October 4th, 2021

завтрак аристократа

Из книги Г.Г.Красухина "Мои литературные святцы квартал 4" - 4

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2909348.html и далее в архиве


                                                         Октябрь




4 октября



Стасик Лесневский был довольно близким моим товарищем ещё со времён, когда он работал в журнале «Юность». Работал недолго. Я приходил к нему в журнал, он приходил ко мне в «Литературную газету», и мы подружились.

О нём рассказывали много интересного.

Например, как он чуть не сорвал конференцию по Маяковскому, которая проходила в Дубовом зале ЦДЛ (рестораном он стал позже, когда пристроили здание на улице Герцена, то есть на Большой Никитской, как она прежде и сейчас называется). Лесневский, тогда студент филологического факультета МГУ, забрался на балюстраду и сверху своими репликами сбивал с толку тех, кто не признавал Маяковского лучшим и талантливейшим. В конце концов, его попросили уйти. Он побежал по залу, выкрикивая оскорбительные тирады. Его хотели поймать, но изловить не сумели. А в университете дело замяли.

В начале 60-х в самый разгар хрущёвской оттепели Стасик вошёл в комиссию от партбюро и профсоюза издательства «Советский писатель, где он тогда работал. Комиссии было поручено проверить неприглядные факты из жизни директора правления «Советского писателя» Н. В. Лесючевского. Его обвиняли в том, что он способствовал аресту поэта Заболоцкого и ещё нескольких писателей при Сталине. Факты подтвердились. Лесючевский должен был подать заявление об уходе. Но горком затягивал с требованием этого заявления, пережидал в связи с очень колеблющейся непостоянной политикой Хрущёва по этому вопросу.

Я в это время учился в МГУ, и утверждали, что и у нас подобная комиссия проверяла поведение декана Романа Самарина в сталинское время. Во всяком случае, должность декана Самарина потерял. Но остался заведовать кафедрой иностранной литературы.

И Лесючевский в конце концов уцелел. И отомстил тем, кто собирался его гнать. Выгнал их сам. В том числе и Стасика.

Станислав Стефанович Лесневский (4 октября 1930 – 18 января 2014) был человеком смелым. Это он годами добивался, чтобы в блоковском Шахматове проводились юбилейные вечера, чтобы открылся там музей. По этому поводу ему приходилось иметь дело то с горкомом партии Москвы, то с московским обкомом. Надеясь получить больше политического веса, он согласился войти в партбюро московской писательской организации. И это оказалось его трагедией. Потому что его заставили принять участие в исключении из Союза писателей Владимира Войновича.

Это пятно он пытался смыть с себя всю оставшуюся жизнь. Дерзил начальству. Пробил блоковские мероприятия чуть ли не через голову горкома и обкома. В перестройку стал членом редколлегии легендарного «Огонька» Коротича. В 1996 году его сделали координатором комиссии по подготовке международного суда над КПСС и практикой мирового коммунизма. Но до суда дело не дошло. Ельцин был решителен только в самом начале своего правления, а в 96-м ему пришлось приложить большие усилия, чтобы переизбраться в президенты. А, переизбравшись, пойти на огромные уступки своим оппонентам.

Был Стасик преданным поклонником Блока. Писал о нём. Принял приглашение войти в Блоковскую группу ИМЛИ для подготовки полного собрания Блока. Собирал материалы, писал комментарии, писал в «Литературную газету» жалобу, что издание застопорилось. В конце концов, получив от своей сестры Ирэн Лесневской в подарок издательство «Прогресс-Плеяда», выпустил там 1-й том Блока, очень мощный по редакторско-комментаторским материалам. Рассчитывал выпустить второй. Но для этого нужно было сидеть в архивах так же, как и в работе над первым, а времени на архивы у Лесневского уже не было: погрузился с головой в работу издательства.

Хорошее было издательство, выполнявшее просветительские задачи.


***



Ну, кто не знает четырёхтомного «Толкового словаря живого великорусского языка» Владимира Даля?

Менее известно, что этнограф, собиратель фольклора Владимир Иванович Даль, умерший 4 октября 1872 года, а родившийся 22 ноября 1801-го, собранные песни отдал Петру Васильевичу Киреевскому, а собранные сказки – Александру Николаевичу Афанасьеву. Его богатейшая коллекция лубков поступила в Императорскую публичную библиотеку и вошла впоследствии в издания Ровинского.

Отец Даля – обрусевший датчанин принял российское подданство вместе с именем Ивана Матвеевича. Был он богословом и медиком, знал немецкий, французский, английский, русский, идиш, латынь, греческий и древнееврейский языки. Мать Даля Мария Христофоровна знала пять языков. Так что Даль пошёл в родителей, свободно владел 12 языками и сверх этого понимал тюркские.

Для своих художественных произведений Даль взял псевдоним «Казак Луганский» в честь своего родного Луганска. Он считал своей родиной Россию и, посетив Данию, писал: «Ступив на берег Дании, я на первых же порах окончательно убедился, что отечество моё Россия, что нет у меня ничего общего с отчизною моих предков».

Вообще-то по образованию Даль был врачом: учился в Дерптском университете на медицинском факультете. Как врач, хорошо показал себя в русско-турецкой войне 1828—1829 гг. и в польской кампании 1831 года.

С марта 1832 года служил ординатором в Петербургском военно-сухопутном госпитале и вскоре стал знаменитостью города.

Позднее, оставив хирургическую практику, Даль не ушёл из медицины, пристрастившись к гомеопатии и офтальмологии. Ему принадлежит одна из первых статей в защиту гомеопатии.

Как литератора его прославили «Русские сказки из предания народного изустного на грамоту переложенные, к быту житейскому приноровленные и поговорками ходячими разукрашенные Казаком Владимиром Луганским. Пяток первый» (1832). Ректор Дерптского университета пригласил Даля на кафедру русской словесности. При этом книгу приняли в качестве диссертации на соискание учёной степени доктора филологии. Но её отклонил как неблагонадёжную министр просвещения.

Это произошло из-за доноса управляющего III отделением Н. А. Мордвинова на автора книги. Мордвинов нашёл, что книга написана простым слогом, приспособленным для низших слоёв общества, и что в ней содержатся насмешки над правительством. Бенкендорф доложил об этом Николаю, и осенью 1832 года во время обхода в госпитале, где работает Даль, его арестовывают и привозят к Мордвинову. А тот отправляет его в тюрьму. Василий Алексеевич Жуковский, наставник наследника императора цесаревича Александра, объясняет ему, в какой филологической яме оказалось правительство с книгой Даля, рассказывает о врачебной деятельности Даля на войне, где Даль получил два ордена и медаль. Цесаревич пересказывает это отцу, и Николай распорядился освободить Даля.

Главное детище Даля «Толковый словарь», за первые выпуски которого он получил константиновскую медаль от Императорского географического общества, в 1868 году избран в почётные члены Императорской академии наук, а по завершении удостоен Ломоносовской премии, – так вот этот словарь издаётся с цензурными вымарками. Даль собрал ВСЕ слова живого языка, в том числе и скабрезные, матерные. И они объяснены Далем. Но при Николае, как в нынешней России, мат в печати – вне закона. Только в 1903 году вышло «исправленное и значительно дополненное издание, под редакцией проф. И. А. Бодуэна-де-Куртене», где вульгарно-бранная лексика дана в четвёртом томе. Но в советское время этим изданием пренебрегли, вернулись к цензурованному.

Даль работал над словарём 53 года жизни.

А кроме него, он выпустил ещё один капитальный труд «Пословицы русского народа». Поначалу он назвал его «Сборник пословиц» (1853) и, столкнувшись с цензурным запретом, вместо того, чтобы торговаться с цензурой, написал на титуле книги: «Пословица не подсудна». Только в 1862 году этот труд увидел свет.

Даль напечатал очень много книг разного характера. Он невероятно много сделал для своей родины России.




Cover image




http://flibusta.is/b/460195/read#t3
завтрак аристократа

Константин Устинович Последний: как генсек Черненко завершал эпоху «пышных похорон»

Алексей ФИЛИППОВ

27.09.2021

Константин Устинович Последний: как генсек Черненко завершал эпоху «пышных похорон»



24 сентября 1911 года, 110 лет назад, родился Константин Устинович Черненко, предпоследний генеральный секретарь ЦК КПСС. Последний генсек, умерший в своей должности.



Он подытожил «эпоху пышных похорон»: с 1980 по 1985 год Центральное телевидение транслировало последние проводы трех генеральных секретарей, четырех членов и трех кандидатов в члены Политбюро. Советские небожители вымирали — но, с другой стороны, Черненко было только 73 года, Андропову — 69, Брежневу — 75. Дональду Трампу сейчас 75 лет, и он собирается баллотироваться на второй срок, Джо Байдену — 78 лет, и его избрали президентом США, а перед этим он выдержал тяжелейшую предвыборную гонку. Когда Рональда Рейгана выбрали на второй президентский срок, ему было 73. Он не жаловался на здоровье и вошел в историю как один из величайших президентов США.

В советские времена над геронтократами из Политбюро смеялись, «гонка на лафетах» была едва ли не самой невинной шуткой. Но для политических деятелей первого ранга он были не так уж и стары.

Их, наверное, хуже лечили. У них была тяжелая молодость, со временем это сказалось на здоровье. Да и образ жизни они вели нехороший — малоподвижный, без спорта, с ритуальными возлияниями. Но на фоне правителей других стран (Франсуа Миттеран баллотировался на второй президентский срок в 72 года) их возраст не кажется чем-то необычным. До того как этих людей победили болезни, они были энергичными, хваткими, быстрыми. Возглавив СССР, Андропов и Черненко выполняли свои обязанности через силу. Значительную часть тех 13 месяцев, во время которых Черненко руководил СССР, он проработал из Центральной клинической больницы, где иногда проходили и заседания Политбюро.

В историю Константин Устинович вошел как воплощение застоя, но при этом он был превосходным организатором, а в молодости и очень живым человеком. Живости в нем, пожалуй, было не в меру много: будущий генсек слишком часто разводился, оставляя бывших жен с детьми. В 2015-м в «Огоньке» было опубликовано заявление одной из них, слезно жаловавшейся в ЦК: «…Первая жена Нина где живет, не знаю. Вторая — Елисеева Фаина работает в одном из сельских районов Красноярского края. Третья — Левина Мария Михайловна проживает в Москве, и я живу в Москве, Каляевская, 12, кв. 3. Последняя жена проживает с ним в Пензе».

Итого пять жен — безобразно много для крупного партработника конца 40-х, когда в чести были семейные ценности.

Возглавив Общий отдел ЦК КПСС, Константин Устинович засекретил партийные архивы, а одновременно и свою личную жизнь. О том, что в 1948-м его не взяли в центральный аппарат ЦК с формулировкой «падок до женщин», стало известно только в перестроечные времена.

Но нелегкие дороги большого партийного начальника свели Черненко с возглавлявшим Компартию Молдавии Леонидом Брежневым. Брежнев оценил его деловые качества и организационную хватку, а то, что Константин Устинович был ходоком, Брежнева не волновало: он и сам любил и умел жить. Дальше по партийной лестнице они поднимались вместе. Черненко стал тенью Брежнева, его памятью и опорой, отсеивающим ненужное фильтром, — он ведал его почтой, готовил материалы к заседаниям Политбюро. Власть Брежнева крепла, карьера Черненко шла в гору — в 1978-м он стал членом Политбюро. Когда Черненко сменил Андропова, это расценили как победу консерваторов, но хозяйственные реформы готовились и при нем, и этому не мешало то, что он собирался реабилитировать Сталина.

В преддверии горбачевской эпохи сошлось много несовместимых друг с другом вещей: в частности, партийная элита хотела оставить все как есть, перестроив экономику. Глядя на Константина Устиновича Черненко, понимаешь, почему из этого ничего не вышло и почему у нас не получилось, как в Китае. Дело не в возрасте: мозг, мотор и душа китайских реформ Дэн Сяопин получил всю полноту власти в 1978-м, тогда ему было 74 года. А когда Черненко стал генсеком, китайцу уже исполнилось 80.

Причину этого, скорее, надо искать в более широком кругозоре и куда более богатом и драматичном жизненном опыте китайских лидеров. Дэн Сяопин 7 лет провел во Франции, работал на заводах «Рено», затем учился в Москве. Он воевал, в 52 года стал генеральным секретарем ЦК КПК. А затем упал с вершины партийной иерархии — над ним и его женой издевались хунвейбины, их сына они сделали инвалидом.

У Дэн Сяопина была биография выжившего в сталинских «чистках» старого большевика ленинского призыва. Это совпало с тем, что в Китае была жива древняя культура, ставшая народным образом мыслей. Созданный в VI веке до нашей эры трактат «Искусство войны», сборник изречений и речей Конфуция, «Дао дэ-цзин», «Чжуан-цзы» и многое другое легли в основу китайского здравомыслия и практицизма. Знаменитое изречение Дэн Сяопина: «Не важно, какого цвета кошка, лишь бы она ловила мышей» — вполне могло бы стать цитатой из знаменитого средневекового трактата «Тридцать шесть стратагем», который широко использует современный китайский бизнес.

Ничего подобного никогда не пришло бы в головы Андропова и Черненко — да и Горбачев думал по-другому.

Советским Союзом управляли твердокаменные догматики, чьей Библией был даже не «Капитал» Маркса, а «История КПСС». К ним относился и Горбачев, свято веривший, что национальный вопрос в Советском Союзе давно решен, — а тот, между тем, в скором будущем с ним и покончил. Константин Устинович Черненко был ярким, химически чистым образцом такого человека. Но он был хвор, да и времена уже менялись, и во времена Черненко правая рука не всегда ведала, что творит левая.

Секретарь ЦК КПСС, заведующий экономическим отделом ЦК Николай Рыжков, будущий соратник Горбачева и его премьер, во времена Черненко готовил экономическую реформу: государственная собственность должна была сосуществовать с кооперативной и частной. Снимался фильм Абуладзе «Покаяние», который стал одним из символов перестройки. Одновременно шли жестокие гонения на русский рок, и в партии восстановили ближайшего сталинского соратника Вячеслава Молотова. По своим внутренним убеждениям Черненко был сталинистом, но страну понемногу разворачивало в совершенно другую сторону. То, что дальше так жить нельзя и с экономикой надо что-то делать, тогда понимали и самые твердокаменные члены Политбюро.

Еще одной большой проблемой оказалось то, что и во времена Черненко, и после него СССР было чем гордиться.

Проблемы имелись — но была и могучая страна со второй в мире экономикой. В ней не наблюдалось тотальной нищеты, как в Китае, который получил Дэн Сяопин, где и пенсий-то не платили. СССР на равных разговаривал с США, он был космической, научной, военной сверхдержавой, просоветские режимы крепко стояли в Восточной Европе. Ничто не предвещало краха, глубинных проблем страны не видел не только Черненко, но и западные эксперты. Как с ними справиться, не понимали и будущие реформаторы.

Тяжело больной догматик не мешал тем, кто хотел что-то изменить, одновременно пытаясь сохранить преемственность и стабильность. Его историческую роль можно было бы назвать трагичной — вот только сам Константин Устинович едва ли это понимал.

Черненко был стопроцентным порождением советского века. Лично честным, осторожным, свято верящим в ставшую подобием религиозной истины политическую теорию человеком. При этом главной проблемой страны оказался не он, а то, что советский кадровый инкубатор перестал производить широко мыслящих, прагматичных и незашоренных молодых людей, которые могли бы сменить старую партийную гвардию.

В Китае к власти пришли реалисты, а СССР попытались реформировать идеологи с ярко выраженными гуманитарными наклонностями, и его конец был не за горами. Но если бы это напророчили Константину Устиновичу Черненко, он бы только посмеялся.

В его время Компартия, по словам Сталина, была «своего рода орденом меченосцев внутри государства Советского, направляющего органы последнего и одухотворяющего их деятельность».

То, что следующий верховный магистр меченосцев возьмет да и вынет орден из государства, а оно вскоре развалится, было бы вне понимания Константина Устиновича.



https://portal-kultura.ru/articles/history/335395-konstantin-ustinovich-posledniy-kak-gensek-chernenko-zavershal-epokhu-pyshnykh-pokhoron/

завтрак аристократа

А.П.Краснящих Польскость, тремендизм и золотая середина 29.09.2021

Кого и за что награждали



Как обычно, накануне Нобелевской недели вспоминаем о тех, кто эту премию получил. И пытаемся разобраться, почему им не могли не дать.


37-12-1480.jpg
Милош первым из писателей отверг
пришедший в Польшу из Союза коммунизм.
Фото Reuters

1980. Чеслав Милош

Полвека Нобелевская премия обходила стороной польскую литературу. С 1924-го, когда дали Владиславу Реймонту за сельский эпос (а до этого в 1905-м получил Генрик Сенкевич), по 1980-й – никого.

В решениях Шведской академии часто ищут политический подтекст и злобу дня. В 1980-м август был польским, он так и вошел в историю как «польский август 1980-го»: массовые забастовки рабочих, рождение «Солидарности». Через два месяца Нобелевскую премию по литературе присудили жившему в США поэту-эмигранту, антикоммунисту Чеславу Милошу.

