October 5th, 2021

завтрак аристократа

Из книги Г.Г.Красухина "Мои литературные святцы квартал 4" - 5

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2909348.html и далее в архиве


                                                       Октябрь



5 октября



Читали ли вы такое стихотворение

– Лаврентий Берия мужчиной сильным был.
Он за ночь брал меня раз шесть…
Конечно,
Зимой я ела вишню и черешню,
И на моем столе,
Представь, дружочек,
Всегда стояла белая сирень.
– Но он преступник был,
Как вы могли?
– Да так,
Я проходила мимо дома Чехова,
Когда «Победа» черная подъехала
И вылезший полковник предложил
Проехать с ним в НКВД…
О Боже,
Спаси и сохрани!..
А за углом
Был дом другой,
И я ревмя ревела,
Когда меня доставили во двор.
Но расторопно-вежливый полковник
Помог любезно выйти из машины,
По лестнице провёл проходом узким
И в комнате оставил у бильярда
Наедине со страхом ледяным.
Прошло минут пятнадцать…
Я пришла
В себя,
Когда раскрылась дверь внезапно,
И сам Лаврентий вышел из-за шторы
И сразу успокоил,
Предложив
Сыграть в «американку» на бильярде.
– Как это страшно!..
– Поначалу страшно,
Но я разделась сразу, – В этом доме
Красавицы порою исчезали,
А у меня была малютка-дочь.
Да и к тому же это был мужчина
– В любое время деньги и машина,
Какая широта,
Какой размах!
Я отдавалась, как страна – грузину,
Шампанское – рекой,
Зимой – корзины
Сирени белой,
Он меня любил!..
– Но он сажал,
Расстреливал, Пытал!..
– А как бы ты с врагами поступал?
Не знаешь…
И поймёшь меня едва ли.
А он ходил в батистовом белье,
Мы веселились,
Пили «Цинандали»
И шёл тогда
Пятидесятый год…

Стихотворение называется «Фрагменты диалога с Антониной Васильевой». Написано в 1977 году. Его автор Евгений Иванович Блажеевский (родился 5 октября 1947 года) прожил на свете относительно немного: умер 8 мая 1999-го на 52 году жизни. И, на мой взгляд, не дополучил той известности, которая выпала на долю его ровесников Ивана Жданова или Алексея Ерёменко.

Хотя, по мне, он сильнее и того и другого.

Не знаю, почему так получилось, но в последнее время он, кроме журнала «Континент», нигде не печатался. А «Континент» в России во времена, когда публика переставала вообще что-либо читать, не был популярным журналом, как некогда.

Да и статьи о Блажеевском авторитетных и уважаемых критиков (например, Станислава Рассадина) печатал тот же «Континент».

Между тем, Блажеевский на глазах – от одного цикла стихов в «Континенте» до другого – вырастал в крупного поэта. Но, как сказал он сам, «для литературной известности часто важна маска, подменяющая собою живое лицо. Или, как теперь говорят, имидж – противное, жужжащее, как парикмахерская машинка, слово… Бессмысленно ставить телегу впереди лошади, но имидж впереди таланта можно, да ещё как…» Такой известностью Блажеевский брезговал. А другую в конце девяностых обрести уже было невозможно. Как некогда «эстрадная» поэзия хрущёвской оттепели, поэзия в эпоху позднего Ельцина или раннего Путина привлекала читателей тоже не своим духовным содержанием. От поэтов требовалось участие в конкурсах, номинированность на те или иные премии, получение их, – то есть как раз то, чем Блажеевский заниматься не хотел.

Поэтому и получилось так, что после первой книжки, вышедшей в 1984 году, вторая появилась только через десять лет, и то благодаря другу Блажеевского Юрию Кувалдину. Кувалдин выпустил книгу «Лицом к погоне» в своём издательстве «Книжный сад», которое, кажется, давно уже с тех пор перестало существовать.

После смерти Евгения Блажеевского вышли две его книги. Одна в 2001, другая в 2005 году. С тех пор – ни одной.

Что ж, он будто предчувствовал забвенье:

Даётся с опозданьем часто,
С непоправимым иногда,
Кому – взлохмаченная астра,
Кому – вечерняя звезда.
Воздастся с опозданьем вечным
Художнику за то, что он
Один в потоке бесконечном
Был для потомков почтальон.
Даётся с опозданьем горьким
Сознанье, что сказать не смог
О тех, что горевали в Горьком,
В Мордовии мотали срок.
Воздастся с опозданьем страшным
За то, что бросил отчий дом
И, пусть небрежным, карандашным
Родных не радовал письмом.
Даётся, душу поражая,
Как ослепительная новь,
По-настоящему большая,
Но запоздалая любовь…

Мне думается, что когда развеется морок бескультурного китча (а он непременно развеется), когда вернётся общественная потребность в искусстве (а она непременно вернётся), со стихами Блажеевского произойдёт то же самое, что предсказывал для своих стихов Баратынский: «Читателя найду в потомстве я». Я верю, что Евгения Блажеевского ждёт пусть запоздалая, но по-настоящему большая читательская любовь.




http://flibusta.is/b/460195/read#t3
завтрак аристократа

Писатель Андрей Бычков: «Подлинное произведение искусства должно появляться

в каком-то смысле помимо воли своего создателя»



Артем КОМАРОВ

23.09.2021

Писатель Андрей Бычков: «Подлинное произведение искусства должно появляться в каком-то смысле помимо воли своего создателя»



Андрей Бычков — писатель, эссеист. В этом году в издательстве «Алетейя» вышла его книга «Все ярче и ярче», которая представляет серию новейших рассказов автора.



— Андрей Станиславович, что является искусством и что им не является?

Вопрос довольно непростой. Еще в Древней Греции, в античные времена люди были зачарованы появлением растений весной или иными превращениями мира, то есть природными процессами, но также и созданием вещей, и пытались понять, что же именовать искусством. В Божественной природе все происходит как бы само по себе в отличие от мира человеческих усилий, где все обусловлено той или иной пользой от результата. Но «явление» как-то связано с «освобождением», и его стоит отличать от «сделанности», в основе которой лежит воля. Подлинное произведение искусства по идее тоже должно появляться как бы само, в каком-то смысле помимо воли своего создателя, чтобы он лишь подивился тому, что у него получается. Это, конечно, старый, классический взгляд на проблему. Сейчас, в эпоху инсталляций и симуляций, и особенно после периода реди-мейд, искусством давно уже называют все что угодно. И, казалось бы, поворота назад уже нет. Но я бы все равно оставил критерием произведения искусства сам факт его уникальности, которое свидетельствует, что оно принадлежит само себе, оно уникально и этим отличается от поделок, копий и побрякушек, которыми занимаются ремесленники.

— То есть, я правильно вас понял, только то искусство, что оригинально?

Да, очень хорошо, что вы уточнили. Оригинальность (origin в переводе — начало). Близость к началу, к истоку, к моменту явления — это и есть верный критерий. Это вещь довольно архетипическая. Произведение является уникальным и оригинальным именно потому, что оно постоянно как бы возвращается к своему истоку, к какой-то первичной интонации или как бы к первичной ноте, заданной неведомым камертоном.

— Почему вы решили заняться в начале пути писательством, а не пошли по стопам отца-художника?

Для меня в этом тоже скрыта некая двусмысленность. Казалось бы, у меня отец-художник, и я мог бы творить, так сказать, под его присмотром, тем более что я довольно неплохо рисовал в детстве. Но я предпочел заняться наукой. Занимался ею профессионально и о художестве не помышлял. В довольно зрелом возрасте, лет сорок мне было, я как-то набросал карандашом портрет матери, и отец был удивлен, насколько «верно все сошлось», как он сказал. Науку я в конце концов оставил и стал писать прозу. Был, наверное, скрытый момент, возможно, эдиповый, почему я не стал заниматься живописью. Я искал какое-то радикальное, как мне казалось, отличие, чтобы выйти из-под тени отца. Но еще в детстве, часто, когда отец писал картины, я давал им названия (они, кстати, всегда ему нравились), а для меня эти имена втайне были как какой-то последний фокус, в котором его картины как бы обретали свою четкость и завершение.

— Но мы знаем примеры отца и сына Тарковских: отец занимался поэзией, сын ушел в кинематографическое искусство. Не хочется большим художникам повторяться и идти по проторенным дорогам…

Это верное замечание. Но все же в прозе своей я все равно как бы рисую картины. Это отличается от обычного нарратива рассказчика. Я скорее не рассказчик, а художник. Мне близка и музыкальная стихия. Помню, отец меня частенько брал на концерты классической музыки в детстве. И благодаря ему же я пару лет занимался русской семиструнной гитарой, играл на его инструменте и ходил к учительнице, которая была, как я узнал позже, и его любовницей. Но, возвращаясь к теме, изобразительная реальность мне, да, ближе. Я преследую не слова, а картины.

— Ваш отец — Станислав Бычков, художник, ученик Элия Белютина, до сих пор является вашим соавтором: обложки ваших книг иллюстрируют его картины. А как отец смотрел на ваши занятия литературой?

Поначалу скептически. Может быть, он думал, что писатели — это те, кто много говорит (мне так казалось, что он так думал), а я был довольно молчаливым парнем. Он не советовал мне заниматься искусством еще и по той причине, что люди искусства много пьют (сам он тоже пил чрезвычайно много). Но когда стали выходить мои первые рассказы, и особенно когда вышла моя первая книжка, он безоговорочно меня признал. И это очень много мне дало в плане, так сказать, воцерковления в ипостась. С годами я все более понимаю, что стал художником именно благодаря ему. У нас были, не скрою, непростые отношения. Особенно в моей юности, когда я еще учился в университете, а он уже сильно пил, при этом мы жили с ним в одной комнате. И когда он мешал мне спать, я, бывало, даже кидался в него ластиками. Но потом, после его развода с матерью и моего развода с первой женой наши отношения улучшились. В его «трезвые годы» мы играли с ним в большой теннис. Он был действительно очень талантливым художником и мог многого достичь, если бы не эта проклятая водка. Я люблю его картины, а его картины в каком-то смысле любят меня. У нас с ними очень доверительные отношения. Понятно, что для меня это больше, чем картины, скорее иконы... Поэтому они и со мной вместе, на обложках моих книг. Это какой-то двойной знак избранничества. Помню, все мои друзья по жизни, да и многие знакомые всегда удивлялись, как это так, что у меня отец художник. И когда они удивлялись, то я и сам как-то заново удивлялся вместе с ними и чувствовал свою какую-то тайную особенность.

— Кто вам сегодня интересен из людей пишущих?

— Я не литературный критик, чтобы пристально следить за литературным процессом. Но мне всегда была интересна проза Юрия Мамлеева, уже ушедшего от нас; Владимира Сорокина и Саши Соколова. У Мамлеева грандиозные «Шатуны», ранние рассказы, «Человек с лошадиным бегом» один только чего стоит. У Сорокина тоже рассказы феерические, завораживающие, взять хотя бы «Месяц в Дахау». У Саши Соколова «Школа для дураков» моя любимая — воздушная, самоговорящая какая-то вещь. Я считаю, что это три действительно выдающихся современных художника.

— А кто из философов вас вдохновляет сегодня? Вы же сами философ…

Я бы не стал себя называть философом, может быть, я мог бы себя назвать таким слегка философическим автором. Вдохновляют, увы, по-прежнему другие — Фуко, Хайдеггер, Делез, Бодрийяр, огромное впечатление произвел Агамбен. И не скрою, что я старый ницшеанец. Все же стоит назвать и отечественных философов, интересных сегодня, это Сергей Хоружий, Олег Аронсон, Владимир Малявин, Федор Гиренок. Все они крупные мыслители, каждый по-своему. Хоружий вернул в русскую философию предельный опыт, но пошел в этом, мне кажется, не только от своих исихастских предпочтений, но и от штудий Джойса с его люциферианскими инверсиями. Владимир Малявин открывает неожиданную связь древних китайских религий, даосизма в частности, с постмодернистскими и виртуальными мирами. Олег Аронсон исследует стихии в их действенной борьбе против субъекта, а Федор Гиренок интересен сингулярностями. Я бы отметил также и работы Алексея Нилогова по антиязыку.

— Что нас сегодня формирует? Политика? Социум? Интернет?

