даже винт потерял... Это было выдающееся достижение, о котором писали все газеты мира. В СССР каждый школьник знал о «покорении Севера». Стало ясно, что Шмидту удалось перехватить инициативу по освоению Арктики у норвежцев и американцев. Какими-то пятью годами ранее это казалось невозможным.

Он умел не только совершать открытия, но и отчитываться о них — и перед начальством, и перед обществом. Умел красиво преподнести свои достижения — и даже сомнительные победы подчас превращались в триумфы Севморпути. Хотя хватало и побед безусловных... Шмидт заботился и о собственном авторитете, и об авторитете отрасли, не скрывая бурного темперамента. И заставил всю страну поверить, что нет на свете более важного дела, чем освоение Севера. А Шмидта, несомненно, считали «главным по Арктике».

Любимец женщин, острослов и мечтатель, отчасти он был авантюристом, хотя умел «включать» и математический ум. Предпочитал необычные ходы, иногда позволявшие ему выпутаться из тупиковых ситуаций. Бросаясь в омут приключений, он забывал о советах врачей — и, может быть, потому рано состарился. Но до поры до времени сам себе в этом не признавался.

Эпопея «Челюскина»

Весной 1933 года Главсевморпуть получило новое судно, построенное в Дании. Назвали его в честь выдающегося русского полярника — «Челюскин». На этом пароходе Шмидт решил еще раз поразить страну, за одно лето проделав путь из Мурманска во Владивосток. На борт он взял множество грузов и 112 человек, включая художника Федора Решетникова и кинооператора Марка Трояновского, которые увековечили это драматическое путешествие. В Чукотском море пароход оказался в ледовой блокаде, начался пятимесячный дрейф. «Челюскин» почти вышел в открытые воды. Но 13 февраля 1934 года льдины так сжали пароход, что он за два часа затонул. Шмидту удалось оперативно эвакуировать пассажиров на льдину: тут-то и сказался его командирский дар. Последними покинули гибнущий «Челюскин» Шмидт и капитан Владимир Воронин.

123

Фото: ТАСС/Василий Федосеев
Начальник экспедиции на пароходе «Челюскин» академик Отто Юльевич Шмидт


Шмидтовцы возвели настоящий лагерь во льдах — из досок, которые удалось спасти во время катастрофы «Челюскина». Радист Эрнст Кренкель держал связь с Большой землей. Шмидт читал зимовщикам лекции и выглядел невозмутимым. Ученые проводили геофизические исследования. Академик держался так, как будто никакой катастрофы нет и они просто проводят важный научный эксперимент. И в Москве ситуацию представили именно так. Кренкель получил послание из Кремля: «С восхищением следим за вашей героической борьбой». Стало ясно, что решено не наказывать Шмидта за потерю «Челюскина». Наоборот, о шмидтовцах писали как о героях.

Лучшие полярные летчики около месяца во льдах и туманах искали «лагерь Шмидта». В зимнее время в эти края не добирался ни один самолет, ни один ледокол... Повезло летчику Анатолию Ляпидевскому: он вывез на Большую землю первую партию женщин и детей. К операции подключились другие летчики — и всех полярников удалось спасти. Семеро пилотов, участвовавших в спасении челюскинцев, стали первыми Героями Советского Союза. И шмидтовцев, и полярных асов чествовали в Кремле как триумфаторов.

Остряки между тем напевали на мотив «Мурки»:

Здравствуй, Ляпидевский, Здравствуй, Леваневский,

Здравствуй, лагерь Шмидта, и прощай!

Капитан Воронин судно проворонил,

А теперь червонцы получай...

Весь мир ахнул: русские сумели даже катастрофу представить исторической победой! «Вы поразительная страна! Полярную катастрофу превратили в национальное торжество и в качестве главного героя нашли человека с бородой Санта-Клауса», — говорил Бернард Шоу — то ли язвительно, то ли восторженно. Но челюскинская эпопея показала, что Советский Союз комплексно осваивает Север. Самолеты, ледоколы, научные станции — всё работало слаженно. И создал эту индустрию Отто Шмидт. К тому же исследователи получили опыт месячного существования на льдине — и в будущем Арктику исследовали на основе этого опыта.

Недолгий век жизнелюба


Впрочем, академику после испытаний на льдине пришлось долго лечиться. Увы, на опасные экспедиции Шмидту больше не хватало здоровья. Он мечтал поруководить первой в мире дрейфующей полярной станцией, но был вынужден уступить эту роль Ивану Папанину. Правда, Шмидт вместе с многочисленной свитой высадился на льдине в районе Северного полюса, выступил там с яркой речью, но вскоре вернулся на материк, а «дрейфовать в далеком море» осталась папанинская четверка. Шмидт за организацию этого дрейфа получил звание Героя Советского Союза. Но, несмотря на высокую награду, тосковал по путешествиям...

Высокий взлет Шмидта оказался недолгим. Станция «Северный полюс – 1» прославила Папанина, простецкого парня, который вскоре и сменил бородатого математика на посту главы Севморпути.

Ходили слухи, что академика ждет опала, а может быть, и нечто более страшное. Недоброжелателей у него хватало. И всё-таки они не решились поднять руку на всенародного любимца, на живой символ арктических побед Советского Союза. Шмидт на несколько лет стал вице-президентом Академии наук — и не номинальным, а самым что ни на есть деятельным. Но потом из-за обострившегося туберкулеза он отошел от управленческой работы. Но не от науки!

Океанографическое судно - ледокол «Отто Шмидт».

Океанографическое судно — ледокол «Отто Шмидт»

Фото: РИА Новости/Николай Зайцев


В годы Великой Отечественной Шмидт выдвинул новую космогоническую гипотезу о появлении Земли и планет Солнечной системы. От льдов его потянуло к небу. Академик считал, что эти тела некогда сформировались из твердых холодных частиц вещества. С ним вместе работала группа преданных соратников. К 60 годам здоровье его было разрушено напрочь. Академик всё чаще болел, месяцами жил в санаториях, но работал увлеченно. Кстати, к шмидтовской теории происхождения планет вполне серьезно относятся и в ХХI веке. А век великому жизнелюбу выпал недолгий — 64 года.

В наше время любимое слово академика Шмидта — Севморпуть — снова звучит с высоких трибун. Россия возвращается в Арктику — с атомным ледокольным флотом, с новыми проектами, смелыми — в стиле Шмидта. И его опыт снова необходим исследователям и морякам. Тем, кого мы называем шмидтовским словом «полярник».



https://iz.ru/1220605/arsenii-zamostianov/vlastelin-severa-kak-otto-shmidt-podaril-rossii-arktiku

завтрак аристократа

Спасатель Александр Громов: «Каждый год в России бесследно пропадают четыре тысячи детей»

Алексей КОЛЕНСКИЙ, Вологодская область

23.09.2021

Спасатель Александр Громов: «Каждый год в России бесследно пропадают четыре тысячи детей»



Забота о будущем наших детей начинается с элементарных правил безопасности. «Культура» поговорила с руководителем вологодского поисково-спасательного отряда «ЮК-СПАС» Александром Громовым.

— Ваша работа началась с трагического события. Что подтолкнуло на поиски семилетней землячки, пропавшей десять лет назад?

— В интернете я прочел объявление об исчезновении и просьбу о помощи Юли Калиновой. Собрался, выехал к месту сбора, где уже были родители, родственники, сотрудники полиции. Вшестером, под руководством правоохранителей мы прочесывали окрестности, брошенные дома, береговые линии, еще не понимая, как нужно действовать. Вскоре стали подтягиваться новые силы — образовалась небольшая кучка ребят, сформировавших поисковый штаб, координирующий деятельность групп по картам местности.

— Розыск стартовал на третий день после исчезновения?

— Нет, обстоятельства требовали немедленного реагирования — ребенок вышел в ближайший продуктовый и пропал… Через неделю Юля была найдена мертвой. Однако ее поиск объединил полтора десятка добровольцев, круглосуточно работавших плечом к плечу. Похоронив девочку, мы собрались, подняли статистику пропаж, и нам стало не по себе… Решили создать организацию, помогающую правоохранительным органам в розысках детей и назвали ее «ЮК-Помощь Детям», неформально — «ЮК-СПАС».

— Земляки утверждают, что именно вы нашли убийцу Юли...

— Нет. На третий день поисков в органы поступило обращение матери ребенка из того же района, рассказавшего ей, что к ней приставал какой-то дядя. По описанию был сделан фоторобот и опознан недавно освободившийся педофил. Вскоре его арестовали. Оказалось, он позвал девочку посмотреть попугайчиков, которые якобы собиралась выпустить его мать…

— И все-таки почему именно вы откликнулись на призыв о помощи? Расскажите о себе...

— На тот момент мне было 24 года, у меня подрастал пятилетний ребенок… Окончил строительное профучилище, работал, потом — лесопромышленный техникум и вологодский университет по технической специальности. Сейчас работаю директором муниципального казенного учреждения «Муниципальная стража», занимающегося чрезвычайными ситуациями, профилактикой безопасности и правонарушений. Это аналог советской Гражданской обороны Вологодского района, нам всего полтора года. Признаться, давно искал профильную службу — до этого успел поработать в МЧС и пожарной службе, что способствовало приобретению нужных навыков спасения... Но поиски проходят не каждый день, и со временем мы расширили направления деятельности — стали помогать детям в трудных ситуациях, проводить концерты, акции. Сейчас нас тридцать человек, недавно открыли филиал в Тотьме, плюс еще 15 коллег, создаем третий отряд в Вологодском районе.

— Делитесь ли опытом с коллегами?

— Конечно. Часто участвуем в межрегиональных и всероссийских форумах, слетах, делимся ноу-хау в профессиональном чате.

— Число пропавших ребят растет?

— По российской статистике, у нас ежегодно пропадают около сорока тысяч детей, из них каждый десятый — бесследно. 25 мая мы чтим их память на всероссийских акциях: зажигаем свечи, выпускаем воздушные шары — напоминаем людям, как важно беречь малышей.

— Сколько исчезнувших детей становятся жертвами похищений?

— Трудно подсчитать, ведь тела многих находят спустя годы. В любом случае это небольшой процент.

— Скольких детей разыскал «ЮК-СПАС»?

— В 600 поисковых операциях мы нашли более четырехсот детей и взрослых, из них — около ста погибших.

— Каков самый распространенный сценарий исчезновения?

— В большинстве случаев речь о подростках 10-17 лет — бегунках из неблагополучных или приемных семей. Довольно часто их истории связаны с несчастными случаями на природе, интоксикацией, потерей ориентировки. Многих сбивают поезда, кто-то падает в колодцы или просто тонет, объедается таблетками...

— Какие находки вспоминаются чаще всего?

— Пятилетний мальчик, потерявшийся в Вытегре. Мы обнаружили его на пятые сутки — он провалился под лед, его вынесло течением на открытую воду. Два года назад с детской площадки ушла полуторагодовалая Василиса, ее разыскали волонтеры из местных жителей среди лесного массива на третьи сутки, живой.

— Отчего этой работой слабо занимается полиция?

— Она, конечно, занимается, но, во-первых, часто сказывается нехватка личного состава. Во-вторых их никто не учит искать людей в лесу и координировать отряды добровольных помощников. У нашей службы много нюансов — опросы населения, работа с больницами, моргами, анализ данных с уличных камер. Всему этому нужно постоянно учиться, а опыт приходит с годами, но процесс идет — сейчас всероссийская Ассоциация поиска пропавших объединяет более 70 отрядов со всех концов страны.

— Каков алгоритм поисков и функционал вашего уникального «СПАС-мобиля».

— Нам поступает заявка о пропаже — от полиции, любого официального органа или иного заявителя. Мы опрашиваем респондента по доскональной схеме, делаем ориентировку, запускаем ее в «Инстаграме» и «ВКонтакте», а затем начинаем действовать. Если речь о взрослом — не собираем много людей, а пытаемся рассчитать и исследовать вероятные маршруты. Если пропал ребенок — широко оповещаем, выезжаем на место, создаем штаб на базе «СПАС-мобиля», ориентируем и экипируем поисковые группы, прочесываем квадрат за квадратом. На поиски заблудившихся в лесу бабушек откликаются человек 20-30, розыск детей мобилизует более двухсот коллег. Мы ни в коем случае никого не подменяем, просто содействуем полиции. «СПАС-мобиль» представляет собой передвижной штаб, снаряженный спасательным оборудованием и летальными аппаратами.

— Что нужно сделать, чтобы люди реже терялись и быстрее находились, в масштабах страны?

— Родителям следует чаще прививать современным, не обладающим элементарными навыками поведения в лесу, детям элементарные правила ориентирования на местности и общения с незнакомцами. Чаще рассказывать о правилах безопасности, чтобы ребенок, невзирая на возраст, мог ориентироваться в любой просчитываемой ситуации, и — в меру сил — стараться всегда держать малышей на виду.

— Как вас изменила работа в «ЮК-СПАС»?

— Трудно объяснить, у меня такое ощущение, что из своих 35 лет я живу лишь последние десять, с 2011 года, в движении, развитии, образовании в режиме нон-стоп.



https://portal-kultura.ru/articles/country/335289-spasatel-aleksandr-gromov-kazhdyy-god-v-rossii-bessledno-propadayut-chetyre-tysyachi-detey/

завтрак аристократа

Ю.Б.Юдин Скромное обаяние слобожан. Почему в СССР не любили мещанство 27.09.2021




мещанское сословие, мировоззрение, мещанство, ссср, коммунальный социум, литература В СССР мещанство преследовали как мировоззрение. Репродукция РИА Новости



В рассказе Андрея Платонова «Фро» есть замечательный диалог. Дочь старого машиниста говорит: «Наверно, я тоже мещанка». Отец возражает: «Ну, какая ты мещанка! Теперь их нет, они умерли давно. Тебе до мещанки еще долго жить и учиться нужно: те хорошие женщины были». Мещан в СССР стали клеймить и бичевать, когда они уже расточились как сословие, подались в рабочие или совслужащие. Примерно так же в Испанской империи преследовали арабов и евреев. Пока они жили под боком, их кое-как терпели. Когда они выкрестились в марранов и морисков, их стали сжигать на площадях и изгонять из страны.

Тупиковая ветвь

В мещанское сословие в Российской империи входили мелкие торговцы, ремесленники, приказчики и прислуга. В СССР их квалифицировали как «мелкую буржуазию».

После сворачивания нэпа уцелели только кустари-одиночки (холодные сапожники, частные портнихи, чистильщики обуви). Но и они постепенно становились кустарями-коллективистами (объединялись в артели). Уцелели также редкие, почти реликтовые предприниматели. Например, охотники-промысловики. Или частные застройщики, обычно из архитекторов («немногочисленная группа жуликов, которая каким-то образом уцелела в Москве», как характеризует их булгаковский Мастер).

Мещанство преследовали скорее как мировоззрение.

Первым обратил неблагосклонное внимание на мещан Александр Герцен («Концы и начала»). Это новая городская цивилизация, победившая в Европе, а Америка никакой другой и не знает. Мещанин лишен индивидуальности и вульгарен, умерен и аккуратен, благополучен и доволен собой. Мещанство – законченный вид, свершивший свой цикл развития, тупиковая ветвь человечества. Очень похоже через полвека описывал своего «массового человека» Ортега-и-Гассет.

Для Горького, который и сам был из мещан, это магистральная тема. Ее прямо трактуют «Песня о Соколе» и «Песня о Буревестнике», пьесы «Мещане» и «Варвары», мемуары «Детство» и «В людях», ряд повестей типа «Городка Окурова». В 1932 году Горький подвел итог «Заметками о мещанстве». Основные ноты мещанства – «уродливо развитое чувство собственности, всегда напряженное желание покоя внутри и вне себя, темный страх перед всем, что может вспугнуть этот покой». Мещанин жаден и недальновиден, туп и самодоволен. Это эгоист, помнящий только о своем удобстве. Он носит в себе непримиримые и подлые противоречия. Совесть мещанина – это страх возмездия.

Превозмогая обожанье

Но заметки Горького описывают не конкретное сословие, а мещанство как строй души. Поэтому интересней отрывок из записной книжки Юрия Тынянова:

«Смысл слова «мещанин» в законе: «Низший разряд городских жителей (мелочные торговцы, ремесленники, поденщики), более известный под названием посадских»... Откуда бы распуститься в этом слове нашим оценочным смыслам?