Однако если это и была поддержка «Солидарности», то лучшего претендента, представителя «Солидарности» в литературе, сложно найти. Не было б Милоша – не было б и «Солидарности». Он первым из писателей отверг новорожденный в Польше – пришедший вместе с Советским Союзом – коммунистический режим, в 1951-м: находясь в командировке в Париже, попросил политического убежища. Мог этого и не делать, карьера в новом, просоветском государстве перед ним разворачивалась вполне: начиная с послевоенного 1945-го он работал атташе по культуре в Министерстве иностранных дел.

Почему нужно эмигрировать, вернее, что происходит с интеллектуалом при коммунистическом режиме, он показал на примере четырех своих коллег, лучших польских писателей эпохи, но пошедших на компромисс: Ежи Анджеевского, Тадеуша Боровского, Ежи Путрамента и Константы Галчиньского – в книге с красноречивым названием «Порабощенный разум», написанной им сразу в эмиграции и вышедшей в Париже в 1953-м. Эта книга больше чем антитоталитарный памфлет, рассуждая, какими самооправданиями выстланы дороги интеллигенции, идущей на сделку, Милош дает психологический портрет коммунистического режима: его соблазнов, манипуляций, крючочков, кнутов и пряников. Именно поэтому «Порабощенный разум» стал библией польского сопротивления режиму, и поколение за поколением, включая тех, кто основал «Солидарность», учились по этой книге, как противостоять и не соблазниться.

Формулировки Нобелевского комитета, как правило, абстрактны, за какое произведение дается премия, не

говорят. Милош-поэт писал о Боге – с точки зрения, как он себя называл, полуатеиста, о чуде среди повседневной жизни, о «пространстве, границе, двойственности», как пишет его друг, литовский поэт, тоже эмигрант, Томас Венцлова, но в формулировке Нобелевского комитета о Милоше сказано: «За то, что с бесстрашным ясновидением показал незащищенность человека в мире, раздираемом конфликтами», и слово «ясновидение» вкупе с остальными четко указывает, что Нобелевскую ему дали если и не напрямую за «Порабощенный разум», то с учетом его.

Взращенное Милошем польское сопротивление опиралось на польскость, польский дух, исторически зажатый между протестантской Германией и православной Россией и поэтому так крепко идентифицирующий себя с католицизмом, польская шляхетность, польская гоноровость оттуда же. Став для поляков выражением польского духа, полуатеист Милош его скорректировал, расширил, и то, что поляки после веков узкой самоидентификации разомкнулись, почувствовали себя европейцами, то, что сегодня Польша руководит в ЕС, во многом тоже заслуга Милоша, ощущавшего себя поляком – но в контексте: широком и узком. В узком контексте он, родившийся и выросший в Литве, осознавал себя литовцем: в середине 1930-х его уволили с вильнюсского польского радио – в межвоенный период Вильнюс принадлежал Польше – за поддержку присоединения Вильнюса к Литве. В широком – живя с 1960-го (по 1993-й, пока не вернулся в Польшу) в США, определял себя как европейца. Да и до Америки: в 1958-м вышла его не менее значимая для поляков, чем «Порабощенный дух», книга «Родная Европа».

Все это отразилось и на польской литературе, которую Милош изменил. В одной из его последних книг – «Придорожная собачонка» (1997) – говорится: «Возможно, поляки не умеют писать романы потому, что им нет дела до людей. Каждого интересуют только он сам и Польша. А если не Польша – как в литературе романтизма, – то остается только он сам» (перевод Валентины Кулагиной-Ярцевой).

С Милошем закончился долгий безнобелевский период польской литературы: в следующем десятилетии премию получила Вислава Шимборская, а несколько лет назад – романистка Ольга Токарчук.

1989. Камило Хосе Села

В Нобелевской премии был период, в 1980-е, когда, словно спохватившись, награждали тех, кто заслужил ее пятьдесят или сорок лет назад. Дали Элиасу Канетти, чей единственный роман вышел в 1935-м, Голдингу, молчавшему все 70-е. Вспомнили и о Селе, не перестававшем писать, но так и не обогатившем литературу больше, чем это сделали его два романа 1940-х: «Семья Паскуале Дуарте» и «Улей». В формулировке Нобелевской премии было сказано обтекаемо: «За выразительную и мощную прозу, которая сочувственно и трогательно описывает человеческие слабости». Под «прозой» могли иметься в виду и рассказы, и сказки, и мемуары, и множество книг путевых очерков, и ряд романов, написанных после сороковых, но «слабости» – да, о Паскуале Дуарте и «Улье».

«Человеческая слабость» Паскуаля в том, что он не может справиться со своей животной природой и убивает. Роман представляет собой его предсмертную тюремную исповедь, упакованную в сопроводительные записки тех, кому она после попала в руки. Главного преступления, за которое он осужден на казнь, – убийства старенького графа – не показано, Паскуаль кается за предыдущие, вплоть до убийства матери. Все симпатии, как и в «Постороннем» Камю, вышедшем в том же 1942 году и сюжетно схожем – это все заметили, – на стороне убийцы, безвинного продукта семьи ли, деревни, Испании первой половины XX века. По сути, Паскуале – такой же «единственный Христос, которого мы заслуживаем», и это страшно.

37-12-2480.jpg
Для рассказчицы Элис Манро важнее всего
чувство меры.
Фото с сайтa www.nobelprize.org


После «Семьи Паскуаля Дуарте» и «Улья» в испанской литературе появилось целое направление – тремендизм, «страшизм» (tremendo – ужасный, страшный), обрадовавшее, как очищающее средство, Селу, а когда к десяткам произведений тремендизма добавились сотни менее талантливых, начавшее сильно раздражать. Может, потому что и сам Села ничего сильнее тремендистских вещей не создал. Нет, он заражал испанскую литературу и дальше, привил ей, например, жанр путевых заметок, но не туристских, а вербатим: состоящих из диалогов с жителями земли, – однако те два романа так и остались навсегда его визитной карточкой.

Если исповедь Паскуаля, поскольку от первого лица, не подразумевает иронической интонации, разве что иногда горький сарказм, то «Улей» реально веселый. Тут тоже есть преступление: кто-то убил старушку, и под конец, кажется, даже есть намек – кто. Но преступление, криминализирующее жанр, рассасывается точно так же, как в «Паскуале Дуарте», и вообще в «Улье» 160 таких паскуалей, и каждый на минутку самовыражается, а роман жужжит.

«Утро мало-помалу надвигается, червем проползая по сердцам мужчин и женщин большого города, ласково стучась в только что раскрывшиеся глаза, в эти глаза, которым никогда не увидеть новых горизонтов, новых пейзажей, новых декораций…

Но утро, это вечно повторяющееся утро все же не отказывает себе в удовольствии позабавиться, изменяя облик города – этой могилы, этой ярмарки удачи, этого улья…

Боже, не дай нам умереть без исповеди!» (перевод Евгении Лысенко).

Вот-вот. Каждый из 160 жителей романа-города хоть фразу, но скажет, а исповедь их ничего не добавляет, никакого смысла жизни, так, копошатся понемножку, и всё, а жизнь бессмысленна и поэтому жестока. Роман потому и отказывались публиковать в Испании, Села его еле пристроил через восемь лет после написания в аргентинское издательство. А когда тираж дошел до Мадрида, был официально запрещен к продаже. Звериную суть деревни франкизм еще мог как-то допустить, но столицы… Тем более сущность звериная мадридцев в романе – мелкая, куда им до титана Паскуале, он богоборец, они микробы, вызывающие чувство брезгливости (и читательского страха за себя, так похожего на них). Понятно, почему Села дальше ушел в вербатим: вербатимом был уже «Улей».

Это хороший нобелевский ход – в 80-е: наградить тех, чьи произведения, слишком вздорные для своего времени, отстоялись и сконденсировали в себе то о XX веке, о чем после них писали и писали многие. Но уже не так резко, вздорно и поэтому не так правдиво.

2005. Гарольд Пинтер

Даша говорит – и в этом отличие новейшей драмы от «новой» рубежа XIX‒XX веков и постновейшей сейчас.

Литература второй части XX века проста и странна, как у битников: вроде колышет ветер ветку и только, с одинаковой силой, но видишь – мог бы сильнее, может и сломать.

«Новая драма» вся в подтексте, две одинаковые максимы Чехова, одна правильная, одна нет, высказанные в 1889-м разным людям, определяют ее сущность: «Если Вы в первом акте повесили на стену пистолет, то в последнем он должен выстрелить. Иначе – не вешайте его» и «Добрейший Александр Семенович! Водевиль Ваш получил и моментально прочел. Написан он прекрасно, но архитектура его несносна. Совсем не сценично. Судите сами. Первый монолог Даши совершенно не нужен, ибо он торчит наростом. Он был бы у места, если бы Вы пожелали сделать из Даши не просто выходную роль и если бы он, монолог, много обещающий для зрителя, имел бы какое-нибудь отношение к содержанию или эффектам пьесы. Нельзя ставить на сцене заряженное ружье, если никто не имеет в виду выстрелить из него. Нельзя обещать. Пусть Даша молчит совсем – этак лучше». Пистолет, конечно, не ружье, но и стена не сцена.

Подтекст литературы, к которой принадлежит Пинтер, совсем бесфабульный, в нем одни ощущения, сюжет их колышет, но в принципе они самодостаточны и не сформированы, а если выводить их на уровень чувств, то это веселое отчаяние, гамлетовское шутовство. Как иначе справляться человеку с тем, что он натворил и с ним натворили в первой половине XX века, включая обе войны, геноцид и лагеря.

Даши у Пинчера – все, в преамбуле он указывает лишь их имена и возраст; характер, семейные связи появятся уже в сюжете, но по большому счету роли не играют: насколько важным является то, что «Дафф, мужчина за пятьдесят» и «Бет, женщина под пятьдесят» – муж и жена, если их чередующиеся в «Пейзаже» (1967) монологи ни в чем не пересекаются, кроме как в нашем восприятии, и диалогом не становятся: два потока воспоминаний разбивают друг друга на паузы. В других пьесах персонажи коммуницируют, но все равно у каждого в голове свое кино настолько, что диалогом это не назвать.

Нет диалога – нет конфликта. В пинтеровских бесконфликтных пьесах его поэтому ищут везде: в «одиночестве, недоумении, разлуке, потере» (Майкл Биллингтон, главный биограф и интерпретатор) и разобщенности. А Нобелевский комитет формулирует: «За то, что в своих пьесах приоткрывает пропасть, лежащую под суетой повседневности, и вторгается в застенки угнетения», что через гугл-переводчик даже лучше: «Кто в своих пьесах раскрывает пропасть повседневной болтовней и заставляет войти в закрытые комнаты угнетения».

Даши у Пинтера болтают, этим вооружены. Но и когда снято с предохранителя и взведен кусок, выстрела не будет: заряжено холостыми, ружье игрушечное, забыто в углу. Казалось бы, в «Возвращении домой» (1964) – самой саспенсовой пьесе Пинчона, где жену приехавшего после многих лет из Америки сына и брата семейка планирует на его глазах сделать общей женой для себя и проституткой, – вот-вот что-то выстрелит, но и здесь все разрешается флегматически спокойно: долгим прощанием. А жена остается с семейкой.

Дефиниции: «мастер умолчания», «комедия угроз», «предчувствие насилия» – годятся все, и что Пинтера вплотную ставят к Беккету и заносят в театр абсурда – тоже. Но вот как фамилию его через раз пишешь неправильно, то как «Пинчер», то «Пинчон» (а сам он в ранних стихах подписывался то Pinta, то Pintо), так и Даши у него то Маши, то Оли: выговорились в одном направлении по поводу чего-то, и раз, словно поменялся характер, будто другие люди, в следующем направлении говорит что-то противоположное, в иной манере, языком не таких страт. Так славно морочат голову Мик, Астон и Дэвис в продолжающем и продолжающем ставиться «Стороже» (1959) или не-угадай-кто-на-самом-деле (критики говорят – бомж; но нет же) Спунер из «На безлюдье» (1974). Поэтому у Пинтера никогда не бывает много персонажей (ну, четыре, ну, пять, и в единственном его романе «Карлики», написанном в начале 50-х и изданном в 1990-м, их тоже четверо, и там то же самое) – их и так много внутри одного.

А если уж употреблять слово «разобщенность», она внутри каждого тоже.

2013. Элис Манро

Она первой из канадских писателей получила Нобелевскую премию. Возможно, каждый раз, когда подходило время отметить Северную Америку, внимание шведских академиков перетягивали США. Но и если к XXI веку отсутствие Канады в нобелевском литературном списке стало вопиющим, академикам было из кого выбирать: Леонард Коэн, Майкл Ондатже, Маргарет Этвуд, наконец.

Но знаменательней не то, что Манро признали самой достойной из Канады, а что до нее рассказ как литературный жанр для Нобелевской премии не существовал. Давали за всякое, в том числе условно литературное: не раз философам, историку, политику за мемуары (Черчилль), – а в основном за романы («эпос»), драматургию и поэзию. Пару раз short stories скромно фигурировало среди иных достоинств, но лишь как добавок к главному: у Пауля Хейзе в 1910-м («за художественность, идеализм, которые он демонстрировал на протяжении всего своего долгого и продуктивного творческого пути в качестве лирического поэта, драматурга, романиста и автора известных всему миру новелл»), у Гарсиа Маркеса в 1982-м («за романы и рассказы, в которых фантазия и реальность, совмещаясь, отражают жизнь и конфликты целого континента»). У Элис Манро формулировка гораздо проще и однозначнее: «мастеру современного рассказа» – и всё.

Каков же он – современный рассказ, пробивший заслоны нобелевской крепости? Он должен быть очень мощным – но что такое «мощь» в небольшом, максимум сорок страниц, прозаическом произведении? В стихотворении это сила мысли или чувства, воплощенная в силе образа; проза рассказывает истории.

«Да и кому откуда знать, думаю я, пока пишу это, откуда мне самой знать то, что я якобы знаю? Я уже не в первый раз использую этих людей – не всех, но некоторых – в своих литературных целях. Я рядила их в разные одежды, изменяла, переделывала, вертела так и сяк. Сейчас я действую иначе, я прикасаюсь к ним предельно осторожно и все-таки время от времени себя одергиваю, совесть моя неспокойна. Чего, собственно, я опасаюсь? Ведь я всего-навсего рассказываю историю, то есть делаю то же, что делалось всегда, – правда, аудитория у меня побольше. ‹…› Но кроме фактов существует и другой план. Я пишу, что моя бабушка предпочла бы романтический вариант любви, то есть всю жизнь держалась бы, тайно и упорно, за губительную для нее самой романтику. Это ничем не подтверждается – она ничего подобного не говорила ни мне, ни другим при мне. И в то же время я это не выдумала, я верю в то, что пишу. Верю, несмотря на отсутствие доказательств, и, следовательно, допускаю, что мы способны постигать истину иным путем, что мы связаны нитями, которые нельзя пощупать, но невозможно отрицать» («Зимняя непогода», сборник «Давно хотела тебе сказать» [1974], перевод Наталии Роговской).

Однако пытаются нащупать – иногда самым простым способом, называя Манро «наш Чехов», «наш Фолкнер», «наш Флобер» и поражаясь потом зияющей разнице. «Фолкнер», например, только потому что ее рассказы редко когда выходят за пределы маленьких городков и фермерских угодий между Онтарио и Британской Колумбией. Но назвать ее почвенницей язык не повернется.

Спокойный выдержанный тон, мягкая повседневность без эксцессов, но в поступках, ровные рассуждения о жизни – хоть героинь, хоть, так сказать, авторские. Психологизм не зашкаливает, ирония дозирована, подтекст не висит тяжелой пломбой к фабуле, вообще ничего не висит, все собрано и ничто не выпячивает. Поэтому и недоумевают непоследние литературоведы мира, отказывая Манро в шедевральности: «особенный талант, но недостаточно сильный, чтобы называться гением» (Брэд Хупер), – или как Харольд Блум, включивший ее в двадцатку крупнейших мастеров рассказа XX века, но исключивший из десятки, «так как ей недостает безумия великого искусства». Но подождите-подождите, а если фонтан специально приглушен? И как эксперимент, и – по закону.

По закону «золотой середины», той самой горациевской, которой никто не пользуется, поскольку искать свой стиль – это развивать его в одном направлении и достигать там вершин. Ну в двух, ну в трех – но не сдерживая себя по всем векторам сразу. Так мог только Гораций с его культом равновесия, в песнях (одах) которого одно сбалансировано другим: мысль – контрмыслью, чувство – античувством, строгость – игривостью; и все вместе емкое, но не тяжелое, гармонично парúт. Гораций же не скучен – не скучна, не пресна Манро, наоборот, увлекательна: благодаря рассказываемой истории, благодаря такому стилю, без спецэффектов подмечающему в человеке детали, рассуждающему о них и ничего не педалирующему.