Проблема нашего времени в том, что мы существуем в разрыве с традицией, и мы должны признать этот разрыв. Мы подвешены в пустоте, в антропологической неопределенности ситуации. Мы пробуем обратить наш взор назад, пытаемся восстановить связь с традицией, но, увы, получаются лишь некие симулякры этих отношений. Какое-то искусственное конструирование, а не живая связь с традицией. Таково положение дел не только в нашей стране, это происходит во всем мире. На Западе этот процесс начался еще со времен промышленной революции. Очень трудно вытерпеть эту оставленность, но мы все-таки пытаемся отрефлексировать этот момент. Часто с помощью шоковых инструментов. Но только на первый взгляд так кажется, что это некий имморализм и нигилизм, который характерен для современных философов и художников, что они будто бы отвращают нас от традиции. На самом деле в шоковой терапии много ностальгии. Современность все больше рассеивается по виртуальным мирам. Все больше и больше нарастает неопределенность: мы не можем отличить истинное от неистинного, правду от лжи, в нашу информационную эпоху мы уже не доверяем информации (а ничего другого у нас почти и не осталось). Это делает ситуацию все более неопределенной, нарастает чувство тревоги, что это вообще за существо такое — человек? Искусственная реальность берет над нами верх, мы подчиняемся всей этой ирреальности электронных сигналов и посланий, больше даже, чем чувственному опыту. Все это не может не вызывать опасения за судьбу того, кого все еще хочется назвать живым человеком.

— Что делать талантливому человеку в условиях, когда усилия тщетны? Когда мир заполонила попса: попса от музыки, от литературы, от кино…

Продолжать работать по-прежнему, не завораживаясь всей этой «пеной дней». Действительно, вся современная реальность, и в частности реальность литературного мира, стала очень функциональной, тотально экономической, предельно рационализированной по принципу выгоды, материальной или символической. Подвижничества и бескорыстных суждений публичных почти не осталось. Актеры заняты социальной игрой. Многие пишут и проповедуют одно, а делают другое, тотальный постмодернизм. Впрочем, все это не только сегодня началось, сегодня мы просто присутствуем при апогее. А началось-то давно уже как. Гегель еще об этом писал в «Феноменологии духа» — об этой фундаментальной извращенности человека культуры. Он прочитал Дидро — «Племянника Рамо» и был поражен этим моментом, что можно иметь тончайший изысканнейший вкус и при этом быть полнейшим мерзавцем и негодяем. А таковых у нас и в современной литературе немало, и все эти хищники и дельцы ведут жестокую борьбу за место под солнцем. Только вот что это за солнце? Но те, кто как-то преодолевает в себе этот момент, кто понимает, что подлинное художественное движение внутреннее, в отличие от движения внешнего, критического, рефлексирующего, пусть и верного, но вторичного и не способного на открытие себя, те исходят не из разрыва, а из отказа. Потому что подлинное движение невозможно без какого-то безумного сбережения себя против всех этих «железных правил». Надо стараться сравнивать свое дело с делом действительно больших мастеров и стремиться достичь того же. Старое правило: я сделал все что мог, а там будь что будет…

— А что с будущим? Оно предопределено?

Будущее абсолютно непредсказуемо, может внушать как опасение, так и надежды.

— В современной литературе сейчас очень много дутых величин…

Речь идет о спасении. Литература — это не премиальный бизнес, а возможность спасения или как минимум практика себя. В идеале такая монашеская, схимническая практика. Прав был Джойс, когда говорил о некой религии текста. В начале было Слово, в начале было Писание. Этого и надо держаться.

— Вы преподаете курс «Антропологическое письмо». В чем его особенная ценность сегодня, на ваш взгляд?

Я учу своих студентов, чтобы они больше доверяли себе и меньше верили каким-то расхожим форматам, меньше ориентировались на тренды, на то, что им предлагают те или иные менеджеры от литературы. Литература дает шанс обратиться к себе, открыть себя, вслушаться в себя. Надо обнаружить те тонкие условия, когда слова появляются сами, в том порядке, которого именно они захотят. У нас, увы, наследие уже не от Древней Греции, а от Рима, западное, европейское с его волевым началом, где все сводится к некоему желанию, страсти и к воле, которая способна привести к какому-нибудь результату. Мы с этого начинали разговор. Но когда заходит речь о художестве, то волевой момент, как ни странно, не самый важный. Заставить себя сесть за работу, это да. Но потом надо заниматься не-деланием. Надо ждать, когда неслышное и легкое захочет назваться само. Вот такой тонкости обращения с собой и со своим словом я и пытаюсь научить.

— А где вы преподаете?

Я преподаю на литературных курсах при «Интернациональном союзе писателей». Давно думаю о своей независимой литературной мастерской, постепенно созреваю, но пока еще до самостоятельного ведения дел не дозрел.

— Давайте в завершение скажем несколько слов о книге «Все ярче и ярче».

Я надеюсь, что сборник этих моих рассказов кое-что высветит. Я благодарен главному редактору издательства «Алетейя» Игорю Савкину, что он решился на это издание, несмотря на то, что это рассказы в каком-то смысле не для всех. Но я этим риском доволен. Спасибо всем, кто мне помогал. Надеюсь, книга найдет своих читателей. В добрый путь!



завтрак аристократа

Наталья Шунина В условиях неопределенности 29.09.2021

Про то, как мы выбираем чашечку кофе






37-15-3480.jpg

Так, коня потерять или самому пропасть?
Неизвестный художник. Диаграмма мозга.
1300. Университетская библиотека, Кембридж


Книга Алексея Филатова, автора ряда методик профайлинга и специалиста в области верификации лжи, погружает нас во вселенную субъективизма. Автор в доступной, порой анекдотической форме рассказывает о когнитивных искажениях и шаблонных стратегиях мозга. Смеяться не хочется. Цель анекдотов иная: Филатов нашел, кажется, единственно верный подход, при котором столь сложная тема не будет с ходу отброшена и обесценена воспринимающим сознанием современного скучающего хипстера.

От банального вывода «я всегда не прав» читатель плавно движется в сторону более объективной оценки себя и своих жизненных обстоятельств, делая своеобразные поправки на системы мышления (по Даниелю Канеману, их две). В идеале его эгоцентрическая установка «есть мнение мое и неправильное» должна смениться сократовской формулой «я знаю, что ничего не знаю. Но это я знаю».

Важно понимать, что книга не настраивает на медитацию об «иллюзиях сознания». Автор вовсе не задавался целью подорвать позиции эго, скорее он их укрепляет. Издание задумано как пособие и своеобразный тренажер, помогающий человеку выстроить более эффективную коммуникацию с окружающими людьми, добиться карьерного роста.

Филатов дает разнообразные, но всегда предельно практические советы о том, как можно использовать когнитивные искажения в деловых переговорах, маркетинге, социальной инженерии. Когнитивистика в его исполнении лишилась своего возвышенно-философского гносеологического флера и поступила на службу общества потребления. Зачем же разгадывать загадку человеческого разума? Например, для дальнейшего развития медиаиндустрии, для эффективного маркетинга. Для развития искусственного интеллекта.

37-15-11250.jpg
Алексей Филатов. Ловушки
и иллюзии мозга. – М.: АСТ,
2021. – 352 с.


По ходу повествования развенчиваются некоторые устоявшиеся мифы. Вроде популярного заблуждения, что по невербальным проявлениям человека (допустим, если он почесал нос) якобы можно определить, лжет ли он. Другой миф касается эмоциональности, которую принято противопоставлять рациональности. Нейробиология доказывает иное: «Эмоционально нейтральный мозг – это неработающий мозг… без эмоций человек не может принять даже элементарных решений. Эмоции служат для окрашивания нашего психологического состояния, но необходимы для планирования, мотивации и осуществления наших решений. Без эмоций это невозможно не только с точки зрения психологии, но и нейробиологии. Поэтому тот, кто думает, что способен оценивать ситуацию и принимать решения исключительно холодной логикой, на самом деле живет в самообмане: эмоции являются одним из необходимых и ключевых элементов при принятии решений».

Отличительной чертой работы Филатова являются многочисленные ссылки на эксперименты в области когнитивистики и психологии. Сам автор проходил обучение у психолога Даниеля Канемана, нобелевского лауреата 2002 года, считающегося основоположником поведенческой экономики.

Вот наглядный пример из этого малоизвестного у нас направления исследований. Представьте себе: вы заходите в кофейню и выбираете кофе. Маленькая порция стоит 170 рублей, средняя – 250, а большая – 270. Так вот, большая и средняя порции выполняют роль «обманки», их цена существенно изменяет восприятие вами стоимости маленькой порции.

Вы считаете себя во всем правым и всегда объективным? Тогда внимательно проследите за тем, какие когнитивные пути-дорожки ваш мозг использовал, чтобы вы ощутили себя таковым. А господин Филатов – добрый палач иллюзии – готов подсказать, как использовать шаблонные стратегии мозга на практике и как от них избавиться.




завтрак аристократа

Виктор МАРАХОВСКИЙ Как гуманизм разлюбил людей 23.09.2021

Найти восхищение человеком как сущностью — задача затруднительная и небанальная. Человек в зеркале современного поп-мировоззрения — это природный вредитель и губитель жизни, который должен стать сознательным, покаяться и начать вести себя хорошо.

В следующем году исполняется десять лет с момента последнего раскрученного конца света (2012 г.). Он был, как мы помним, концом света по календарю майя.

В действительности к тому моменту, когда бородатые испанские люди прибыли к берегам Мезоамерики, от великой цивилизации уже мало что осталось, а календарем пользовались в основном их соседи, ацтеки, и сосуществующие с ними города-государства.

Чтобы по-настоящему оценить, насколько унизительно было ожидание майянско-ацтекского апокалипсиса цивилизацией современной, достаточно припомнить, какую картину застали жестокие европейские завоеватели.

Для этого стоит заглянуть в тот самый календарь и почитать о сопровождавших каждый новый месяц и год ритуалах. Чтение это не для слабонервных, потому что уже через несколько минут мозг начинает протестующе вопить от всех этих «в течение первого месяца приносили в жертву детей, как правило, на вершинах холмов» и «второй месяц открывался праздником сдирания кожи с человека».

Глубинный смысл бесконечных зверств, которым мезоамериканские мудрецы подвергали подведомственное население, считался ими самими весьма возвышенным и напрямую был связан с представлениями майя/тольтеков/ацтеков о реальности. Говоря коротко, они были убеждены, что вечность циклична, что они проживают уже пятый мир, а сама по себе ткань действительности не рвется только потому, что все, кто его населяют — люди и боги, — бесконечно подпитывают его жертвенной кровью. Причем не только чужой, но и своей собственной: каждый уважающий себя ацтек обязан был периодически устраивать себе ритуальное кровопускание. Без этого, по мнению авторитетов, не восходило даже солнце, не рос маис и не проливался дождь.

Более того: в конце каждого мирового цикла боги, царившие над обветшавшим уже миром, совершали ритуальное принесение в жертву себя — и, таким образом, давали старт новому кругу существования.

...Мезоамериканская культура для нас интересна главным образом тем, что это, по мнению ряда исследователей, своего рода исторический консервированный продукт. То есть развитое архаическое мироустройство, дожившее в малоизмененном виде до момента, когда его застал (и ужаснулся) европеец.

Всматриваясь в описания майянской или ацтекской жизни, мы видим, возможно, отражение собственного евразийско-североафриканского мира, каким он был до первого тысячелетия до н.э. Во всяком случае, следы человеческих жертвоприношений (в том числе детей, в том числе собственных) легко отыскиваются что в Египте, что в «Илиаде», что в Ветхом Завете, что в Старшей Эдде, а в Индии, хоть и преследовались, не прекращались до конца XIX столетия.

Есть основания полагать, что эти зверства были неразрывно связаны с самой архаической картиной мироздания — сущности циклической и по большому счету бесцельной, кусающей себя за хвост, разрушающей себя и вновь порождающей.

Кажется, представление о том, что история есть не только вечное возвращение, но и движение вверх и вперед (пусть и сквозь неизбежные катастрофы), по-настоящему начало распространяться по миру только с христианством — верой, в основе которой лежал тезис о совершенной Жертве, окончательной и абсолютной, принесенной за всех людей и, таким образом, открывшей им врата и оплатившей билет в будущую жизнь вечную.

Но это не значит, разумеется, что европейская (и, шире, христианская вообще) цивилизация отказалась от цикличности, от гибели мира и от его возрождения. В сущности, ожидание упадка и «темных веков» началось вместе с новым учением — и очень часто оказывалось верным (и христианскому Востоку, и христианскому Средиземноморью, и христианской Европе довелось пережить много «малых апокалипсисов», когда варвары стучали своими мечами в ворота очередного Рима, ставшего порочным Готэмом и предавали его огню).

Прозвучит довольно смело, но, возможно, мнение о том, что апокалипсис отменяется, варвары не придут, а будущее более-менее безоблачно, возникло в Англии времен расцвета ее могущества (во всяком случае, Маркс работал именно там, и большая часть утопий XX столетия вышла также оттуда). Едва ли случайно местом рождения политического оптимизма стала защищенная морями и ими же правившая островная империя, эффективно грабившая и просвещавшая пятую часть мира и четверть человечества.