Дело разъяснится, если мы взглянем на старый синоним слова «посадские». Лет 20–25 назад слова «хулиган» не существовало, было слово «посадский». В посадах, в слободах оседали люди, не дошедшие до городской черты или перешедшие ее. Городские девушки, во всем подходившие под понятие мещанок, говорили: «Я за него не пойду, он посадский»...

Мещанин сидел на неверном, расплывчатом хозяйстве и косился на прохожих. Он накоплял – старался перебраться в город – или пьянствовал, тратился, «гулял» (обыкновенно злобно гулял). Чувство собственности сказывалось не в любви к собственному хозяйству, а в нелюбви к чужим… Таинственность быта, внутренностей мещанинова жилья была полная, и только иногда выбегала оттуда растерзанная девка или жена: это он гулял у себя. Стало быть: оглядка на чужих, «свои дела», иногда зависть. Почти всегда равнодушие. Особенно эти черты сказывались в крике мещанок. У них визгливые голоса. Когда муж бил жену или когда она била детей или ругалась с кем-либо, она всегда визжала.

Пес, этот барометр социального человека, старался у мещанина быть злым. Крепкий забор был эстетической конструкцией. Внутри тоже развивалась эстетика, очень сложная. Любовь к завитушкам уравновешивалась симметрией завитушек. Жажда симметрии была у мещанина необходимостью справедливости. Мещанин, даже вороватый или пьяный, требовал от литературы, чтобы порок был наказан – для симметрии… Помню, как одна мещанка снялась с мужем, а на круглый столик между собой и мужем посадила чужую девочку, потому что она видела такие карточки у семейных».

Вот примерно такую публику наблюдает лирический герой Бориса Пастернака в подмосковной электричке: «Превозмогая обожанье,/ Я наблюдал, боготоворя:/ Здесь были бабы, слобожане,/ Учащиеся, слесаря…»

Черные и красные



Гнать мещан было, в общем-то, не за что. Ханна Арендт утверждала, что всякий тоталитаризм опирается на «промежуточные городские слои». Но советские теоретики полагали, что вязкая мелкобуржуазная стихия разъедает революционную идеологию. Интересно: мещан уже нет, а стихия свирепствует.

Впрочем, Анатолий Вишневский считал, что социальная структура Российской империи была упрощенной. Что третье сословие, ядро среднего класса, у нас толком не сформировалось. А русские мещане – это выходцы из пореформенной деревни.

Русские слобожане и впрямь мало напоминали западных бюргеров. Но вообще-то понятие черных сотен или посадских людей известно с XIV века. А во время Смуты посадские составили основу ополчения Минина и Пожарского; дворяне и казаки присоединились позднее.

Это было многочисленное сословие. По переписи 1897 года мещане составляли 10,7% населения империи. Они уступали только крестьянам (77,5%) и превосходили дворян и чиновников, почетных граждан и купцов, казаков и инородцев.

Кроме того, в городах проживало шесть с лишним миллионов крестьян. Сословные перегородки были еще прочными, и крестьяне не могли быстро записаться в мещанство или купечество. Посадские Тынянова принадлежали именно к этой прослойке.

Это прослойка промежуточная и межеумочная («одной ногой стоит в настоящем, другой приветствует будущее»). Но в целом русского мещанина считали вполне законченным типом. В обыденной жизни незаметным, но охотно всплывающим на поверхность в смутные времена.

Брошюра Дмитрия Мережковского «Грядущий хам» появилась в 1905-м. А в 1929-м, в году «великого перелома», Георгий Федотов представляет мещанина чуть ли не главной силой русской революции.

«С началом XX века Россия демократизируется с чрезвычайной быстротой. Меняется самый характер улицы. Чиновничье-учащаяся Россия начинает давать место иной, плохо одетой, дурно воспитанной толпе. На городских бульварах по вечерам гуляют толпы молодежи в косоворотках и пиджаках с барышнями, одетыми по-модному, но явно не бывавшими в гимназиях. Лущат семечки, обмениваются любезностями. Стараются соблюдать тон и ужасно фальшивят... Иногда это чеховский телеграфист или писарь, иногда парикмахер, приказчик... Банщик, портной, цирковой артист, парикмахер сыграли большую роль в коммунистической революции, чем фабричный рабочий... С этим разночинством сливается и выделяемый пролетариатом верхний слой... Сюда шлет уже и деревня свою честолюбивую молодежь... Это они – люди Октября, строители нового быта, идеологи пролеткультуры».

Такого революционного телеграфиста выводит Бабель в рассказе «Дорога». Действие происходит в 1918 году, поезд идет из Киева.

«Ночью поезд вздрогнул и остановился. Дверь теплушки разошлась, зеленое сияние снегов открылось нам. В вагон вошел станционный телеграфист в дохе, стянутой ремешком, и мягких кавказских сапогах. Телеграфист протянул руку и пристукнул пальцем по раскрытой ладони.

– Документы об это место…

…Рядом со мной дремали, сидя, учитель Иегуда Вейнберг с женой. Учитель женился несколько дней назад и увозил молодую в Петербург... Руки их и во сне были сцеплены, вдеты одна в другую.

Телеграфист прочитал их мандат, подписанный Луначарским, вытащил из-под дохи маузер с узким и грязным дулом и выстрелил учителю в лицо. За спиной телеграфиста топтался сутулый, большой мужик в развязавшемся треухе. Начальник мигнул мужику, тот поставил на пол фонарь, расстегнул убитого, отрезал ему ножиком половые части и стал совать их в рот его жене.

– Брезговала трефным, – сказал телеграфист, – кушай кошерное».

211-7-2480.jpg
Сцена из спектакля по пьесе Максима
Горького «Мещане» (Ленинградский Большой
драматический театр имени М. Горького,
1968).  Фото РИА Новости


В 1932-м, когда написан рассказ, этот телеграфист – несомненная контра. Но в 1918-м все было не так просто. Силы революции были разными, и таких телеграфистов хватало и в отделах ЧК – в Киеве, в Харькове, в Одессе. Примеры у меня есть под рукой, но тошно выписывать – хотите, найдите сами.

Кстати, Федотов считает телеграфистов лютыми врагами интеллигенции: «Новые люди – самоучки. Они сдают на аттестат зрелости экстернами, проваливаясь из года в год. Они с ошибками говорят по-русски… Для них издают всевозможные «библиотеки самообразования». Это невероятная окрошка из философии, социологии, естествознания, физики, литературы… Там увлекаются эсперанто, вегетарианством, гимнастикой Мюллера».

Понятно, что эти выходцы испытывают к интеллигентам, которым все досталось даром, огромную зависть.

Семена идиотизма

Выходцем из мещанского сословия был и Сталин – сын сапожника Бесо Джугашвили. Точнее, он был классическим разночинцем, выпавшим из своего сословия и не примкнувшим к другому.

Михаил Вайскопф рассматривает речи Сталина, вязкие и местами бессмысленные. И пишет о «семенах идиотизма», которые вождь сеял в своих выступлениях. Невольно или намеренно – для оболванивания масс.

Идиот в классическом, античном значении – это человек неполитический. Он не участвует в жизни полиса и погружен в жизнь частную. У греков такие повадки вызывали общественное порицание: бирюк, чужак, не наш человек. Позднее у римлян слово «идиот» означало уже просто человека неграмотного, невежду.

Это, очевидно, не случай Сталина. Ум его был в первую очередь политическим. А недостатки образования он всю жизнь наверстывал запойным чтением.

Идиотия в медицинском смысле – последняя стадия умственной отсталости. Клинический идиот не понимает человеческой речи и порой не способен даже отличить съестное от несъедобного.

У Сталина в расцвете лет обнаружили параноидальное расстройство, а к концу жизни он выказывал очевидные признаки помешательства. Но ложку в ухо все-таки не совал и под себя не ходил. По крайней мере пока удар его не хватил.

Есть еще «Идиот» Достоевского. Князь Мышкин – человек редкой душевной тонкости и большого обаяния, вокруг него так и вьются лица разных сословий и поколений. Но в то же время князь не владеет простыми житейскими навыками вроде умения обращаться с деньгами и женщинами. Не говоря уж о печальном его конце: вот-де куда приводят чистая человечность и христианское смирение в последней крайности. Вот это сочетание – мощная притягательность при очевидной ущербности – давайте запомним. Какой-то боковой свет на фигуру и физиономию Сталина оно проливает.

Наконец, в житейском смысле идиот – просто дурачок. «Карманный словарь иностранных слов» (1845) сообщает: «Идиот – кроткий, не подверженный припадкам бешенства человек, которого у нас называют дурачком, или дурнем». Идиотом в этом смысле можно назвать и бравого солдата Швейка – точнее, его социальную маску.

Следующий шаг делает Владимир Набоков. По его мнению, князь Мышкин не просто дурачок. Он сродни Иванушке-дурачку, герою русских сказок. При этом у Мышкина есть литературный потомок: бодрый дебил из книжек Зощенко, «живущий на задворках полицейского тоталитарного государства, где слабоумие стало последним прибежищем человека». Этот переход кажется головокружительным и неправомерным. Дело в том, что в этой цепи сравнений пропущены звенья. А приводящий ее в движение ворот и вовсе скрыт.

Фольклорную основу образа Мышкина понимал и Михаил Бахтин. По его мнению, это герой карнавализирующий и мениппейно-сатирический. Иными словами, это трагический шут, который хочет совместить несовместимое: любовь к двум женщинам сразу или прощение Рогожина, только что ставшего убийцей. Это и роднит его с Иванушкой-дурачком или Емелей, которые тоже поступают шиворот-навыворот, нарушают всяческие условности и желают странного и несбыточного.

Плуты поневоле

Можно ли считать такими трикстерами Сталина или коммунальных соседей Зощенко? Нет, Сталин тяготеет к другому архетипу, мы его уже называли: это Кощей Бессмертный. Но кое-что его с трикстерами сближает. Сталин вероломен, как Карлсон, изворотлив, как Швейк, и циничен, как поручик Ржевский. А сталинские проделки при побегах из ссылки, которые с восторгом описывают некоторые его биографы, это выходки типичного трикстера.

А красные мещане Зощенко – трикстеры поневоле, не по природе, а по положению. Это не плуты или шуты, это медведи в посудной лавке. То, что было уместно в деревенском или слободском прошлом (подраться на праздник, поучить жену, напиться с магарычей), в городском обиходе расценивается как грубое бесчинство. Принято говорить, что зощенковский герой – мещанин и обыватель, пишет Юрий Шеглов. Но ряд общеизвестных признаков мещанина у этого героя отсутствует.

Он не стремится к «изящной жизни» и вполне удовлетворен своим «полупещерным бытом». Он не копит деньги, не гоняется за вещами и не пытается пускать пыль в глаза «атрибутами буржуазной респектабельности». Он воинственно демократичен, ощущает себя частью нового порядка и бестолково, но искренне привержен революции и ее символам. «Если это мещанин, то мещанин нового типа, так сказать, революционной формации».

Но этот герой обитает в придонных городских слоях. Если герои Платонова, по Мерабу Мамардашвили, это «идиоты возвышенного», то герои Зощенко – «идиоты приниженного». В большом городе они приплюснуты всем грузом городской культуры.

Отсюда еще один мотив, подмеченный Щегловым: зощенковский герой «автоматически начинает действовать некультурно, стоит только слегка ослабить ограничения, налагаемые цивилизацией». Такова «аристократка», пожирающая пирожные в театральном буфете. Или пассажир бесплатной карусели, катающийся до одури. Это распрямление пружины – пример «механизации живого» по Бергсону («Смешной является машинальная косность там, где хотелось бы видеть живую гибкость человека»).

Итак, кое-что общее у Сталина и героев Зощенко все же есть. Это революционное правосознание (со всеми его причудами и вывихами). Это уравнительная тенденция и ненависть к элитарности (вплоть до показного аскетизма). Это мещанский генезис и связанные с ним ментальные комплексы, те самые «семена идиотизма». Например, темный страх и отвращение к самоанализу, о которых писал Горький. Или пренебрежение к чужому хозяйству, зуд разорения и разрушения, о которых писал Тынянов.

Слободка по-одесски

Другой вариант коммунального социума представлен в «Вороньей слободке» Ильфа и Петрова. Это микрокосм вполне аллегорический, и герои «из бывших» составляют в нем квалифицированное большинство. Коммунальной квартирой народов была уже царская империя. Советский проект попытался расширить ее до дома-коммуны, но быстро вернулся к прежнему формату, только с переменой отдельных правил общежительства. Некоторые эпизоды описания «Вороньей слободки» отсылают к практикам старого режима (телесное наказание Лоханкина). Другие – к советским нравам (самозахват чужой комнаты с немедленным вселением в нее коечников).

Коммуналки Зощенко возникли в ходе кампании по пролетаризации Ленинграда (начатой Зиновьевым, продолженной Кировым). Заводских рабочих Зощенко изображает редко, его герои – театральный монтер, кустарь-стекольщик, трамвайный кондуктор, багажный весовщик. Но горожанами они стали по пролетарской разнарядке. Дело в том, что в годы военного коммунизма Петроград почти обезлюдел. Рабочие (а их было-то всего тысяч двести) ушли на войну, уехали в деревню, были выдвинуты в руководство. Когда жизнь нормализовалась, рабочий класс пришлось формировать заново. Из крестьян или слобожан. Москва росла быстрее. Процесс пролетаризации здесь был более размытым. А население коммуналок – более пестрым: служащие, выдвиженцы по разным линиям, переселенцы, нацмены, иностранцы.

Одесса же была сильнее люмпенизирована. Портовый город, южный климат, пестрый национальный состав. «Бывшие», осевшие в ходе Гражданской и не сумевшие эмигрировать. Прибавим сюда причуды принудительной украинизации и перекосы провинциальной жизни.

Населяют «Воронью слободку» представители почти всех социальных слоев.

Деклассированный дворянин, причем из придворных: бывший камергер Александр Дмитриевич Суховейко, которого здесь зовут просто Митрич.

Мягкотелый интеллигент Васисуалий Лоханкин: либерал и народолюбец, искатель сермяжной правды, готовый за нее пострадать.

Базарная торговка и горькая пьяница тетя Паша. К тому же кругу принадлежит Дуня, арендующая у нее койку.

Летчик Севрюгов, работающий на Севере, но живущий в Черноморске. Когорта полярных летчиков еще не сформировалась, но потенциально Севрюгов принадлежит к советской элите. Впрочем, на сцене он ни разу не появляется.

Инородцев-нацменов представляют гражданин Гигиенишвили («бывший князь, а ныне трудящийся Востока») и ответственная квартиросъемщица Люция Францевна Пферд (скорее всего совслужащая). Наконец, простонародье олицетворяют отставной дворник Никита Пряхин и «ничья бабушка», не доверяющая электричеству. Только к ним и можно применить, да и то предположительно, звание слобожан.

А кто же остальные? А это и есть «промежуточные городские слои», на которых якобы опирается всякая тоталитарная власть. Хотя реальным участником сталинского ансамбля здесь может быть только Севрюгов. Да и то не в качестве оркестранта или танцора, а как лицо на афише. Когда в «Вороньей слободке» поселяются еще и антилоповцы, квартира окончательно превращается в бедлам. Между прочим, прообраз этого понятия – не только евангельский Вифлеем, но и Вавилон с его знаменитой башнею, еще одна аллегорическая коммуналка.

Мораль

Гибель «Вороньей слободки» в огне прочитывается и как метафора революции, погубившей прежнюю империю. И как пророчество о крахе СССР. С другой стороны, какой это был бы ужас, кабы вавилонские строители не затеяли свою башню, и ветхозаветный Бог не смешал бы их языки. Все человечество по-прежнему обитало бы в Месопотамии и разговаривало по-шумерски. Или по-аккадски. Или по-халдейски.

Нет уж, нет уж, слуга покорный, увольте, дудки, померла так померла, уж лучше вы к нам.




https://www.ng.ru/ideas/2021-09-27/7_8262_ussr.html

завтрак аристократа

Анастасия Тулякова Сколько зарабатывали русские писатели 2016 г.