В последнем, четырнадцатом сборнике рассказов «Дороже самой жизни», который все назвали ее лучшей книгой, за который она получила Нобелевскую и после которого фонтан прикрутила навсегда, объявив об уходе из литературы, в рассказе, давшем название сборнику и заключительном для него, есть легко брошенное к месту, но красноречивое: «Сочини такое писатель, сказали бы, что ему недостает чувства меры» (перевод Татьяны Боровиковой). Значит, это чувство для писателя важнее всего.



https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-09-29/12_1097_award.html

завтрак аристократа

Ю.Борисёнок, О.Мозохин "При Сталине был порядок..." 1 августа 2021 г.

Этот миф развенчивают рассекреченные доклады вождю о взяточничеcтве в советском судейском корпусе


Московский суд. 1948-1949 гг.
Московский суд. 1948-1949 гг

Тульский тариф

1 октября 1940 г. Л.П. Берия докладывал Сталину о том, что Управлением НКВД по Тульской области "в августе-сентябре с.г. арестована группа судебно-прокурорских работников, которая за взятки систематически смазывала и прекращала уголовные дела на хулиганов, спекулянтов, воров и убийц"1. По информации Лаврентия Павловича, самые матерые взяточники, судьи Кулаков и Бредихин, засели в Центральном районе Тулы. Тарифы у нечистых на руку служителей Фемиды были плавающие: так, в феврале 1940 г. Бредихин всего лишь за 200 рублей, полученных через судебного исполнителя Захарова, вынес оправдательный приговор "по делу вора-хулигана Дедова". Средняя зарплата по СССР в тот год составила 339 рублей.

Ворам же Тихонову и Петрову прекращение уголовного дела Кулаковым обошлось в 500 рублей, переданных помощником прокурора Центрального района Тулы Макаровым. Такую же таксу истребовал Кулаков со спекулянта Чекова за освобождение от меры наказания, причем "путем изъятия его личного дела из бюро исправительно-трудовых работ". Вору Андрееву оправдательный приговор, вынесенный Кулаковым, в марте 1940 г. обошелся уже в 700 рублей, переданных через судебных исполнителей Захарова и Якимова. А вот спекулянтам Милькияну и Тимофееву, а также "карманному вору и убийце" Иванову-Гольцеву снисхождение правосудия стоило весьма серьезных денег по меркам предвоенной поры - 2000 рублей, причем Милькиян за эту сумму получил не оправдательный, а смягчающий приговор.

Все это безобразие творилось за короткий период в одном лишь районе не самого крупного советского областного центра. Получение взяток напоминало исправно работающий конвейер, в процессе активно участвовали судебные исполнители и прокурорские работники. Вполне вероятно, что сплоченная компания получала бы деньги и дальше, не случись печальное обстоятельство форс-мажорного свойства: выпущенный судьей Бредихиным в марте 1940 г. за взятку вор-рецидивист Пудов на путь исправления встать не пожелал и вместе с проституткой Андреевой совершил убийство с целью ограбления работницы Ефремовского оборонного завода Алисовой. Взятка всплыла в ходе следствия, которое выявило и прочие прегрешения подозрительно снисходительных судей2.

Генеральный прокурор СССР Г.Н. Сафонов (1904-1972)

.

Вред от полезных знакомств


Можно предположить, что темные судейские делишки в широком масштабе были местной тульской инициативой. Но уже в первые послевоенные годы стало ясно, что взятками заражена вся система советского правосудия вплоть до самого верха. Когда 4 февраля 1948 г. генеральным прокурором СССР стал 43-летний Григорий Николаевич Сафонов (1904-1972), он уже за первые полгода работы сумел выявить организованные группы взяточников в трех самых главных судах - Мосгорсуде, Верховном суде РСФСР и Верховном суде СССР3.


Информация, отправленная Сафоновым Сталину 31 августа 1948 г., содержит многочисленные эпизоды преступной деятельности, в которую были вовлечены сотни судей, прокуроров, адвокатов и заинтересованных посредников. Ряды арестованных все время ширились. Если, по данным на конец августа 1948 г., только по Москве было арестовано "111 человек, в том числе: судебных работников - 28, адвокатов - 8, юрисконсультов - 5 и прочих - 70", то в письме в ЦК ВКП (б) Г.М. Маленкову от 30 апреля 1949 г. сообщалось, что "арестовано всего 247 чел., в том числе 27 ответственных судебных работников (членов суда и народных судей), 22 консультанта, секретаря и др. работников судебных органов, 27 адвокатов; остальные лица арестованы как взяткодатели и пособники"4.


Председатель Мосгорсуда А.В. Васнев (1906-1969).

14 июля 1948 г. был арестован к тому времени снятый с работы и исключенный из партии председатель Мосгорсуда Александр Ванифатьевич Васнев (1906-1969). Уроженец села Нижний Шкафт Городищенского уезда Пензенской губернии занимал весьма высокую должность с мая 1938-го и за это время создал в подчиненном ему суде совершенно особую атмосферу. Самого Васнева следствие так и не смогло уличить в получении взяток, он был человек опытный и имел за плечами работу в начале 1930-х гг. в Экономическом управлении ОГПУ. В вину ему вменили полезные знакомства с многочисленными директорами магазинов и ресторанов, которые обращались к нему после заведения уголовных дел на них самих, а также на их родственников и знакомых. Васнев шел уважаемым в Москве людям навстречу и "давал незаконные установки судьям, рассматривавшим эти дела"5.

В одном случае осмотрительность покинула главного московского судью. В 1943 г. после его установки был освобожден от наказания со снятием судимости крупный расхититель социалистической собственности Чертов, уличенный в хищении мануфактуры в особо крупных размерах. По выходе на свободу подсудимый подружился с Васневым и систематически с ним пьянствовал, мужская дружба оказалась совсем не бескорыстной - Чертов смог вернуть изъятые у него при аресте немалые деньги и ценности.

Впрочем, такое прегрешение вряд ли тянуло на присужденный в итоге Васневу 10-летний тюремный срок. Получил он его за упомянутую особую атмосферу в Мосгорсуде, где главными взяточницами выступали энергичные дамы из числа членов суда - Чурсина, Гуторкина, Праушкина и примкнувший к ним судья Обухов. Их излюбленными клиентами были экономические преступники, расхитители и спекулянты, которые устроили судейскому корпусу обеспеченную и веселую жизнь. Взятки брали не по-тульски, а по-московски - нередки были суммы в 15 тысяч рублей, весьма солидные после денежной реформы 1947 г. Если учесть, что одни лишь Чурсина и Гуторкина обвинялись в получении более чем 30 взяток, уровень их личного благосостояния был исключительно высок.

Считая некоторых своих клиентов людьми надежными, веселые дамы из Мосгорсуда подчас забывали о полезном в их темных делах навыке конспирации. Освободив за приличную взятку такого уважаемого человека, как подсудимый Николаев, до ареста работавший коммерческим директором "Мосвинводторга", весь состав суда - Чурсина, Гуторкина, Праушкина и секретарь Фесенко - тотчас же после судебного заседания отправился к освобожденному ими преступнику домой, где радостное событие хорошенько обмыли.

Получивший в нижестоящем суде пять лет тюрьмы спекулянт Симонишвили был выпущен на свободу Мосгорсудом и был не менее хлебосолен, чем Николаев, и притом более пылок: в информации генпрокурора Сафонова Сталину особо отмечалось, что "была устроена пьянка, во время которой судья Гуторкина вступила в половую связь с подсудимым Симонишвили"6.

Васнев создавал эту атмосферу личным примером: его сожительницей была Чурсина, пошедшая в итоге на повышение в члены Верховного суда СССР, кроме того, он "неоднократно понуждал к сожительству молодых женщин, обращавшихся к нему по судебным делам"7. Всего по делу Мосгорсуда были арестованы 49 человек. Васнев, Чурсина, Гуторкина, Праушкина и Обухов получили по 10 лет лишения свободы.

Плакат Губполитпросвета. 1920-е гг.

Знакомство в винном магазине



Не менее раскованные нравы царили и в Верховном суде СССР. Здесь пример подчиненным подавал сам заместитель его председателя Андрей Петрович Солодилов (1900-1948). Этот крестьянский сын из деревни Азовский Шлях Щигровского уезда Курской губернии, как докладывал Сафонов Сталину, создал при себе целый гарем из сотрудниц Верховного суда, а также женщин, обращавшихся в главный суд страны с жалобами на вынесенные им приговоры за мошенничество, растрату и т.п. Взятки Андрей Петрович брал с соответствующим должности размахом - только через адвоката Берту Радчик, бывшую одновременно его сожительницей, он получил 22 тысячи рублей, у самой же Радчик при обыске были найдены огромные для 1948 г. деньги, свыше 300 тысяч рублей8. Солодилов до суда не дожил - застрелился.

Всего же по делу Верховного суда СССР были арестованы свыше 40 человек, в том числе начальник отдела судебного надзора Уманская, признавшаяся в получении 15 взяток, и полковник Л.Н. Кудрявцев, помощник председателя Верховного суда Ивана Тимофеевича Голякова. В августе 1948 г. решением Политбюро ЦК ВКП(б) Голяков лишился своего поста, а с ним вместе и хорошо известный по процессам "врагов народа" его заместитель Василий Васильевич Ульрих, которому вменили в вину утрату чувства партийной ответственности за порученное дело.

Заместитель председателя Верховного суда СССР В.В. Ульрих (на фото в центре) был снят с должности "за утрату чувства партийной ответственности за порученное дело". Фото: РГАКФД

Не отставал от главного всесоюзного суда и Верховный суд РСФСР, разве что взяточники там были попроще и арестовано их было поменьше - 23 человека. Один из них, член суда П.М. Шевченко, отличился особо. В 1946 г. в винном магазине на улице Горького он через директора магазина Поцхверию познакомился с сыном осужденного в 1942 г. в Саратове к 10 годам лишения свободы гражданина Дзадзамии. Шевченко взялся за дело настолько рьяно, что не успокоился, даже узнав о том, что Верховный суд РСФСР уже рассматривал дело Дзадзамии. Через упомянутого полковника Кудрявцева за крупную взятку вопрос удалось разрешить в Верховном суде СССР.

Секретари Уголовной коллегии Верховного суда РСФСР Андрианова, Глухова и Болтянская занимались взяточничеством организованно и в особо крупных размерах. В 1946 г. Болтянская получила от группы осужденных из Саратова колоссальную взятку в 50 тысяч рублей и сумела решить проблему через того же Шевченко9.

Б. Цыганков. Плакат. 1980-е гг.

Особое присутствие



Генпрокурор Сафонов доложил Сталину также о выявлении групп крупных взяточников в Киеве, Краснодаре и Уфе. Организованных преступников в судейском корпусе обнаружили столько, что властям пришлось ломать голову, как их судить без какой-ибо огласки. 30 апреля 1949 г. Сафонов, министр юстиции СССР Константин Петрович Горшенин (1907-1978) и председатель Верховного суда СССР Анатолий Антонович Волин (1903-2007) написали письмо в ЦК партии Г.М. Маленкову, в котором сообщили об окончании следствия по делам Мосгорсуда и Верховных судов РСФСР и СССР. Обычным советским гражданам знать о судейских прегрешениях не следовало ничего: "Для того чтобы избежать разглашения сведений об этих преступлениях, дела заканчивались по отдельным эпизодам в отношении небольших групп взяточников, часть из которых уже осуждена"10.

Основной же контингент высокопоставленных судей предлагалось судить в трех особых присутствиях, иначе и народ не так поймет, и за рубежом клеветать начнут: "Рассмотрение данных дел в обычном порядке со сторонами с неизбежным участием большого количества адвокатов привело бы к широкому разглашению сведений об этих процессах, что отрицательным образом повлияло бы на авторитет судебных органов. Следует также иметь в виду, что просочившиеся сведения об этих преступлениях могут быть использованы в целях враждебной пропаганды"11.

Эти рекомендации учли строго - никакая информация о рассмотрении тремя особыми присутствиями Верховного суда СССР дел взяточников никуда так и не просочилась. Подсудимые, уличенные в получении взяток, получили реальные крупные тюремные сроки. Но искоренить коррупцию в судебной системе, тем более с помощью кулуарных засекреченных процессов, было невозможно. И после смерти Сталина взятки в судейском корпусе продолжали оставаться большой проблемой, эффективного средства борьбы с которой так и не изобрели.

1. РГАНИ. Ф. 3. Оп. 57. Д. 56. Л. 12.

2. Там же.

3. См.: Жирнов Е. Члены Верховного суда брали взятки // Коммерсант-Власть. 2008. № 31. С. 54; Он же. Преступная деятельность судебных работников // Коммерсант-Власть. 2009. N 45. С. 62; Шкаревский Д.Н. К вопросу о коррупции в Верховном Суде СССР в конце 1940-х - начале 1950-х гг. // История государства и права. 2016. № 22. С. 58-60; Кодинцев А.Я. Коррупционные преступления советских судей в 40-е годы XX века // Российский судья. 2017. N 6. С. 54-58.

4. РГАНИ. Ф. 3. Оп. 57. Д. 56. Л. 63, 77.

5. Там же. Л. 65.

6. Там же. Л. 64.

7. Там же. Л. 66.

8. Там же. Л. 71-72.

9. Там же. Л. 67-69.

10. Там же. Л. 77.

11. Там же. Л. 77-78.


https://rg.ru/2021/08/21/pri-staline-byl-poriadok-mif-kotoryj-oprovergaiut-arhivnye-dokumenty.html

завтрак аристократа

Анастасия Першкина Какие преступления вдохновили Достоевского 2 МАЯ 2017

Достоевский любил читать уголовную хронику, а оказавшись на каторге, с большим интересом слушал рассказы о совершённых преступлениях. Разбираемся, какие реальные уголовные дела помогли писателю придумать роман «Преступление и наказание»



Романы Достоевского полны преступлений — но писатель не придумывал их сам, а брал из газетных криминальных сводок. К таким публикациям у него был особенный интерес: побывав на каторге и наслушавшись там историй от преступников, он научился видеть в подобных происшествиях общественный смысл и зачитывался криминальной хроникой до конца жизни. Некоторые из таких преступлений вспоминают и обсуждают между собой герои Достоевского. Другие же он переработал и вписал в события своих романов — яркой деталью или целой сюжетной линией. Примеры и того и другого можно найти в «Преступлении и наказании».

Дело Герасима Чистова: убийство двух женщин

Что произошло

Первые сообщения о двойном убийстве появились в московских и петербург­ских изданиях вскоре после преступления; потом вышли заметки о том, что злоумышленник схвачен. Но пиком интереса к делу Герасима Чистова стал сентябрь 1865 года, когда столичная газета «Голос» начала публиковать стено­графический отчет из зала суда. Из него читатели могли узнать кровавые под­роб­­ности дела и детали работы следователей.

Убийство произошло в Москве 27 января между 7 и 9 часами вечера. Герасим Чистов при­­шел на квартиру к своим родственникам Дубровиным, когда тех не было дома, а всё имущество осталось на попечении 62-летней кухарки Анны Фоми­ной. О том, что старуха будет одна, Чистов узнал накануне. За несколько не­дель до нападения он стал часто приходить в гости, общался с кухаркой, вти­рался к ней в доверие. Поэтому она впустила его в квартиру без вопросов и опа­сений. В тот момент у Фоминой гостила прачка Марья Михайлова, 65 лет от роду. Втроем они сели за стол, выпили водки, закусили солеными огурцами. Под пальто у Чистова был спрятан топор — острый, на короткой ручке. Чистов дождался, когда одна из старух отправится за новой закуской, и напал на вто­рую.

«Он мгновенно поразил Михайлову топором в голову, и она повалилась на пол, а вслед за ней опрокинулся стул, на котором она сидела. Чистов другим ударом разрубил ей шею спереди. Затем он приготовился по­кон­­чить с кухаркою, и лишь только она хотела из кухни войти в сто­ловую, с принесенными ею из погреба на тарелке огурцами, Чистов ударом топора повалил ее на пол»  .

Эти детали преступления обвинитель восстановил по тому, в каком виде были обнаружены тела, и по характеру повреждений:

«…Убитые старухи лежали на полу… Анна Фомина в кухне, возле печи, на пра­вом боку, головою обращена к печи, ногами к двери, ведущей в сто­ловую. Под грудью у ней была белая фаянсовая тарелка, два соле­ные огурца и ключ от погреба. Крестьянка Марья Михайлова лежала в столовой, на спине, с головою, несколько склоненною на левую сторо­ну и обращенною к голландской печи и к двери в спальню, ногами к окну; около шеи и головы обоих трупов на полу было фунтов до деся­ти ссевшейся крови. Брызги крови видны под столом и на изразцах печи… <…> По судебно-медицинскому осмотру убитых старух, найдено у них, кроме порезанных ран на лице и голове, безусловно смертельные порубленные раны: у кухарки Фоминой на задней части тела — попе­реч­ная разрубленная рана, с ровными краями, начинающаяся от угла нижней челюсти с левой стороны, идущая по всей задней части шеи, на пространстве 4 вершков  , оканчивающаяся, не дойдя на один вер­шок до правого уха. Ранена правая лопатка, и видны были кровоизлия­ния на поверхности и основании мозга от наружного насилия. У ее ком­пань­онки, крестьянки Марьи Михайловой, — на голове три свежие раз­рубленные раны… на передней части шеи — разрубленная рана в четыре вершка длины, начинающиеся от угла нижней челюсти с левой стороны и достигающая угла нижней челюсти с правой стороны»  .