О том, как велик был оптимизм и вера в дивный новый мир, прекрасно говорит едкое стихотворение-памфлет Киплинга 1911 года «Боги азбучных истин», в котором главный поэт империи высмеивал нелепость и неустойчивость такого ожидавшегося мира, где «каждому платят за то, что он есть, и никто не платит за грехи свои». Киплинг был уверен, что такой мир непременно погибнет. До мировой войны, надолго похоронившей глобальный оптимизм, оставалось три года.

Впрочем, весь XX век между собой спорили как бы две человеческие истории (в карикатурном виде изображенные у Стругацких в образе «Мира Гуманного Воображения и Мира Страха перед Будущим»): одна история шла к звездам, покоряя где-то в будущем планету за планетой дружбой и помощью (причем этим занималась не только советская фантастика, но и, например, «Стар Трек», влияние которого на американское мировоззрение трудно переоценить). Другая же история — ожидала апокалипсиса за апокалипсисом.

— Мы все умрем от ядерной войны, — утверждала «испуганная» история. — Мы все умрем от перенаселения. Мы все умрем от загрязнения мира пластиком и отходами. Мы все умрем от глобального похолодания.

У каждого века свои апокалипсисы — и в этом смысле крайне любопытно взглянуть на то, как они порой инвертируются, когда сменяется эпоха.

Например, ужас перед глобальным похолоданием к началу нулевых победно сменился на ужас перед глобальным потеплением (которое сейчас почему-то перебрендировано в «изменения климата»).

А ужас перед перенаселением сегодня, когда большая часть наций планеты перешла уже к т.н. «суженному воспроизводству», что означает, по сути, отложенное вымирание, на деле является архаизмом, хотя по ряду причин до сих пор усиленно эксплуатируется.

В действительности в довольно многих странах на горизонте 30–40 лет маячит апокалипсис вымирания, и он, надо сказать, куда более доказателен и математически очевиден, чем апокалипсис Греты Тунберг. Но эта очевидная и прямая угроза не идет с апокалипсисом Греты ни в какое сравнение ни по уровню пиара, ни по вваливаемым в медиасферу петабайтам пропаганды.

В этом смысле потрясает инверсия, совершенная в последние два-три десятилетия самим человеческим гуманизмом.

Прозвучит неожиданно, но сейчас крайне трудно найти в том, что называется «гуманистическим мейнстримом» передовых стран, следы симпатии собственно к человеку.

Нет, человек рассматривается как нечто достаточно вредное (прожорливое и оставляющее за собой жирный углеродный след). Найти восхищение человеком как сущностью — задача затруднительная и небанальная: никакого шекспировского «в деяниях подобен Богу». Человек в зеркале современного поп-мировоззрения — это природный вредитель и губитель жизни, который должен стать сознательным, покаяться и начать вести себя хорошо.

Каков этот «человек хороший» — одинаково ясно вытекает что из проповедей Греты, что из материалов Всемирного экономического форума:

• это существо, не владеющее ничем,

• употребляющее в пищу нечто экологически нейтральное (соевое мясо и даже, согласно последним веяниям, сверчков и личинок),

• не размножающееся,

• живущее в коливинге

• и даже передвигающееся по возможности на велосипеде, ибо безвредность и даже бесследность является современной добродетелью.

Человек же плохой — это тот самый счастливый человек из ожиданий XIX и XX столетий: некто живущий с семьей, растящий детей, сытый и процветающий — и работающий над покорением природы, так сказать, на своем участке.

...Есть некоторые основания полагать, что это и есть апокалипсис нашего, XXI столетия: сегодняшним официальным мировым мейнстримом является активная (и притом довольно успешная) пропаганда необходимости превентивно принести в жертву собственных детей (и, в некотором смысле, себя) для того, чтобы мир стоял дальше и возродился.

Как легко видеть, в этом мировоззрении куда больше от кровавых ужасов майя, чем от оптимистических ожиданий европейских христианских мыслителей и ученых.

И это говорит о том, что мир, пожалуй, действительно по-прежнему цикличен и значительная его часть (самая передовая) приблизилась к собственному апокалипсису.

И это тот случай, когда нам стоит прилагать все усилия, чтобы не оказаться слишком передовыми.



завтрак аристократа

Анастасия Першкина Какие преступления вдохновили Достоевского (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2917190.html



Дело о фальшивом закладе: убийство коллежской советницы Дубарасовой

Что произошло

В августе 1865 года, когда в Москве как раз начался процесс над Чистовым, в Петербурге произошло еще одно убийство с ограблением, заинтересовавшее газеты. «Голос» сообщил о гибели коллежской советницы Анны Дубарасовой: нападение было совершено у нее в квартире. Обманом к ней проник мещанин Степанов: он сказал, что принес посылку от знакомых. Женщина пустила его в дом. За несколько дней до этого, уже задумав убийство и ограбление, Сте­панов соорудил фальшивку:

«Сходил на чердак, принес пустую банку и кирпич, положил их в ящик… <…> …Прибил с одной стороны крышку гвоздем, завязал веревкою (положив туда соломы, чтобы не было заметно пустой банки и кирпича)»  .

Оказавшись в квартире, он стал медленно распаковывать ящик. Когда Дуба­расова наклонилась посмотреть, почему посыльный так долго возится, он вы­та­щил приготовленный камень и ударил ее по голове. Женщина скончалась почти мгновенно, а преступник начал обыскивать квартиру. Его застала род­ствен­ница убитой Александра Дубарасова — на нее он также напал, но закон­чить дело не успел: женщина подняла крик, и сбежались соседи.

Расследование

Степанова поймали через несколько дней. Он категорически отрицал свою вину и требовал доказательств, что вторая женщина жива. Тогда следователи привезли Степанова в квартиру покойной, там он увидел выжившую Алексан­дру и гроб с телом Дубарасовой:

«…когда ввели преступника в эту комнату, он побледнел и после нескольких минут бросился на колени и чистосердечно сознался в преступлении, прося прощения у живой и прощаясь с убитой»  .

Вырезка из газеты «Голос», № 278, 1865 годИзображение предоставлено Анастасией Першкиной

Что Достоевский взял в роман

Из материалов этого дела Достоевский мог позаимствовать идею с фальшивым закладом. Отправляясь к старухе-процентщице, Раскольников берет с собой муляж. Это была «просто деревянная, гладко обструганная дощечка, величи­ной и толщиной не более, как могла бы быть серебряная папиросочница. Эту дощечку он случайно нашел, в одну из своих прогулок… Потом уже он приба­вил к дощечке гладкую и тоненькую железную полоску… Сложив обе дощечки, из коих железная была меньше деревянной, он связал их вместе накрепко, крест-накрест, ниткой; потом аккуратно и щеголевато увертел их в чистую бе­лую бумагу и обвязал тоненькою тесемочкой, тоже накрест, а узелок прила­дил так, чтобы помудренее было развязать. Это для того, чтобы на время отвлечь внимание старухи, когда она начнет возиться с узелком, и улучить таким обра­зом минуту. Железная же пластинка прибавлена была для весу, чтобы старуха хоть в первую минуту не догадалась, что „вещь“ деревянная». План Раскольни­кова увенчался успехом: Алена Ивановна, пытаясь распаковать заклад, отвер­нулась и не заметила, как убийца достал топор.

Дело фальшивых билетов: профессор всеобщей истории во главе мошенников

Что произошло

Убийства и их расследования были не единственной уголовной темой, инте­ресовавшей крупные газеты. На рубеже 1865–1866 годов «Московские ведомо­сти» публиковали материалы судебного разбирательства о подделке билетов внутреннего займа. Эти ценные бумаги появились годом ранее и стали попу­лярны у населения, так как предлагали нестандартную выплату процентов по облигациям. Каждый гражданин мог приобрести билет номиналом 100 руб­лей c обещанными 5 % годовых. Срок действия бумаги составлял 60 лет. При этом ежегодно Государственный банк проводил розыгрыши по типу обычной лотереи. В два барабана загружались бумажные трубочки с комбинациями цифр. Из первого вынимали два листка — так узнавали серию. Из второго — один, чтобы определить номер выигравшего билета. Победитель получал 200 ты­сяч рублей. Обладатель второго удачного билета претендовал на 75 ты­сяч. Всего за один тираж разыгрывалось 300 призов разного денежного досто­ин­ства на общую сумму в 600 тысяч. Вскоре в связи с возросшей популяр­ностью лоте­реи официально было разрешено продавать билеты за 105 и за 107 руб­лей; на бирже одну облигацию можно было приобрести за 150 рублей.

Появились и мошенники, которые хотели нажиться на популярности ценных бумаг. Преступники переделывали сторублевые билеты в пятитысячные и либо отдавали их зажиточным гражданам в обмен на настоящие деньги, либо от­прав­ляли подставных лиц разменивать бумаги в частных конторах. Как раз такой случай вскоре помог разоблачить шайку.

Расследование

В одну из московских контор пришел молодой человек, назвавшийся студен­том Виноградовым. Он предложил выкупить у него свидетельство государ­ствен­ного с выигрышем займа в 5000 рублей. Пересчитывая полученные деньги, он сбился и возбудил подозрения. Когда студента арестовали, он дал показания: выяснилось, что Виноградова наняли за 100 рублей, после чего по цепочке посредников следствие вышло на авторов преступной схемы. Одним из злых гениев был Александр Тимофеевич Неофитов, профессор все­общей истории в Практической академии коммерческих наук. Свое участие в преступном замысле Неофитов объяснил желанием побыстрее заработать денег и помочь матери:

«Видя затруднительное положение своих дел и дел своей матери, желая по возможности упрочить свое состояние и смотря в то же время на лю­дей, легко обогащающихся недозволенными средствами без всякой от­ветственности, он пришел к мысли воспользоваться легкостью незакон­ного приобретения и обеспечить себя и семейство матери своей»  .

Неофитов во всем сознался, но, как писали газеты, «не перед следователем, а перед своею совестью, как преступник он имел всю возможность дальнейшим запирательством снять с себя обвинение… <…> Момент признания Неофитова был священным моментом пробуждения честной, не развращенной души его, увлекшейся соблазном. Он принес свое чистосердечное раскаяние чрез все следствия и теперь представляет его на суд, как очистительную жертву», — писали «Московские ведомости» (1865, № 3).

Что Достоевский взял в роман

На страницах «Преступления и наказания» это дело упоминает Лужин. Во время первой встречи с Раскольниковым он живо подключается к обсуж­дению убийства старухи-процентщицы, рассуждая о глобальных изменениях в обществе, которые подталкивают к нарушению закона не только представи­телей низших слоев, но и людей образованных. Ключевым моментом здесь стала именно личность Неофитова:

«…там, в Москве, ловят целую компанию подделывателей билетов последнего займа с лотереей — и в главных участниках один лектор всемирной истории…»

Еще через несколько страниц детали дела обсуждают Раскольников и Заметов. В особенности их интересует казус студента Виноградова и то, как он мог попасться при пересчете денег. Раскольников высмеивает преступную схему вообще и поведение студента в частности, рассуждая, как бы он повел себя в такой ситуации:

«Я бы не так сделал, — начал он издалека. — Я бы вот как стал менять: пересчитал бы первую тысячу, этак раза четыре со всех концов, в каж­дую бумажку всматриваясь, и принялся бы за другую тысячу; начал бы ее считать, досчитал бы до средины, да и вынул бы какую-нибудь пяти­десятирублевую, да на свет, да переворотил бы ее и опять на свет — не фальшивая ли? „Я, дескать, боюсь: у меня род­ственница одна двад­цать пять рублей таким образом намедни поте­ряла“; и историю бы тут рассказал. А как стал бы третью тысячу счи­тать — нет, позвольте: я, кажется, там, во второй тысяче, седьмую сотню неверно сосчитал, сом­нение берет, да бросил бы третью, да опять за вторую, — да этак бы все-то пять. А как кончил бы, из пятой да из вто­рой вынул бы по кре­дитке, да опять на свет, да опять сомнит­ельно, „перемените, пожа­луй­ста“, — да до седьмого поту конторщика бы довел, так что он меня как и с рук-то сбыть уж не знал бы! Кончил бы всё наконец, пошел, двери бы отворил — да нет, извините, опять воротился, спросить о чем-нибудь, объяснение какое-нибудь полу­чить, — вот я бы как сделал!»

Для Достоевского в этом деле была интересна каждая деталь: и сам факт уча­стия представителя образованного общества в такого рода преступлениях, и психологический момент в поимке студента, и раскаяние одного из главных преступников. Впрочем, ни следователи, ни газеты, ни Достоевский не могли предположить, что раскаявшийся Неофитов продолжит преступную деятель­ность уже в тюрьме. В 1877 году он станет одним из фигурантов дела о «Клубе червонных валетов» как участник группы фальшивомонетчиков, развернувших свою деятельность в Московском губернском тюремном замке, ныне Бутыр­ской тюрьме. Вместе с другими заключенными Неофитов наладил механизм подделки денежных знаков и систему поставки их за пределы тюрьмы.