Что можно было купить на гонорар за «Анну Каренину», «Идиота», «Отцов и детей» и другие великие книги




Михаил Загоскин
«Рославлев» (1831)
Гонорар: 40 000 рублей

На эти деньги можно было купить:


  • шубу из чернобурой лисицы (10 000 р.),

  • 2 шали для женщины comme il faut  (10 000 р.),

  • малахитовую вазу с мануфактурной выставки (18 000 р.),

  • 5 французских бронзовых пряжек для пояса (1000 р.),

  • 10 фунтов молдавского розового масла (1000 р.).



Александр Пушкин
«Евгений Онегин» (1833, первое полное издание) 
Гонорар за полное издание: 12 000 рублей

На эти деньги можно было купить:


  • 100 модных батистовых рубашек (5000 р.),

  • 200 пар модных перчаток митенок (800 р.),

  • 200 фунтов цветочного чаю (200 р.).

И вдобавок:


  • арендовать на год одноэтажный деревянный дом в одном из арбатских переулков в Москве (2000 р.),

  • оплатить обучение двух детей в пансионе (4000 р.).



Михаил Лермонтов
«Герой нашего времени» (1841, второе издание)
Гонорар за второе издание: 1500 рублей

На эти деньги можно было купить:


  • 5 шелковых платьев (490 р.),

  • 3 хороших фрака (450 р.),

  • 2 батистовые манишки (50 р.),

  • 10 белых страусовых перьев (350 р.),

  • 11 пудов казанского меда (110 р.),

  • 100 кормленых гусей (30 р.),

  • 500 яиц (2 р.),

  • 20 фунтов привозной красной рыбы (3 р.).

И вдобавок:


  • арендовать на год десятину целинной земли (15 р.).



Иван Гончаров
«Обломов» (1859)
Гонорар: 10 000 рублей

На эти деньги можно было купить:


  • 10 диванов красного дерева, обитых бараканом (245 р.),

  • 10 пар городских парных саней (1750 р.),

  • 2 брички на рессорах (1100 р.),

  • 18 письменных столов с черной кожей (396 р.),

  • меховую шкуру черного енота (440 р.),

  • 1200 фарфоровых цветных чашек (500 р.),

  • 100 колонн красного дерева для бюстов (900 р.),

  • 5 пудов анисового мыла (35 р.),

  • 17 баночек миндального порошка для чистоты и умягчения рук (34 р.),

  • 100 крупных арбузов (600 р.),

  • 10 стерлядей в 20 вершков (700 р.).

И вдобавок:


  • арендовать на год квартиру в 12 комнат по Большой Морской улице в Петербурге (3300 р.).



Иван Тургенев
«Дворянское гнездо» (1859)
Гонорар: 4000 рублей

На эти деньги можно было купить:


  • четырехместную карету (2000 р.),

  • 10 книжных шкафов (160 р.),

  • 100 бутылок черных чернил (60 р.),

  • 50 стоп голландской бумаги (770 р.),

  • 4 английские шали (1000 р.),

  • 2 крупные дыни (5 р.),

  • 2 бутылки шампанского (5 р.).



Иван Тургенев
«Отцы и дети» (1862)
Гонорар: 4775 рублей

На эти деньги можно было купить:


  • 30 простых телег (1800 р.),

  • 100 двуспальных одеял (190 р.),

  • 4 березовых кресла, обитых черной кожей (10 р.),

  • 10 дамских шляп с лентами (600 р.),

  • траурное платье с дорогими кружевами (700 р.),

  • 4 английские шали (1000 р.),

  • 400 мешков картошки (400 р.),

  • ящик богемского стекла (70 р.),

  • 2 простых ковра (5 р.).



Федор Достоевский
«Идиот» (1868)
Гонорар: 7000 рублей

На эти деньги можно было купить:


  • дубовую рощу в Рязани (5000 р.),

  • четырехместную коляску (1000 р.),

  • 10 двухаршинных комодов (500 р.),

  • 10 зеркал в рамках из красного дерева (175 р.),

  • 10 пудов анисового мыла (70 р.),

  • 2 дубовые бочки в 40 ведер (20 р.),

  • 30 бутылок американского рома (30 р.),

  • 10 пудов английского сыра (200 р.),

  • сафьянный портфель (4 р. 40 коп.),

  • бутылку черных чернил (60 коп.).



Иван Гончаров
«Обрыв» (1869)
Гонорар: 10 000 рублей

На эти деньги можно было купить:


  • 2 четырехместные кареты (4000 р.),

  • 100 шкафов для одежды (2700 р.),

  • 100 ломберных столов красного дерева (850 р.),

  • 3 модные батистовые рубашки (150 р.),

  • 4 хороших фрака (600 р.),

  • 50 стоп нотной бумаги (1100 р.),

  • 1200 английских карандашей (400 р.),

  • 200 мешков картошки (200 р.).



Николай Лесков
«Соборяне» (1872)
Гонорар: от 3750 до 4000 рублей

На 3875 рублей можно было купить:


  • четырехместную карету (2000 р.),

  • 8 летних кибиток (800 р.),

  • 350 бутылок черных чернил (210 р.),

  • 4 шапки из немецкого бобра (100 р.),

  • седло на манер английского (23 р.),

  • 700 зеленых штофов (70 р.),

  • 10 дюжин фарфоровых столовых тарелок (50 р.),

  • 10 четвертей иностранного гороха (100 р.),

  • 300 пар шерстяных русских варежек (48 р.),

  • 100 больших поросят (225 р.),

  • 60 пудов белужьих соленых голов (135 р.),

  • 150 бутылок красного портвейна (75 р.),

  • 40 фунтов шоколада (28 р.),

  • Пуд широкого миндаля (11 р.).



Лев Толстой
«Анна Каренина» (1875–1877)
Гонорар: 20 000 рублей

На эти деньги можно было купить:


  • дом в Москве (12 000 р.),

  • дубовую рощу в Рязани (5000 р.),

  • дрожки с верхом (570 р.),

  • бричку без рессор (300 р.),

  • 1000 сигар разных фабрик (40 р.),

  • 30 вольтеровских кресел красного дерева, обитых бараканом (600 р.),

  • 5 шкафов для посуды (95 р.),

  • 2 собольих палантина (800 р.),

  • 10 пар опойковых сапожек (80 р.),

  • 100 кожаных портфелей (330 р.),

  • 60 стальных бритв (85 р.),

  • 120 фарфоровых чашек (50 р.),

  • 4 пуда стеариновых свечей (40 р.),

  • 4 крупные дыни (10 р.).



Лев Толстой
«Воскресение» (1899)
Гонорар: 21 915 рублей

На эти деньги можно было купить:


  • половину дома в Хамовниках (12 000 р.),

  • 140 стоп гладкой филигранной бумаги (3500 р.),

  • 500 коробок английских стальных перьев (875 р.),

  • 70 матрацев, набитых конским волосом (3500 р.),

  • 50 пудов кастрюль из зеленой меди (1000 р.),

  • 200 жестяных рукомойников (140 р.),

  • 10 ручных тележек (300 р.),

  • 120 пар русских валенок (360 р.),

  • 10 пудов кочерег (32 р.),

  • 2 пуда желтого мыла (7 р.),

  • 200 ведер баварского пива (200 р.),

  • вязаный шерстяной шарф (1 р.).



Федор Сологуб
«Мелкий бес» (1926, последнее прижизненное издание) 
Гонорар за десятое издание: 1000 рублей

На эти деньги можно было купить:


  • 100 брезентовых портфелей (385 р.),

  • 100 обыкновенных латунных самоваров (231 р.),

  • 5 телефонных настольных аппаратов (250 р.),

  • 6 пар мужских галош (21 р.),

  • 2 ящика ярославской махорки (40 р.),

  • 2 поясных мужских ремня (1 р. 10 коп.),

  • 2 флакона черных чернил (90 коп.),

  • 45 килограммов ливерной колбасы (70 р.),

  • килограмм сосисок (1 р.).



Источники

  • Бахтияров А. А. История книги на Руси.
    СПб., 1890.

  • Вдовин А. В. Издательская экономика Ивана Гончарова (писатель и Морское министерство).
    Новое литературное обозрение.

  • Гессен С. Я. Книгоиздатель Александр Пушкин. Литературные доходы Пушкина.
    Л., 1930.

  • Гриц Т., Тренин В., Никитин М. Словесность и коммерция (книжная лавка А. Ф. Смирдина).
    М., 1929.

  • Долгополов Л. К. Творческая история и историко-литературное значение романа Андрея Белого «Петербург».
    Lib.ru: «Классика».

  • Достоевский Ф. М. Собрание сочинений в 15 т. Т. 15.
    СПб., 1996.

  • Евгеньев-Максимов В. Некрасов-журналист.
    Литературное наследство. Т. 49–50. М., 1949.

  • Кошелев В. А. Воспоминания русских крестьян XVIII — первой половины XIX века.
    М., 2006.

  • Лесков А. Жизнь Николая Лескова.
    Lib.ru: «Классика».

  • Мануйлов В. Лермонтов и Краевский.
    Литературное наследство. Т. 45–46. М., 1948.

  • Павлова М. М. В. В. Вересаев о Федоре Сологубе. Воспоминания. Переписка (1924–1927).
    Fsologub.ru.

  • Рейтблат А. И. От Бовы к Бальмонту и другие работы по исторической социологии русской литературы.
    М., 2009.

  • Руденко Т. Модные магазины и модистки Москвы первой половины XIX столетия.
    М., 2015.

  • Тодд III У. М. Достоевский как профессиональный писатель: профессия, занятие, этика.
    Журнальный зал.

  • Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений в 90 т. Т. 72.
    М., 1933.

  • Тургенев И. С. Полное собрание сочинений в 30 т. Т. 5.
    М., 1988.

  • Шелгунов Н. В. Сочинения в 3 т. Т. 1.
    СПб., 1871.

  • Штридтер Ю. Плутовской роман в России. К истории русского романа до Гоголя.
    СПб., 2015.

  • Базарные цены на продукты сельского хозяйства за 1904–1905 годы.
    Ярославль, 1907.

  • Ведомость о справочных ценах на припасы и материалы за 1895 год в Москве.
    М., 1895.

  • Ведомости Санкт-Петербургской городской распорядительной думы о справочных ценах, существовавших в г. Санкт-Петербурге на все вообще припасы и материалы.
    СПб., 1851.

  • Гонорарная ведомость «Современника».
    Литературное наследство. Т. 53–54. М., 1949.

  • Дешевый русский стол, или Искусство есть вкусно, здорово и дешево.
    СПб., 1868.

  • Путеводитель по Москве и окрестностям.
    М., 1909.

  • Справочник цен на товары на 1 июля 1925 года. С приложением индекса оптовых цен Ленинграда и норм заработной платы.



завтрак аристократа

Андрей Левкин ТЕМА СЕПУЛЕК РАСКРЫТА НЕ БУДЕТ

Здесь не столько о том, кто такой Лем, скорее — что такое его письмо: разнообразное, но являющееся единой системой. А у таких систем есть если и не цель (как бы она могла быть понята автором в самом начале проекта?), но — осознаваемый или нет — вектор. Что это за письмо, о чем? Тогда станет понятнее и кто его автор, и о чем все это было.

I

У Лема 31 том сочинений. Список работ занял бы страницу, если в подбор. Текстов много, есть формальные разделения: вот НФ, вот что-то другое. Некие трактаты: то ли философия, то ли футурология. А что такое «Высокий замок»? «Провокация»?
При этом разницы между вариантами письма не ощущается. Не стилистически, но по некому основанию. Форматы выдачи могут быть разными, но это все тот же автор, а не его ипостаси. Додумывать по поводу жанровости незачем, есть лемовские ответы. Два интервью, из последних. Одно было в «Афише» 3 декабря 2004-го, но потом интервьюер, зам. главреда журнала П. Фаворов уточнил, что места в журнале было мало, материал сильно порезали, и дал в своем ЖЖ полный вариант. Разговор шел на русском.

— Вы, кажется, сейчас не особо высокого мнения о научной фантастике?
— Я просто очень не люблю научную фантастику. Потому что это глупо и неинтересно.
<...>
— Вы и сами уже много лет не пишете художественной литературы?
— Ну, когда человеку 84 года, это ему уже неинтересно. Я и так имею довольно много разных возможностей — я тут пишу для японцев, какие-то вещи для компьютерных игр.
— Сценарии пишете?
— Нет, я не пишу сценарии. Я только продаю им фрагменты некоторых моих воспоминаний о Советском Союзе, а им кажется это необыкновенно интересно. Но пожалуйста — я согласился. Но я лично никакой литературы, не то что science fiction, уже 18 лет не пишу, я пишу только обозрения политического характера. Сегодня тоже, и завтра тоже, к сожалению1. (1 Petya Favorov/Петя Фаворов. Моя размова с паном Станиславом: «Лем зимой» <https://favorov.livejournal.com/163148.html> (2004-12-21).
Другое интервью вышло в журнале «Реальность фантастики» в апреле 2005-го, его брал Сергей Подражанский, разговор был на польском.

— Сегодня, как обычно, к пяти часам ко мне придет редактор Тадеуш Фиалковский из «Тыгодника повшехнего» — за очередной статьей. Я у них еженедельно печатаю какие-то тексты. Последний был — о цунами. Естественно, он не имеет ничего общего ни с религией, ни с метафизикой. Пишу о том, что могу опубликовать, а то, чего не могу...2 (2 Подражанский C. Станислав Лем: «Я остаюсь рационалистом и скептиком». — «Реальность фантастики», 2005, № 4 (20) <http://rf.com.ua/article/561.html>.)

Тут уже мелькнули как бы и ключевые слова: религия, метафизика. Да, к этим интервью лучше относиться примерно как к сценарию. Лем не озвучивает будущую расшифровку. Он артистичен, меняет интонации; паузы, мимика, жестикулирует. Есть его интервью того же времени польскому телевидению, в ютубе: Stanislaw Lem vs. Grzegorz Braun3 (3 <youtube.com/watch?v=37K-P77tZXo>.). Видно, как все интонируется, и понятно, как он разговаривает.

В интервью Подражанскому есть и о времени, когда семья Лема оказалась в Польше, после войны:

Я начал писать научную фантастику, потому что должен был как-то существовать. Это было профессией. Вот вы, например, наверное, понимали, что я писал фантастику, чтобы уйти от социализма, от той действительности. А при первой возможности стал от фантастики уходить. Вот вы вспомнили «Провокацию» — это же никакая не НФ.

Что бы он стал писать, если бы не бытовая необходимость, как бы это отличалось от реализовавшегося Лема? У Фаворова:

— Вот все уверены, что Лем — это научная фантастика. А вам не кажется, что ваши произведения скорее часть парадоксальной, изломанной польской литературы? Что вы ближе к Гомбровичу и Виткевичу, чем к Азимову и Кларку?
— Ну конечно, вы правы. Но теперь эта волна утихомирилась, и уже нет таких возможностей, как в прошлом. Когда умирают большие поэты, как Милош, как Мрожек, всех даже вспомнить невозможно моих друзей, которые умерли, — это такое дело, что с этим надо как-то примириться. Человек живет, а потом, как облако, исчезает просто.

Так что он начинал не жанровым автодидактом, но вполне понимая среду и то, чем занимается польская литература. Еще такое:

Да если я человек нормальный, то это ж в голове не уместится помнить все, что обо мне пишут. Вот в России даже издали «Сумму технологии» и написали прекрасными золотыми буквами слово «философия». Пожалуйста. А в Польше долго считали, что я занимаюсь писанием сказок для детей4.
(4 Petya Favorov/Петя Фаворов. Моя размова с паном Станиславом: «Лем зимой».)


Сказки, в самом деле: «Сказки роботов», «Кибериада», много такого. Но раз уж для детей, то вот история. Михал Зых — племянник Лема. В 8-м классе у него были нелады с орфографией, и дядя устраивал ему индивидуальные диктанты. Текст, ошибки, исправления. Зых сохранил листки и в 2001-м издал в «Przedsiewziecie Galicja» (издательство сделал ради этой единственной публикации). В интервью Зах рассказал, что по этим диктантам снимают мультфильм, в польской и английской версиях: «Я раньше не мог представить себе, что „Диктанты” могут появиться на других языках. Разве что в виде абсурдных юморесок, в стиле pure nonsense. Однако оказалось, что иностранцам можно показать всю сложность польской грамматики»5.(5 Kowalczyk Janusz R. Михаил Зых: Мой дядя Станислав Лем <https://culture.pl/ru/article/mikhal-zykh-moy-dyadya-stanislav-lem-intervyu> (10 февраля 2021).