После этого Чистов обыскал возможные тайники, похитил хозяйские деньги, столовое серебро, золотые и бриллиантовые украшения, сторублевый лотерей­ный билет и покинул место преступления. Общая стоимость украденного иму­щества составила 11 280 рублей.

1 / 2
Вырезка из газеты «Голос», № 247, 1865 годИзображение предоставлено Анастасией Першкиной

Расследование

На Чистова указали его родственники и знакомые, с которыми он встречался после происшествия. Он был задержан через сутки и вину свою категорически отрицал. Той же позиции он придерживался всё время следствия, а в суде все обвинения опровергал. Судил Чистова полевой военный суд: гражданские дела в нем рассматривались, если преступление было тяжким, а виновность подсу­ди­мого не вызывала сомнений и не требовала дополнительных следственных действий. Уникальным процесс сделало упорство Чистова. Оно же позволило прокурору в полной мере продемонстрировать работу стороны обвинения, пока­зать силу улик и дедукции.

Первым делом прокурор попытался избавиться от алиби, которое предоставил Чистов. Подсудимый утверждал, что в день убийства посетил нескольких своих знакомых, до каждого из которых добирался пешком, выпил чаю в трактире, а потом отправился в театр. Обвинитель разбил эти утверждения, доказав, что предложенное путешествие заняло бы у Чистова гораздо больше времени, чем тот утверждал:

«Он говорит, что вышел из лавки, от Покровской площади, в шесть часов вечера и пошел за Покровский мост  к неизвестному ему торговцу железом; расстояние это, по плану Москвы, будет четыре версты с лишком  ; идти туда нужно никак не меньше часа — будет семь часов; от Покровского моста пошел к старшему шурину, на Бас­ман­­ную, — расстояние будет две версты; чтоб пройти их, потребуется пол­часа — будет половина осьмого; с шурином ходил на немецкий рынок и пил там чай; для этого надо времени не менее часа — будет восемь с половиною, и, наконец, от немецкого рынка в Малый театр — версты четыре; идти надо час — будет девять с половиною часов. Вот, по са­мому благоприятному для Чистова исчислению, открывается, что он не мог слушать поименованных им пьес. …Он не упомянул о пьесе „Взаимное обучение“ и дивертисменте, на которые он, по нашему рас­чету времени, мог попасть. Кроме того, Чистов принадлежит к расколь­никам, которые на представления не ходят…» 

Вырезка из газеты «Голос», № 248, 1865 годИзображение предоставлено Анастасией Першкиной

Далее прокурор рассказал о счастливом обнаружении украденного имущества: спустя месяц его нашли закопанным в снегу у лавки, в которой работал Чис­тов. Обвинитель рассудил так: если бы убийцей был кто-то другой, он обяза­тельно успел бы реализовать добычу, продать украшения, потратить деньги. Однако всё осталось лежать в сугробе. Значит, это еще одна улика против Чис­това. На первых порах он спрятал украденное в знакомом ему месте, но потом уже ничего не смог с ним сделать из-за того, что был схвачен.

Вырезка из газеты «Голос», № 248, 1865 годИзображение предоставлено Анастасией Першкиной

Но главным обстоятельством, на которое напирал прокурор, было угнетенное душевное состояние Чистова после задержания и во время следствия:

«В деле есть сведения, что подсудимый Чистов в ночь с 27 на 28 января был в ужасном состоянии, изобличавшем происходившую у него вну­треннюю борьбу и пытку, которые способен выносить только человек, совершивший ужасное преступление…»

«В нем было замечено следователем сильное душевное волнение, выра­жавшееся по временам трясением рук и изменением в лице; при указа­нии найденных у его лавки билетов и вещей Чистов побледнел и обна­ру­жил признаки волнения в лице; подобное волнение в Чистове, не от­личающемся робостью характера, нельзя объяснить ничем другим, как внутренним сознанием своей вины и боязнью заслуженного нака­за­ния». 

Ключевыми свидетелями стали знакомые Чистова, которые виделись с ним в ночь после убийства и под присягой подтвердили, что подсудимый «весь дрожал, не мог ничего говорить, раза три выходил во двор». Этому же «сму­щению» обвиняемого была посвящена половина речи защитника, который пытался доказать, что свидетели по глупости оболгали Чистова, а тот в разго­ворах со следователем смущался, как любой нормальный человек, арестован­ный по подозрению в убийстве.

В итоге Чистов своей вины не признал. Последним его попытался уговорить священник: эта формальная процедура применялась с расчетом на то, что слова представителя духовенства будут убедительнее речей чиновников. Дело было направлено на дополнительное рассмотрение.

Что Достоевский взял в роман

Из хроники этого судебного процесса Достоевский взял сюжетную основу романа: тщательно подготовленное убийство, две жертвы, время происшествия между 7 и 9 часами вечера, топор в качестве основного орудия, спря­танные и неиспользованные украденные деньги. Также писателю могла понравиться работа следствия — внимание прокурора к деталям и к психо­ло­гическому состоянию героя.



https://arzamas.academy/mag/425-crimes

завтрак аристократа

Андрей Левкин ТЕМА СЕПУЛЕК РАСКРЫТА НЕ БУДЕТ (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2915247.html



IV

Тридцать один том собрания сочинений, все тексты не прямолинейные. Пустых прогонов нет. Плотная субстанция, реальность текста делается всякий раз заново, и в принципе нельзя сказать, что какие-то вещи лучше или хуже. Они по определению разные, что может оцениваться? Вообще, загадка: усидчивость усидчивостью, азарт азартом, но каким-то логичным способом все это не произвести. Какая-то машинка невообразимой мощности, работающая непонятно на чем, производила все это.
Что это все и о чем, для чего делается? Упомянутая настройка на частоту или волну того, что будет расписано, — отличный механизм, но из какой точки авторского, личного пространства она производится? Что это за пространство? Точка — даже не по топографии, а и по способу ее представления — понятно, условная, вероятно — всякий раз разная.

Я действительно не знаю, когда меня впервые чрезвычайно удивило то обстоятельство, что я существую, и одновременно немного напугало то, что ведь вот меня могло вообще не быть или же я мог стать каким-нибудь прутиком, одуванчиком, козьей ногой или улиткой. А то и камнем. Порой мне кажется, что это было еще перед войной, то есть во времена, здесь описываемые, но я не так уж в этом уверен. Во всяком случае, это чувство изумления кануло в Лету, так и не перейдя в мономанию. Я подступал к нему позже с разных сторон, по-всякому к нему подбирался, порой бывало, что я уже начинал считать его полнейшей бессмыслицей, чем-то постыдным, предосудительным. Но потом опять всплывал вопрос: а почему, собственно, мысли текут в голове в ту, а не в другую сторону, что ими управляет и кто дирижирует? Некоторое время я довольно сильно верил, что душа, а точнее сознание, находится у меня где-то за носом, немного пониже глаз, сантиметрах в четырех или пяти от кожи. Почему? Не имею понятия16. (16 Лем Ст. Высокий замок. Перевод с польского Е. Вайсброта. М., «АСТ», 2010.)

Не так важно, из какой именно точки, важнее, что она ищется. Сами поиски и задают ее наличие. Она ощущается существующей, а если блуждает, значит — существует куда более надежно, чем какая-то конкретная.
А вот город. Представим: связь с реальностью у вас возникла в конкретном месте, ее развитие было бы естественно связано с ним же, но это место стало для вас недоступным, устранено. Что вы будете делать? Ах, Львов устроен весьма прихотливо, с барочными барочными сдвигами фактур и смыслов, отношения с ним были бы долгими. Один польский журналист говорил, что его отец с матерью родились в Австро-Венгрии, учились в Польше, поженились в Германии, умерли в СССР, а их могилы — в Украине. Они ни разу не выезжали из Львова.
В случае Лема:

Я был выброшен, иначе нельзя сказать, из Львова, это теперь Украина. В чувственном отношении я думаю, что Украина украла один из наших прекрасных городов. Ну что поделаешь, не могу же я внезапно отменить то, что я там родился и прожил 25 лет. Но я также понимаю, что того Львова, в котором я жил, уже не существует и что это теперь действительно украинский город. Мне русские в Москве несколько раз предлагали: «Может, вы хотите поехать во Львов? Пожалуйста». Я всегда отказывался, это как бы если я любил какую-то женщину, а она ушла с кем-то, мне неизвестным. Зачем я буду выяснять, что с ней теперь? Не хочу знать, и все17. (17 Petya Favorov/Петя Фаворов. Моя размова с паном Станиславом: «Лем зимой».)

Львов для него закончился после Второй мировой (поляков принуждали к репатриации из СССР, по документам семья была польский — что и помогло выжить при немцах). Дом и все прочее исчезло: отношения и связи, какие-то жизненные стратегии, имущество. Такое действует, честное слово. Надо искать какой-то другой дом — он должен быть, жизнь же надо продолжать. Да, это банально, но работают и очевидные вещи.
Города дают ощущение постоянства, а когда оно устраняется, то вы переместитесь в какой-то почти космос. Окажетесь в своем частном бытовом космосе, а как он устроен и чем там заниматься? Как-то надо выстроить новое место жизни. Ничто не потеряно кроме привязанностей, но жить придется как-то иначе. Неопределенность и текучесть будут искать себе какую-то конструкцию, всякий раз она покажется новой надежностью. Потом станет понятно, что они сменяют друг друга: надо найти точку, более-менее неподвижную, вокруг которой все меняется, а сам автор еще не превратился в облако.


V


Тогда надо хоть как-то понять, что все это тут вообще такое. Или даже не понять, просто все время держать вопрос в уме. А тогда выйдет даже не столько личный интерес, даже не научный, а какой-то уже онтологический: в самом деле, что это тут такое и о чем это все? Например, как говорилось в «Солярисе»: «Человек отправился познавать иные миры, иные цивилизации, не познав до конца собственных тайников, закоулков, колодцев, забаррикадированных темных дверей».
Раз уж «Солярис», то и об отношении Лема к экранизациям, это касается и нашей темы. О версии Андрея Тарковского в интервью Подоржанскому:

Раньше я его ценил невысоко, но сейчас понял, что — в сравнении — он все же хорош. Это было хорошее кино, но это не был Лем. Я ссорился с Тарковским. Но понял потом, что каждый имеет право на свою точку зрения. Тарковский работал по-своему талантливо, а эти дураки в Голливуде...<...> Самое лучшее в этих фильмах было то, что я получил когда-то две тысячи рублей за права от русских и шестьсот тысяч долларов — от американцев18. (18 Подражанский C. Станислав Лем: «Я остаюсь рационалистом и скептиком» — «Реальность фантастики», 2005.) («Американцы» — это «Солярис» (США, 2002, реж. Стивен Содерберг) — прим. А. Л.)».

Причин для ссор хватало. Например, Тарковский (ну, Ф. Горенштейн) приделал к Солярису окончание «Возвращения со звезд». Герой решает, что не полетит с коллегами в следующий космос, уходит с их базы, бродит по окрестностям. И вот:

Это была та невероятная вещь, которой я желал, которая оставалась нетронутой, в то время как весь мой мир распался и погиб в полуторавековой пасти времени. Здесь, в этой долине, я провел годы детства — в старом деревянном домике на противоположном, травянистом склоне Ловца Туч. От развалины, наверное, не осталось и следа, последние балки давно сгнили и превратились в прах, а скалистый хребет стоял, неизменный, словно ожидал этой встречи; может быть, неясное, подсознательное воспоминание привело меня ночью именно на это место?
<...>
Снега вершины зажглись золотом и белизной, она стояла над долиной, залитой лиловым сумраком, мощная и вечная, а я, не закрывая глаз, полных слез, преломляющих ее свет, медленно встал и начал спускаться по осыпи на юг, туда, где был мой дом19. (19 Лем Ст. Возвращение со звезд. Перевод с польского Е. Вайсброт, Р. Нудельман. — Лем Ст. Возвращение со звезд. Звездные дневники Ийона Тихого. Том 4. М., «Молодая гвардия», 1965 (Библиотека современной фантастики).

Чем «Солярис» заканчивается у Лема? Никто домой, к домику на поверхности Океана не летит, последние слова: «Но я твердо верил в то, что не прошло время ужасных чудес». Совсем другая история.
Нельзя считать Океан метафорой памяти, в которой, например, и «медный котел для воды с кухонной печи, желуди на потолке спальни, толкучка с железками, на которой я разыскивал сокровища». Память не вырабатывается ни куклами, ни мимоидами. Их она всякий раз изготавливает. Или же это именно память и есть, но всякий раз генерируемая заново — еще чем-то? Домом оказывается нечто не стационарное и слабо вещественное, вот что.


VI


Письмо делается умственными построениями чрезвычайной скорости. Но они не выглядят тут основополагающими, скорее — они досчеты чего-то, что возникает само. Досчеты не могут быть местом приложения авторского намерения: и они, и умственные построения, и тем более ментальные конструкции производятся просто и быстро. Быстро производятся и структуры, и персонажи, и фактуры, новые сущности, новые слова, что угодно. Все эти недавние несуществования следуют одно за другим, будто всегда тут и стояли.
В январе 2006-го сайт «ИноСМИ.ру» опубликовал читательские вопросы Лему и его ответы. В частности, по поводу сепулек. Ответ: «Как я уже многократно разъяснял, сепульки (sepulki) очень похожи на муркви (murkwie), а своей цветовой гаммой напоминают мягкие пчмы (pcmy lagodne). Разумеется, их практическая функция другая...»20 (20 Станислав Лем: «Сложно удивляться тому, что мы страдаем от своего рода российского комплекса». — Ответы С. Лема на вопросы читателей InoSmi.ru (InoSmi.ru, 17.01.2006) <https://inosmi.ru/online/20060117/224888.html>.) Публикатор привел ссылку на одно из «многократных разъяснений» (просто посмотреть, как изящно в оригинале): «Co to sa Sepulki? Sepulki nieco przypominaja murkwie i pcmy lagodne — oczywiscie ich funkcja uzytkowa jest zupelnie inna...»21 (21 Stanislaw Lem. Najczesciej zadawane pytania <http://www.lem.pl/polish/faq/faq.htm>.)
Так из ничего и порождаются сюжеты и персонажи (умственные построения и ментальные конструкции — тоже они). Упс: сепульки, муркви, пчмы. Упс: пилот Пиркс, упс: Ийон Тихий, упс: Тарантога, Трурль, Цезарий Коуска, электрыцари, детомёт, Эрг Самовозбудитель, Перикалипсис, формула Лимфатера, Электрувер, бжуты, Дихтония, хищный космический картофель, Сэтавр, бетризация, брит и еще тыщи полторы. Лем умеет работать с субстанцией, которая может производить что угодно почти без остановки. Это не рациональная разработка сценариев (типа вот тут, пожалуй, требуются... как бы их... бжуты), она неповоротлива, не справится. Но ловля волны, частоты — своего, еще несуществующего текста — это обеспечит. Все начинает возникать почти само собой. Как эти его мимоиды.
У Лема есть обтекаемое объяснение его беллетристики:

Все романы типа «Солярис» написаны одним и тем же способом, который я сам не могу объяснить. <…> Я и теперь еще могу показать те места в «Солярис» или «Возвращении со звезд», где я во время писания оказался по сути в роли читателя. Когда Кельвин прибывает на станцию Солярис и не встречает там никого, когда он отправляется на поиски кого-нибудь из персонала станции и встречает Снаута, а тот его явно боится, я и понятия не имел, почему никто не встретил посланца с Земли и чего так боится Снаут. Да, я решительно ничего не знал о каком-то там «живом Океане», покрывающем планету. Все это открылось мне позже, так же, как читателю во время чтения, с той лишь разницей, что только я сам мог привести все в порядок22. (22 Лем Ст. Моя жизнь. Перевод с польского К. Душенко. — Лем Ст. Собрание сочинений в 10 томах. Том 1. Моя жизнь. Эдем. Расследование. М., «Текст», 1992.)

. Технологически это оно и есть: он ловит частоту, волну, код, спектральную линию очередного выявленного несуществующего, записывает то, что несет эта волна. Конечно, не только в сюжетных случаях. Из интервью Реймонду Федерману: «Можно сказать, что обычно мой писательский процесс напоминает (и это неплохое сравнение) процесс погружения нити в водный раствор сахара; через некоторое время его кристаллы начнут оседать на нить, все быстрее и быстрее, и она, так сказать, обрастает плотью»23. (23 Raymond Federman. An Interview with Stanislaw Lem. Science Fiction Studies, 1983, N 29, Vol. 10, Part 1 (March). Перевод в Викицитатнике <https//ru.wikiquote.org/wiki/Интервью_Станислава_Лема> (там же приведен и английский исходник).
Это ровно оно, частота собирает на себе смыслы. Но все выстроенное меняется, эту процедуру надо производить постоянно. Дом, куда можно возвращаться, перестал существовать, вот в чем дело. Но это уже не беда, потому что в стабильной форме его и быть не может. Он теперь вполне абстрактная точка, да и не постоянная: «Так как мир не хочет постоянно повторяться, то и литература не должна без борьбы отказываться от возможности идти с ним в ногу как захватывающая игра со скрытым замыслом, как шутка, начиненная, возможно, и драматической моралью, как смертельно серьезная игра, но не из за прихоти писателя, а в силу необходимости»24. (24 Лем Ст. Предисловие. Перевод с польского В. Язневича. — В кн.: Лем Ст. Мой взгляд на литературу. М., «АСТ»; «Харвест»; «Neoclassic», 2009.)
Причем «обновлять литературу, помогать литературе, приспосабливать литературу к миру можно только извне, взрывая ее застывшие формы, из ее нутра, лишь из нее самой помощь прийти не может»25. (25 Там же.)