P. S. Откуда Порфирий Петрович взял свой метод расследования

В ноябре 1864 года были утверждены новые судебные уставы. Они должны были вступить в силу в начале 1866-го. Достоевский работал над «Преступле­нием и наказанием» в последние дореформенные месяцы, когда еще действо­вали старые порядки. В первую очередь это касалось системы доказательств. Самым весомым считалось признание преступником своей вины — после этого можно было выносить приговор и спокойно закрывать дело. Скорейшее закры­тие дела и было главной целью всех судебных прений. Другие свидетельства и улики тоже имели силу, но значительно меньшую и не очень ценились сто­ро­ной обвинения, так как их можно было опровергнуть. По сути, оба процес­са — и следственный, и судебный — были направлены на то, чтобы убедить подо­зре­ваемого в необходимости сознаться в том, что он совершил страшное пре­ступление, что улики против него неопровержимы и от них некуда деться. После реформы главной целью суда станет установление истины. Признатель­ные показания окажутся в одном ряду с другими уликами и перестанут счи­тать­ся финальным аккордом процесса. Его исход будет зависеть от совокуп­ности многих факторов: улик, свидетельств, умения прокурора и адвоката аргумен­тировать свои позиции и от того, как на дело будет смотреть коллегия при­сяжных — главное нововведение реформаторов.­­­­­­

1 / 2
Отрывок из Свода законов Российской империи. Том 15, части 1-2. 1842 годИзображение предоставлено Анастасией Першкиной

Достоевский зафиксировал типичный пример работы дореформенной систе­мы: Порфирий Петрович расследует убийство старухи-процентщицы, пытаясь подловить Раскольникова, вывести его из состояния равновесия и спровоци­ровать не просто на ошибку, но на признание. «На характер ваш я тогда рас­считывал, Родион Романыч, больше всего на характер-с!» — говорит он ему во время их последней встречи. Он раскрывает почти все карты, рассказывая, как подсылал людей, подстраивал встречи и распространял слухи, чтобы под­толкнуть его к признанию.

Поэтому в газетных заметках об уголовных преступлениях и процессах Досто­ев­скому были важны не только детали самого происшествия, но и то, как пре­ступника выводили на чистую воду и вынуждали рассказать правду.



Источники

  • Гейлер И. К. Сборник статей о процентных бумагах (фондах, акциях и облигациях).
    СПб., 1871.

  • Достоевский Ф. М. Собрание сочинений. Т. 7.
    Л., 1873.

  • Казанцев С. Н. Суд присяжных в России: громкие уголовные процессы 1864–1917 годов.
    Л., 1991.

  • Лизунов П. В. Внутренние пятипроцентные с выигрышами займы: любимые бумаги русской публики.
    Труды исторического факультета Санкт-Петербургского государственного университета. № 19. СПб., 2014.

  • Тихомиров Б. Н. «Лазарь! Гряди вон». Роман Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание» в современном прочтении. Книга-комментарий.
    СПб., 2005.

  • Свод законов Российской империи, повелением государя императора Николая Павловича составленный.
    СПб., 1862.

  • Судебные уставы 20 ноября 1864 года с изложением рассуждений, на коих они основаны.

завтрак аристократа

А.Ганин Драка с братом короля 1 октября 2021

За что русский офицер избил генерала сербской службы


6 июля 1915 г. в конном отряде князя Г.И. Трубецкого произошло экстраординарное событие. Начальник штаба отряда полковник В.Н. Гатовский ударил временно командовавшего 2-й кавалерийской дивизией генерал-майора князя Арсена (Арсения Александровича) Карагеоргиевича - младшего брата сербского короля Петра I.


Подполковник Генерального штаба В.Н. Гатовский. 1909-1912 годы.
Подполковник Генерального штаба В.Н. Гатовский. 1909-1912 годы.

Два удара


В те дни Первой мировой войны шли бои в районе Митавской укрепленной позиции. Накануне Карагеоргиевич не исполнил приказ о переводе дивизии в резерв, обвинив штаб отряда в трусости, за что получил замечание начальства. На следующий день ситуация с неисполнением приказа и замечанием повторилась. Гатовскому князь тогда демонстративно не подал руки, угрожал набить физиономию и обругал офицеров штаба отряда. Затем, неожиданно для всех, он подошел к Гатовскому, сидевшему верхом и стал в исступлении кричать:

"Ты, паршивый трус, мерзавец, подлец, ты желаешь поссорить меня с князем [Трубецким]"1.

Полковник сначала молчал, но затем не сдержался и со словами: "Как ты смеешь, старый дурак (или болван, окружающие не расслышали - Авт.)!" дважды ударил князя стеком по голове. Причем, по версии князя, еще и добавил: "Теперь мы квиты".

Генерал-майор князь Арсен (Арсений Александрович) Карагеоргиевич в форме сербской армии.

Карагеоргиевич инстинктивно закрылся от ударов рукой, затем стал хвататься за шашку и потянулся за револьвером. Заметив это, командир отряда князь Трубецкой крикнул Гатовскому: "Уезжайте скорей". Гатовский ускакал. Трубецкой же крикнул офицерам: "Держите князя", после чего приказал его связать. Офицеры не решились исполнить ни то, ни другое. Двое из них затем приказали это сделать ординарцам. Тогда Карагеоргиевич направил на офицеров револьвер, после чего один из них ускакал, а другой убежал в штаб.

Вечером Гатовский и Карагеоргиевич принесли друг другу взаимные извинения и пожали руки. Кроме того, князь извинился и перед офицерами. Участники событий сочли, что причина инцидента в ненормальном душевном состоянии князя. Затем он уехал в Петроград "по болезни".

Казалось бы, инцидент был исчерпан. Однако вышло иначе.

Король Петр Карагеоргиевич на пути в собор на коронацию. 1903 год.

Предыстория

Как водится, конфликт имел предысторию. Первое столкновение между Карагеоргиевичем и Гатовским произошло еще 29 ноября 1914 г. во время боев под Варшавой. По свидетельству Гатовского (тогда - начальника штаба 2-й кавалерийской дивизии), князь Карагеоргиевич (командир 2-й бригады той же дивизии) резко возмутился отведенным ему помещением и тем, что денщик Гатовского не принес дров. Вечером того же дня князь со словами: "Я шутить с собою не позволю" ударил Гатовского по лицу. В ответ полковник машинально сделал то же и оттолкнул князя. Карагеоргиевич воскликнул: "Вы не смеете меня трогать, я генерал-лейтенант сербской службы, мне 58 лет, я Вас застрелю"2. Гатовский попытался обезоружить князя, который начал что-то искать в кармане (вероятно, револьвер), но Карагеоргиевич выскочил из комнаты.

Версия Карагеоргиевича была иной. Якобы Гатовский изначально был с ним груб и вел себя вызывающе. Князь не отрицал, что ударил Гатовского по лицу, причем трижды, после чего Гатовский упал, а все его лицо было в крови. Никаких ударов князю он не наносил. Противоречие в показаниях сторон устранить было невозможно, так как единственный свидетель погиб в бою.

На следующий день Карагеоргиевич предложил Гатовскому оставить этот инцидент между ними до окончания войны. Гатовский ответил, что всегда готов к дуэли. Стороны обменялись рукопожатием. Однако в офицерской среде поползли слухи, что князь побил Гатовского. Больше полугода все было относительно спокойно, пока не случился второй инцидент.

Самое время внимательнее приглядеться к его участникам.

Визави полковника Гатовского отличился в сражении под Мукденом в 1905 году. Открытка. Начало ХХ века.

Антагонисты

Владимир Николаевич Гатовский родился в 1879 г. в Царском Селе в потомственной дворянской семье Санкт-Петербургской губернии. Получил блестящее образование - окончил кадетский корпус, Николаевское кавалерийское училище, Николаевскую академию Генерального штаба, Офицерскую кавалерийскую и Офицерскую воздухоплавательную школы. Служил в гвардии. Участвовал в Русско-японской войне. Труд Гатовского "Воздушная разведка и борьба с нею" удостоился в 1912 г. премии имени великого князя Николая Николаевича (старшего). Будучи правителем дел по учебной части Офицерской кавалерийской школы, Гатовский создал учебно-исторический музей школы, открывшийся в 1913 г. В годы Первой мировой войны заслужил целый ряд боевых наград, включая Георгиевское оружие, которым был награжден за бой с германцами 21 февраля 1915 г. Имея звание летчика-наблюдателя, Гатовский участвовал и в воздушных разведках. Был отцом большого семейства из четверых детей. На момент инцидента ему было 35 лет.

Героическая воздушная разведка 28 июля 1915 года летчика-наблюдателя В.Н. Гатовского и летчика Орлова. 1916 год. Рисунок фронтового художника М. Мезернюка.

Арсену Карагеоргиевичу было на двадцать лет больше. Он учился в России, окончил Константиновское военное училище, участвовал в Русско-японской войне. В 1914 г. стал генерал-майором. Был награжден орденом Св. Георгия 4-й ст. Князь Карагеоргиевич был известен как беззаветно храбрый офицер, но человек неуравновешенный и раздражительный.

Казалось бы, инцидент был исчерпан. Однако вышло иначе.

Король Петр Карагеоргиевич на пути в собор на коронацию. 1903 год.

Предыстория


Как водится, конфликт имел предысторию. Первое столкновение между Карагеоргиевичем и Гатовским произошло еще 29 ноября 1914 г. во время боев под Варшавой. По свидетельству Гатовского (тогда - начальника штаба 2-й кавалерийской дивизии), князь Карагеоргиевич (командир 2-й бригады той же дивизии) резко возмутился отведенным ему помещением и тем, что денщик Гатовского не принес дров. Вечером того же дня князь со словами: "Я шутить с собою не позволю" ударил Гатовского по лицу. В ответ полковник машинально сделал то же и оттолкнул князя. Карагеоргиевич воскликнул: "Вы не смеете меня трогать, я генерал-лейтенант сербской службы, мне 58 лет, я Вас застрелю"2. Гатовский попытался обезоружить князя, который начал что-то искать в кармане (вероятно, револьвер), но Карагеоргиевич выскочил из комнаты.

Версия Карагеоргиевича была иной. Якобы Гатовский изначально был с ним груб и вел себя вызывающе. Князь не отрицал, что ударил Гатовского по лицу, причем трижды, после чего Гатовский упал, а все его лицо было в крови. Никаких ударов князю он не наносил. Противоречие в показаниях сторон устранить было невозможно, так как единственный свидетель погиб в бою.

На следующий день Карагеоргиевич предложил Гатовскому оставить этот инцидент между ними до окончания войны. Гатовский ответил, что всегда готов к дуэли. Стороны обменялись рукопожатием. Однако в офицерской среде поползли слухи, что князь побил Гатовского. Больше полугода все было относительно спокойно, пока не случился второй инцидент.

Самое время внимательнее приглядеться к его участникам.

Визави полковника Гатовского отличился в сражении под Мукденом в 1905 году. Открытка. Начало ХХ века.

Антагонисты


Владимир Николаевич Гатовский родился в 1879 г. в Царском Селе в потомственной дворянской семье Санкт-Петербургской губернии. Получил блестящее образование - окончил кадетский корпус, Николаевское кавалерийское училище, Николаевскую академию Генерального штаба, Офицерскую кавалерийскую и Офицерскую воздухоплавательную школы. Служил в гвардии. Участвовал в Русско-японской войне. Труд Гатовского "Воздушная разведка и борьба с нею" удостоился в 1912 г. премии имени великого князя Николая Николаевича (старшего). Будучи правителем дел по учебной части Офицерской кавалерийской школы, Гатовский создал учебно-исторический музей школы, открывшийся в 1913 г. В годы Первой мировой войны заслужил целый ряд боевых наград, включая Георгиевское оружие, которым был награжден за бой с германцами 21 февраля 1915 г. Имея звание летчика-наблюдателя, Гатовский участвовал и в воздушных разведках. Был отцом большого семейства из четверых детей. На момент инцидента ему было 35 лет.

Героическая воздушная разведка 28 июля 1915 года летчика-наблюдателя В.Н. Гатовского и летчика Орлова. 1916 год. Рисунок фронтового художника М. Мезернюка.

Арсену Карагеоргиевичу было на двадцать лет больше. Он учился в России, окончил Константиновское военное училище, участвовал в Русско-японской войне. В 1914 г. стал генерал-майором. Был награжден орденом Св. Георгия 4-й ст. Князь Карагеоргиевич был известен как беззаветно храбрый офицер, но человек неуравновешенный и раздражительный.