По словам Зыха, диктанты попали на национальную олимпиаду по польскому языку и ими возмутился депутат Сейма от Лиги польских семей. Обвинил автора и организаторов в пропаганде «цивилизации смерти» (в одном из вариантов рассказывалось о приготовлении печени мальчиков). Ну и такое: «Желтопузик брезгует людьми, но охотно поедает обезьян и старшеклассников, делающих орфографические ошибки». «Неизвестно, что стало с последней жертвой кораблекрушения. Шхуна, прибывшая на остров, обнаружила лишь пригоршню зубочисток».

Понятно, и в этой истории Лем это Лем, а не специальный педагогический дядюшка. Это на тему Лем и «парадоксальная, изломанная польская литература». Не так чтобы уж изломанная, но, да, парадоксальная и гротескная. Ружевич, Гроховяк, отчасти Тувим, Шимборска. Тадеуш Кантор, театр. Гротеск близок к кабаре, как у Галчинского с театриком «Зеленый гусь» и краковским кабаре «Семь котов» (он окажется в Кракове в 46-м, в один год с Лемом). У Лема кабаре публицистическое, памфлетное, сухое. Сводит пафос с иронией: «Он показал рукой дорогу и пошел за мной сам; я слышал предстартовый отсчет секунд, то тут, то там что-то вспыхивало, змеились полоски белесого дыма, очередные партии исследователей исчезали, а на смену им появлялись новые, прямо как в огромной киностудии на съемках исторической супердряни»6.(6 Лем Ст. Звездные дневники Ийона Тихого. Путешествие двадцатое. Перевод с польского Ф. Величко, К. Душенко. — В кн.: Лем Ст. Звездные дневники Ийона Тихого. М., «АСТ»; «Хранитель», 2015 (Зарубежная классика).

Гомбровича он и сам упоминает, в «Высоком замке»:

Повергнуть кого-либо искусством невозможно — оно пленяет нас, если мы соглашаемся быть плененными. На то, что становится тогда элементом взаимного стимулирования, падения на чужие колени и соревнования в восторгах, то есть мошенничества и коллективного самообмана, нам открыл глаза уже Гомбрович, но есть во всем этом и еще кое-что, причем в лучшем роде, а именно — читательский талант. Прочесть «Золушку» как добродетельную сказку сумеет и ребенок, но как же без утонченности и Фрейда усмотреть в ней пляску извращений, созданных садистом для мазохистов?7
(7 Лем Ст. Высокий замок. Перевод с польского Е. Вайсброта. М., «АСТ», 2010.)

Ну, видна утонченность и автора. Конечно, «Высокий замок» — проза, которую делала польская литература с тридцатых. Высокий замок — это Львов. Там в центре гора (не громадная, но все же), Замковая. На ней был (давно) замок, одна стена осталась. Высокий замок потому, что был и Нижний. Сам город не маленький, но центр пешком обойти можно, да он и склоняет по нему ходить. А вот чем не Бруно Шульц:

Стук копыт, неожиданно приглохший на деревянной брусчатке Маршалковской перед Университетом Яна Казимира, протяжный, бьющий в окна класса плакучий скрежет трамвая, сворачивающего около нашей спортплощадки в своем трудном восхождении к Высокому Замку. Поручни всех лестниц, с которых я съезжал, клетчатые гольфы моего однокашника Лозы, самые длинные в классе, зеленые локомобили с Восточной ярмарки и все каштаны. Медный котел для воды с кухонной печи, желуди на потолке спальни, толкучка с железками, на которой я разыскивал сокровища, и даже первая кровать — белая, с боковой сеткой. <…> А ведь какие лавины обрушились на этот мир! Как могли не стереть его в порошок, не уничтожить последние его следы?8 (8 Там же.)


II


Это не НФ-письмо, не полу-академизм трактатов, не расплывчатость эссе. Естественный проект польской прозы. Письмо нейтральное, лишних слов нет, эпитеты в основном уточняющие. Можно сказать, что письмо минималистско-аскетичное — с точностью до барочности выстраиваемых пространств. Стилистически Лем гибок, умел по-разному. Один польский критик написал о Пирксе, что тот просто космо-шофер из PKS (Panstwowa Komunikacja Samochodowa, транспортная компания в соц. Польше). Другой говорил, что Пиркс — самый ПНР-овский из героев Лема. Но Ийон Тихий — примерно Кейдж с препарированным пианино. О «Высоком замке» сказано, а «Маска» феерически самостоятельна.
«Маска» — это как если бы Г. Замза проснулся утром кем проснулся, но — с осознанием миссии и побежал бы ее осуществлять. А стилистика редкая: несколько стилистик, вложенных друг в друга, основная задана в начале, когда героиня еще «оно»:

Безмерно глубокий, неподвижный взгляд, который смотрел на меня сквозь круглые стекла, постепенно удалялся, а может быть, это я передвигалось дальше и входило в круг следующего взгляда, вызывавшего такое же оцепенение, почтение и страх. Неизвестно, сколько продолжалось это мое путешествие, но по мере того, как я продвигалось, лежа навзничь, я увеличивалось и распознавало себя, ища свои пределы, хотя мне трудно точно определить, когда я уже смогло объять всю свою форму, различить каждое место, где я прекращалось и где начинался мир, гудящий, темный, пронизанный пламенем9.(9 Лем Ст. Маска. Перевод с польского И. Левшина. — В сб.: Другое небо, М., «Политиздат», 1990.)

Вскоре там будет уже «она», но исходная настройка останется фоном, будет маячить в мелких деталях, не вполне бьющихся со стилистикой очередного нарративного куска.

Персонажи без отчетливости, с кукольной отчетливостью. Даже в весьма бытовом «Возвращении со звезд» более-менее живой только главный герой. Да и то переживает в рамках, сделанных ему автором. Вообще, человеческое проявляется в паттернах, в сравнениях, а тут же невесть что и невесть где. Переживания идут на выстраивание текста, ну а как бы человечность разве что в эпизодах. Человечность всегда происходит в какой-то вязкой непрерывной реальности, которая тут невозможна. А тогда она, очевидно, здесь в самом авторе, отделенная им от текста. Проявляется иначе.
Лем вполне холоден для 50 — 70-х, вполне романтичных. Но он отлично цитируется, найдется и тепло: «А теперь погаси свет, и до утра у нас не будет никаких огорчений, а утром, если нам захочется, позаботимся о новых»10.(10 Лем Ст. Солярис. Перевод с польского Д. Брускина. М., «АСТ»; «Хранитель», 2008 (Классическая и современная проза).

Все же немного и романтик — что до надежд на просвещение, науку и прочее такое: «Познание необратимо, и нет возврата в сумрак блаженного неведения»11 (11 Там же.). Но тут 50 — 70-е, каким стилистически тогда был космос? Исследования неведомого, прорывы в незнаемое, героизм. Пафос и ура. А у него — Пиркс и Ийон Тихий.

Письмо серийно. Не сериально, эпизоды не продолжают друг друга. В 26-м путешествии Тихий знакомится с Тарантогой, а в 12-м уже общался с ним как со старым знакомым. Всякий раз делается, что ли, кластер, из которого постепенно вытягиваются истории. Не сериал, а а какая-то «подвешенная серийность»: первый рассказ о нем («Галактические истории. Из приключений знаменитого звездопроходца Ийона Тихого. Путешествие двадцать третье») опубликован в 1953-м, последний («Последнее путешествие Ийона Тихого») — в 1996-м.
Кластеры не пересекаются, вряд ли Пиркс мог бы встретиться с Тихим, хотя космос все тот же, лемовский. Мог бы Пиркс стать главным героем в «Возвращении со звезд»? Хм, а ведь возможно... Но Ийон Тихий в «Солярисе»? Как бы он там, и что бы это поменяло?
Герои — это фишки для своих историй, почти одномерные, очаровательные рабочие персонажи. Как же не кабаре? Реализуются не истории персонажей, тут какое-то другое построение. Метод для решения реальных задач. Отчужденные схемы Лема позволяют делать практически все, этакая универсальная машинка, умеющая ездить где угодно. Понятно, кабаре (публицистичность, памфлетность, гротеск, ирония) прекрасно подходит для актуальностей. Легко вообразить путешествие Тихого на планету, где процветает cancel-культура, и вот аннулируется физик, разобравшийся с Большим взрывом, потому что в его статье Doppler написан с одним «п». Или тема травм роботов, а механическая травма робота одновременно ж и психическая, не так ли? Или планета, где главный point Новой этики — права и ощущения антропологического меньшинства «Умные люди».
Гротеск может работать даже для решения задач, где его применение представляется неуместным. Он присутствует в «Провокации», эссе 1980-го о Холокосте. Текст решен в варианте рецензии на вымышленную книгу Хорста Асперникуса «Народоубийство» (нем. Horst Aspernicus. «Der Völkermord. I. Die Endlösung als Erlösung. II. Fremdkörper Tod»):

Если преступление из спорадического нарушения норм превращается в правило, господствующее над жизнью и смертью, оно обретает относительную самостоятельность, так же как и культура. Его масштабы требуют производственной базы, особых орудий производства, а значит, особых специалистов — рабочих и инженеров, сообщества профессионалов от смерти. Все это пришлось изобрести и построить на голом месте — никогда еще ничего подобного не делалось в подобных масштабах. Масштаб резни охватить умом невозможно. Перед лицом индустрии смерти совершенно беспомощны привычные категории вины и кары, памяти и прощения, покаяния и возмездия, и все мы втайне об этом знаем, пытаясь представить себе море смерти, в котором купался нацизм12.(12 Лем Ст. Провокация. Перевод с польского К. В. Душенко. — В кн.: Лем Ст. Провокация. Библиотека ХХI века. Записки всемогущего. М., «Астрель»; «Neoclassic»; «АСТ», 2010.)

Поведения «особых специалистов» описывается как поведение машин; роботов, действующих так, будто они решили, что все понимают о жизни. Тема Катастрофы решается в счетном, механистическом варианте, еще и в варианте рецензии на несуществующую книгу. Тут можно и предположить, что у Лема не было языка, который бы мог обработать подобную физиологию. Нет, он у него был. В «Высоком замке» о школьной военной подготовке: «Сержант показывал нам, что можно сделать обыкновенной саперной лопаткой, какое это изумительное оружие, если садануть им человека в основание шеи, потому что при удаче можно отхватить все плечо; только, упаси боже, не следует целиться в голову, ибо на ней обычно сидит каска и лопатка отскочит».

Нет обязательного соответствия — об этом так, о том иначе. Черный гротеск «Провокации» не частная склонность автора, но способ работы с конкретной задачей. Для него она могла решаться только так. Здесь реализуется не история, но построение, выводящее на вопрос: что это было?
Склонность делать героев только что не механизмами — не склонность, а правила игры. Да и не механизмами, а искусственным объектами, но какими им еще быть? Пиркс — герой вестернов. Ийон Тихий — почти новый персонаж Комедии дель арте или просто трикстер. Или звезда кабаре. В «Возвращении со звезд» главный персонаж более-менее живой, но на него накручивается структура текста, его живость для этого, он помощный герой. Вообще, в «Возвращении» предсказано многое: и что никому уже нет дела до космоса, и виды будущего, которое выглядит как нынешняя Скандинавия. Только все это не сосчитывается рационально, это можно лишь как-то ощутить.

Он скорее визионер, чем футуролог-прогнозист. Но визионеры любят прикинуться рационалистами: трактаты, системы... Собственно, и это учтено: «Человек создает гипотезы всегда, даже если он очень осторожен, даже если он совсем об этом не догадывается» («Солярис»). Разумеется, производственная рациональность расширяет аудиторию.


III


Прогностика, раскладка будущего у Лема вполне условна: какое ж будущее в абстрактных построениях? Само собой, это не мешает возникающим предвидениям, но они просто свойство его ума. Есть же разница между некой общей футурологией и профессиональными оценками:

Вот тут у меня где-то есть новейший немецкий справочник интерна. Я же изучал медицину в университете, кончил в 1948 году, а теперь я вижу, что количество новых вирусов и бактерий огромно. Не только мы строим новые самолеты, но бактерии строят себе новые формы организмов. И это довольно опасно, и конца этому не видно. <…> И все время есть такие дураки, которые кричат: «Это уже конец. Мы уже все узнали и больше ничего не узнаем!» Но это, конечно, бессмысленно, это, по-моему, никогда не кончится, и это хорошо, и в том смысл жизни, потому что это более интересно13.
(13 Petya Favorov/Петя Фаворов. Моя размова с паном Станиславом: «Лем зимой».)

Сovid его бы не удивил, но тут и другое: никто из его героев не мог бы произнести фразу о вирусах14.
(14 Не такую, но все же фразу о вирусах произносил главный герой «Магелланова облака», врач, столкнувшийся с поражением древним бактериологическим оружием на сорвавшейся с орбиты и улетевшей в глубокий космос орбитальной станции «Вооруженных сил Атлантиды». Роман этот Лем отказывался переиздавать до конца дней (прим. ред.).  Она — в силу сидящей в ней реальности — перекорежила бы его построения. Не то что как-то сложно, просто это из другого слоя — более обширного, наполненного большим количеством смыслов, заведомо более профессионального, чем пространства, в которых действуют персонажи. Да, собственно, они и не живут там, через них, ими Лем и выстраивает пространства. Он работает пространством: конструкцией, а не историями. А во фразе о вирусах присутствует реальность тягучая и непрерывная, ее ему в текст не следует впускать (не в случае «Высокого замка» или «Моей жизни»).

У него всякий раз раскрутка и выработка темы, а и не темы, но взятой за исходную точки, потенциально содержащей в себе требуемые ему смыслы. Вероятно, он мог ощущать себя как отчасти искусственный интеллект, который распускает во все стороны своих роботоподобных или более-менее условных персонажей. Эти небольшие механизмы производят текст, сходятся вместе, как в Кодекс Серафини. Им же произведена туча всяческих существ, даже как бы мимоходом: «Молодой Кралош только что сошел со своего стержневища», полно такого…

По сути, Лем не делал собственно письмо, для него оно техническое средство, выстраивающее структуры и т. п. Текст решается структурой, а не высказываниями и мыслями в нем. Внутри текстов все толпится и ерзает, структура начинает практически дышать. Но базовая авторская территория остается в стороне, автор из нее в каждом случае производит то одно, то другое, то в такой логике, то в другой. Он никогда не связывает свою идентичность с текстом, его территория не предъявляется никогда. Почти никогда.

Из этой позиции легко работать даже с тем, чего не существует. А почему нет, несуществование здесь тоже присутствует, раз уж названо:

…Цереброн Эмдеэртий сорок лет излагал в Высшей Школе Небытия Общую Теорию Драконов. Как известно, драконов не существует. Эта примитивная констатация может удовлетворить лишь ум простака, но отнюдь не ученого, поскольку Высшая Школа Небытия тем, что существует, вообще не занимается; банальность бытия установлена слишком давно и не заслуживает более ни единого словечка. Тут-то гениальный Цереброн, атаковав проблему методами точных наук, установил, что имеется три типа драконов: нулевые, мнимые и отрицательные. Все они, как было сказано, не существуют, однако каждый тип — на свой особый манер. Мнимые и нулевые драконы, называемые на профессиональном языке мнимоконами и нульконами, не существуют значительно менее интересным способом, чем отрицательные15.(15 Лем Ст. Путешествие третье, или Вероятностные драконы (из цикла «Семь путешествий Трурля и Клапауция»). Перевод с польского Ф. Широкова. — В кн.: Лем Ст. Кибериада. М., «Текст», «ЭКСМО-Пресс», 1997 (Классика приключений и научной фантастики).

Даже на несуществование можно настроится, как когда-то на волну станции в радиоприемнике, на ее частоту. Извлечений несуществующего у него много, три книги о вымышленных текстах. «Абсолютная пустота», сборник рецензий на несуществующие книги; конечно, вымышлены и авторы. Полностью издан в 1971-м. «Мнимая величина» вышла в 1973-м, там предисловия к вымышленным книгам и рекламный проспект к вымышленной же «Экстелопедии Вестранда». «Библиотека XXI века» издана в 1986-м, там же и «Провокация». Въедливость у него чрезвычайная, он может анализировать все подряд. Да у него и процесс письма состоит из анализа всего подряд. Надо только попасть в требуемую точку (ощущаемую как то, что сейчас ему надо), а из нее можно ездить во все стороны. Вымышленные тексты тут даже удобнее: точку можно не выискивать и формулировать, ее можно лишь назвать, и все начнется.