VII


Так что схема: появляется идея, тема, точка. Автор настраивается на частоту — не только идеи и точки, но суммы точки, автора, ситуации и прочего. Частота начинает генерировать текст. Точка может быть долговременной, тогда будет серийность. Формат вторичен, он соответствует этой частоте и окружающим соображениям. Автор может, например, включить публицистичность, сделать памфлетность. Или НФ, сказки, трактаты. Формат самонастраивается, в реальность полезли элементы, сцепляющиеся в конструкцию текста.

Лем не впадает в транс, но и не описывает механизм, который это производит. Не предъявляет свое постоянное нестационарное место во всех своих космосах. Впрочем, один раз он это сделает, в «Солярисе». Это как бы слишком очевидно и выглядит даже как намеренное подсовывание версии. Однако ж «Солярис» он написал, а тот действует примерно так же. Да, выглядит демонстративным сходством, но никто другой до такой конструкции не добрался. Не было ее, а у него возникла. Вообще, можно же раз в жизни позволить себе откровенность? Да и кто заметит, читатель занят сюжетом, и кому в голову придет пытаться понять Океан? А это автор и есть. Настраивающийся на тему, как Океан на того, кто оказался неподалеку.
Конечно, это простая гипотеза. Но такой объект годится, чтобы понять механизм того, как тут все вообще. Вводим эту, весьма реальную штуку, делаемся ею, смотрим вокруг, и все начнет происходить. Никакой мистики и анти-рациональности. Просто такая позиция, из нее можно делать что угодно. Форматы и жанры будут такими и сякими, но основа сохраняется. И уж какой тут космос, фантастика, инородные и искусственные разумы, эта штука может быть у каждого, не выходя их дома, как не выезжая из Львова. Даже из такого Львова, который всюду и нигде конкретно. Ну, Солярис над нами и внутри нас.
Ну, не Солярис, а что-то, что можно себе представить Солярисом. Инструмент, он работает, вот результаты его действия. Но, понятно, все это на уровне пользовательского интерфейса. Не так уж откровенен был Лем, он же не написал о том, что происходит внутри Океана. А это здесь и главное: как, будто из ничего, возникает что угодно. Можно сделать так, что будет возникать, и тут не разовые выбросы, а непрерывное излучение, истечение. Это ж главнее того, что производится. Похоже, Лем знал, как это делать. Но вот не расписал, что там внутри и как с этим обращаться.
Но он не только это не рассказал:

— Пан Станислав, я когда ехал к вам, спрашивал у всех знакомых, что бы они хотели спросить хотели спросить у Лема. И знаете, что все, кто вырос на ваших книжках, хотели выяснить — что такое сепульки?
— Нет, этого я не знаю. Это, конечно, должно быть, так сказать, нераскрытой тайной. Как-то вроде пришло мне в голову, когда я это десятки лет назад писал. А что это я придумал — понятия не имею26.
(26 Petya Favorov/Петя Фаворов. Моя размова с паном Станисловом: «Лем зимой».)


Право же, если бы были пояснены сепульки, то стало бы понятно вообще все: что это тут такое и о чем. Разъяснились бы все на свете тайны. Вот не будет такого. Ничего, все равно работает.




Журнал "Новый мир" 2021 г. № 8

http://www.nm1925.ru/Archive/Journal6_2021_8/Content/Publication6_7817/Default.aspx
завтрак аристократа

Надежда Ивановна Голицына Воспоминания о польском восстании 1830-31 гг. - 4

Н.И. Голицына (1796-1868) — дочь камердинера Павла I, графа И.П. Кутайсова и сестра командира русской артиллерии А.И. Кутайсова, погибшего в Бородинском сражении; оказалась невольной свидетельницей Варшавского восстания и последовавших за ним военных действий.


Начало см.
https://zotych7.livejournal.com/2910859.html и далее в архиве




ГЛАВА 6. От Конской Воли до Влодавы

По прибытии в Пулавы, Великий Князь имел сначала намеренье провести там два дня, чтобы дать отдых своему изнуренному войску. Но получив то ли правдивое, то ли ложное известие о планах польского войска, он покинул замок и решил остановиться в Коньско-Воле, в десяти верстах от Пулавы. Было великолепное утро, сияло солнце, и на сей раз я садилась в карету с чувством более приятным. Мой визит к графине, удачная переправа чрез реку, прекрасная погода — все это оживило меня. Но увы, такое ощущенье длилось недолго. Едва миновав несколько саженей, я спросила у адъютанта Безобразова, ехавшего верхом рядом с моею каретою, нет ли каких новостей. Он отвечал уклончиво, что, мол, есть, но не весьма удовлетворительные. «Что это значит?» — спросила я. «О, эту новость не следует говорить дамам. — Стало быть, это весьма печально?» Помолчав минуту, он сказал: «Великому Князю только что дали знать, что завтра поутру на нас собирается напасть отряд в двадцать тысяч человек.» Посудите, как сразили меня его слова! Я не сумела бы описать своего отчаянья. Я хотела поговорить с Безобразовым об этом печальном предмете, но так была расстроена, что едва слышала его.

Скоро мы прибыли в назначенное место. Я вышла из кареты, думая уже только о завтрашнем дне и о последней исповеди. Сраженье с польским войском казалось мне невозможным. Наше войско было столь невелико, к тому же изнурено и нуждалось во всем. Лошади порой не имели корму. Люди были измучены.

Неприятель имел в четыре раза больше артиллерии, да и войско его выходило из казарм со свежими силами. Я не видела для нас другого исхода, кроме как попасть в руки мятежников, и хотя не отличаюсь спартанскою храбростью, я решилась, однако же, искать смерти, нежели становиться пленницей. Мой восьмилетний сын дал мне замечательный для своего возраста ответ. Я спросила, что он предпочитает: умереть, ежели завтра на нас нападут, или же сделаться пленником поляков. «Лучше умереть,» — ответил он. Одним словом, что касается меня, то я пребывала в унынии, как никогда прежде.

Покуда мой муж, вместе с озабоченным штабом, обсуждали с Великим Князем важный вопрос завтрашнего дня, я вошла с сыном и моими людьми в обширную комнату, простую, но чистую, коей всю мебель составляли неказистый стол и стул, стоявшие посередине. Поглощенная самыми тяжкими мыслями, я чувствовала, что силы оставляют меня, и в изнеможении опустилась на стул. Адъютант Нащокин вошел ко мне, и не трудно понять, каков был предмет моих вопросов. Он старался по возможности успокоить меня, говорил, что во всяком случае наше войско еще сумело бы драться, и пытался меня уверить, что в случае нападения мы могли бы отлично защищаться, воспользовавшись как прикрытием всеми нашими экипажами, и таким образом могли бы еще долго продержаться. Но я принимала все сие за сказки, которые Нащокин считал подобающим рассказывать женщине, и нисколько не успокоилась. Он вышел. Я была без сил и задремала, как вдруг пробудилась от стука двери, которую быстро открыл полковник Киль. Он нес мне обед и держал две тарелки с рисом и пирожками, которые взял в буфетной Великого Князя. Он остолбенел, пораженный крайнею моею бледностью и подавленным видом, и едва не выронил тарелки. Ныне, когда пишу, я воображаю, сколь, должно быть, забавною была эта сцена и какую выгоду извлек бы из нее хороший художник. Но тогда мои горестные чувства не оставляли места шуткам. Киль заклинал меня не волноваться прежде времени и поспешил сказать, что над нами насмехаются, что никто и не помышляет нападать на нас, что они сеют ложные слухи для потехи, чтобы нас помучить. Но все это не заставило меня отказаться от моих страхов и решиться принять пищу: я накормила сына и людей, сама же есть не стала.

День прошел в беспрестанных хождениях взад и вперед. К вечеру кочевое общество явилось ко мне, чтобы по возможности развлечь и позабавить меня. Поскольку я ничего не ела уже почти сутки, то чувствовала себя ослабевшею. Эти господа раздобыли для меня чашечку кофею, который я охотно проглотила, хотя он был весьма плох. Мы устроились, словно дикари, прямо на полу, на соломе, в комнате, освещенной свечой, воткнутой в бутылку. Разговор был общий, о предметах, далеких от печальных сцен, коих мы были актерами, — таким образом старались мы забыть настоящее. В 11 часов все разошлись. Я легла на соломе, муж же мой отправился на созванный ген. Курутою военный совет о нашем завтрашнем походе. Вернувшись, он объявил мне, что отказавшись от плана выходить на Брест-Литовскую дорогу, мы направимся на Любартовскую, чтобы скорее выйти к русской границе, перейдя ее у Влода-вы. Это немного успокоило меня. В 5 часов утра экипажи были поданы, и мы тронулись в путь (27 ноября/9 декабря).

После довольно утомительного дня мы прибыли на ночлег в Любартов, великолепный замок, принадлежащий гр. Малаховской. Там впервые после оставления Варшавы увидали мы темно-красные шапки (конфедератки), что носили обитатели местечка, начиная с самого владельца замка, молодого еще человека, супруга женщины старше его годами. И тот был столь неучтив, если не сказать дерзок, что явился в этаком виде пред глаза Великого Князя. Таковая встреча вызвала неудовольствие Его Императорского Высочества, и сколь ни настоятельны были просьбы хозяев замка согласиться на роскошный обед, что был для него приготовлен, Августейший гость отказался, не выпил даже чашки кофею, который графиня сварила своими руками, а воспользовался услугами своего повара и своих людей.

Графиня Малаховская, нанеся визит кн. Аович, поспешила явиться и в мою комнату, и хотя видела меня в первый раз, но была в высшей степени учтива и любезна и оказала мне прекрасный прием, выставив всю роскошь своей буфетной: украшенные гербами столовое серебро и позолоченный фарфор. Спустя час я отдала ей визит и нашла ее в великолепной гостиной, освещенной прекрасными канделябрами, в обществе обитателей замка и кое-кого из наших, чье запачканное платье, расстроенные лица и грустное настроение особенно выделялись в столь блестящей обстановке. Гр. Малаховская отличная хозяйка, в обхождении льстива до пошлости, умеет держать себя и вести беседу, много путешествовала. Она, говорят, ветренна и капризна, а г-н Т. утверждал, будто она, рассердившись, может и пинка дать. Муж ее, молодой красивый человек, проникнутый университетским духом, безрассудно бросился в революцию. Обитатели замка имели более или менее подозрительные физиономии, да и настроение всего местечка не казалось лучше.

Мы расположились ночевать в замке: Великий Князь, мой муж, Евгений, наша свита, я, а также небольшое число наших. Прочие отправились спать в сарай. Наши солдаты всю ночь ходили дозором вокруг нас. В 6 часов утра мы без сожаления покинули красивый замок. Хотя с нами обошлись очень хорошо, но под видимостью радушного приема всякий из нас мог легко видеть чувства противоположные. (После я узнала, что Малаховский, подняв оружие против Государя, был взят в плен, а его замок разграблен).

28 ноября/10 декабря мы прибыли в Хвороститы. Там нас ожидала совсем другая встреча, и различие со вчерашнею было огромное. То был уже не роскошный замок, а сельский домик средней руки, опрятный, стоявший в мало живописном месте, но имевший достаток, с добрыми, действительно гостеприимными людьми, принявшими нас с тем добродушием, что дорого во всякое время, но было вдвойне дороже в наших злополучных обстоятельствах. Семейство Слубовских встретило нас с распростертыми объятиями, угостило весь штаб и снабдило провизией в дорогу. Дом был небольшой. Великий Князь приказал отвести мне одну из комнат, предназначенных для него, и я довольно покойно провела там ночь, тогда как мой муж совместно с г-ном 3. занимался возле меня составлением рапортов. Обыкновенно именно таким образом оправлялся он от дневной усталости.

29 ноября/11 декабря. На другой день мы добрались до Ушимова. Расположившись в скверной избе, я отправилась к княгине и нашла ее довольно хорошо устроенной в больших, но холодных комнатах. Мы долго говорили о грустном и вечном предмете, что всех нас занимал. Она сказала, между прочим, сколь сожалела, что Великий Князь не исполнил своего намерения оставить службу.

От скольких огорчений он бы уберегся! Но он очень желал получить несчастный знак отличия- (награду за 30 лет службы) и упорно ожидал его. Незадолго до восстания награда, наконец, прибыла. Великий Князь принес ее княгине и сказал: «Вот, любезный друг, отдаю тебе 30 лет моей службы.» Княгиня, будто пораженная мрачным предчувствием, залилась слезами, сопоставляя столь роковой 1830 год и 30 лет службы Великого Князя. Рыдая, приколола она сей знак себе на грудь и с той поры всегда носила его в медальоне. Великий Князь утешал ее, утирал ее слезы, даже подшучивал над ее ребяческими страхами, но ничто не могло развлечь ее. Рассказывая мне об этом, она снова плакала и, указывая на грудь, говорила: «Он здесь, здесь.»

Ничего примечательного не случилось за три дня нашего похода, приближавшего нас к границе, но зато мирные обитатели селений принимали нас везде радушно, сожалели о нас и бросались в ноги Великому Князю, прося не покидать их, остаться с ними. Многое пришлось нам претерпеть на пути от Любартова до Влодавы. Ужасные, почти непроезжие дороги, размытая глина, болота, леса. Непостижимо, каким образом наша артиллерия смогла пройти там, где ездили лишь крестьянские телеги. Мы проезжали через отвратительные жидовские местечки, и приближаясь к границам России, наши сердца даже не могли надеяться на лучшее, ибо нас позаботились убедить, что во время нашего похода в С.-Петербурге вспыхнул мятеж и что Москва охвачена волнениями! Порою мы падали духом. Изгнанные из Варшавы ужасным злодейством, пересекая край, ставший враждебным, под угрозою всей его вооруженной силы, ежели мы продвигались вперед только для того, чтобы встретить такое же бедствие у себя, то что тогда оставалось нам делать? Но Господь смиловался, наконец, над нами. Приближаясь ко Влодаве, нашей границе, мы встретили г-на Рота, начальника уездной полиции, который ехал навстречу Великому Князю с наилучшими вестями из России. То были первые, что пролили немного бальзаму на наши израненные сердца: нам нужно было перевести дух. Наконец-то мы достигли последней точки Царства Польского. Буг был перед нами, и на другой день мы должны были переправиться на тот берег. Великий Князь приказал всему войску сделать привал, и мы провели ночь во Влодаве (30 ноября/12 декабря). Там мы увидали первый снег, и с той поры зима, что явилась приветствовать нас на границе Отечества, начала входить в свои права.


ГЛАВА 7. От Влодавы до отхода к Бресту

Я поместилась в домике, коего одна половина, состоявшая из двух довольно чистых комнат с лавками и прочею мебелью простого дерева, служила пристанищем для нас, в другой же половине жила хозяйка-жидовка. Прежде всего добрая женщина пожелала подкрепить меня и весьма любезно принесла мне тарелку мяса с кислой капустой. На вид кушанье казалось очень вкусно, но попробовав, я едва не отдала Богу душу, так как оно было на свином сале. Не могу выразить моего отвращения к свинине, и невозможно себе вообразить выражение моего лица, когда я проглотила ложку этого еврейского блюда. Но прочие, в отличие от меня, ели охотно и были менее привередливы. Благодаря неистощимой доброте Великого Князя и княгини, мне подали кушанье с их стола. Они изволили никогда не забывать обо мне и делили со мною свою пищу и кров. Не по милости ли Господа разделяла я с ними их несчастие?