Гатовский представлял собой полную его противоположность - спокойный, выдержанный, с большим самообладанием, хотя и с неменьшим самомнением. Как генштабист имел отличные аттестации. В одной из них за октябрь 1915 г., данной князем Трубецким, читаем: "Спокойный, с твердою волею, находчивый. Быстро разбирается в боевой обстановке, принимая соответствующие решения и проявляя разумно инициативу. Отлично знает военное дело; обладает большим опытом и тактом. Лично храбрый. Будучи сам кавалеристом, изучил прекрасно строевую кавалерийскую службу.

В общем "выдающийся" офицер Генерального штаба и кавалерист, вполне достойный на назначение командиром кавалерийского полка "вне очереди", а равно на занятие высших должностей по Генеральному штабу"3.

Первый инцидент посчитали личной ссорой, не подлежавшей наказанию, так как Карагеоргиевич был еще полковником, то есть находился в равном с Гатовским чине. Второе столкновение получило огласку и стало предметом серьезного расследования...

Телеграмма с вердиктом императора Николая II по поводу инцидента. Фото: РГВИА

Вердикт императора


Расследование показало, что князь Карагеоргиевич резко отрицательно относился к офицерам Генерального штаба. Он не раз утверждал, что генштабисты старались отсиживаться в тылу или были некомпетентны. Гатовский же не скрывал пренебрежительного отношения к военным суждениям князя. Открытый конфликт был лишь вопросом времени.

Однажды в присутствии офицеров и нижних чинов князь ни с того ни с сего выкрикнул Гатовскому: "Вы думаете, что Вы как офицер Генерального штаба что-нибудь знаете? Ничего решительно Ваш Генеральный штаб не знает! Выбросьте Ваш академический знак в ватер-клозет. Все говорят, что Вы на позиции не ездите. Вы трус"4. Гатовский на это ответил: "Знаю ли что-нибудь или нет, судить не Вам, Ваше Высочество, а бываю я на позициях тогда, когда это вызывается необходимостью по моей службе и по приказанию начальника отряда"5.

За нанесение удара начальству полагалось разжалование и каторга от четырех до двенадцати лет, а если начальник был при исполнении в военное время, то и расстрел (впрочем, более суровое наказание налагалось в случае нанесения тяжких ран или причинения смерти). Следствие приняло во внимание отличную аттестацию Гатовского и наличие у него Георгиевского оружия, а также то, что князь в состоянии нервного расстройства нанес офицеру оскорбление. Сербия была союзницей России по Первой мировой войне, поэтому по политическим причинам было крайне нежелательно предавать дело об избиении русским офицером брата сербского короля широкой огласке и суду.

Решено было обратиться к императору, который бы и вынес вердикт. Предлагалось уволить Гатовского со службы без мундира. За такое решение выступал и князь Карагеоргиевич.

Император рассудил иначе.

2 декабря 1915 г. он повелел объявить князьям Трубецкому и Карагеоргиевичу выговор в Высочайшем приказе. Последнего, кроме того, переводили в резерв чинов Киевского военного округа. Гатовского же "в виде особой милости" разжаловали в рядовые, прекратив дело без судебного разбирательства6.

Полковник Владимир Гатовский незадолго до разжалования.

И рядовой, и генерал


Гатовский попал в 26-й корпусной авиаотряд, где доказал, что не был трусом. Будучи разжалованным, Владимир Николаевич в считаные месяцы получил четыре солдатских Георгиевских креста.

Крестом 4-й степени он был награжден за полеты 8, 11, 15 и 16 марта 1916 г., когда произвел ряд удачных воздушных разведок под огнем противника, сделал несколько фотоснимков и сбросил две бомбы на груженый подвижной состав7.

Крестом 3-й степени - за удачную воздушную рекогносцировку 13 апреля 1916 г.8

Крестом 2-й степени (уже будучи младшим унтер-офицером) - за воздушную охрану войск на смотру императора 5 мая 1916 г., когда неприятельский аэроплан неоднократно пытался прорвать линию, но аэроплан Гатовского каждый раз преграждал ему путь и преследовал его9.

Наконец, крест 1-й степени он получил за то, что, будучи прикомандирован к штабу Кавказской Туземной конной дивизии, 4 мая 1916 г. вызвался охотником на воздушную разведку района будущих операций дивизии, в результате чего выяснил расположение укреплений и батарей противника, представив аэрофотоснимки особой важности10.

Уже 6 мая 1916 г. за боевые отличия Гатовский был вновь произведен в полковники и назначен начальником штаба Кавказской Туземной конной дивизии. По-видимому, именно тогда он сфотографировался на память сначала со знаками различия младшего унтер-офицера, а затем - полковника.

После Февральской революции разжалование Гатовского стали представлять как преследование со стороны царского режима, хотя оно таковым не являлось. Притом что сам Гатовский не был сторонником Временного правительства, считая его политику разрушительной для страны. Министра-председателя А.Ф. Керенского называл морфинистом и кокаинистом, слабым правителем, власть которого должна быть передана в более сильные руки, а именно - генералу Л.Г. Корнилову11. Приверженец подобных взглядов не мог не принять участия в выступлении Корнилова против Временного правительства в августе 1917 г., за что был арестован, но вскоре освобожден. Более того, награжден орденом Св. Георгия 4-й ст. и произведен в генерал-майоры.

Владимир Гатовский (в центре) во время службы в Кавказской Туземной конной дивизии. 1917 год.

Военспец


После прихода к власти большевиков Гатовский занимался демобилизацией прежних авиационных формирований, а затем добровольно пошел на службу в Красную армию. Был постоянным членом технического комитета Центрального управления по снабжению армии. Затем назначен на преподавательскую работу в Академию Генштаба РККА12, где проявил себя с наилучшей стороны. Аттестация военспеца гласила:

"Имеет солидную научную подготовку в области тактики конницы, равно как достаточный навык в постановке практических занятий по этой кафедре.

Имеет много свежих мыслей по тактике конницы. Очень добросовестный преподаватель...

Политически, нужно думать, совершенно лоялен. Имеет основание считать себя ущемленным старым режимом (разжалован в солдаты в 1915 г., что чрезвычайно сильно им прокламируется). В отношениях со слушателями сдержан. Принимает активное участие в работе Кав[алерийской] секции ВНО13 и Кав[алерийского] кабинета академии.

Хороший преподаватель"14.

В советское время Гатовский подружился с бывшими генералами А.А. Брусиловым и А.Е. Снесаревым. По торжественным поводам, например, по случаю дня Св. Георгия, преподаватели устраивали празднования на квартире Снесарева: надевали ордена Св. Георгия, ели праздничный крендель с выпеченным георгиевским крестом и, конечно, употребляли спиртное. Позднее чекисты сделали эти встречи ключевым пунктом обвинения бывших офицеров в контрреволюционной деятельности.

Арестант Гатовский. 1931 год. ГАСБУ.

Гатовский был арестован 23 февраля 1931 года по делу "Весна". Коллегия ОГПУ осудила его на три года лагерей условно, освободив из-под стражи. Впоследствии он был реабилитирован как незаконно репрессированный по политическим мотивам. После освобождения вернулся к преподаванию.

Владимир Николаевич умер в Москве в 1935 году и похоронен на Введенском кладбище.

Ордер на арест Владимира Гатовского. Ведомственный архив Службы безопасности Украины (ГАСБУ). Публикуется впервые.

P.S. Князь Арсен Карагеоргиевич после драки с Гатовским был переведен в резерв чинов и на военную службу уже не вернулся. В 1917 г. эмигрировал во Францию.

Князь Арсений Карагеоргиевич - есаул 2-го Аргунского полка Забайкальского казачьего войска. 1904 год.

Умер в Париже в 1938 году.

1. РГВИА. Ф. 2031. Оп. 2. Д. 617. Л. 127об.

2. Там же. Л. 123об.

3. Там же. Л. 178.

4. Там же. Л. 125об.

5. Там же.

6. Там же. Л. 179.

7. Патрикеев С.Б. Сводные списки кавалеров Георгиевского креста 1914-1922 гг. IV степень NN 600 001-700 000. М., 2013. С. 713.

8. Патрикеев С.Б. Сводные списки кавалеров Георгиевского креста 1914-1922 гг. III степень NN 1-120 000. М., 2015. С. 650.

9. Патрикеев С.Б. Сводные списки кавалеров Георгиевского креста 1914-1922 гг. I степень NN 1-42 480. II степень NN 1-85 030. М., 2015. С. 605.

10. Там же. С. 92.

11. Дело генерала Л.Г. Корнилова. М., 2003. Т. 1. С. 295.

12. Ведомственный архив Службы безопасности Украины (ГАСБУ). Ф. 6. Д. 67093-ФП. Т. 76 (98). Л. 12.

13. Военно-научного общества.

14. РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 318. Л. 11.


https://rg.ru/2021/09/29/za-chto-russkij-oficer-izbil-generala-serbskoj-sluzhby.html

завтрак аристократа

Доктор философских наук Семен Экштут: Конец гусарской эпохи

Комментарий к статье  А.Ганина "Драка с братом короля" см. https://zotych7.livejournal.com/2919745.html



"Где гусары коренные…" Если бы герой Отечественной войны 1812 года, легендарный поэт-партизан и гусар Денис Васильевич Давыдов, более двух веков назад сочинивший этот стих, узнал о том, что приключилось с Владимиром Николаевичем Гатовским в годы Великой или Второй Отечественной войны (так некогда называли Первую мировую), он был бы доволен.

Полковник Гатовский, начавший свою офицерскую службу под знаменами лейб-гвардии Гродненского гусарского полка, чести полка не посрамил. В разное время мундир гродненских лейб-гусар носили декабрист Лунин, поэт Лермонтов, "бархатный диктатор" Лорис-Меликов, "белый генерал" Скобелев. От самой колыбели офицером-гродненцем был и великий князь Николай Александрович, будущий царь Николай II. Сообщая гродненцам о зачислении своего только что родившегося внука в полковые списки, Александр II писал: "Рекомендую им нового товарища".

Таким образом, Генерального штаба полковник Гатовский и полковник Николай Александрович Романов были однополчанами и полковыми товарищами, что по неписаному кодексу офицерской чести накладывало на царя известные моральные обязательства. Все августейшие особы почитали друг друга родственниками. Однако обязательства Николая II перед однополчанином были более весомыми, чем его же обязательства по отношению к "его высочеству" князю Арсену Карагеоргиевичу. Поэтому император не мог не принять участия в судьбе Гатовского и помог ему довольно быстро вернуть полковничий чин, утраченный по приговору суда.

История, приключившаяся с генштабистом Гатовским, как в капле воды отразила неизбывную трагедию офицерского корпуса Русской армии накануне начала новой Смуты. Офицерский состав никогда не был единым целым. Кавалергарды вечно соперничали с конногвардейцами. Офицеры легкой гвардейской кавалерии не общались с офицерами тяжелой гвардейской кавалерии. Армейские офицеры с завистью и неприязнью взирали на офицеров лейб-гвардии. И все офицеры, гвардейские и армейские, с нескрываемым нерасположением относились к генштабистам, уничижительно именуя их "моментами" и считая карьеристами всех офицеров Генерального штаба.

"Его высочество", посоветовавший полковнику Гатовскому выбросить в ватерклозет серебряный нагрудный знак об окончании Академии Генерального штаба, в предельной форме сформулировал эту давнюю неприязнь строевых офицеров к генштабистам. Российская империя вела кровопролитную войну, страна стояла на пороге революции, а "его высочество" в боевой обстановке выплеснул наружу свои негативные эмоции, адресованные генштабисту.

Владимир Николаевич Гатовский Фото: prlib.ru

Жизнь и судьба Гатовского выделяются своей эстетической завершенностью. Удар стеком, нанесенный им младшему брату сербского короля, - эта дерзкая попытка боевого офицера отстоять свою оскорбленную честь достойна того, чтобы ее навечно занесли в качестве знакового события не только в полковую историю или в историю Русской армии, но и в Историю государства Российского. Если в годы Великой войны, когда на полях сражений решается судьба Империи, "его высочество" по своему недомыслию способен оскорбить боевого офицера, а у офицера нет иного способа смыть оскорбление, кроме рукоприкладства, значит, такая Империя обречена. И с момента удара стеком История начинает отсчитывать "Империи последние мгновенья".