К слову, как раз несуществование Драконов — фиктивно, не слишком-то они не существуют. После Львова Лем живет в Кракове, там гора, на горе — Вавель, а под горой дракон-calozerca, живоглот: раз в неделю ему надо было выдать корову, иначе жрал людей. Его победили, конечно. Под горой, примерно в его норе теперь инфоцентр и продают магнитики; с драконом, конечно, тоже.



Журнал "Новый мир" 2021 г. № 8

http://www.nm1925.ru/Archive/Journal6_2021_8/Content/Publication6_7817/Default.aspx
завтрак аристократа

Надежда Ивановна Голицына Воспоминания о польском восстании 1830-31 гг. - 3

Н.И. Голицына (1796-1868) — дочь камердинера Павла I, графа И.П. Кутайсова и сестра командира русской артиллерии А.И. Кутайсова, погибшего в Бородинском сражении; оказалась невольной свидетельницей Варшавского восстания и последовавших за ним военных действий.


Начало см.
https://zotych7.livejournal.com/2910859.html и далее в архиве


ГЛАВА 4. От первого перехода до переправы через Вислу

(21 ноября/3 декабря). Наш первый переход был мучителен. Покинув свои жилища как бы на несколько часов, мы не позаботились ни о теплой одежде, ни о предметах первой необходимости; мороз же усиливался. Впереди наших экипажей числом около ста шли пехотные полки, по сторонам следовали отряды кавалерии с несколькими орудиями, а позади остальная артиллерия под началом Гер-штенцвейга и остальная кавалерия во главе с Великим Князем. Беспорядочное войско, уже изнуренное холодом и голодом. Горестный вид женщин, обремененных детьми и страждущих от всяческих лишений. Сам Августейший шеф, изгнанный народом, который он любил, утративший влияние, коим в продолжение стольких лет он пользовался чаще всего в интересах этой неблагодарной нации, лишенный убежища, — он, под своим гостеприимным кровом принимавший стольких несчастных, преданный теми, кого он рукою своею осыпал милостями и кому безгранично доверял, оскорбленный самым чувствительным образом, уязвленный в самое сердце, не имеющий будущности, — он, составивший счастие стольких неблагодарных! Остатки гвардии, которою он так долго командовал, еще вчера столь внушительной и великолепной, ныне разделявшей несчастие своего Шефа, коему она обязана выучкою и успехами, и верности которой приятно отдать справедливость. Малое число лиц главного штаба, избегнувших резни и плена и составлявших печальную свиту несчастного Великого Князя. Княгиня, молчаливая, терзаемая нравственной мукой, делящая свое сердце меж обожаемым супругом и любимой отчизной, неправота которой заставляла ее краснеть. Ее свита, столь же подавленная, как и сама она. Пасмурная погода, тяжелая дорога, с трудом продвигавшиеся экипажи — все это имело вид погребального шествия... Мы ожидали внезапного нападения, но могли ли мы предвидеть события, коих сей переход был предзнаменованием!

В последний раз взглянув в сторону Бельведера, любимого и ставшего привычным местом пребывания Великого Князя, в последний раз полюбовавшись прелестным холмом, у подножия которого виднелись дача Сольце, принадлежащая Его Императорскому Высочеству, и Виллановская дорога, по которой и он, и все мы столько раз проезжали, Великий Князь, верхом на лошади, подал сигнал к отступлению, и мы направились в сторону Пулавы, следуя по левому берегу Вислы. Но прежде Великий Князь отпустил пленных поляков, что были захвачены нашими солдатами, и роту польских гренадер, оставшихся ему верными.

Первый наш ночлег был в Гуре, в пяти милях от Варшавы. Изнуренные усталостью, прибыли мы в это небольшое местечко. Нас кое-как разместили, войско стало биваком. Едва мы устроились в домишках, где должны были провести ночь, как в нескольких шагах от квартиры Великого Князя вспыхнул пожар, который удалось потушить, но мы были настороже, так как жители были настроены плохо, и мы могли опасаться враждебных действий с их стороны. В домике, что достался на мою долю, обитало польское семейство. Нам предложили хлеба и пива, что было роскошным угощеньем для нас, уже более 12 часов остававшихся без пищи. Но гораздо большим для меня удовольствием было то, что мне удалось купить у этих людей шубу, которая служила всем нам по очереди, старый ковер, чтобы накрывать лошадей, суконную накидку, картуз и дюжину салфеток — это была истинная находка. Я должна засвидетельствовать здесь мою признательность одному из наших спутников по несчастию, кн. И. Голицыну [33] ([33] Голицын Иван Александрович («Jean de Paris») (1783—1852), князь, в 1818 г. назначен адъютантом Вел. Кн. Константина Павловича. Камергер, полковник.), который любезно ссудил нас деньгами на эти покупки. Без него мы были беспомощны, и если услуга, которую он пожелал нам оказать, была велика, то также глубока и память, которую мы сохраняем об оной. Мы провели ночь в теплой комнате, но спать не могли, потому что прилечь было негде.

Мы выступили на рассвете {22 ноября/4 декабря), мороз был 8—10° (Реомюра). Ручьи наполовину замерзли, и лошади, пробивая лед, ранили себе ноги. Я ехала, хотя и с трудом, благодаря ловкости моего кучера, тогда как карета княгини застряла в затянутой льдом луже, и ее смогли вытащить, лишь расколов лед штыками, что доставило нам новые опасения, потому что все ружья были заряжены. Продвигаясь с большим трудом, к ночи мы добрались до Ричивола, скверной деревушки, где все войско стало биваком, мы же заняли несколько крестьянских хижин. Сама я, однако, осталась спать в карете, а мой бедный кн. Александр, страдавший флюсом, устроился на неширокой лавке возле очага, где мы варили суп и грелись. Он провел ночь посреди собранного в хижине птичьего двора — предмета забот хозяйки, которая поминутно входила, чтобы убедиться, что все ее индюки и гуси на месте. Лишенные всего, страдающие от холода, изнуренные усталостью, дурно спавшие, готовые с рассветом продолжить путь, безропотно ожидали мы событий, которые принесет нам завтрашний день. По приказу Его Императорского Высочества была остановлена польская почтовая карета, направлявшаяся в Варшаву. Она везла значительную сумму денег, что было неожиданною находкою для нашего войска, но поскольку оказалось, что деньги принадлежат не казне, а частным лицам, то Великий Князь приказал ее отпустить.

{23 ноября/5 декабря). Мы тронулись в путь. Прежде чем я села в карету, пришел камердинер Куруты и принес мне два стакана чаю. Не умею выразить, с какою радостью поделили мы их между собою. Ни одно изысканное кушанье, ни одно самое роскошное блюдо никогда не вкушалось с большим наслаждением, ни одно приношение никогда не принималось с большею благодарностью. Подкрепившись этим угощеньем, мы добрались до местечка Козеницы, где власти в парадных мундирах явились воздать почести Великому Князю: еще не все были охвачены революционным духом. Я устроилась в одном польском семействе, где нашла самый любезный прием. Нас пригласили отобедать. Его Императорское Высочество остановился лишь для того, чтобы перекусить, и войско продолжило поход до Зелехова, где мы вышли из экипажей в старом разрушенном монастыре, с длинными коридорами, вроде описанных в романах Радклиф [34] ([34] Радклиф Анна (1764—1823), английская писательница, автор «готических» романов.). На эту ночь они должны были стать нашими дортуарами. Выйдя из кареты, княгиня тотчас направилась в костел, чтобы помолиться. Мы вошли туда после нее, и хотя церковь была католическая, я на коленях благодарила Господа, что Он сберег столь дорогие мне существа, и просила Его помочь нам в наших мучительных обстоятельствах.

В давно необитаемых комнатах было чрезвычайно холодно, а камины, заброшенные трубочистами, грозили пожаром от первого же огня, который мы попытались разжечь. Однако, все обошлось. Мы сожгли все деревья, бывшие в нашем распоряжении, и за неимением большего принуждены были сломать и деревянную решетку, ограждающую монастырь. Наконец, мы расположились, частью на соломе, частью на старых готических стульях, ножки которых, расшатавшись и подогнувшись под тяжестью монахов, некогда на них сидевших, были весьма слабой опорой для нынешних беглецов из Варшавы. Оглядев при свечах старые портреты, музыкальную пьесу в рамке, с готическими нотами, и путевую карту края, на которой мы с грустью рассматривали дорогу, что ждала нас впереди, каждый из нас постарался предаться сну.

(24 ноября/6 декабря). На рассвете, когда мы собирались тронуться в путь, явился из Варшавы г-н Волицкий. Он побывал у Великого Князя. После их свидания он вступил в разговор с М., адъютантом Его Императорского Высочества, и тешился небылицами о происходящих событиях и о мнимом преследовании, коего нам следовало ожидать со стороны наших врагов. Об этом было доложено Великому Князю. Волицкий уехал. Следствием его визита стала оскорбительная для нас брошюра, напечатанная в Варшаве. Не без тревоги пустились мы в путь и прибыли в Гуру возле Пулавы 24 ноября/6 декабря. Наша артиллерия уже выходила из лесу перед Гурою (владенье кн. Чарторижской [35] ([35] Чарторижская (урожд. гр. Флеминг) Изабелла (1746—1836), княгиня, мать Адама и Константина Чарторижских, принцессы Марии Вюртембергской и гр. Софьи Замойской. Непримиримая сторонница независимости Польши. Писательница.) и приближалась к нашим казармам, как вдруг сигнал тревоги заставил ее повернуть обратно, и я увидела, как она мчится во весь опор, во главе с ген. Герштенцвейгом. Среди нас тотчас распространился слух, что напали на наш арьергард и Великий Князь захвачен в плен: никогда еще не была я столь напугана, как в ту минуту. Мы все уже вышли из экипажей и с тоской ожидали ареста, княгиня дрожала, как в лихорадке. Наконец, через долгие полчаса прискакал галопом адъютант Безобразов [36] ([36] Безобразов Сергей Дмитриевич (1801 — 1879), генерал-адъютант, генерал от кавалерии. Службу начал юнкером Кавалергардского полка (1824). Корнет л.-гв. Подольского кирасирского полка (1828). Адъютант Вел. Кн. Константина Павловича (1830). За отличия в сражениях в июле 1831 г. пожалован во флигель-адъютанты.) и объявил, что сейчас будет и Великий Князь, живой и невредимый. И в самом деле, он появился через несколько минут. Невозможно было выразить мою радость при виде его. Я побежала ему навстречу, он был верхом и остановился, чтобы поговорить со мною.

Все, наконец, успокоились, я перевела дух и только тогда решилась покинуть переднюю княгини, где все мы собрались, и расположиться в отведенной мне квартире. То была совсем не большая, но чистая солдатская изба, коей единственная комната, поделенная надвое скверною перегородкою, дверь которой не закрывалась, поначалу была наполнена кое-кем из наших, не имеющих угла. Разделяя общее несчастие, мы делили меж собою и убежище, коему могли бы позавидовать лишь жалкие нищие, и потому я вместе с теми, кто составляли мое семейство, поместились по одну сторону перегородки, а г-жа Тимирязева с мужем и людьми и кн. И. Голицын — по другую.

Мы узнали, что в польском отряде, вызвавшем нашу тревогу, был и славный, и верный Конно-егерский полк, и что сей отряд сопровождал нас издали, имея приказ наблюдать за нашим движением, но отнюдь не намереваясь нападать на нас. Поскольку ничто не возбуждает большего смеха, чем минувшая опасность, тем более ложная тревога, то остаток сего дня мы провели веселее, нежели предыдущие. Мнимое нападение дало повод к шуткам, а следствием нашего положения бывали довольно смешные сцены.

(25 ноября/7 декабря). Итак, Великий Князь явился, княгиня успокоилась, все войско сделало привал. Тотчас занялись переправою чрез Вислу. По-сколку в Пулавах имелось только семь лодок, войско потратило более двух дней, чтобы переправиться чрез реку, притом Уланский полк пришлось послать в Кази-мерж, где он перешел на правый берег и соединился с нами лишь три дня спустя.

ГЛАВА 5. От Гуры до отъезда из Пулавы

Итак, избавившись от тревог и совершенно успокоившись как насчет мнимого нападения, так и намерений вражеского войска, бывшего впереди нас (ген. Моравский со своей артиллерией отступил, чтобы освободить нам дорогу), я перевела дух и смогла, наконец, вкусить недолгий отдых, тот душевный покой, в коем я столь нуждалась и коему предалась с еще большим наслаждением под влиянием близости Пулавы, где жила особа [37] ([37] Замойская (урожд. кнж. Чарторижская) Софья (1778—1837), графиня, жена Станислава Замойского. С 1826 г. статс-дама.), с которой около шести лет я была связана живой и взаимной дружбой. С прибытием в Гуру ничто не переменилось для меня после десяти дней волнений, тревог, страданий, сожалений, неуверенности в будущности, которая казалась мне уже прошедшею, ничто не могло улучшить ни моего положения, ни положения моего мужа и сына. Нам все еще недоставало самых необходимых для жизни вещей. Переправа чрез Вислу еще не закончилась, и мы могли по-прежнему опасаться каких-либо помех. Даже то минутное удовлетворение, которое я должна буду испытать, переправляясь чрез реку, вовсе не казалось мне чем-то несомненным, и однако же, я предалась отдыху. Вечером наше несчастное общество собралось у меня. Собрание было шумное, мы были почти веселы, и я была в состоянии улыбаться некоторым сценам, которые наше ненадежное положение делало порой весьма забавными.

Но мысленно я уносилась в Пулавы. Я пошла на берег Вислы. Последние ясные дни, полная оттепель, по-весеннему теплая погода, лучи солнца, отражающиеся в водах реки, зрелище все еще прекрасной природы, столь сильно отличающееся от вида нашего несчастного войска, Пулавский замок при свете угасающего дня, воспоминания, сожаления, мысль о теперешнем положении и мрачные предчувствия волновали мне душу. Разные чувства владели мной. Взгляд мой остановился на противоположном берегу, и я залилась слезами. В первый раз со вниманием взглянув на то место, куда еще недавно я приезжала, когда вздумается, поглощенная своими мыслями, возвращалась я в свое жалкое убежище.

Особа, которую на другой день я должна была увидать в Пулавах и к которой питала истинную привязанность, в тот момент внушала мне какое-то беспокойство, и впервые недоверие примешивалось к дружескому чувству, соединявшему меня с нею. Дочь старой княгини (Чарторижской), коей ненависть к России была неукротима, сестра князя Адама, сама мать пятерых сыновей, кои все бросились в революцию, к тому же истинная полька, от самого рождения окруженная партией, которую называли патриотическою. разве не могла она, при всей своей умеренности, дать увлечь себя своим соотечественникам и, особенно, подпасть под влияние своей матери? Кроме того, тогда казалось, что революция, начавшись резнёю и ужасами, достойными варварских веков, стала принимать более серьезный оборот. Они могли надеяться на успех, и самые дерзкие уже предвидели его, могли опираться на дух времени, и эпоха, казалось, в некотором роде благоприятствовала им. Ложные предположения, основанные на ложных суждениях, заставляли их верить в возможность иностранной поддержки, а сугубая набожность ожидала помощи Свыше в том, что с упрямством называли славным делом, народным делом, благороднейшим делом.Таков был в тот момент дух, господствовавший в Польше, по крайней мере среди знати и в армии.

И снова повторю, что хотя мне всегда казалось, что гр. Замойская умеренна, рассудительна, благоразумна, привязана к своему краю и признательна за сделанное ему добро, желая видеть его еще более счастливым и с терпением перенося злоупотребления, что случались и повсюду неизбежны, но я, однако, думала, что нынешние события могли оказать на нее неотразимое влияние, под которым тогда находились все ее семейство и почти весь край. Такая перемена должна была разорвать узы дружбы, и сама я почти не надеялась на радушный прием, который находила у нее в более счастливые времена. Каково же было мое удивление, когда, предаваясь своим грустным размышлениям, я получила письмо от графини. Она только что узнала, что я нахожусь среди несчастных спутников Великого Князя, и поспешила написать ко мне. Помещаю здесь это столь любезное письмо, последнее доказательство до той поры неизменной доброжелательности графини ко мне. Пусть прочтут его и да будет мне позволено засвидетельствовать здесь чувства признательности и любви, которые она мне внушала.