Все наше общество кое-как устроилось и собралось у нас, чтобы спокойно провести вечер. Но покой, на который мы надеялись, был нарушен появлением кн. Любецкого, министра финансов Царства Польского, того самого, кто, исполнив в Бельведере в ночь варшавского восстания одну из ролей, назначенных правительством демагогов, ныне был облечен полномочиями депутата от польской нации к Государю. Ради остатка почтения к несчастному Великому Князю, а скорее из боязни его гнева, если он когда-нибудь вновь обретет свои права, депутаты не посмели отправиться к Государю, не побывав у Великого Князя. Таким образом кн. Любецкий, проехавший, чтобы найти нас, через всю глину и все болота Царства Польского, настиг нас во Влодаве и вечером был принят. Его сопровождали гр. Езерский, господа Ленский, Тик и Буге, родом француз, уже несколько лет состоявший на польской службе. Любецкий осмелился предлагать возвращение Польше ее бывших провинций. Совещание между Великим Князем, Любец-ким и Езерским длилось долго, прочие делегаты дожидались на улице. Наши господа, увидав, что их прежние товарищи дрожат от холода, пришли ко мне и просили их приютить. Хотя мне неприятно было снова встретиться с мятежниками, я, однако, согласилась пустить их в комнату, которую занимала. Вошли Ленский и Тик. Было поздно, горели две свечи. Ленский, которого я знала, подошел ко мне со смущенным видом. Я приняла его сухо, что еще больше смутило его, несколько времени он только вздыхал, не смея начать разговор. Возможно, он прочитал на моем лице неприязненное чувство, которое внушало мне его присутствие. Что касается Тика, то его я увидала в первый раз и нашла на его физиономии выражение дерзости. Он сообщил нам некоторые подробности про Варшаву. Он, казалось, был убежден, что Польша навсегда освободилась от присяги на верность Государю и что нам даже придется признать ее законы. А тот же Ленский, не имевший наглого вида своего товарища, на вопрос одного из наших, спросившего, что же они намереваются делать в С.-Петербурге, отвечал: «Мы собираемся вести переговоры.» Вести переговоры! Мятежники, подвластные Государю, бунтовщики, убийцы, предатели собирались вести переговоры со своим Царем, могущественным Самодержцем, могшим их уничтожить! Глупость, неразлучная спутница надменных поляков, и на сей раз влекла эту неблагодарную и буйную нацию к печальной развязке, коей история Польши являет слишком много примеров. Кн. Любецкий вез письма диктатора к Его Величеству и выехал после полуночи, тая в себе безумную надежду на уступку бывших польских провинций и умоляя Великого Князя поддержать его своим посредничеством пред Государем.

Покуда длилось совещание, я принялась писать письма в Россию, а также в Варшаву. Адъютант Турно, возвращавшийся туда, предложил мне заняться моими делами, чем я и воспользовалась, чтобы известить о себе одну из моих родственниц, находившуюся в Варшаве (графиню Фредро [40] Фредро (урожд. гр. Головина) Прасковья Николаевна, графиня, жена гр. Яна-Максимилиана Фредро (1784—1845), гофмаршала, польского писателя. Кузина А.Ф. Голицына.), и чтобы передать несколько распоряжений моим людям, оставшимся в доме, коль скоро было еще возможно взять там кое-что и прислать нам, так как мы нуждались во всем. Здесь следует сказать несколько слов о Турно. Адъютант Великого Князя, много лет сопровождавший его во всех путешествиях, неразлучный со своим шефом, Турно в момент восстания, вспыхнувшего в Варшаве, исполнил свой долг как честный и верный подданный. В ту страшную ночь и три следующих дня Турно не покидал своего поста, усердно исполняя все повеления Великого Князя и выказывая расторопность, равно как и очевидную преданность. В Вержбне Великий Князь, довольный им, сказал мне, шлепнув его по лбу: «Я всегда говорил, что Турно славный малый, этот исполнит свой долг». Я же подумала про себя, что, верно, ошибалась, так как никогда не доверяла этому человеку, он даже внушал мне нечто враждебное, чего я не могла объяснить, но что было сильнее меня. Турно проделал весь наш путь верхом, как и все разделяя наши тяготы и, казалось, нимало не надеясь увидать его окончание раньше нас. Признаться, столь прекрасное поведение удивляло меня, потому что Турно был мне известен как истинный патриот, так их называли тогда в Польше. Я знала, что он не только не был привязан к Великому Князю, но принадлежал к фрондерам, к недовольным и даже не трудился скрывать свои чувства, совершенно противные тем, которые полагал видеть в нем Великий Князь. Но ко всеобщему удивлению, в этих новых обстоятельствах он проявил себя как самый верный подданный.

Однако с приближением к нашим границам, естество Турно стало брать верх, и он дал понять товарищам, что полагает своим долгом сопровождать Великого Князя, покуда тот будет на польской земле. Это пробудило подозрения на его счет. Наконец, прибыв во Влодаву, он признался своему несчастному шефу, что чувствует себя истинным поляком, что неотразимое очарование мятежной родины зовет его и что он просит того, кто так рассчитывал на его помощь, отпустить его. Таковое признание огорчило Великого Князя, но не желая удерживать своего адъютанта против воли, он отпустил его. Прощаясь с Великим Князем и княгинею, Турно снял султан с треуголки (так как польские офицеры революционных войск не носили оных) и отдал его Великому Князю, сказав при этом, «что он надеется вернуться за ним когда-нибудь.» Он возвратился в Варшаву, действовал заодно с мятежниками, командовал отрядом, сражался с нами, а по взятии Варшавы был схвачен, как и многие другие, приведен пленником в Россию и в настоящий момент томится в глуши Пермской губернии. Что касается меня, то я признательна ему, так как он облегчил моим людям способы доставить нам из Варшавы вещи, в которых мы более всего нуждались.

Итак, пересекая границы Царства Польского, Великий Князь испытал новое огорчение, он расстался с одним из самых давних своих адъютантов, которого любил, к которому питал доверие и который в награду за милости покинул его, когда он оказался в несчастии. Все эти обстоятельства заставляли кровоточить его душевные раны, и покидая край, который в продолжение 16 лет он считал своею родиной, он разрывал узы всякого роду!

1/13 декабря мы на плотах переправились чрез Буг, и печаль наша рассеялась. Мысль о том, что мы наконец-то прикоснемся к родимой земле и оставим за собою злополучный край, смягчила наши горестные чувства, и мы переплыли реку в надежде на более добрую будущность. Покуда войско постепенно переправлялось чрез Буг, я отправилась в отведенную мне квартиру. То были две очень чистые комнаты, которые занимал здешний управляющий: Влодава принадлежала гр. Замойской! Сие обстоятельство произвело во мне еще один переворот. Войдя в первую комнату, где аккуратно расставленная мебель и хозяйственная утварь говорили о некотором достатке, я взглянула на стену, украшенную знакомыми портретами, и заметила отличного сходства портрет графа, гравированный в Лондоне. Вид его вдруг перенес меня в Варшаву, в гостиную голубого дворца, в кабинет графини и в те безмятежные, счастливые времена, когда я проводила столь приятные часы в кругу семейства, которое уже не смотрело на меня как на чужую и принимало меня как свою. Как все переменилось! Члены сего семейства сделались нашими врагами, молодые графы были из первых в революционном правительстве! Замойских называли предателями!.. Но я оставила графиню в Пулавах, терзаемую душевною мукою, больную, оплакивающую ужасное событие, и память о ней, ничуть не ослабевшая от предчувствия скорого разрыва с моей стороны, сделалась еще живее во Влодаве. Если бы там нашелся ее собственный портрет, а не только портрет графа, я купила бы его, а если бы управитель отказал мне, я поступила бы по-военному и взяла бы его как добычу. Я сожалела, что его там не нашлось, и на память о Влодаве унесла оттуда две соломинки, которые храню. Ежели кто стал бы искать символ разрыва в этих надломленных соломинках, тот не ошибся бы: судьбе было угодно, чтобы я никогда больше не видала графиню. Даже наша переписка в будущем все ослабевала бы, словом, мне пришлось навсегда порвать с графиней!..

Вечером собралось все наше общество, нам подали чаю по всем правилам, чего не случалось уже две недели. Гувернер моего сына нашел в доме старую гитару и подыгрывал тем, которые пели мне серенаду, а вернее сказать, старались забыться. Генерал Кол[зак]ов [41]( 41] Колзаков Павел Андреевич (1779—1864), генерал-адъютант, адмирал. Окончил Морской кадетский корпус. В 1811 г. капитан-лейтенант, флигель-адъютант Вел. Кн. Константина Павловича. Участник Отечественной войны 1812 г. С 1815 по 1830 г. служил в Варшаве в свите Вел. Кн. Константина в чине капитана 1-го ранга. После оставления Варшавы назначен комендантом Главной квартиры. 6 декабря 1830 г. произведен в вице-адмиралы.) рассмешил нас забавною манерою расставания с Польшей: «Прощай, плакучая земля!» — повторял он. Мы провели ночь во Влодаве, в чистых комнатах, но и на сей раз, за неимением лучших постелей, легли прямо на полу, на соломе.



завтрак аристократа

Никита Окунев Дневник москвича 1917–1920 Книга первая - 10

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2897322.html и далее в архиве


1917 г.




20 сентября. На демократическом совещании выяснилось, что только группа кооператоров действует более или менее солидарно, а во всех других группах и партиях идет борьба 2–3 и даже 4 мнений по одному и тому же основному вопросу. Минор правильно сказал, что он только слышит блестящие речи, но они не заменяют блестящих мыслей. А Рябушинский требовал от революционных деятелей «государственного разума». Где уж нам! Получилось что-то нелепое, несуразное: договорились до коалиции с буржуазией, но без кадетов. Дело было так: поименном голосованием признана желательность коалиции (766 за, 688 против и 38 возд.). За — Церетели, Авксентьев, Гоц, Чхеидзе, Дан, Минор и др., против — конечно, Троцкий, Каменев и др., а Чернов «воздержался». Затем баллотировали поправку, гласящую: «За пределами коалиции остаются те элементы как кадетов, так и других партий, которые причастны к корниловскому заговору», и эта поправка принята большинством 797 против 139 при 196 возд. Далее поставили на суд другую поправку: «За пределами коалиции остается вся партия кадетов», за нее высказалось 595 против 493 и воздержалось 72. Эти поправки, конечно, в корне разрушили самую возможность коалиции, а потому снова баллотировали резолюцию в целом виде и отвергли ее 813 голосами против 183 и при 80 воздержавшихся. Создалось безвыходное положение, но решили не разъезжаться до тех пор, пока партии не придут к какому-нибудь согласительному результату. Об этом узнаем завтра или послезавтра.

Итальянцы опять зашевелились и сообщают, что за последние три дня взяли 2.000 пленных.

В Москве началась забастовка аптекарских служащих. Больные попробуют умирать без содействия лекарств. Впрочем, аптеки не закрыты: сами хозяева по возможности будут работать во время забастовки не покладая рук. Уже бастуют железные дороги Моск.-Винд.-Рыбинская и Юго-восточная (частично), и боятся всеобщей российской жел.-дор. забастовки. Очень трудно удовлетворить новые требования ж.д. служащих. Они достигают ежегодной потребности в 1,5 млрд. р.

Большевики окончательно завоевывают несчастную Россию: в Совете рабочих в Москве большевики прошли в преобладающем количестве (их 246 чел., а других социалистов 216), причем в исполнительном комитете засело 35 большевиков (других товарищей 28), и председателем вместо меньшевика Хинчука выбран большевик В. П. Ногин.

† Умер один из моих бывших «собутыльников», Александр Федорович Плотников. Бытовая, непосредственная натура, умный, оригинальный и видом богатырь. В начале войны мы с ним спорили, он не допускал, чтобы мы не справились с немцами, судил по себе. Но вот и Россия побеждена, и сам он сгиб. Царство ему Небесное и вечный покой.


22 сентября. В бесчисленных газетных статьях по поводу бесконечных разговоров на Демократическом совещании мое внимание остановило упоминание о словах великого французского социалиста Жореса: «Революция есть варварская форма прогресса». Какая это жуткая и неопровержимая правда, как приглядишься к нашей революции!

Совещание, наконец, закончилось, и как будто ничем. Спасибо еще Церетели, что он нашел такую формулу, которую после долгих споров приняли подавляющим большинством. В коротких словах сошлись на следующем: «Программа будущей власти — на почве пожеланий, прочитанных Чхеидзе на Московском совещании 14 августа, это — одна основа. Создание парламента, пред которым эта власть будет ответственна — вторая. Делегирование пяти лиц для участия в организации власти — третье. Допущение в предпарламент представительства всех цензовых групп, которые делегировали своих членов в правительство, — четвертое.»


25 сентября. Вчера в Москве происходили выборы в районные думы. Подал от себя записку с № 1, т. е. за кадетскую партию. Если бы были партии правее ее, то с громаднейшим злорадством сунул бы в ящик и таковую. Впечатление в выборном присутствии в сторону апатии и равнодушия со стороны обывателей. Не шли ни с какими записками — обозлились, значит, и махнули на революцию рукой. Пусть, мол, будет как можно хуже.

Газеты испещрены известиями о солдатских бунтах в Чернигове, в Иркутске, в Гомеле и в Одесском округе; об аграрных беспорядках в губерниях Харьковской, Черниговской и Саратовской.

Со вчерашнего дня началась забастовка на ж.д., кроме «фронтовых», т. е. Александровской, Киево-Воронежской и Виндавской. Но нельзя сказать, чтобы она подготовлялась, началась и проходит единодушно, — многие службы против забастовки. Однако создается прескверное положение: транспорт и продовольствие, да и оборона страны запутаются еще более, и, Россия, — кричи уж теперь караул! караул! и караул!

† В Петрограде сгорел Панаевский театр, причем погибло в огне более 20 человек.

Если это и не газетная утка, то очень знаменательно: удирающие внутрь страны без оглядки петроградские аристократы, богатеи и буржуй оставляют большую часть своего имущества в Петрограде под страховку и платят за это страховым обществам страховую премию по 60 р. с 1.000 р., но такая высокая премия определена только до момента занятия столицы неприятелем, а с того времени премия понижается до 40 р. с 1.000 р. Кто же, выходит, самый страшный для нас враг?


27 сентября. Наконец-то сформировался новый кабинет министров: торговли — А. И. Коновалов, труда — Кузьма Гвоздев, юстиции — Малянтович, путей сообщения — Неверовский, гос. контролер — С. А. Смирнов, финансов — М. В. Бернацкий, призрения — Н. М. Кишкин, пред. эконом, совета — С. Н. Третьяков, народного просвещения С. С. Салазкин, продовольствия — С. Н. Прокопович. Остальные те же, какие и были, кроме министра земледелия, пост которого пока не замещен. Перед «предпарламентом» открылись заседания «демократического совета», но и там то же, что и во всех прочих всяких советах: словоизвержительная борьба эсеров с эсдеками. Церетели и Брешко-Брешковская все время стараются умиротворить большевиков, да, кажется, ничего из этого не выйдет. Большевики разошлись вовсю, и того и гляди — от слов перейдут к делу. Что им предпарламент, да и само Учредительное собрание, когда их программа не учреждать, а разрушать. (Как горько это! Ведь и разрушать-то осталось только не учрежденное, а «разрушенное».) Правительство предлагает ж.д. служащим минимальные нормы содержания, разбитого на 14 категорий: 1-я для женщин — 40 р., для мужчин — 60 р., 14-я — муж. и жен. 360 р. в месяц. Кроме того, на дороговизну жизни для всех категорий одинаково в Петроградском районе 100 р. в месяц, в Московском — 90 р., и чем глубже к Сибири, тем меньше, например, в Сибирском районе, Среднеазиатском и Дальневосточном только 30 р. Сверхурочные работы (свыше 8 ч.), конечно, особо и притом — в полуторном размере. Но забастовка там, где она началась, продолжается.

Опубликована новая декларация правительства. Созыв Учредительного Собрания не отсрочится ни на один день. В согласии с союзниками правительство в ближайшие дни примет участие в конференции союзных держав, причем кроме правительственных уполномоченных на нем будет особое лицо, «облеченное доверием демократических организаций» (не Ленин ли?). Далее в декларации и твердые цены, и «регулирование взаимных отношений между трудом и капиталом», и «привлечение коопераций», и «государств, контроль над производством и частными предприятиями», и «передача земли сельскохозяйственного назначения в земельные комитеты», и «налоги на наследство, на прирост ценностей и предметы роскоши, поимущественный, повышение существующих, восстановление новых, в виде монополий», и т. д. и т. д., вплоть до «прекращения полномочий общественных исполнительных комитетов с момента выборов органов местного самоуправления» и до «признания за всеми народностями права на самоуправление». Для осуществления таких задач правительство учреждает «временный совет республики», с которым и будет в контакте до Учредительного собрания. Директория с сего дня свое существование (на деле не проявленное) прекращает. Керенский с военным и морским министрами выехал в Ставку.

Ж.-д. забастовка прекращается в ночь на сегодняшний день. А вчера днем она еще чувствовалась. Я был на Брянском вокзале, провожал в Луцк сына. Не знаю, как и доедет: еле втиснулся на площадку вагона второго класса, а его вестовой (Федор Рязанцев) поместился с вещами в уборной. Не только вагоны, площадки и переходы поезда переполнены, но и на крышах вагонов многолюдие необыкновенное! Леля поехал к месту своего нового служения: в 54-й саперный батальон. Дай Бог ему благополучного пути и скорого счастливого возвращения в Москву!

Вместо Чхеидзе председателем Петроградского С. с. и р. д. избран большевик Троцкий.


28 сентября. В Тамбове председателем местного с. р. и с. д. был избран Голощапов, который, как теперь установлено судебными властями, является беглым каторжником, совершившим 22 убийства.