Если же вспомнить уникальный, никогда и ни у кого более не встречавшийся набор боевых наград, которыми был отмечен Владимир Николаевич Гатовский - орден Св. Георгия 4-й степени, Георгиевское оружие и полный "Георгиевский бант", состоявший из четырех солдатских Георгиевских крестов, - то следует надеяться, что со временем на Введенском кладбище над местом последнего успокоения гусара, генштабиста, воздухоплавателя и военспеца будет воздвигнут достойный памятник. Aere perennius - прочнее меди.


https://rg.ru/2021/09/29/za-chto-russkij-oficer-izbil-generala-serbskoj-sluzhby.html

завтрак аристократа

Надежда Ивановна Голицына Воспоминания о польском восстании 1830-31 гг. - 5

Н.И. Голицына (1796-1868) — дочь камердинера Павла I, графа И.П. Кутайсова и сестра командира русской артиллерии А.И. Кутайсова, погибшего в Бородинском сражении; оказалась невольной свидетельницей Варшавского восстания и последовавших за ним военных действий.


Начало см.
https://zotych7.livejournal.com/2910859.html и далее в архиве



ГЛАВА 8. От отхода <к Бресту>до прибытия в Высоко-Литовск

Итак, отдохнув, мы отправились дальше. Нам оставался еще немалый путь до Брест-Литовска, и нужно было проехать через ужасную местность, следуя правым берегом Буга. Совсем другая природа открывалась нашим глазам, как и иная природа вещей. Позади мы оставили неприятельскую землю, впереди было отечество, но теперь нам предстояло бороться со стихиями. Ночлеги день ото дня становились все хуже. Мы прошли через болота, грязное месиво дорог и пески Царства Польского, но это было лишь слабое подобие того, что ждало нас впереди. Нам предстояло пробираться сквозь кустарник, пересекать наполовину замерзшие речки, наполовину вырубленные леса. Мороз крепчал, на равнине дул жестокий ветер, метель застилала путь. Мы продвигались почти ощупью, лошади падали под тяжестью вьюков и измученные бездорожьем. Войско крайне устало. Но мы были в России, и эта мысль поддерживала нас.

{2/14 декабря). Мы ехали все утро и остановились в Домачеве, скверной деревне, где даже сам Великий Князь поместился в какой-то лачуге с жалким подобием мебели. Мне же досталось жилище, которое безо всякого преувеличения можно было бы назвать погребом для хранения капусты, где мы устроились на полу и опять на соломе. Мужу моему нужно было много заниматься, и вместо кресла ему служил единственный плохой табурет. Стол же он устроил из старой деревянной решетки, положенной на чурбан, покуда Великий Князь не изволил прислать ему свой единственный стол, бывший не намного лучше, за которым он только что отобедал. Никогда еще мне не было так скучно, как в тот день, оставаясь с полудня до 8 часов утра другого дня в тесном помещении, темном, грязном и холодном, пропитанном запахом бочек с капустою и где нам суждено было целый день сидеть на полу, дрожа от стужи, в бездействии, коего несносная скука могла сравниться лишь только с печальными обстоятельствами, жертвою которых мы были. Почти не переменяя позы, продрогшие, старались мы дремать, тогда как мой бедный кн. Александр проводил эту ночь за составлением бумаг.

На другой день, 3/15 декабря, мы ехали столь же ужасными местами и остановились в Медном. Ночлег наш был не лучше, и ежели бы там не нашлось отличного кофею, которым нас подкрепила добрая хозяйка моей квартиры, то мы были бы в столь же жалком положении, что и накануне. Наши мужчины устроились в сарае, где грязь стояла по щиколотку. Погода была отвратительная: снег и пронзительный ветер, и войско, изнуренное усталостью, с большим трудом продвигалось по бездорожью.

Но все наши усилия и муки скоро были вознаграждены, так как покинув Медное 4/16 декабря и сделав почти половину перехода до Брест-Литовска, мы увидали, что навстречу нам во весь опор скачет фельдъегерь Государя (г-н Веммер)! То был первый курьер к Великому Князю со дня восстания. Посудите, какова была его и наша радость! Вести из Петербурга! Для нас, недавно еще полагавших, что нам должно отказаться от всякой надежды возвратиться к своим, для нас, уже видевших себя в руках изменников и готовых навсегда расстаться со всем, что было нам дорого! Не стану описывать, сколь приятна была нам эта встреча. Мы окружили фельдъегеря, задавали ему вопросы, рассказывали про несчастное происшествие и про все наши приключения. Великий Князь велел ему ехать верхом рядом с собою и таким образом продолжил путь до Бреста. Веммер сообщил нам, что одушевление, внушаемое Государем, достигло крайней степени, что все предлагали Ему свою жизнь и состояние и просили лишь о сражении с мятежниками. Совершенно успокоившись в отношении Их Величеств, освободившись, наконец, от тяжкого бремени тревог, получив все возможные известия из С.-Петербурга, мы от всего сердца возблагодарили Господа и бодро прибыли в Брест-Литовск {4/16 декабря).

Однако в глубине души я желала, чтобы суровый урок, который мы получили, послужил всем нам; чтобы мир и согласие возвратились как можно скорее. А если, тем не менее, нам доведется попытать счастия в войне и Господь благословит наше оружие, то чтобы слишком легкая победа не возбудила тщеславия нашего воинства и послужила ко благу народов; чтобы Провидение хранило обе страны; чтобы прекрасные намерения Государя увенчались успехом; чтобы дух мятежа и раздора уничтожился под благословенным скипетром нашего Царя. Но увы! Ценою крови пришлось нам заслужить милость, которую просила я у Всевышнего, катастрофа была ужасна, и нас еще ожидали огромные испытания.

Великий Князь не пожелал остановиться в самом Брест-Литовске и поехал двумя верстами дальше на мызу Адамовка, принадлежащую г-ну Немцевичу, племяннику историка-демагога [42]([42] Немцевич Юлиан-Урсын (1757-1841), польский писатель, историк, политический деятель. Был адъютантом Т. Костюшко). Была зима, и я не могла судить об окрестностях, но они не показались мне приятными. Дом же, в котором остановился Его Императорское Высочество, был всего лишь жалкою лачугою со скверною мебелью, к тому же там во множестве стояли вилы, что причиняло княгине большие неудобства. Я поместилась по другую сторону двора в домике, состоявшем из небольшой каморки, где и расположилась с сыном и горничною. Невысокая перегородка отделяла меня от мужа, который находился с прочими беглецами и всею канцелярией в каком-то подобии кухни. Словом, наше жилище было просто старою и грязною конурою, пригодною разве что для крыс. Мы провели там три дня, которые употребили на обзаведение некоторыми нужными вещами. Лишь только появились мы в Брест-Литовске, как жиды накинулись на нас (в числе их назову Розмайера и его жену, известных всем путешественникам, бывавшим в Бресте). Выказывая радость видеть нас в пределах Империи, эти люди снабдили нас предметами первой необходимости, что привело нас в приятное душевное состояние, коего мы давно уже не испытывали. Своеобразные лица и суетливость жидов весьма нас потешали. Самым забавным из всех был торговец перьями, коего невразумительная речь очень смешила моего мальчика.

Добрый капитан-исправник Рот раздобыл мне приличную мебель и приложил все старания, чтобы быть нам полезным. Не только из одной признательности за услуги, которые оказал он мне в этих обстоятельствах, берусь я говорить про доброту этого человека, он известен многим, и все отдают ему справедливость. Преданный Царю, верный долгу, он добр по природе своей, честен, деятелен, надежен и безупречно исполняет свою службу.

Пребывание в Брест-Литовске улучшило наше настроение, хотя мы были по-прежнему плохо устроены, спали без удобств и очень плохо одеты, но зато вдали от предателей, находясь в пределах отечества, мы могли перевести дух. Признаюсь, хоть я и женщина, что уверенность быть рано или поздно решительным образом отмщенною позволяла мне, да и прочим, вкушать какой-то душевный покой посреди беспорядочной жизни, что мы вели. Крик стоял такой, что трудно вообразить. Мы теснились в двух комнатках, и хождение взад и вперед продолжалось бесконечно. Ночью к нам входили солдаты, стучали в дверь, спрашивали одного, искали другого — точно как в обозе! Вдруг заглядывает кирасир и говорит: «Извините, сударыня, где тут наши ординарцы стоят? Не здесь ли генерал, не здесь ли полковник?» Поутру приходили голодные: «Будьте добры, нет ли чего поесть?» Мой муж все называл меня маркитанткою главной квартиры. У нас тогда было неплохо со съестными припасами, но посуды недоставало, и наш утренний чай, вскипяченный в кастрюльке, разливался по стаканам и помешивался гусиным пером. Мясо часто резали перочинным ножиком и на нем же жгли на свече пахучую смолку, которою нас снабдили жиды. Словом, мы были не только втянуты в войну, но терпели нужду во всем, потому что каждый пустился в дорогу, в чем был на улице, в спектакле либо в другом месте. Однако, мы благословляли Господа, что спим на соломе, а не остались пленниками в Варшаве.

Покуда я старалась забываться сном, хотя и беспокойным, кн. Александр и г-н 3. проводили ночи за составлением бумаг. В канцелярии было всего 2—3 писаря, а дела очень много. Нежданный приезд кое-кого из наших, бывших пленниками в Варшаве, доставил нам новую радость. Мы были приятно удивлены увидать семейство Левицких, отпущенных стараниями генерала Хлопицкого. Возвратились и некоторые служащие различных ведомств. Канцелярия понемногу пополнялась, и у моего мужа появилось несколько писарей. За время краткого пребывания в Бресте (4 дня) мы повидали много разных лиц: прежде всего, городские власти, затем польских офицеров, возвращавшихся в Польшу. Граф Бнинский явился выразить свое почтение Великому Князю, но не был принят: по возвращении своем в Варшаву он стал на сторону мятежников и погиб.

В Бресте мы встретили и графа Замойского, президента сената и супруга графини Софьи. Он почти целый день провел с Великим Князем и дважды побывал у меня. Можно себе представить предмет нашего разговора. Граф поведал мне, каким образом он спасся в ночь восстания. Возвращаясь из деревни, чтобы по обыкновению провести зиму в Варшаве, он остановился перекусить на последней станции, покуда переменяли лошадей. Тут является станционный смотритель и говорит ему: «Ваше сиятельство, вам сегодня не доехать. — Отчего же? — Вы не можете ехать. — Что же может мне помешать? — В Варшаве революция. — Какая революция, вы, я полагаю, с ума сошли. — Да, революция. — А я говорю, вы сошли с ума или несете вздор, подавайте лошадей, да поживее. — Воля ваша, но вы увидите.» После чего граф отправился, но по пути слышал те же вести. Приближаясь к столице, он заметил какое-то движение, увидал отдельных солдат. Подъехав еще ближе, он встретил, наконец, гвардейцев Великого Князя, который, узнав о приезде гр. Замойского и понимая, сколь ненавидим тот мятежною партией, послал сказать, чтобы он не ехал дальше. После чего Замой-ский, точно громом пораженный, убедившись в несчастии, в коем желал бы сомневаться, в отчаянии повернул назад и в намерении направиться в Петербург постарался доехать до границы. Он добрался туда лишь благодаря переодеванию. Вот каким образом мы застали его в Брест-Литовске. Он был печален и все повторял свои сожаления, что живет слишком долго. Он расспрашивал меня о подробностях кровавой ночи, и все, что я ему сообщала, было для него словно нож в сердце. Мы беседовали долго, потом за ним пришли от Великого Князя и позвали к обеду. После он вернулся в мою каморку, и разговор возобновился. Я сообщила ему новости о графине, которую недавно видела в Пулавах, и о его меньшой дочери. Покуда граф хлопотал о паспорте в Петербург и о верховом с почтовой станции в качестве проводника, от Государя прибыл фельдъегерь с приказом графу явиться к Его Величеству. Он тотчас уехал вслед за фельдъегерем.

(7/19 декабря). Нам оставалось провести последний вечер в скверной Ада-мовке. В 9 часов вечера княгиня прислала за мною. В тот день выпало много снегу, и трудно было идти через двор. Я подумала, что не стоит ради столь малого расстояния запрягать лошадей, и хотела надеть пару подбитых мехом сапог, которые только что купил гувернер моего сына. Я их примерила, но идти не смогла. После оживленных прений я согласилась, чтобы меня отнесли на руках, как вдруг мы увидали у моих дверей повозку с сеном, запряженную одной лошадью. Недолго думая, я уселась, а г-н Безобразов и гувернер моего сына взялись за вожжи. Покуда меня везли таким манером ко дверям княгини, хозяин повозки, жид, не видя нас в потемках, принялся кричать: «Воры!» Я вошла к княгине, оставив обоих провожатых улаживаться с жидом, который успокоился лишь после долгих объяснений. Княгиня была одна. Я рассказала ей про свое приключение с повозкою, что немного ее развлекло. Мы выпили чаю. Вскоре Великий Князь, приняв у себя австрийского офицера Бланши, вошел к нам. Он был не в духе и, казалось, взволнован. После И часов я удалилась. Княгиня беспокоилась, каким образом перейду я двор, она сама укутала меня и дала в провожатые своего камердинера. Я добралась до своего жилища, по колено увязая в снегу.