Письмо гр. Замойской

«О, моя милая, любезная княгиня, мне говорят, что вы недалеко от нас, а я не могу ехать к вам! Пишу к вам, лежа в постели. После нескольких дней нравственных мук, ужасных тревог, страданий и тоски силы совершенно оставили меня.

Я больна и едва вижу, что пишу. Прошу вас дать мне весточку о себе. Нуждаетесь ли вы в чем, могу ли я быть вам полезною, располагайте мною, вы меня очень обяжете. О, кто бы мог сказать неделю тому назад, когда я отвечала на последнее ваше письмо, что я возьмусь за перо при таких обстоятельствах! На сердце у меня тоска и тревога, уверяю вас. Обнимаю вас, любезная княгиня, с прежним дружеским чувством. Да хранит вас благое Провидение! Напомните обо мне князю и позвольте поцеловать Евгения. Известите меня о здоровье княгини Аович, я очень о ней тревожусь и терзаюсь тем, что ни к чему не пригодна, будучи нездорова, к тому же вчера я подвернула ногу и не могу ходить. Любезная княгиня, скажите, могу ль я быть вам полезною, я была бы этим счастлива».

Могла ли бы я описать приятное чувство, которое испытывала тогда? Это письмо, обнаруживая, что у меня есть еще друзья в краю, который я покидала столь неожиданно и который, вероятно, никогда более не увижу, теперь дало новое направление моим мыслям и привело меня в столь хорошее настроение на весь остаток вечера, что я смогла, наконец, вкусить сладость сна. То было в первый раз после нашего оставления Варшавы, т.е. за десять дней. Я ответила графине и поручила полковнику Турно, адъютанту Великого Князя, доставить мое письмо, как он доставил мне и письмо графини.

Поскольку войско потратило два дня на переправу чрез Вислу, так как в нашем распоряжении было только шесть или семь лодок, то мы попали в Пулавы лишь 26 ноября/8 декабря (в среду). Воспользовавшись первым паромом и зная, что Великий Князь должен остановиться в Пулавах, я опередила прочие экипажи, переехала в сопровождении адъютантов Турно и Киля [38] ([38] Киль Лев Иванович (?—1851), генерал-майор Свиты Его Императорского Величества. В 1815—1819 гг. по поручению Вел. Кн. Николая Павловича рисовал костюмы русской армии. В 1830 г. адъютант Вел. Кн. Константина Павловича. С 1839 г. жил в Риме, был начальником над русскими пансионерами Академии Художеств. Почетный член Академии Художеств.) и вместе с сыном отправилась в замок. Было 8 У% часов утра, графиня спала, но ее разбудили. Я нашла ее в постели, больную, падшую духом. Я бросилась ей на шею, она обняла меня, рыдая, и выказала мне трогательные знаки любви. Понятно, что разговор наш был очень печален. Мой рассказ про резню в варшавскую ночь и про все ужасы, последовавшие за восстанием, заставил ее содрогнуться. Она много плакала и, казалось, предвидела несчастия, угрожавшие ее отечеству. Не знаю, были ль ей уже известны образ действий ее брата (кн. Адама 4<арторижского>) и поступки ее сыновей... У нее вырвалось восклицание: «Боже мой, Боже! Почему окруженье Великого Князя было так дурно?» Мы много говорили о Его Императорском Высочестве и о княгине. Я объявила ей, что они намереваются посетить ее. Я провела с графинею около двух часов. Она предложила мне все, в чем я могла иметь нужду, и даже деньги, умоляя взять в дорогу 200 или 300 червонцев. Но я упорно отказывалась и приняла лишь кое-какие необходимые предметы туалета (чепец, шемизетку, перчатки, зубную щетку, а для Евгения ночную рубашку маленькой графини Элизы).

Пробило десять часов, и доложили о прибытии Великого Князя. Я удалилась с тоскою в сердце. Графиня благословила меня в последний раз, как делала это обыкновенно, она относилась ко мне, как к дочери. Выходя из спальни, я встретила принцессу Марию Вюртембергскую [39] ([39] Вюртембергская (урожд. кнж. Чарторижская) Мария (1768—1854), принцесса, с 1784 г. супруга принца Фридриха-Людовика-Александра Вюртембергского, племянника прусского короля Фридриха II. В 1792 г. брак был расторгнут по политическим мотивам.), сестру графини, которую увидала впервые в жизни. Я была очень взволнована и не имела времени познакомиться с нею, я только сказала: «Боже мой, принцесса, в какой ужасный момент я вам представляюсь», — и сделав глубокий реверанс, я вышла. Визит Великого Князя был недолгим. Видя переживания графини, он изволил произнести несколько утешительных слов о поведении ее сына Владислава, сказав, что предпочел бы по-прежнему видеть его при должности, как и двух прочих адъютантов-поляков. Он предложил графине все возможные утешения, в коих нуждалось материнское сердце. Великий Князь посетил также старую княгиню. Их свидание не было приятным, и спустя четверть часа конвой получил приказание ехать. Забывая долг гостеприимства и не проявляя должного уважения к особе Августейшего гостя, явившегося отдать ей последний визит, княгиня приняла его со словами: «Итак, Ваше Высочество, я говорила вам, что отомщу за себя, и сдержала слово!» Само собой разумеется, что после этого их встреча не могла длиться долго.

Кто бы мог сказать в тот момент, когда я входила в комнату графини, где нашла ее погруженной в печаль, плачущей об ужасном происшествии, которое предвещало столько бедствий ее стране, кто бы мог сказать, что месяц спустя эта же особа, чья обворожительная прелесть очаровывала всех и покоряла сердца, будет заодно со своими сыновьями-мятежниками!.. Я умолкаю, потому что страшусь бросить хулу на существо, которое так любила. Я хотела бы лучше накинуть вуаль на эти грустные обстоятельства, принуждавшие меня разорвать узы, которые были мне дороги и казались столь прочными. Итак, мои предчувствия не совсем обманули меня. И как отдаваться отныне живой привязанности к тому, кто объявляет себя врагом моего Государя и моего Отечества? Но притом, как разрушить узы, питавшие душу? Что-то всегда остается, и коль скоро их удается разорвать, то это лишь дань, которую платишь долгу, остальное же неизгладимо. Ибо и самые сожаления либо хула есть отголосок первого чувства, наполнявшего сердце.


http://elcocheingles.com/Memories/Texts/Golitsina/golitsina.htm

завтрак аристократа

Никита Окунев Дневник москвича 1917–1920 Книга первая - 9

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2897322.html и далее в архиве


1917 г.





2 сентября. «Военный министр получил от министра-председателя сообщение, что Корнилов сдался и арестован в Ставке Алексеевым.» Так официально объявил временно командующий войсками московского округа подполковник Рябцев. И наш голова В. В. Руднев приглашался в кабинет, но, как пишут, отказался. Таких министров, я думаю, в одной Москве найдутся тысячи. Немного же, стало быть, требуется теперь для министерской должности. Как ни бьемся, а, должно быть, не миновать нам приглашать для водворения порядка в нашей земле — великой и обильной — варягов (если они сами не придут к нам). В Думе городскими делами совсем не занимаются, все болтают про «текущие моменты» и сочиняют резолюции, которые жизнь нисколько не улучшают. В частности, голова сообщил Думе, что Каледин еще не арестован и «сеет контрреволюцию, разъезжая по Донской области, объявляя мобилизацию и собирая вооруженные части, в распоряжении которых имеются и артиллерия и броневики». В прениях вчерашнего думского заседания Н. И. Астров сделал сильный бросок партии социал-демократов: «Возьмите власть — она валяется на улицах Петрограда», и тем самым «убил-ушиб Лебедь белую» — Керенского, который все еще никак не раздаст затасканные министерские портфели. Мало охотников управлять «взбунтовавшимися рабами».


Не собрал я этим летом Божьей жатвы,
Не писал благовествующих стихов,
Видел низость, празднословье, лживость клятвы,
Миллионы обезумевших рабов.
Не дышал я этим летом духом луга,
Ни единого не встретил я цветка,
Видел руку, что заносит брат на друга,
Знал, что радость хоть близка, но далека.
Не узнал я этим летом поцелуя,
Слышал только тот позорный поцелуй,
Что предатели предателям, ликуя,
Раздавали столько, сколько в море струй.
Этим летом — униженье нашей воли,
Этим летом — расточенье наших сил,
Этим летом — я один в пустынной доле,
Этим летом — я Россию разлюбил.

Это спел в конце «этого лета» К. Бальмонт. Не правда ли — как это грустно, красиво и правдиво?!


4 сентября. 1-го сентября Временное правительство издало новый Манифест исторического значения. В нем объявлено, что «государственный порядок, которым управляется Русское государство, есть порядок республиканский и (правительство) провозглашает Российскую республику». «Для восстановления потрясенного государственного порядка Временное правительство передает полноту своей власти по управлению пяти лицам из его состава, с министром председателем во главе» и т. д.

Значит, «Директория» ввелась и объявлено, что в совете пяти будут Керенский, Терещенко, Верховский, Вердеревский, Никитин. Но едва ли и это поможет России. Мало кому нравится своевластие власти: образ правления Россией должно установить Учредительное Собрание, а не Керенский и К°.

Корнилов сдался добровольно при условии, чтобы признать виновным только его одного, а всех других лиц, пошедших было с ним, от суда и следствия освободить. Тем не менее вместе с ним арестованы Лукомский, Романовский, Плющик-Плющевский.

В. В. Шульгин освобожден. Вот теперь его послушать или почитать. Да где тут! Разве дадут ему теперь свободу слова и суждений. Не по носу его литература нашим вреправителям!


5 сентября. Распоряжение Керенского о предании ген. Каледина суду за мятеж и о заключении его под стражу отменяется. Каледин должность атамана сам передал добровольно своему товарищу Богаевскому.

Пуришкевич освобожден из Выборгской одиночной тюрьмы. Ему никакого обвинения не предъявлено.

В. А. Маклаков о выступлении Корнилова обмолвился словами Талейрана: «Это больше, чем преступление. Это ошибка.» Совершенно правильно.


6 сентября. Президиум Петроградского Совета р. и с. д. в полном составе, то есть Чхеидзе, Анисимов, Гоц, Дан, Скобелев, Церетели и Чернов, сложил свои полномочия. Причина — принятие большинством голосов Совета постановлений, продиктованных большевиками. Да! большевики мало-помалу делаются все сильнее и сильнее. С ними скоро придется считаться всей России или они будут считаться со всеми друг ими, то есть с «небольшевиками». В Московском Совете р. и с. д. вчера большинством 355 голосов против 254 принята их резолюция, в общем, требующая немедленного предложения всем воюющим народам всеобщего демократического мира, немедленной отмены смертной казни на фронте, немедленной отмены частной собственности на помещичьи земли без выкупа, беспощадного обложения крупных капиталов и имущества, конфискации военной прибыли, передачи власти в руки пролетариата и революционного крестьянства, вооружения рабочих и т. д.

Вчера в Московской Думе утвержден доклад о переходе в ведение города милиции, и штат ее на сумму 24 млн. руб. По этому поводу Астров напомнил Думе, что «Протопоповская» полиция и та обходилась только в 8,5 млн.


7 сентября. В «Социал-демократе» объявлено: «Сегодня — парад войск московского революционного гарнизона. Посылайте на Красную площадь к 5-ти часам вечера рабочие делегации с приветствием революционным солдатам! Превратите этот парад в братание с революционными солдатами, демонстрацию единения рабочих и солдат.»

А давно ли, перед двунадесятыми праздниками, как завтра, — (Рождество Пресвятой Богородицы) — и солдаты, и рабочие спешили в храмы Божии и мирно молились. Ни парад этот, ни демонстрация благу народному не помогут. Бог отступился от нас, да и недостойны мы Его милости. Московские католики говорят, что их ксендзы в своих проповедях указывают уже на православных как на неверующих и говорят, что за это Бог и победы не даст православным, а были победы у итальянцев, французов, баварцев, и это потому, что те — католики и с политикой Бога не забыли.

Вот образец современных «подпольных» произведений:
Уж сколько лет твердят народу,
Что лесть гнусна, вредна; а только все не в прок,

* * *

И в сердце льстец всегда отыщет уголок.
России как-то Бог послал свободу.
В восторге от грядущих благ,
Россия сшила красный флаг.
И уж республикой себя вообразила.
На ту беду Германия бежала,
Взглянула на свободный флаг
И порешила: «Тут мне крах,
Поди же, как сложилось глупо.
И кто б предвидел этот трюк,
Ей-ей, останусь я без брюк,
Без Лотарингии, без Круппа,
А впрочем, чем не шутит черт —
Я дипломатка первый сорт,
Весь век морочила доверчивые души,
Шепну: на пару слов — авось, развесит уши.»
Забрала белый флаг, тихохонько подходит;
Вертит хвостом, с России глаз не сводит
И говорит так сладко, чуть дыша:
«Россиюшка, как хороша,
Какие митинги, какие стачки,
Как это ловко ты вывозишь всех на тачке,
Как ты шагаешь смело, прямо,
Какая у тебя широкая программа,
Какое мужество у тебя в груди,
Какой великий путь намечен впереди.
Другие сеют рожь, ячмень да яровые,
А ты одна вертишь вопросы мировые;
Что если бы, сестрица,
При красоте такой решилась ты мириться,
Ведь ты у нас была б жар-птица!»
Российская с похвал вскружилась голова,
От радости в зобу дыханье сперло,
И на приветливы немецкие слова
Взяла и рявкнула во все большое горло:
«Долой войну, прочь с фронта и с завода!» —
Флаг выпал, и… Прощай, свобода…
Сей басни смысл найти читатель сам сумеет,
Наш чистый красный флаг еще сегодня реет,
Но если станем мы брататься, а не драться —
Не поручусь, что завтра может статься.

Теперь за появление такой сатиры газету прихлопнут, а редактора посадят в Петропавловскую или пошлют в Кронштадт.

12 сентября хотят собрать «демократическое совещание», где думцев и кадетов уже не будет. На этом совещании предполагается указать правительству, какого курса ему держаться и из каких персон слиться. Одним словом, чуть не «учредительное» собрание! Чтобы подделаться под масть грядущей власти — новый военный министр Верховский, что называется, «землю роет»: предполагает в ближайшем будущем произвести полную замену всего руководящего состава в Ставке, включая генерала Алексеева. Значит, новых лиц на командные должности, считаясь лишь со взглядами и способностями, но не с чинами и опытом. Свои проекты Верховский доложил в бюро Центрального исполнительного комитета. Берегись, Керенский, то тебя Брусилов было повалил, но теперь то же хочет сделать другой генерал (только с другой стороны). По его словам, Корнилов хотел «превратить расстроенные части в настоящее войско пулеметами, нагайками и плетьми», а он хочет сделать это проведением в сознание войсковых масс здоровых идей чрез посредство командного состава и общественных организаций. Ошибаетесь, товарищ генерал! Про Алексеева он выразился, что тот «не может оставаться на своем месте, ибо не понимает психологию современной армии». Какой вздор! Кто не понимает теперь этой психологии, да и что ее понимать, когда она вредна, ее нужно искоренять, как неудачную прививку в здоровом организме. Об этом и старался Алексеев, и не его вина, если ему не дают этого сделать новоявленные авантюристы.

Второй неотложной задачей Верховский считает сокращение численного состава армии. Конечно, это следует сделать, если правда, что только одна десятая призванных состояла в рядах бойцов, а девять десятых — в тылу.

Рузский и Драгомиров отказываются принять новые назначения.

С Кавказского фронта сообщают, что в горах выпал снег, глубиною местами по полутора аршин, и кое-где свирепствует метель при морозе в 19°. А там, кажется, войска не обутые, не одетые. Вот и воюй тут! Стало чувствоваться, что война догорает: еще два-три события крупных на фронтах или даже в тылу — и все побросают оружие и сольются в единодушный рев: «Долой войну!» Дальше невозможно. Я уже предсказываю, что война кончится к 19 ноября сего года, то есть тогда, когда ей исполнится 40 месяцев. Бог дальше не потерпит!

О параде и демонстрации 7 сентября отзывы кисловатые. Общее впечатление: «Проходили войска. Было несколько тысяч депутатов от рабочих, в том числе много женщин. И не было Москвы!»