Выборы в районные московские думы дали победу большевикам: из всех мест они получили 51 %, затем идут кадеты — 26 %, далее социал-революционеры — 14 %, и меньшевики — 4 %. Все остальные списки получили в общем только 5 %. Всего голосовало что-то около 350.000 чел., то есть не более 30 % избирателей. Дружно шли только солдаты, которые и дали победу большевикам, так как главный лозунг этой партии — немедленное прекращение войны.

Семья Романовых переведена в Абалахский монастырь, находящийся в 20 верстах от Тобольска.


2 октября. После ненастья и маленьких холодов установилась удивительная для осени погода: вчера, например, в 2 часа дня на солнце было около 30° тепла.

С каждым днем жизнь страны делается все ужаснее. Вчера, а особенно 30 сентября, такие ужасы и пакости сообщаются газетами, что читать жутко и тошно. На Румынском фронте уже обстреливают из тяжелых орудий город Галац. Немцы под прикрытием больших морских сил высадили десант в бухте Тагга-Лахта, на острове Даго и на островах Эзель. Остров Даго от Петрограда в 375 верстах и от Ревеля в 125 верстах. Эзель на 25 верст дальше. Наши приморские батареи были моментально сбиты мощным огнем немецких дредноутов.

В Харькове и в Харьковском уезде погромное движение усиливается. Погромы продовольственные, солдатские и аграрные беспорядки отмечаются еще в Астрахани, в Царицыне, в Азове, в Аткарске, в Каменец-Подольской губ., в Рязанском уезде, в г. Остроге Волынской губ., в Тирасполе, в Бендерах, в Ржеве, в Вятской губ., в Кашире, в Кременчуге. Не стоит и записывать: везде скверно, а где если и тихо, то, может быть, только до завтра. Особенно безобразничают там, где доберутся до какого-нибудь винного склада. Как прав Дорошевич, советовавший уничтожить все спиртное, не дожидаясь, когда «обезумевшие рабы» сами доберутся до него. Однако где же Дорошевич? Что с ним? Отчего он ничего не пишет?

В ночь с 29 на 30 обворовали склад, доверенный мне о-вом «Самолет». Воры взобрались на крышу, оторвали несколько листов, подпилили подрешетник, потаскали товару тысячи на 3 и ушли незамеченными. И это теперь обыденное явление, потому что на улицах уже нет ни блаженной памяти городовых, ни ночных сторожей. А дворники или дворовые сторожа спят себе после 8-часового ничегонеделания или сами занимаются тем, в чем обвиняют непойманных воров. Зато уж теперь так водится: как только кого накроют на месте преступления, то происходит такой ужасный самосуд, от которого избави Господи самого бесчеловечного преступника. Вот когда уместно сказать: «О времена! О нравы!»


3 октября. Идут бои за обладание островом Эзель. † Пока что погиб миноносец «Гром». С неприятельской стороны потонуло (верно ли?) 2 миноносца и два сильно повреждены. О человеческих жертвах не пишут, но, конечно, они были.

Наши солдатики успели набезобразничать и во Франции. Самочинно ввели там русские революционные новшества, объявили, что воевать не следует, и стали оскорблять своих офицеров, а также и французское начальство. Дело превратилось в вооруженное столкновение с французским войском. До десяти солдат убито, до 50-ти ранено.


7 октября. «Гром бесчестья раздавайся!» Каждый день приносит известия все о новых и новых бедствиях. И каждое бедствие создается нашей преступной революцией. Острова Эзель, Моон и Даго заняты неприятелем, и наши части, находившиеся там, либо истреблены, либо остались в плену. 4 октября был у этих островов неравный бой: неприятель явился к Рижскому и Финскому заливам с флотилией в 100 вымпелов (чуть ли не две трети всего его боевого флота).

† У нас погиб броненосец «Слава» и один миноносец. Батареи у входа в Моонзунд были сметены огнем дредноутов в очень короткое время. Сверху немецкие самолеты забросали бомбами наши суда, пристани и островские поселения. Над Рижским и Финским заливами уже летают их цеппелины. Петроград и Ревель улепетывают во все лопатки. Эвакуация правительственных и общественных учреждений в полном ходу. Железные дороги и водные пути спасают спешно, что могут. Сколько теперь исторических, художественных и вообще дорогих предметов растеряется, разворуется, перетонет, исковеркается. Наживалось все это добро 2 столетия, кости великого Петра не один раз перевернутся теперь от такого величайшего позора. Но он утешится тем бесспорным обстоятельством, что окно, прорубленное им в Европу, будут замуровывать не его потомки, а случайные авантюристы, набежавшие к кормилу правления Россией из Бутырок и из Сибири.

Временное правительство объявило о роспуске 4-й Государственной Думы и об окончании полномочий членов Государственного Совета по выбору.

Делегатом на Парижской конференции союзников от русской демократии будет М. И. Скобелев.


10 октября. По утрам начались легонькие (до 2°) морозцы. Дождей и снега пока нет.

7 октября состоялось открытие Совета Российской Республики. Конечно началось с речи А. Ф. Керенского. Кадеты и эсеры аплодировали, большевики шикали. Опять горделивые слова, которым уже никто не верит: «Никогда насилием не будет сломлена воля нашей армии к торжеству права и справедливости… Мы хотим мира и права, но мы не склоним своей головы перед насилием…» Но были и такие признания, как: «Мы накануне великого экономического и финансового кризиса» и т. д. В общем светлее не стало. После Керенского зачем-то вытащили на трибуну пресловутую «бабушку», которая тоже ничего нового и хорошего не сказала кроме того, что вся земля должна перейти к народу. Заседание окончилось речью Н. Д. Авксентьева, избранного Председателем Совета. Товарищами его избраны Крохмаль (с-д), А. В. Пешехонов (народ, соц.) и В. Д. Набоков (кадет). Секретарем — М. В. Вишняк (с-р). А большевики покинули Совет Республики, заявив через своего лидера Троцкого, что в составе Совета преобладает цензовый элемент, значит, будет провоцироваться ужасная война и держаться курс, играющий на руку голоду, который должен задушить революцию. После этого возможно от большевиков ждать активного выступления с требованием передать всю власть им. Так им ее не отдадут, но они смогут взять ее, а в особенности в такой момент, когда правительство собирается покинуть Петроград и перебраться в Москву. Вот в чем я согласен с большевиками: бегут из Петрограда, значит — хотят отдать его без сопротивления немцам. Но зачем же воевать тогда, когда нет никакой надежды остановить врага в любом для него направлении?

Солдаты призыва 1897–1898 гг. распускаются с 10 октября.

Бастуют больничные служители, и тем же угрожают служащие учебных заведений.

М. В. Родзянко рассказывает журналистам, что Вильгельм был в Православном Рижском соборе, прикладывался к иконе и велел при богослужении упоминать здравие Императора Николая. Побеседовал с пленными русскими: офицерам сказал, что они рыцари, а солдатам, что они трусы и негодяи. В Риге полный порядок, тишина и в продовольствии острой нужды нет. Позавидуешь!

А у нас беспорядок, голодание и произвол «товарищей». Нет порядка и в действующей армии. Получил от 3-го октября письмо от сына, пишет, что ездит по Подольской губ. и никак не найдет своей части, т. е. 54-го саперного батальона. Теперь прикомандировался к Коменданту в Жмеринке (Подольск. губ.). «Пока, — говорит, — живем припеваючи, а про батальон ходят слухи, что он в плену.» Значит, его и нескольких товарищей назначили в такую часть, которая находится сейчас «заграницей».

Морской генеральный штаб сообщает, что действовавший против германских морских сил наш флот выбрался на север, потеряв «Славу» и миноносец «Гром». Немец высаживает уже десант на полуострове Вердер, что, кажется, близко от Ревеля. Одним словом, дело идет как по писаному. Скоро увидим благочестивого «Василия Федоровича» /шутливое солдатское прозвище имп. Вильгельма — ред./ и других в православных храмах. Если и он молится о мире всего мира, то да услышит его Господь!

Цензовых представителей в Совете республики 153 чел., а демократических 344. Если бы не ушло 53 большевика, то всех оказалось бы там 550. Вообще расход людей на внутреннюю политику самый щедрый. Подсчитано, что в разных политических организациях числится 400.000 военнообязанных. Вот сколько ревгусаров расплодилось! И каких денег они стоят бедной России!


11 октября. Вчера состоялось второе заседание Совета республики. Опять речи Керенского, Верховского, Вердеревского, М. В. Алексеева, Мартова и др. А по поводу их длинных и похожих на сказанные в других бесчисленных заседаниях речей — длинные и тоже не нового содержания газетные статьи. Так вот и проводим время. Они говорят, а мы читаем, немец же все напирает. «Черт знает, что такое!», как воскликнул Милюков во время речи Военного министра. Тот все похвалялся, что он не как Корнилов, а между тем доложил Совету, что за 9 дней октября произошло в России 16 аграрных погромов, 8 пьяных погромов, 24 самочинных выступления с применением вооруженной силы. Верховский утверждает, что сейчас еще есть армия, а если бы не было, то Вильгельм не стал держать на русском фронте 13 дивизий. Но мы не знаем, так ли бездействуют эти дивизии, как наши. Стало быть, они делом занимаются, т. е. строят дороги, мосты, здания, земледельничают, шьют и т. д. Вон у нас сколько дивизий катаются по России и городам, портя паровозы и вагоны, или заполняют городские улицы, площади и рынки беспатентной торговлей и хулиганством.

В. Н. Львов, обвиняемый Керенским в причастности к Корниловской истории, пишет в газетах, что его сам Керенский посылал к Корнилову, и вообще многое такое, что и суд не разберет, а в особенности современный, который свои приговоры сочиняет не по своему убеждению, а под угрозой самочинных солдат, как это было в Сухомлиновском деле. Между прочим, Львов описывает первую ночь своего ареста. Поместили его в Зимнем Дворце в комнате императрицы Марии Федоровны и в головах постели поставили двух часовых. Рядом же, в комнате Александра Третьего, находился Керенский и пел арию из оперы, мешая Львову спать. А в это время вся Россия спала, не зная, что ей грозит «Корниловская измена». В Зимнем Дворце разыгрывалась сценка для «Сатирикона» и «Бича», а вовсе не из чего-нибудь исторического. На Москву надвигается новая беда: Центральный Союз городских рабочих грозит с 15-го числа всеобщей забастовкой.


16 октября. М. С. Аджемов в своей речи в Совете республики сказал, что неприятелем занята четверть России, так неужели теперь надо еще объяснять цели войны?

Замечательные речи сказали на этом Совете две революционерки: Е. Д. Кускова и Л. И. Аксельрод. Даже кадеты аплодировали. А кадеты правеют до платформы Союза истинно-русских людей. На совещании общественных деятелей того же 12 октября казак-кубанец М. Н. Орлов говорил как известный черносотенец В. Г. Орлов и договорился до того, что назвал Керенского «полукровным еврейчиком». А. С. Белевский откровенно сказал, что лучшие люди теперь действительно «контрреволюционеры» или «корниловцы», и этого стыдиться нечего. Я согласен с ним.

Немцы на р. Эн, если верить французским известиям, за последнее время терпят неудачи. Французами взято в плен … ч. и много пушек.

В. А. Маклаков уехал послом в Париж.

Представитель казачества докладывал в Совете, что из донцов нет ни одного дезертира, что казацкие женщины и дети встретили бы их проклятьями. Что же наши бабы и ребятишки не покажут такого отношения двум миллионам наших дезертиров?

А. А. Брусилов и Н. В. Рузский на московском совещании общественных деятелей рассказывают о развале армии и плачут непритворными слезами, а в это время Керенский форсисто заявляет в республиканском Союзе, что Петроград укрепляется и будет защищаться до последней возможности и правительство не только не бежит оттуда, но даже надеется созвать Учредительное Собрание именно в Петрограде.

Московская всеобщая городская забастовка, слава Богу, отменена.

К. Бальмонт настроен «по-корниловски» и поет ему свои дивные песни:

Перед тобой склонен в восторге я,
Он предрешенный, твой удел:
Ведь имя Лавра и Георгия —
Герою битв и смелых дел.
С тобой душою вместе в плене я,
Но что бы ни промолвил суд,
Бойцу, я знаю, поколения
Венец лавровый принесут.

А рядом стихи с заглавием «Говорителю», значит, Керенскому:

Кем ты был? Что ты стал? Погляди на себя,
Прочитай очевидную повесть.
Тот, кем был ты любим, презирает тебя,
Усмотрев двоедушную совесть.
Ты не воля народа, не цвет, не зерно,
Ты вознесшийся колос бесплодный.
На картине времен ты всего лишь пятно,
Только присказка к сказке народной.

Что говорить: в историю Керенский, конечно, попадет, но и Бальмонтовское такое острое, веское и складное слово о нем тоже найдет себе место в истории, и по заслуге!


17 октября. В Совете республики выступали: по вопросам внешней политики — М. И. Терещенко и по вопросам продовольствия С. Н. Прокопович. В первой области смутно, во второй безотрадно, с ежедневным уклоном все к худшему и к худшему.

На итальянском фронте началось очень энергичное наступление австро-германцев.

Бразилия тоже ввязалась в войну и объявила ее Германии. Читатель! Считай сам, сколько теперь держав воюет, а я сбился со счета.

«Говоритель» сейчас в Ставке.


18 октября. Заем Свободы разбирается очень туго. Но вот объявлено от Синдиката по реализации 4,5 % ж.д. облигаций выпуска 1917 года на 750 млн. р., что подписка на эти облигации превысила нарицательный капитал выпуска до такой степени, что подписавшиеся получат только 30 % подписанных ими сумм. Это очень знаменательно. Выходит, что под залог государственных имуществ не так охотно дают деньги, как под залог частных. Вот какое время настало!

Бедная Италия! Сообщают оттуда, что 2-я армия разбита, враги прорвались на «священную почву нашей родины», как гласит официальное сообщение Итальянской главной квартиры. «Некоторые части трусливо отступили, не оказав сопротивления, а некоторые сдались неприятелю без боя». По-русски, значит, завоевали!

По последним известиям, Романовы из Тобольска никуда не перемещались.

Погода все еще не зимняя. Утром легонькие морозцы, днем тепло и ясно. Навигация на Волге и ее притоках продолжается. На Московских скверах, на солнышке, можно еще видеть зеленую травку.

По австрийской радиотелеграмме видно, что итальянцы потеряли при отступлении более 60.000 пленными и 450 орудий.


19 октября. Наконец-то получил от сына известие (от 8-го числа), что он прибыл к месту своего назначения, т. е. в 54-й саперный батальон, который стоит в г. Новая-Ушица, Подольской губ; дай Бог, чтобы и там все было подобру-поздорову!

† На этих днях скончался Александр Альфонсович Зевеке, немец, но с американскими идеями и с русской простой душой. Когда-то был владельцем знаменитого «Зевекинского» пароходства, в коем в 1899 году и я имел честь служить. Покойный был для меня добрым и любезным. Царство ему небесное!


20 октября. Творится что-то невообразимое! Украинская Рада объявила Черноморский флот украинским и развешивает на судах флота свои флаги. Петроградский гарнизон почти в полном составе объявляет, что он относится к Временному правительству отрицательно и по первому приказу петроградского Совета р. д. выступит для свержения правительства и передачи всей власти Советам. Большинство петроградских полков требует немедленного прекращения войны и перемирия на всех фронтах.

Троцкий внес резолюцию с призывом к захвату власти рабочими и солдатами, к захвату всех земель и с нападками на командный состав и офицеров.

Даже М. Горький заговорил против большевицкого движения. В «Новой Жизни» его статья с предостережением об ужасах уличных выступлений. Такой же Алексей Михайлович в душе буржуй и мещанин, как мы, грешные, осмеиваемые и презираемые им. Встревожился за свой уголок, где у него есть близкие и приятные ему существа, красивые вещи, уют и т. д., и вот боится, как бы «товарищи» все это не переломали.

завтрак аристократа

А.Г.Волос из книги "АЛФАВИТА. КНИГА СООТВЕТСТВИЙ" - 18

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2836373.html и далее в архиве




Сосед



Невзначай встречаете его у подъезда вашего трехэтажного дома.

Дом загородный. Построен в деревне. Шесть квартир в подъезде.

Искоса посматривая, он начинает возмущенно и обиженно говорить, что нынче ночью опять кто-то бегал по крыше. А он, между прочим, живет на третьем этаже.

Вы согласно киваете: ну да, он живет на третьем этаже. А вы — на первом. В прошлом году крыша протекла, и он требовал, чтобы весь подъезд собрал деньги на ремонт. И вам пришлось сказать, что вы потому и поселились на первом, что не хотели иметь к крыше никакого отношения.

И что вы хорошо понимаете: его проживание на третьем этаже имеет как несомненный минус в виде протекающей крыши, так и несомненный плюс — роскошный вид из окон.

А из вашего окна площадь Красная видна — хотели вы еще добавить, но сдержались, потому что никакая не площадь, а магазин и помойка.

Он толстый. Задыхается и часто брызжет слюной.

Ваш молчаливый кивок он почему-то воспринимает как знак поощрения.

И он говорит дальше.