(8/20 декабря). На другое утро наш поезд тронулся в путь. Но так как нам оставалось всего 40 верст до Высоко-Литовска, то войско разделилось, а часть экипажей запрягли почтовыми лошадьми. Тут, как и в других случаях, Великий Князь дал мне еще одно доказательство своей совершенно отеческой доброты, приказав, чтоб его собственный кучер позаботился о моих лошадях и чтобы мою карету запрягли почтовыми. Он задержался с отъездом, покуда все не было исполнено, и велел поместить мой экипаж меж своим и княгининым.


ГЛАВА 9. Пребывание в Высоко-Литовске

Итак, 8/20 декабря мы прибыли в Высоко-Литовск, великолепный замок, принадлежащий кн. Павлу Сапеге [43]. ( [43]Сапега Павел (1781—1855), князь, служил в русской гвардии.)  Владелец был тогда в Вильне. На сей раз мы все были хорошо устроены. Мне досталась красивая, хорошо обставленная комната, а мой муж смог наладить работу канцелярии, служащие которой прибывали с каждым днем. Удобные и красивые комнаты, аромат цветов, украшавших столовую, библиотека, картины, вид довольства и благополучия привели нас в восторг, а поскольку в продолжение трех недель мы жили только в лачугах, хижинах, сараях или погребах, то ныне полагали себя устроенными по-царски. Каждый поместился более или менее удобно. Обогревшись и отдохнув, мы собрались вечером у меня. Я снова завела со спутниками по несчастию разговор про печальное состояние дел в Варшаве, про то, что не имею вестей из дому, тогда как многие уже получили часть своих вещей и к ним вернулись их люди. Я беспокоилась о тех, кого там оставила. Вдруг прибегает мой сын и объявляет, что приехал камердинер моего мужа. Не стану описывать, что испытала я при этой приятной неожиданности. Надо было три недели быть, как мы, лишенными всего, подвергаться холоду и нужде, надо было спать, словно дикари, на соломе, оставаться без самого необходимого для содержания себя в чистоте, есть из одной тарелки, чтобы понять нашу радость при появлении этого славного человека, который приехал в коляске, нагруженной вещами!

Здесь самое место рассказать про этого превосходного слугу и засвидетельствовать ему нашу благодарность. Оставаясь в доме с той минуты, когда утром 18/30 ноября я покинула его и поехала в Бельведер, напрасно прождав три дня и теряя всякую надежду снова нас увидать, этот достойный человек (Томас Скальский, поляк, три года служивший у нас камердинером и буфетчиком) хлопотал только лишь о том, как сохранить наше имущество. Не имея ключа от шкатулки моего мужа, он взломал замок, взял находившиеся там деньги, а также бумаги князя и отнес все в надежное место, т. е. к одному из своих братьев, повару, который жил в отдаленной небольшой улице. Затем он вернулся и не покидал дом, покуда не смог передать его под охрану властей. Грабители пытались туда проникнуть, но он накрепко запер ворота, и две их попытки не удались. Третья попытка была более успешна, и вопреки усилиям славного Томаса, они увели из конюшни всех лошадей, а также экипажи. Но движимое имущество стараниями верного слуги было опечатано и передано под надзор полиции, а серебро положено в банк.

По прошествии трех недель он получил, наконец, паспорт для выезда из страны и разрешение отлучиться на несколько дней, чтобы привезти нам то, в чем мы более всего нуждались. Он догнал нас в Высоко-Литовске, привезя с собою деньги из шкатулки князя, которые хранились у его брата-повара. Разумеется, часть этих денег была дана ему в вознаграждение, равно и позволение взять для жены кое-что из моего платья, оставшегося в Варшаве. Это была очень малая доля того, что мы намеревались для него сделать, ежели когда-нибудь обретем прежнее благополучие. Почти в то же самое время княгиня Лович получила от Ее Императорского Величества множество вещей, часть которых соизволила отдать мне взамен тех, что я предложила ей из моих. Приведя себя в порядок и переодевшись в свежее платье, мы принуждены были снова расстаться с добрым Томасом, более озабоченные тем, чтобы славный человек не сделался жертвою своего усердия, чем сохранением нашей собственности. Мы снабдили его полномочиями и нужными бумагами для устройства дел по дому как он сам рассудит. Он воспользовался оными только к нашей выгоде и среди ужасов войны, мятежа и анархии сохранял неколебимую верность, хотя подвергался преследованиям соотечественников, был даже два дня под арестом, называем шпионом и якобы служащим русскому делу.

Когда он появился у нас, его, конечно же, забросали вопросами. Он рассказал про Варшаву подробности, которые представляли большой для нас интерес. Самая суть революции была необъяснима: воодушевление или, лучше сказать, неистовство достигло крайней степени, поляки, словно безумные, кричали, что более не потерпят присутствия ни одного русского в Варшаве, но при том хотели, чтобы Великий Князь оказал им честь и возвратился, но только как частное лицо. Они все еще полагали себя под властью Государя, их официальные, а также революционные акты были составлены на гербовой бумаге с Императорским гербом Николая I, но они предавали казни наши портреты. Они забрасывали нас памфлетами и ругательными сочинениями, но находили слишком суровыми воззвания Государя, являвшие собою образец умеренности. Сумятица была совершенная. Они желали и Государя, и Великого Князя, но не желали ни одного русского. Они не признавались, что покушались на жизнь Великого Князя, однако же ворвались к нему, и в Бельведере пролилась кровь. Там был убит Жандр и ранен пятнадцатью ударами штыков начальник полиции, который защищал вход в кабинет Великого Князя. Были убиты также другие генералы, многие арестованы, а нас не оставляли в покое до самой границы. Они держали под замком наших пленников, а нашим слугам позволили выехать и привезти нам вещи. Они перевернули весь порядок жизни, разрушили все, но посылали депутацию к Государю!

Дело в том, что они уже не могли договориться между собою, и Польша была раздираема партиями. Революционный очаг был в Варшаве, но не там, где утверждали, не среди подпрапорщиков, коими воспользовались как слепым оруднем и на коих, правду сказать, рассчитывали не без основания, а среди местной знати, и вот доказательства: князья Чарторижский, Радзивилл [44]([44] Радзивилл Михал (1778—1850), князь. Во время наполеоновских войн служил в польских легионах на стороне Франции. Дивизионный генерал и сенатор Царства Польского (1815— 1830). В январе 1831 г. избран сеймом главнокомандующим польских войск.), Любецкий, графы Замойские, Потоцкий, Дзялинский, Генрих Фредро, Т. Лубенский [45](45] Лубенский Томаш (1784—1870), граф, сенатор Царства Польского. Принимал активное участие в восстании 1830—1831 гг.) и пр. и пр. В других местах помещики и мирные сельские жители вовсе не разделяли суждения демагогов. Во внутренних областях мы повсюду на пути своем слышали свидетельства любви и сожаления. Народ припадал к ногам Августейшего изгнанника, умоляя не оставлять их и возвратиться. При таковых настроениях казалось возможным образумить и всю нацию, и отеческое пожелание Государя, выраженное столь трогательно в прекрасном воззвании от <...>*(* Дата пропущена в оригинале. (Прим. публ.), должно было, казалось, решить дело в пользу порядка. Но армия была заражена, и Лелевель, человек, который был бы опасен в любой стране, стоял во главе партии, коей демагогическая ярость влекла несчастную Польшу к погибели.

Наше пребывание в Высоко-Литовске все-таки оживило нас. Сношения с Петербургом наладились, эстафеты Государя прибывали, как и прежде, вести из Варшавы следовали одна за другой. Обыкновенно мы собирались у меня, и разговор всегда касался того, что случилось. Вопрос о неизбежной борьбе обсуждался без конца. Это время стремительно приближалось, и в приготовлениях к справедливой войне наши храбрецы заранее предвидели успех нашего оружия.

Граф А. Орлов [46]([46] Орлов Алексей Федорович (1786-1861), князь (1856), генерал-адъютант, генерал от кавалерии. Участник кампании 1812 — 1814 гг. Генерал-майор (1817). Командир л.-гв. Конного полка (1819—1821), участвовал в усмирении восстания декабристов. Граф (1825). С 1828 г. выполнял дипломатические поручения Императора Николая I. Шеф жандармов и начальник III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии (1844— 1856). Председатель Государственного Совета и Комитета министров (1856—1861). В мае 1831 г. был послан Императором Николаем I к главнокомандующему действующей армии Дибичу для выяснения причин малой успешности военных действий в Польше.) и г-н Опочинин [47]([47] Опочинин Федор Петрович (1779—1852), обер-гофмейстер, член Государственного Совета. С детства записан в л.-гв. Измайловский полк. Поручик (1800), адъютант Вел. Кн. Константина Павловича. Участник войн с Наполеоном (1805—1807). Полковник в отставке (1808). Петербургский вице-губернатор (1810). Директор департамента податей и сборов (1812—1819). С 1826 г. на придворной службе, президент гоф-интендантской конторы. Шталмейстер (1831). прибыли в Высоко-Литовск 16/28 декабря, воспользовавшись первою же возможностью и желая посвятить несколько дней несчастному Великому Князю, который во все времена был благодетелем одного и всегда благоволил к другому. Присутствие их обоих утешило нас еще более. Проведя день у Великого Князя, они закончили вечер у меня. Беседа наша была живою и занимательною, мы, разумеется, сообщили друг другу самые интересные подробности. Наши рассказы приводили их в содрогание. Они же, в свою очередь, заставляли наши сердца биться священною радостью, описывая восторг, который внушал Государь всей нашей молодежи, жаждущей сразиться, дворянству обеих столиц, возмущенному гнусною изменою поляков, купечеству, предлагавшему свой капитал на военные расходы, и простому народу, обожающему Царя, Отца своих подданных, излишне снисходительного к мятежникам и предателям, коих Он старался направить по пути добра. Словно повторился единодушный порыв 1812 года. Когда на Марсовом поле, после смотра войскам, Государь объявил прискорбную весть, только что полученную Им из Бельведера, все сплотились вокруг Него. То был единый возглас, каждый хотел умереть ради Него и отомстить за Него. Государь был растроган. Он обратился к послам и уведомил их о случившемся. Что же касается французского посланника [48]([48] Мортемар Казимир-Луи-Викторьен (1787— 1875), герцог, французский политический деятель. Посланник в Петербурге (1828—1832)., то Государь сказал, что не имеет ничего ему сообщить, так как он, вероятно, был извещен гораздо раньше Него, и добавил: «Вы, сударь, были свидетелем преданности моего войска, ну, так у меня сорок миллионов таковых». Словом, воодушевление было всеобщее.

Гвардия Великого Князя была не менее нетерпелива отомстить за полученное ею оскорбление, она только и желала сразиться. Но (да будет мне позволено повторить здесь то, что я позволила себе высказать откровенно моим спутникам по несчастию) в глубине воинственного пыла, что их одушевлял, как просто было заметить легкость, с которою относились они к этой войне, их слепую уверенность, презрение ко врагу. Неудача казалась им невозможною, они видели пред собою лишь несомненный успех, легкий триумф. Казалось, что это самохвальство, одна из характеристических черт и начальников, и подчиненных, на сей раз достигло наивысшей степени. Кроме того, мало привычные к войне с партиями, наши молодые герои полагали, что и на сей раз, как обыкновенно, им придется лишь отбросить неприятеля, и в таком случае избалованные дети Беллоны*(* Беллона — богиня войны. (Прим. публ.) предвидели верную победу. Они хотели скорее сцепиться, им нетерпелось помериться силою. Однако, то было новое дело для русских войск: на сей раз речь уже не шла ни о новом завоевании, ни об отражении вражеского нашествия, как в 1812 году. Надлежало победить гений зла, дух ниспровержения, революционную гидру.