За неимением материала писать об этом ненужном празднике московских бездельников, какой-то репортер остановился на «торжественном» слиянии звуков революционных песен и колокольного кремлевского звона. Слава Богу! Я не был на Красной площади, не слышал этого кощунственного звукового хаоса, а то бы заплакал горькими слезами, до того это противно моей мирной и скорбящей душе!

Да! На маневрах, предшествовавших параду на Красной площади, изволили присутствовать городской Голова Руднев и Председатель московского Совета р. д. Хинчук. Руднев сообщил потом представителям печати, что революционные войска, по его мнению, представляют теперь внушительную силу и что они сумели бы справиться с Корниловым. Так, значит, вот для чего теперь существует у нас войско: не для врагов внешних, а для внутренних!


11 сентября. Войсковой казачий круг в Новочеркасске, выслушав объяснения Каледина, признал его действия не изменническими и объявил правительству, что казаки о контрреволюции не думают и Каледина не выдадут. Мало-помалу складывается такое впечатление, что Корниловская и Калединская история — сплошное недоразумение и чуть ли не сам Керенский готовился сделать какой-то переворот, да не сговорился как следует, с кем нужно. В казачьем «парламенте» кто-то ввернул такую фразу: «Хотя Керенский и великий человек, а слова своего не сдержит.» Начинаем понемногу развенчивать «великого человека».

Московский Совет рабочих и солдатских депутатов также полевел настолько, что его президиум во главе с Хинчуком и Урновым сложил свои полномочия.


12 сентября. † Был вчера на похоронах своего старинного приятеля и хорошего человека Сергея Никифоровича Хренова. Царство ему Небесное!

Объявлено, что с 15 сентября паек хлеба для москвичей увеличивается до 3/4 фунта, но фунт белого хлеба уже стоит 36 копеек, черного — 20 коп. Про вольную (то есть тайную) покупку хлеба рассказывают (и оно действительно так) прямо чудеса: мешок муки пшеничной покупают за 400 р., фунт сахара по 4 р., сотню яиц 30–40 р. и т. п.

Министром внутренних дел назначен Никитин, с сохранением и почтово-телеграфного портфеля; но вообще-то «хозяина в стране нет», как выразился на московском кооперативном съезде, открывшемся вчера, С. Н. Прокопович, и «необходимо, чтобы он появился как можно скорее». Это говорит министр-социалист. Кооперативы заговорили по-новому, они почувствовали национальную тревогу и стоят за идею национальной коалиции всех живых сил страны. Значит, в Демократическое совещание (отложенное до 14 сентября) будет внесена представителями кооперации, то есть 20 млн. россиян, такая нотка, которая будет не по губе большевикам, уже считавшим, что они большинство, что власть в их руках. Напечатаны ответы наших врагов на предложение Папы. Они признают, что таковое предложение служит достаточной основой для открытия мирных переговоров, и они согласны приступить к ним. Чего же, казалось, ждать дальше? Момент подходящий для немедленной приостановки военных действий, но, видно, такой вопрос не моего ума, по крайней мере, и наша печать и заграничная — союзная — в общем, считает такой ответ пустым местом: «Нет, дескать, ни одного конкретного предложения». И, видимо, все будут ждать непременно «конкретных предложений», а до того времени продолжать давать немцам возможности все большего и большего завоевания в России с изумительной для них легкостью. Тот же Прокопович, как член правительства, подтвердил на кооперативном съезде, что немцы перешли под Ригой Двину без урона хоть бы одного германца и без пролития капли немецкой крови. А сколько при этом погибло наших, хотя бы и бегущих только?

Начальником штаба Верх. главн. назначен Духонин, а Главнок. Северного фронта — Черемисов. И мой сын тоже получил «новое назначение», то был командиром роты, а теперь каким-то «боевым …ром» в 416-м полку. (Сам Алексеев говорит теперь определенно, что «положение армии непоправимое», значит, пора бы уже инструктировать не бои, а демобилизацию. Что уж ждать хорошего от непоправимой армии!)

Алексееву выдан Верховным Керенским аттестат своего рода: «Своим мудрым вмешательством он быстро и бескровно восстановил порядок!» Кто-то выдаст аттестат Керенскому за его фейерверочную деятельность, которая, как видится, уже приходит к концу и уже потрескивает только, едва мигая своими замирающими вспышками. Каледин торжественно реабилитирован казаками, и ему опять вручили «пернач», эмблему власти атамана. То был суд скорый и правый, но вот приходит к концу и суд длинный и, вероятно, не совсем правый, над Сухомлиновым и его женой. Уже отговорили свои речи прокурор и защитники, из них замечательная по здравому смыслу и остроумию речь защитника Сухомлиновой М. Г. Казаринова. Несомненно, что она виновата не в измене России, а только «постольку поскольку» она молодая баба, любившая приятно пожить, и истеричная, как все ее поколение. Да и сам Сухомлинов скорей ротозей, русский разгильдяй-барин, чем предатель родины. От души желаю им, если не оправдания, то самой мягкой кары, в том, в чем обвиняют, виноваты, может быть, сотни тысяч буржуев, живущих главным образом для себя, жены и детей и не задающихся более возвышенными и широкими перспективами.


13 сентября. Буди Имя Господне благословенно отныне и вовеки!

Вчера к вечеру совершенно неожиданно приехал ко мне с войны мой молодой герой Леля. «Не дезертировал ли ты?» — был мой первый вопрос, и он всерьез поспешил познакомить меня со своим послужным списком, составленным командиром 416-го пехотн. Верхне-Днепровского полка. Из списка видно, что он зачислен в полк 4-го апреля сего года, с 6-го мая был в ударной команде, которою с 11 по 21 июля даже командовал, а затем получил командование пятой ротой. Затем его наградили Солдатским Георгиевским крестом 4-й степени и ввиду украинизации полка перевели на службу в 54-й саперный батальон, куда он сейчас и направляется. В походах и делах, как сказано в списке, «находился против австро-германцев с 4 апреля 1917 года по 26 июля 1917 года». Ранен и контужен не был. К списку приложен перечень боев и операций, в которых принимал участие прапорщик Окунев.

Оборона позиций у дер. Рудка-Миронская, у ст. Мегшцув, между Лесным хребтом «Клюв» и обренговским лесом, у м. Козова, у дер. Брыкуля-Нова, у местечка Янув, на восточном берегу р. Серет, у стыка дер. Сухостав и Яблонув, у дер. Дуковцы и Пусталувка, у Рахув-Кант и Воеводинце. А главные страшные бои 17 и 18 июня, 9−10 июля, 11 июля между Лесным хребтом «Клюв» и обренговским лесом и у деревни Понталика и Выбрановка. За такую боевую службу кроме солдатского креста он представлен к орденам Св. Анны 4-й степени (7-го июля), Станислава 3-й ст. с мечами и бантом (22 июля), Св. Анны 3-й степени с мечами и бантом (14 августа) и к чину подпоручика (22 июля).

А сегодня в 9 час. утра вдруг получаю такую телеграмму: «Согласно справке, полученной из Ставки, прапорщик 416-го Верхне-Днепровского полка Окунев жив-здоров, состоит в полку налицо. Секретарь при Председателе Городской Думы Садыков.» Это ответ на телеграмму, посланную И. П. Демидовым М. В. Родзянко еще 29 июля. Но лучше поздно, чем никогда.

Молодой воин приобрел на войне новые, несвойственные ему черты некоторой серьезности, стал немного нервен, все еще, конечно, находится под впечатлением бедовой жизни, но в общем выглядит неплохо. Рассказов уйма, и все, хотя интересно, но для военного времени более или менее известно, как одинаковое со множеством доказательств выносливости русского человека.

Буди Имя Господне благословенно отныне и до века!

Главнокомандующим Юго-Западным фронтом назначен ген. Володченко. Генерал-квартирмейстер при Верх. глав. ген. Дидерих.

Сухомлинов признан виновным в государственной измене (сознательное способствование неприятелю отвергнуто), в подлогах, в превышении и бездействии власти, а супруга его оправдана. Приговор суда пока еще не объявлен.


15 сентября. Наряду с бесчисленными беспорядками в городах и селах Российской «режпублики», своею обыденностью уже не пугающих нас, надо все-таки отметить крупные беспорядки в Тамбове и Козлове и их уездах. Разграблена масса лавок, свыше 20 имений. Грабят, жгут хлеб, расхищают имущество, и все это делает наше воинство. Начинается обыкновенно на каком-нибудь рынке, где унюхают тухлую рыбу, и пойдут без разбора уничтожать и воровать все, что подвертывается под руку.

Беднягу Сухомлинова законопатили в каторгу без срока. Подлоги, превышение и бездействие были безусловно, но была ли измена государству — это такой вопрос, который разберет впоследствии история, а не те присяжные заседатели, которые, боясь, вероятно, всяческого самосуда, изрекли свое «да, виновен» не без колебаний совести.


16 сентября. Заседание Демократического совещания открылось 14 сентября в Петроградском Александровском театре. Присутствует свыше 1.200 человек. Председательствует Н. С. Чхеидзе. В его приветственной речи есть такая крылатая и правдивая фраза: «Вместо скачка в царство свободы был сделан прыжок в царство анархии.» Керенский, по обыкновению, говорил много, стяжал «бурные аплодисменты», но утешительного в его речи было мало. «Немецкая эскадра, ознакомленная с положением вещей, приближается к Финскому заливу.» Это — самое главное в его речи, пересыпанной проклятиями врагам революции, которых, по его мнению, много и справа и слева. Верховский сказал, что Германия, почувствовав слабость нашей армии, делает попытки предложить сепаратный мир за счет России, отдавая Франции и Англии все, что им нужно, делясь за счет родины нашей. Но союзники наши ответили на такое предложение категорическим отказом. Но как скверно в наших войсках! «Флот, — говорит, — не отказывается выполнять боевые распоряжения, но он убивает своих офицеров… Дезертиров у нас уже 2 млн.»

† На Балтийском море у о. Эзель взорван немцами миноносец «Охотник», спаслось только 11 матросов, из офицеров никто не попытался оставить своего судна — все погибли! Генерал-Губернатор Некрасов донес правительству, что тальман Маннер сорвал государственную печать, наложенную на двери Сейма, и объявил заседание Сейма открытым. В заседании присутствовало только 80 депутатов. Сейм в спешном порядке (в 20 минут) принял законопроекты о верховных правах Финляндии, о 8-часовом рабочем дне и коммунальных выборах.

По постановлению Симферопольского совета р. и с. д. в Алупке арестован П. П. Рябушинский. Правительство послало срочное распоряжение об освобождении Рябушинского и о привлечении к уголовной ответственности самочинных арестовывателей.

На почве продовольственной сумятицы происходят беспорядки в Астрахани, в Ташкенте и в Киеве.

Ленин и Зиновьев появились в Петрограде и даже пытались принять участие в демократическом заседании, но президиум не согласился на допущение их. Все-таки арестовать их пока не удалось.


18 сентября. Демократическая болтовня в Александровском театре продолжается. М. И. Скобелев высказался за коалицию, даже с кадетами. А. С. Зарудный защищал кадетскую партию от обвинений в заговоре с Корниловым. Речи Чернова, Богданова, Каменева и других показывали, что эти вожди сродни Ленину и немцам. Несколько раз говорил И. Г. Церетели. Он пользуется особенным фавором: никому так громко не аплодируют. Он высказывается за образование «предпарламента» с участием цензовых элементов, и пред этим органом правительство должно быть ответственно. Ну что же! Пожалуй — это лучше засилья Советов. А тут как раз известия из Ташкента, что там вся власть и военная и гражданская захвачена Советами. Одним словом, повторение Кронштадтских или Царицынских безобразий.

Англичане на французском фронте произвели удачное наступление и взяли около 2.000 пленных.


19 сентября. Стало холоднее. В 12 ч. дня только 5° тепла, а рано утром, вероятно, был градус мороза.

В Нижнем грузчики предъявили новые требования — 112 р. 50 к. с 1.000 пудов, это составит заработка в месяц не менее 1.000 р. Мускульная сила людей, от рождения здоровых, неприхотливых, так теперь ценится, как ни одно из других занятий, которые также считаются за труд. Что это — равенство или захват человеческой жизни грубой рабочей силой?

В Омске сам гарнизон произвел выборы Командующего войсками округа: избран подпоручик Яницкий.

В Екатеринославе Совет р. и с. д. самочинно распустил по домам солдат призыва 96, 97 и 98 гг.

И это в то время, когда в Александринке идут бесконечные и уже скучные споры о том, что делать дальше, какую власть завести: коалиционную или чисто демократическую. Говорить-то говорят без конца и без толка, да еще сколько пишут все о том же. Послушать — все такие умные, понимающие, а дела-то самого нет и нет. Да, может быть, его и некому делать, когда на этом совещании столько дней сидят более 1.200 чел., да столько же, если не больше, вожаков других партий пишут теперь или словесно на различных докладах критикуют тех. Конечно, таким занятием все они завалены по горло, и им некогда уже что-нибудь делать активное. Демагоги несчастные!

Из всех речей 17-го и 18-го всех симпатичнее оказались произнесенные грузинами. Благородная и политически мудрая нация! Она видит благо народностей Российского государства в единстве его и не гонится за хохлацкой политикой, которая в революцию сделала великороссов и малороссов врагами между собой. Это столь же тяжело, когда в одной семье между братьями заводится ненависть друг к другу. А грузины совсем нам чужие и не так давно составляющие отдельное царство, чего бы им не завести свою Раду, свой Сейм. Самое большое, что они сделали, — это выбрали себе Церковного главу — Католикоса Киприана, бывшего Витебским Епископом. Но об этом поднимали вопрос и во времена Царского правления.




завтрак аристократа

А.Г.Волос из книги "АЛФАВИТА. КНИГА СООТВЕТСТВИЙ" - 17

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2836373.html и далее в архиве




Роговая обманка



— Пожалуйста, — сказал профессор Шацкий. — Что бы нам такое… э-э-э… позаковыристей.

Помедлив, он протянул мне черный поблескивающий камень.

Это была роговая обманка.

Тоже мне — позаковыристей.

Я взял предложенный образец, лист бумаги и сел к столу.

Собственно говоря, я мог бы и не садиться — зачем? Это была роговая обманка, а про роговую обманку я знал все. Кой толк сидеть? К экзамену по минералогии я был готов так, как никогда не был готов ни к какому другому. Я мог бы ответить и без подготовки.

Но все же я сел и положил образец перед собой.

Да, это была роговая обманка.

Удельный вес 3,1–3,3. Твердость по шкале Мооса 5,5–6.

Я любил эти слова: твердость по шкале Мооса.

Я вообще любил минералогию. Она увлекала, как собирание грибов. Как будто по лесу шатаешься, проверяя свои способности к классификации (см.). Что это? Давайте посмотрим. Трубчатый? Нет, пластинчатый. А цвет? Красно-коричневый. А юбочка есть? Юбочки нет. Это сыроежка. А это? Минуту. Пластинчатый? Нет, трубчатый. А шляпка? Коричневая. А испод? Зеленый. А сопливый? Сопливый. Это масленок.

Так и здесь. Подходишь к развалу — к широченному деревянному ящику.

Груда образцов. Что это? Сейчас определим. Какой цвет? Желтоватый.

А блеск? Блеск стеклянный. А твердость по шкале Мооса? Минуточку.

Ага. Твердость 3 по шкале Мооса. А хрупкий? Хрупкий. А тяжелый? Нет, не очень. Наверное, 2,5. Или 2,8 от силы. А с кислотой взаимодействует? Еще как! Ну, это просто. Это же кальцит! Сыроежка в мире минералов. Спайность совершенная, сингония тригональная, облик кристаллов — разнообразный.

Иногда такое попадается — поди разгадай, поди вспомни!..

Но мне все было знакомо. Это — жалкие обколотые кальцитовые розы.

Вот шелковистая гладкость змеевика. Загадочные письмена микроклина.

Благородная, прохладная твердость кварца. Океанская синева амазонита. Оранжевые огни циркона. Бирюза. Свинцовый отлив неподъемного галенита. О, вот он — фиолетовый, неземной пламень лабрадора! Скромная шершавость нефелина… Арсенопирит. Чилийская селитра (см.). Ортоклаз. Галит… Бутылит (см.), в конце концов!