Вы и раньше примечали: он всегда норовит прямо с порога сказать вообще все, что знает.

В городе уже давно всем известно, что он только первый выстрел делает в воздух. Только первый. А уж второй — непременно в живот. И он советовал бы местным алкашам и беспризорникам поостеречься, потому что привычкам своим изменять не намерен, а незнание его привычек не может избавить кого бы то ни было от ответственности. И что он им всем покажет, как показал тому-то и тому-то тогда-то и тогда-то, а также тому-то и тому-то тогда-то и тогда-то.

При этом так пронзительно смотрит, что вы начинаете сомневаться — уж не подозревает ли он, что это вы бегали ночью по крыше?

— Ага, — говорите вы, пытаясь шагнуть в сторону.

Хватает за рукав.

Оказывается, он еще не все сказал. Правда, меняет тему. Толкует о необходимости соорудить автостоянку. Кивает на школьный двор неподалеку. Что, мол, он пустует. Мол, ему ничего не стоит договориться, чтоб его отдали под стоянку. С директором он поладит.

Телевизоры нужны? — нба тебе пять телевизоров! Видики нужны? — нба тебе пять видиков! И дело в шляпе.

Вы напрягаетесь, припоминая. Да, кажется, он торгует аппаратурой.

— Что? — спрашивает он грозно. — Не нужна стоянка?

— Почему же, — вяло отвечаете вы. — Отчего же? Я…

— У тебя машина-то есть?

— Ну да, — говорите вы несколько удивленно. Вам казалось, что вы это уже обсуждали. — Вот же.

И киваете на свою ржавую и мятую машину, криво притулившуюся у тротуара.

— Да нет же! Я же говорю — машина! Понимаешь? Машина!

То есть, догадываетесь вы, эту он за машину не считает.

Вам не обидно. Просто несколько удивительно. Сам-то он ездит на довольно обшарпанном «пассате». Тоже еще — машина!

— Нет, — говорите вы. — Нету.

— А!

Он яростно машет рукой, неожиданно разворачивается и уходит.

Стоите озадаченный.

С досадой сплевываете и идете в другую сторону.



Союзы



Люди объединяются в различные Союзы. Это Союзы художников (см.

Художник), писателей (см.), театральных деятелей, дворян, водолазов, любителей Луны и проч. Союзы отличаются от клубов тем, что в клубы люди ходят, чтобы заниматься тем или иным делом

(разводить терьеров, кактусы, турусы на колесах). В Союзах никто ничем не занят, кроме поддержания жизнедеятельности самого Союза.

Однако, в отличие от клуба, принадлежность к тому или иному Союзу делает человека гораздо более значительной величиной, чем он был прежде.

Мне довелось присутствовать при разговоре двух немолодых писателей.

Они вспомнили какого-то обоим им известного Иванова. Иванов недурно, по их словам, пописывал и подавал надежды.

— А он, это, — рассеянно сказал первый. — Этот-то… Ну, этот, как его… Иванов-то этот… Он, это, ну… в Союзе, нет?

— Иванов-то этот? — призадумался второй. — Нет, он, это… ну как бы сказать… Нет, он, понимаешь, это… ну, знаешь ли, такой… — и радостно выпалил, найдя наконец нужное слово: — Самопишущий!



Специализация



Если сеть начинала барахлить, я первым делом звонил Тому.

Том приходил в чисто убранную комнату без окон, в которой размещалась наша группа, и начинал недовольно принюхиваться.

Действительно, в искусственно вентилируемом воздухе явственно присутствовал запах озона. Поначалу я пытался настоять на том, чтобы компьютеры выключались на ночь, однако Дик Даглас (см.) растолковал нам логику, по которой выходило, что чем больше мы все вместе сожжем электроэнергии, тем больше придется ее произвести энергетикам, чьи дополнительные усилия благоприятно скажутся на развитии отрасли, а это, в свою очередь, неминуемо повлечет за собой подъем экономики в целом. Свет тоже горел по всему зданию днем и ночью.

Мы с Томом шли к кофейному автомату и для начала наливали себе по огромной кружке нормального «колумбийского». Нормальный «колумбийский» кофе (см.) не оказывал на организм никакого действия. Его можно было пить ведрами без каких-либо вредных последствий, если не считать таковыми расстройство желудка и водянку. Предлагался также «колумбийский декофеинизированный». На мой взгляд, и нормальный-то «колумбийский» был в такой степени декофеинизирован, что о большем не стоило и мечтать. Однако многие американцы предпочитали все-таки именно его. По-видимому, они были убеждены, что «колумбийский декофеинизированный» не только не является источником кофеина, но, напротив, связывает это ядовитое вещество и выводит из организма.

Поставив чашку возле монитора, Том исследовал сеть и заключал, что, поскольку он, Том, является специалистом по сети второго уровня, а неполадка кроется, по всей видимости, в сети первого уровня, следует позвонить соответствующему специалисту, то есть Джону.

Затем он допивал кофе, мы сердечно прощались, и я звонил Джону.

Все начиналось сначала. В финале нашей встречи Джон, доброжелательно кивая, сообщал, что Том, специалист по сети второго уровня, ошибался, когда утверждал, что неполадка таится в сети первого уровня. На его, Джона, взгляд, неполадка кроется в сети третьего уровня, специалистом по которой является Стив.

Мы допивали кофе, Джон уходил восвояси, а я звонил Стиву.

Все это отнимало невероятное количество времени и сил. Работа стояла, и наша маленькая группа дружно скрежетала зубами, строя глумливые предположения, касавшиеся того, на котором именно звене завершится цепочка.

Резонно было бы предположить, что Стив тоже окажется специалистом совсем не той специализации. Однако именно Стив, грея ладони о большую кружку «колумбийского декофеинизированного», добродушно подтверждал мнение Джона, и не проходило и получаса, как сеть оживала и можно было приниматься за работу.

Так было во всем.

Поначалу это нас раздражало.

Дома, в Москве, каждый из нас являлся мастером на все руки. В нашей большой комнате с никогда не мытыми окнами, заставленной старыми мониторами, стеллажами с никому не нужными магнитными лентами, заваленной распечатками, как мартовская опушка снегом, и настолько опутанной пыльными проводами, что невольно закрадывалась мысль о кружевных занавесочках, мы, вечно пребывавшие в единении и горячке, чувствовали себя настоящими хозяевами. Каждый из нас имел возможность думать сразу обо всем.

Здесь же, где никто никогда не спешил, а большая часть времени уходила на то, чтобы обмениваться меморандумами в попытках выяснить, кто именно является специалистом в той или иной области, ощущение жизни было совсем иным. Целое от тебя не зависело. От тебя зависела его малюсенькая часть. Меморандумы полагалось хранить, чтобы в любой момент иметь возможность фискально опереться на их беспристрастные свидетельства.

Однажды мы заговорили об отличиях русского и американского стилей работы с Биллом Мак-Колли. На фирме он был техническим писателем — строчил инструкции к программам, а дома обыкновенным — создавал романы о жизни европейцев в жарких странах. Подарил книжку. Я потщился прочесть, но в ней было слишком много сленга.

Мне хотелось растолковать Биллу, что работать так, как работают американцы, очень скучно. Ну что такое, в самом деле! Роль винтика отводится здесь человеку, вот что. А ведь человек — не винтик! В то время как у нас!..

Сказав это, я невольно осекся, потому что задался вопросом: если американский стиль так плох, то почему же здесь все так хорошо работает? Почему не бывает субботников, зато во всех туалетах всегда есть туалетная бумага? Почему ровно в 20.00 приходит здоровый веселый индеец Чарли с исправным пылесосом за плечами? Почему ботинки такие чистые, что все смело кладут их на столы друг другу?..

И еще тысячи и тысячи вопросов мгновенно пронеслись в моем усталом мозгу.

Через несколько дней меня подвозил Тэд — один из программистов. Мы разговорились.

— Давно здесь? — поинтересовался я.

— Третий год, — ответил Тэд. — Раньше-то я китобоем был на Аляске.

Лет восемь по морям шатался…

Я настолько не мог вообразить, чтобы кто-нибудь, прошатавшись восемь лет китобоем, станет программистом, что уставился на него, как на снежного человека.

— Что такое? — спросил Тэд, заметив мой взгляд.

— Нет, ничего… Про Аляску Джек Лондон много писал. Слышал? Очень интересный писатель.

Теперь Тэд воззрился на меня с недоумением.

Потом пожал плечами и ответил извиняющимся тоном:

— Понимаешь, я в этом деле не того… По писателям у нас Билл

Мак-Колли. Знаешь такого? Вот с ним поговори, он-то точно в курсе!..



Сплавные работы



По воде шум далеко разносится.

Поэтому мы их сначала услышали.

А потом уже увидели.

Шесть лодок шли по реке кильватерной колонной.

Такое не каждый день показывают.

Не «казанки» какие-нибудь там, на которых только волну поднимать.

Нормальные большие деревенские лодки. Моторы работали негромко, глуховато: тук-тук-тук-тук.

Это было внушительное зрелище.

Они взяли к берегу и, заглушив моторы, друг за другом ткнулись в песок.

Было слышно, как рябь плещет в борта.

Их было человек десять. И все с короткими баграми. Мне эти багры сразу не понравились — ну просто очень короткие багры. Что такими баграми делать?

Один, по-сплавски загребая сапогами и сутулясь, пошел к нам.

Я автоматически положил ладонь на рукоять крюка.

— Ну, здоров, — сказал он, подойдя.

— Добрый день…

— Не знаю уж, какой добрый, — ответил он, садясь на бревно между мной и Борей.

Голос у него был сипловатый, а сам он… Ну, кто видал сплавских мужиков из пермяцких деревень, тот знает: высокий, широкоплечий, костистый. Пронзительные серые глаза, в которых никогда не тают ледышки. Желваки на худых, стянутых кожей скулах. Пантерья походка — загадочным образом перетекает из одной точки пространства в другую.

Достал папиросу, чиркнул спичкой, прикурил.

— Ну чё, мужики, катаете?

Мы пожали плечами. И так было видно, что катаем. Что еще могут делать шесть человек с баграми и крюками возле двух штабелей, выброшенных по весне высокой водою на берег да и увязших в речном иле? Только одно они и могут — катать бревна к воде, спихивать в реку, чтобы плыли, куда им положено.

— Как закрывают-то, ничего?

Он жестко зажевывал мундштук папиросы, постреливал сощуренными глазами то на одного из нас, то на другого.

— Да какой там ничего! — Вопрос про закрытие нарядов вызвал естественное оживление. — Плохо закрывают!..

Он сжал крупными зубами обслюнявленный мундштук, оторвал кончик и выплюнул. И спросил:

— Ну чё, мужики, а зачем вчера нашего Юрку в колодец бросили?

Молчание было ему ответом.

Потом я рассмеялся.

То есть мне совершенно не было смешно. Я рассмеялся от дикости его вопроса. И смех мой был скорее нервным, чем благодушным. Но должно же было напряжение как-то разрядиться!

— Нет, ну а чё ты лыбисся? — спросил он.

И встал.

Вчера мы привычно умотались, рано легли, рано встали, полчаса дремали на тряской скамье в шумном чреве водометного катера, норовя урвать еще минуту сна и потому то и дело валясь друг на друга, а теперь довольно весело раскатали два штабеля и сели на пять минут перекурить.

И вот нба тебе — зачем ихнего Юрку в колодец.

Потом-то мы узнали — точно, вчера вечером после танцев была драка, а после драки какие-то нехорошие продолжения, и Юрку Саломатина ударили чем-то сзади по башке. После чего для простоты кинули в колодец. Где он должен был захлебнуться. Но он почему-то не захлебнулся. И когда пришел в себя и каким-то образом выбрался, то сказал, что дрался с кавказцами, которые строят коровник.

Но все это уже потом выяснилось.

Я тоже встал. И Боря встал. И те, у лодок, все разом встали и даже, кажется, немного подались вперед — ну, как подаются бегуны перед самым стартом.

Никто не говорил ни слова.

Пришелец поднял руку и ладонью провел по лицу, как будто хотел проснуться.

— Ну хорошо, мужики, — сипло сказал он. — Вижу, не вы… а то бы, конечно…

Он махнул рукой, повернулся и пошел к лодкам.

Через минуту они отчалили и двинулись дальше.



Стихи



Когда налетал ветерок, листва чинар шелестела, и круглые пятна солнца блуждали по колченогому столу с двумя мутными стаканами и солонкой. Я рассказывал, а в голове крутилось где-то подхваченное недавно: погодка-то какая валютная!.. валютная какая погодка!..

Зиё (см.) похудел. Он и прежде был худым, а теперь старый пиджак тут и там провисал на нем, будто стал на два размера больше.

Я поднялся, подошел к прилавку и взял еще по пятьдесят. В корявой алюминиевой миске горой лежала канибадамская редька, порубленная недоброй рукой чайханщика. Я прихватил несколько кусочков.

— Да, — сказал Зиё, когда я поставил стаканы на стол. — Давай выпьем! Давай!.. Ты помнишь, как мы сидели на этом самом месте лет десять назад? Помнишь?

Разумеется, я помнил.

— Давай, — сказал я.

Десять лет назад… Что было десять лет назад?

Зиё был молодым талантливым поэтом, а я переводил его стихи на русский. Это было очень важным делом. Он звонил мне и говорил:

«Слушай! Я написал стихи… там такой образ… тебе понравится!..

Мои взгляды превращаются в бабочек… понимаешь? И когда она идет, вокруг нее все время вьются бабочки! бабочки! порхают возле лица! возле груди!.. и она удивляется: откуда столько бабочек? А это просто мои взгляды!.. Переведешь?»

И я бросал все другие дела, потому что мне хотелось это перевести, и переводил, и снова мы не могли нигде ничего напечатать.

Потому что про бабочек было неактуально.

Что еще было десять лет назад?

Зиё притаскивал кипы подстрочников, и мы читали их вместе вслух — звонить из Москвы в случае каких-либо неясностей было накладно.

— Что это значит? — спрашивал я, раздраженный мыслями о том, что всю эту бессвязицу мне придется излагать чеканными ямбами… анапестами… хореями… или руководствуясь надписями на полях:

«Свободное стихи но имеет ритмы и рифмы».



    В подстрочном переводе они выглядели ужасно. Только моя вера в Зиё позволяла сохранять убеждение, что стихи все же хороши! что я подниму их из пепла, и бабочки полетят по-русски!

— Найди ты себе человека, который хоть немного знает русский язык!

Кто это переводил? Отставной парикмахер? Что это значит: «Глаза твои имеют пение синими огнями души»? Это просто бред сумасшедшего!

— Почему? — обижался Зиё.

— Потому что нормальные люди так не говорят! Где оригинал? Дай оригинал! С оригинала буду переводить!

— Ты не знаешь язык (см.) в совершенстве, — вздыхал Зиё.

— Ах, я не знаю язык в совершенстве?! Ну и что? Подстрочника хуже, чем этот, я бы все равно не сделал!

— Подожди! Ну что ты кричишь?..

Вздыхая, Зиё раскрывал свою таджикскую рукопись и начинал в ней копаться с тем озабоченным выражением лица, с каким собаки роют норы.

— Сейчас, сейчас, — бормотал он. — Где-то здесь… что-то не могу найти. Сейчас, сейчас…

Текст не попадался, а искать ему надоедало, и тогда он отшвыривал папку и говорил возмущенно:

— Нет, а что здесь непонятно? По-моему, все понятно!

Выхватывал у меня страничку с обсуждаемым куском подстрочного перевода и заунывно выпевал, надеясь, видимо, красотой произношения поднять возможности моего слабого мозга до уровня понимания этих простых вещей:

— Глаза-а-а-а твои име-е-еют пе-е-е-ение си-и-иними огнями души-и-и-и!..

…А потом стихи Зиё пошли на «ура»… а потом началась война и разруха, и вообще все на свете стало неактуально.

Мы выпили. Редька хрустела. Сочная была редька.

— А знаешь, — задумчиво и печально сказал Зиё, покручивая в пальцах пустой стакан. Я бы знаешь что?.. Я бы взял вот так… — Он поднес его ко рту. — Взял бы вот так сердце каждого из них… и пил бы кровь… понемногу… по капельке!..

Губы его подрагивали.

Что я мог сказать ему? «Бедный Зиё! Из кого ты можешь пить кровь! Из тебя самого выпили всю кровь!..»

— Да уж, — сказал я вместо этого. — Десять лет!.. Как будто сто лет прошло.

Так мы провели еще полчаса. Потом Зиё заторопился.

— Да ладно, — сказал я. — Посиди спокойно пять минут. Что тебе эта редакция! Тоже мне — газетчик! Эти ваши газеты мне даже задницу раздражают. Лучше бы стихи писал!

Я сказал это и тут же понял, что мою невеселую шутку нельзя назвать удачной.

Зиё странно посмотрел на меня.

— Э-э-э! Ты еще помнишь, что я писал стихи? — спросил он, усмехаясь.

— Ты последний человек, который помнит, что я писал стихи. Кто еще здесь помнит, что было время, когда мы писали стихи?




http://flibusta.is/b/156852/read#t76