А мне попалась всего лишь роговая обманка — распространенный породообразующий минерал из группы амфиболов, силикат с цепочечным расположением кремнекислородных тетраэдров. Скромная такая каменюка.

Я про нее совершенно все знал. Содержание магния, алюминия, закисного и окисного железа непостоянно. Иногда в состав входят калий и титан. В виде примесей содержатся литий, стронций, марганец, никель, ванадий, хром. Да, и фтор еще. Все мне было известно про эту чертову роговую обманку. Кристаллизуется в моноклинной системе.

Кристаллы удлиненно-призматические, иногда волокнистые. Цвет зеленый, бурый или черный. Спайность совершенная по двум направлениям под углом 124о. В горных породах обычно встречается в виде удлиненных зерен без правильных кристаллографических очертаний.

То есть просто, как дважды два. Я про каждый образец из любого развала пробарабанил бы все без запинки. Как про сыроежку. А уж про треклятую эту роговую обманку!.. Да как нечего делать. Составная часть многих интрузивных магматических пород: гранодиоритов, сиенитов, диоритов, роговообманковых габбро и других. Базальтическая роговая обманка отличается большим содержанием титана, при нагревании переходит в авгит, а при выветривании разрушается, образуя хлорит и глину. Все я про нее знаю, все. Что еще? Спутниками являются полевые шпаты, биотит, кварц. И другие минералы. Дальше?

Пожалуйста. Под действием гидротермальных растворов замещается хлоритом, эпидотом, серпентином. В результате выветривания образуются глинистые минералы, лимонит… лимонит, значит, и… Да, опал и карбонаты.

Проверить, что ли?

Я украдкой заглянул в шпаргалку.

Один в один.

Правда, в шпаргалке была еще и формула.

Кося глазом, я переписал ее на листок.

Вообще-то Шацкий формул не требовал. Да и никто, наверное, не требовал. Во-первых, они были слишком сложными. Во-вторых, это были приближенные формулы — ведь минералы не в лабораториях образуются, и от места к месту их состав несколько меняется. Тут такая роговая обманка, там — похожая, но все же другая.

Через пять минут я сел перед профессором.

И отбарабанил как по писанному.

А напоследок прочел формулу.

— Позвольте, — скучно сказал Шацкий.

Он взял мою писанину и перевернул лицевой стороной вниз.

А потом сказал:

— Тэк-с, молодой человек. Повторите, пожалуйста, приближенную химическую формулу.

— Формулу? — переспросил я. — Вы же не…

— Но вы только что изобразили, — с нажимом сказал Шацкий. — Стало быть, знаете. Прошу вас. Повторите. А если не знаете, значит, списали. И тогда — два балла. Справедливо?

И он вопросительно посмотрел поверх очков.

В глазах у меня потемнело. А в темноте появились горящие огнем знаки.

Я взял карандаш — и сомнамбулически повторил.

— Ну, молодой человек, вы даете, — крякнул профессор.

И поставил пятерку.

А формулу я помню и по сей день.

Вот она:

Ca2Na[Mg, Fe]4[Al, Fe][(Si, Al)4O11]2[OH]2.




Русские



Я ехал поездом в Псков, и случайный попутчик, неглупый русский человек с институтским образованием, рассказывал мне, как важно оградить Россию от инородцев и о том, что вьетнамцы, негры и кавказцы обладают непостижимой для него способностью к размножению.

Мы расстались недовольные друг другом, и, трясясь затем автобусом по дороге в Михайловское, я никак не мог окончить наш нелепый спор.

Утро было волглым, неясным. Я рассеянно смотрел на мелькающие за окном зеленые, подернутые туманом перелески, выглядевшие акварельными набросками. Между прочим, приходил мне в голову очередной аргумент: основатель знаменитого русского рода и прадед А.

С. Пушкина был негром! Негром, да! Причем негром из самого сердца Африки, как ныне вроде бы доказано, из Камеруна. Негром такого замеса, рядом с которым бледнеет сапожная вакса. И что же, Пушкин — не русский?!

То есть понимаете, продолжал я свою мысль (попутчик, похоже, наконец-то начал склоняться к тому, чтобы хотя бы выслушать меня толком). Понимаете, вопросы русскости никогда не решались и не могут решаться в России на основании анализа крови. И впрямь, ну какое значение имеет кровь и родословная в стране, где ордынец основывает Ипатьевский монастырь, становящийся колыбелью трехсотлетней монархии? Дед одного гения — негр, другого — шотландец. Мать Петра Андреевича Вяземского носила ирландскую фамилию О'Рэйли. В прозвании рода четвертого, Петра Яковлевича Чаадаева, отчетливо звучит тюркское династийное слово «чагатай». Мать Жуковского — пленная турчанка. Кюхельбекер, в конце концов. Мандельштам. Далее — везде. А?

Я мысленно толковал своему призрачному железнодорожному попутчику, с которым уж давно разошлись наши пути, что русскость — как вино (см.). Будучи запертым в бутыли, оно не способно порадовать; зато откупоренное, чтобы поделиться с собратом, пьянит осознанием общности и равенства перед лицом жизни и вечности.

Сам русский язык (см.) доказывает это! — жарко говорил я ему, столь преждевременно и напрасно растворившемуся в вокзальной толпе.

Родившись из невнятных лепетаний, вобрав в себя увертливую речь степи и жесткие формулы германских наречий, не отказавшись ни от одного из их завоеваний, но естественно перекроив добычу на свой салтык, он стал тем, чем является ныне, — мощным и точным инструментом, равно способным трактовать как грубые сущностные вопросы жизни, так и самые тонкие повороты человеческого сознания!

В конце концов мне удалось его убедить. Он согласился, что судьба России (а может быть, и ее цель) — впитывать в себя тех малых, что теснятся вокруг нее когда в надежде помощи и добра, когда в бессмысленной злобе и яростном стремлении к обособленности. Чем с большей щедростью растрачивает себя Россия, тем больше в ней русского; чем с более глубоким пониманием братства всего человечества обращается Россия к миру, тем с большим уважением и преданностью мир смотрит на нее.

Он уже не спорил с тем, что русский путь — это путь света, равно дарящегося всем языкам и странам. И что вовсе не напряженная обособленность ради сохранения русскости является целью русских; напротив — открытое распространение русскости на других.

Когда я заявил, что русская мечта — увидеть Россию всемирную, Россию всечеловеческую, истинный храм добра и братства, в котором на самом деле нет ни эллина, ни иудея, он окончательно понурился, а мне удалось перевести дух.

Автобус взобрался на горку, миновал синий дорожный знак с надписью «Пушкинские горы» и весело подкатил к остановке.

Мы наконец-то простились, и попутчик, согласно кивая, навсегда растворился во влажном воздухе.

Я сошел на асфальт — и увидел трех таджиков (см.) в синих комбинезонах и оранжевых жилетах дорожных рабочих. У одного в руках была лопата, у двух других — ломы. Негромко галдя, они споро поправляли бордюрный камень.

Издалека на них доброжелательно посматривал курчавый Пушкин.



Северный полюс



Один крупный сибирский бизнесмен решил баллотироваться в губернаторы одной сибирской области.

Для начала узнал, что почем, и нанял команду политтехнологов.

Политтехнологи сказали:

— Нужно отрабатывать имидж.

Бизнесмен был человек подвижный, не толстый, любил, бывало, и по озеру Байкал под парусом погонять, поэтому имидж решили отрабатывать в спортивной сфере.

Политтехнологи придумали несколько дурацких лозунгов, а также действо, которое должно было стать главным элементом избирательной программы: футбольный матч молодежных команд на Северном полюсе.

Жутко эффектная вещь.

Делать нечего. Бизнесмен нанял пару больших вертолетов, собрал друзей-приятелей из тех, кто не прочь был прошвырнуться, запаслись всем необходимым — и полетели.

Северный полюс, как известно, обозначен только на картах. А так — льдина и льдина. Время было летнее, солнце палит, температура — 14 градусов ниже нуля по Цельсию.

Летчики из вертолетов не выходили, так их сквозь стекла так нажарило, что они до трусов разделись.

А остальные по-быстрому раскинули армейскую штабную палаточку, столы расставили, официанточки (взяли пару миленьких) набросали всякого-разного. Потом спортсмены повязали друг друга поверх свитеров нагрудниками с синими и красными номерами. Поле кое-как разметили. Ну и началось: камеры снимают, мяч летает, молодняк носится, судья свистит. Безветрие. Да и в палатку регулярно заглядывают — там только звон стоит да девчонки попискивают.

Поснимали свитера, потом и рубашки. Пар идет!

И в это время слышится дальний рев моторов… скрежет льда под полозьями… и вот из-за торосов выезжает вереница мотонарт.

Это были норвежцы — суровые люди с угрюмыми обветренными лицами, закутанные в меха и синтепон.

Они ехали на подвиг — на покорение Северного полюса.

Они выехали из-за торосов — и увидели эту картину.

Пьяненький судья, как на грех, свистнул невпопад.

Слова бессильны.

Воображайте сами.



Селитра



В 1969 году в Ташкенте случились антирусские выступления.

Началось на стадионе, когда ташкентский «Пахтакор» не то выиграл у «Спартака», не то проиграл.

Теперь-то я понимаю, что и то и другое одинаково могло явиться поводом для антирусских выступлений. Более того: теперь я понимаю, что все может быть поводом ко всему, поскольку сравнительный анализ разных национальностей (см. Национальность) с целью указать на лучшие среди них страшно увлекает простые умы, заставляя их кипеть и волноваться. Мысль же о том, что национальный вопрос — это вообще такой вопрос, по которому что ни скажи, все глупость, не кажется им, простым умам, хоть сколько-нибудь интересной. Простым умам свойствен провинциализм сознания, который проявляется в бессознательной уверенности в том, что лучше всего быть русским (узбеком, татарином, евреем, казахом и проч. — в зависимости от национальности субъекта), а жить — в Подольске, Чирчике, Бугульме, Хайфе, Алма-Ате и т. д., то есть именно там, где субъект ныне и проживает. Это искореняется только сильнодействующими средствами типа кругосветных путешествий или неоднократных эмиграций.

Со стадиона двинулись громить все подряд. На третий день, как водится, появились войска. В Душанбе доходили смутные слухи, их с восторгом обсуждали: «Из Москвы! Конная милиция! Как дали по башке!.. Это тебе не с нашими ментами базарить! У наших-то в кобуре вместо пистолета кусок лепешки!..»

Потом, по слухам, уже в таджикском городке Орджоникидзеабаде на первомайской демонстрации (см. Богачи) погиб польский корреспондент — ему и впрямь дали по башке его собственным фотоаппаратом…

Недели через две я возвращался из сада (см. Вино), шел по дамбе канала. Солнце садилось, далеко впереди в дымке вечера выжженные холмы перетекали в сиреневые вершины, над кишлаком Обигуль наклонными столбами уходили в розовое небо сизые дымы. Я шел по дамбе, по дамбе же, нагоняя меня, ехал трактор с прицепом. В прицепе тряслись кишлачные парни — должно быть, возвращались с работы.

Завидев меня, они принялись орать то, что принято было орать в таких случаях. Вообще-то обстановка на национальном фронте была мирной, но если случалось таджику (см.) и русскому (см.) повздорить, то русский таджика тут же награждал «зверком», а таджик русского — «пилядью».

Кстати, насчет «зверков» существует столь же правдивая, сколь и анекдотичная история. Раздается звонок в Душанбинском институте сейсмологии. Секретарь берет трубку:

— Алло!

— Это Институт сейсмологии?

— Да.

— Здравствуйте. Это из зоопарка звонят… Моя фамилия Шакиров.

Скажите, ваши сотрудники могут прочитать лекцию о землетрясениях?

С хмыканьем:

— Что ж мы, зверям, что ли, читать будем?

Пауза. Потом обиженно:

— Почему зверям? У нас и русские есть!..

Я от греха подальше сбежал с дамбы и пошел низом, вдоль хлопкового поля.

Не думаю, что им хотелось меня убить. Убивать меня хотели в другой раз, когда мы с Лукичом и Федулом спустились к дороге на двадцатом километре Варзобского шоссе. Тоже был вечер, тянуло холодом от реки, горы синели, небо в зените было черным, и мы устали как черти, целый день протаскавшись по осыпям за тюльпанами. Река ровно шумела. Из придорожного ресторанчика доносилась музыка и таджикская песня.

Федул стал машинально подпевать. Я не понимал ни одного слова. Нас учили в школе таджикскому, но ведь нельзя ничему выучиться, если у ученика нет потребности учиться, а у учителя — учить. Автобус запаздывал. Я достал из рюкзачка флягу и пошел к реке набрать воды.

Ноги гудели, хотелось снять ботинки, носки и сидеть на теплом камне, шевеля босыми пальцами. Хорошо, что я этого не сделал. Когда я вернулся к ребятам, возле них пытался стоять человек в синем с искрой костюме и мертвым лицом невменяемого. Я не понял, что случилось, — человек вдруг замахнулся на Федула. Это движение привело к потере остатков равновесия, и он повалился в пыль, безнадежно портя свой красивый костюм. Принужденно посмеиваясь,

Федул начал его поднимать. Из ресторана высыпали люди. Их было человек семь, и у каждого в руках что-то блестело — ведь уже выползла большая равнодушная луна. «Ман тоджи-и-и-и-ик!..» — завопил

Федул. То есть: «Я — таджик!..» Это не было предательством — он просто хотел, вроде Маугли, пояснить: мол, ты и я — мы одной крови.

Но это не помогло. Национальные отношения отступили далеко на второй план. Они бежали к нам, нещадно вопя. Мы, оторопев, потеряли несколько секунд, и, когда рванули по шоссе, они уже хрипели в самый затылок. Я обернулся на бегу и метнул флягу в ближайшего. Я не промахнулся. Тяжелая, полная ледяной воды фляга угодила ему в нос, он запнулся и рухнул. Я успел с удовольствием заметить, как он со всего маху проехался рожей по асфальту. Метров через пятьдесят сумасшедшего спринта они осознали, что нас не догнать, повернули и, горланя, побежали назад. Как оказалось, за машиной. Последующий час мы то бежали по шоссе, то ломились в кусты, чтобы спрятаться. Они визгливо перекликались: часть каталась вперед-назад на бортовом

«УАЗе», прочие рыскали по дороге, размахивая палками и ножами. Потом они отстали, а мы бежали, бежали по черной дороге, сопровождаемые белой луной. Ровно шумела река, покрытая в лунном свете скользкой чешуей. Мы бежали, бежали, бежали!.. Потом Лукича рвало… потом нас подобрал какой-то «рафик»… потом я увидел мать и отца — они потерянно стояли у подъезда, мать плакала, отец хмуро курил, был первый час ночи, и я покаянно соврал, что мы помогали отвезти в больницу человека, который сломал ногу.

А когда я шел по дамбе, меня никто не хотел убивать. Покричать, поизгаляться — это конечно. В прицепе возили удобрения, и молодые колхозники стали для забавы швырять в меня комками селитры. Меткости им, слава богу, нужно было еще поднабраться. Трактор ехал скорее, чем я шел. Я обернулся, чтобы прикинуть, когда они от меня отстанут, — и комок калийной селитры величиной с мужской кулак… комок селитры!.. таинственная вещь, эти траектории!

Бах! — алая вспышка, мгновение беспамятства… Мыча от боли, я промывал глаз водой из грязного арыка. Изумленные лягушки заливисто обсуждали происшествие. Потом кое-как добрался до города… мази, перевязки… ожог роговицы… тьфу, история!..

А между прочим, в таджикском языке (см.) есть специальное слово для обозначения очень красивых глаз.

Просто глаза — обыденные, сощуренные, расчетливые, вытаращенные, глупые, хитрые, моргающие, слезящиеся, а то еще, не приведи господь, и замусоренные чем-нибудь — называются «чашм».

А вот красивые глаза — как правило, женские; и не просто красивые, ибо где вы видели некрасивые женские глаза? а очень красивые женские глаза имеют совсем другое наименование: «шахло». В этом слове очень мягкое «х» — нежное такое придыхание.

В русском языке тоже много приметных слов. Например, родник — это просто родник. А вот ключ — это уже особенный родник: чистый, светлый, живой, сладкий, животворящий и чудный родник.

Можно привести и другие примеры.

И вот так сидишь, перебираешь слова и думаешь: ну что еще этим людям надо?!




http://flibusta.is/b/156852/read#t72