Между тем, никто не желал помыслить о том, что поляки пытают счастие в последний раз, что они станут биться с исступленьем, вернее, с отчаяньем виновных, ищущих смерти в сражении, чтобы избегнуть Сибири. Никто также не думал о том, что вступив в польские пределы, мы оставляем позади себя, справа и слева целые области — Литву, Волынь и Подолию, которые только и ждут благоприятного момента, чтобы взбунтоваться, протянуть руку полякам Царства Польского, лишить нас провианта и окружить. Эта мысль, бывшая, к несчастию, прозорливою, заставляла меня трепетать. Но наша молодежь поднимала меня на смех, называла мечтательницей или же ссылалась на женские страхи. Сколько раз ни обсуждали мы сей вопрос, ставший с той поры столь важным, сколько раз ни выражала я всему обществу, собравшемуся у меня, мое сердечное желание, чтобы благоразумие сопутствовало нашим неустрашимым воинам наравне с чувством несмытого оскорбления, но они не признавали трудностей этой войны. Я говорила, что, как и они, очень надеюсь, что успех увенчает наше дело, что и начало может быть удачным, но в подобной борьбе, когда поляки ставят на карту все, ибо чувствуют себя виновными, малейший неуспех с нашей стороны поднимет их дух и умножит число приверженцев. В ответ некоторые утверждали, что неудача невозможна, и желали доказать мне сие математически, числом наших войск, превосходящим неприятеля. Вспоминая детские уроки, я приводила им примеры из древней истории греков и персов, когда малое числом войско побеждало в битвах более значительное. С этим они принуждены были согласиться, говоря, тем не менее, что там были лишь детские игры и что подобные враги им не страшны («перчатками и шапками закидаем»). Я должна, однако, сказать, что таково было любимое выражение тех, кто прибыли из Петербурга либо из армии, речи же тех, кто лично знали мятежников, с которыми намеревались сразиться, были менее надменны.

Наша армия приближалась со всех сторон, но прежде, чем обнажить шпагу, Государь желал исчерпать все способы убеждения. В Польше распространялись воззвания, которые с полным доверием принимали сельские жители, но в Варшаве их старались исказить и даже извратить, пускали в ход фальшивые, что еще больше озлобляло умы. Словом, Свыше было предначертано, что злосчастная война прольет потоки крови. Поляки довели дело до того, что самолюбие уже не позволяло им войти с нами в соглашение. Россия тоже не уступила бы, таким образом, ядро было пущено, ему следовало разорваться. Русские и поляки никогда не станут друзьями, с одной стороны есть неприязнь, с другой зависть. Русские вообще с презрением относятся к сарматам [49]([49] Сарматы — кочевые скотоводческие племена, населявшие территорию от Балтики до Черного моря.), а в человеческой природе ненавидеть презирающих нас. Все, что было сделано русскими в течение 16 лет, не привело ни к чему в отношениях между двумя народами. Несмотря на все усилия, существовала разделяющая черта, которую ничто не могло стереть. Русские были доверчивы, быть может, и по беспечности, поляки же всегда носили в сердце яд.

В начале моего пребывания в Варшаве мне там не нравилось, мне везде виделись враги, и должна признаться, я немало разделяю чувство враждебности моих соотечественников к полякам. Но с другой стороны, чтобы не быть обвиненною в неблагодарности, я не стану умалчивать, что будучи как нельзя лучше принята варшавским обществом, в конце концов я привыкла и полюбила его, не оставляя, однако же, задней мысли, что живу среди врагов. Посреди блестящего собрания, в окружении любезного общества, которое лично мне было приятно, какой-то тайный голос шептал мне всегда, что рано или поздно нас перережут на улицах Варшавы. Вот это затаенное недоверие к нации, столько раз нас предававшей, а также нынешний ход событий и дух времени снова и снова приводили меня к грустной мысли о прискорбной неудаче наших войск, коих беспечность после победы столько раз равнялась их храбрости.

Приближался конец нашего пребывания в Высоко-Литовске, так как нам следовало уступить свои квартиры прибывающим войскам. Великий Князь снова собирался в дорогу, направляясь в Брестовицу, где мы должны были провести некоторое время в ожидании фельдмаршала Дибича [50]([50] Дибич-Забалканский Иван Иванович (1785 — 1831), граф (1827), генерал-фельдмаршал. Окончил Берлинский кадетский корпус. Переехав в 1801 г. к отцу в Россию, служил в л.-гв. Семеновском полку. Участник кампании 1806—1807 гг., отличился под Аустерлицем. В кампанию 1812 г. обер-квартир-мейстер в корпусе гр. Витгенштейна. В кампанию 1813 г. генерал-квартирмейстер союзных русско-прусских войск. Генерал-адъютант (1818). Начальник Главного штаба и генерал-квартирмейстер (1824). Генерал от инфантерии (1826). В турецкую кампанию 1829 г. главнокомандующий русской армией, получил имя «Забалканский». После подписания Ад-рианопольского мирного договора произведен в генерал-фельдмаршалы. 1 декабря 1830 г. назначен главнокомандующим действующей армии, выступившей для подавления польского восстания.). Перед нашим отъездом один маленький артист свалился к нам словно с небес и развлек нас. То был мальчик лет 9—10, неплохо игравший на скрипке. Разумеется, для нас это было прекрасным сюрпризом. Все тотчас принялись расставлять стулья, придавая столовой вид музыкальной залы. Привели маленького скрипача, все собрались, каждый заплатил по червонцу, и мы провели вечер как в концерте. Лишь г-н М. не пожелал заплатить свою долю под предлогом занятости или недомогания, что навлекло на него насмешки всего общества. На другой день мы готовились к походу. Генерал Р. в сопровождении казачьего полковника Р. покинул нас, получив повеление Его Величества явиться в Петербург, а мы с грустью собирались в поход сквозь болота и занесенные снегом поля...




завтрак аристократа

Никита Окунев Дневник москвича 1917–1920 Книга первая - 11

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2897322.html и далее в архиве


1917 г.




21 октября. Вчера в Петрограде и Москве ожидалось «выступление» большевиков. Напуганному обывателю рисовалось, что ночью произойдут на квартиры вооруженные нападения, резня, грабежи, — одним словом, что-то вроде Варфоломеевской ночи. И вот «домовые комитеты»… (Да! Завелись комитеты по всяким делам, не только по правительственным, общественным и профессиональным, но и по жилищным делам, т. е. касающиеся кухни, спальной и дворницкой.) Вот блага так долгожданной свободы: она спеленала нашу жизнь бессмысленными комитетами, резолюциями, воззваниями, поборами, угрозами, самочинством. Ни есть, ни пить, ни спать, ни дышать свободно не можем. Была одна власть, теперь она над нами, под нами, с боков, сзади, перед нами — взнузданы мы все и уже бесимся. Сами норовим огрызнуться и ударить грозящего нам «товарища», и вот домовые комитеты на этих днях, и преимущественно вчера, собирались и совещались, как бы оберечь свои семьи, имущество и сон от анархических эксцессов, и тут обнаружилось, что большинство обывателей имеют и револьверы, и ружья, и кинжалы. Решено учредить ночное дежурство на лестницах, на парадных, на улицах перед входами в дома и т. д. Состоялись такие «стратегические» советы: как, мол, действовать, если ввалится шайка в 10–15 человек, и как действовать, когда дом осадит толпа в 500−1.000 чел. Таким образом и мы — 12 квартирантов дома Поповых в Просвирином пер., совещались с 9 до 11:30 вечера и решили по двое дежурить вооруженными с 12 ч. ночи до 7:30 ч. утра. На каждую смену вышло по 1 ч. с четвертью времени, и нам с соседом пришлось дежурить от 2:30 ночи до 3:45. У него был свой револьвер, а мне оставил мой предшественник по дежурству, так как у меня, кроме перочинного ножа, никогда никаких смертоубийственных орудий не было. Было очень скучно и смешно. Дом спал, в переулке тишина, ни людских голосов, ни собачьих, ни кошачьих, ни каких других звуков (впрочем, петухи немного попели). Фонари не горели, но зато светила великолепная луна и поблескивали звезды. Держался крохотный морозец, ветра не было и вообще чувствовалось недурно. И если так было у многих домов, то при осуществлении «выступления» действительно бы вышло что-нибудь кровопролитное. Не у всех ведь револьверы были на запоре, как у меня, «непротивленца».

23 октября. В Калуге воинская сила, состоящая главным образом из казаков, арестовала местный совет рабочих. Вот бы попробовать и в других городах!

Боже мой! Что делается теперь у нас на Сухаревке, где мирно и тихо продавались, бывало, старые книги, дешевая мебель, поношенная обувь и одежда и из-под полы что-нибудь краденое, вроде часов, брошек и т. п. Продавцы и покупатели знали друг друга и ходили вместе спрыскивать покупки в трактиры и чайные. Было и тогда грязно и шумно, но не так страшно грязно и тесно, как теперь. Раньше чернело или пестрело от праздничного базара, а теперь все посерело: две трети этого скопища состоят из солдат, дезертиров или жуликов, носящих солдатскую форму (для бесплатной езды на трамваях). Одни из них — солдаты второй гильдии, т. е. продавцы калош, папирос, муки, масла, казенных солдатских вещей и всевозможных нужных и ненужных товаров, почему-то попадающих теперь в торговлю непременно через солдата. Вот где фронт, вот где тьма русской силы! Не то чтобы выносилось на рынок то, что произведено за неделю усидчивым трудом, нет, это все приобретено не усидчивым трудом, а устойчивым стоянием в хвостах или еще проще — грабежом. Никакой застенчивости, никакой тайны в продаже и покупке краденого, или заведомо спекулятивного. Вот оно — торжество хамократии! Вот куда приходите, Максим Горький и другие печальники и учители «великого русского народа», посмотреть, как с публичного торга продастся русская совесть, распоясавшаяся без городового до наглости, до преступления. В дворцах, Смольных институтах, в театрах, в Губернаторских домах, в редакциях газет теперь грязь, как на Сухаревке, но в них все-таки раздаются красивые слова, добрые призывы — вы это видите и славите «завоевания революции», но не знаете, что делается тут. Вы часто описывали грязь русских площадей и улиц, художественно и смешно подмечая в этой грязи роль свиней, собак, кошек, кур и ребятишек, — опишите же теперь, как в этой грязи барахтаются, хрюкают, ссорятся, дерутся и похабничают люди-свиньи.


24 октября. В Германии новый канцлер, баварский граф Гертлинг.

Итальянцы потеряли пленными более 150.000 чел. и орудий свыше 1.500.

У англичан с немцами произошел морской бой в Каттегате. Результат — уничтожение англичанами германского вспомогательного крейсера и 10 сторожевых судов, без своих потерь.

Кронштадтские матросы самовольно увели из Петрограда стоявшую там под охраной морского штаба как историческая ценность бывшую императ. яхту «Штандарт». Тащили бы туда же все Адмиралтейство, чего церемониться с историческими ценностями!

Петроградский Совет р. и с. д. образовал «военно-революционный комитет» и предписал солдатам не исполнять никаких распоряжений по гарнизону, не подписанных военно-революционным комитетом. Штаб округа не признает это учреждение.

Генерал Верховский уволен «в отпуск по болезни». Временное управление военным министерством возложено на ген. Маниковского. Значит, Верховский или кончился, или только начинает. Если большевики вырвут власть у настоящего правительства, то этот товарищ будет им служить, как Корнилов правым.

Торгово-промышленная фракция Совета республики внесла запрос относительно забастовки текстильных рабочих в Иваново-Вознесенске. В запросе указывается, что там бастуют 50.000 текстильщиков, причем забастовщиками захвачены в свои руки все фабричные склады.

С сегодняшнего дня хлебный паек Москвы опять сокращается до полфунта в день.


25 октября. Вчера А. Ф. Керенский выступил от имени правительства в Совете республики. Он квалифицировал последние действия политической партии Ленина как предательство и измену Российскому государству и установил «полное, ясное и определенное состояние известной части населения Петрограда как состояние восстания», и им предложено немедленно начать соответствующее судебное следствие и произвести соответствующие аресты.

Керенский, между прочим, сказал вчера: «Я вообще предпочитаю, чтобы власть действовала более медленно, но зато более верно, а в нужный момент — более решительно.» Чушь какая-то!

Итальянцы в последнем поражении, оказывается, сдали пленными всего до 180.000 человек. Вот так Гинденбург!

Вот заголовки сегодняшних газет: «Анархия», «На погромах», «Бой в Казани», «Захват фабрик и заводов», «Бесчинства солдат», «Уничтожение лесов», «Продовольственные беспорядки», «Следствие над следствием», «Голод», «Разгром имения Тяньшанского», «Захват мельниц», «Грабежи», «Ультиматум городских служащих», «Убийство генерала Зебарова», «Осквернение мощей», «Карательный отряд в Калуге», «Самовольный захват участка», «Забастовки», «Самосуды», «Убийство князя Сангушко и разгром его замка», «Самочинные обыски», «Разгромы экономий» и т. д. и т. д. Так вот каждый день. Впрочем, с тою разницею, что вчера ужасов было меньше, чем сегодня, а завтра их будет больше, чем сегодня.


26 октября. Вот плоды политики Керенского: властвовать медленно. Большевики разогнали Совет республики, захватили телеграф, государственный банк, Петроградское телеграфное агентство, Балтийский вокзал, освободили своих ранее арестованных товарищей и т. п.

Мы ждали сегодня прочитать в газетах, что в исполнение решения правительства большевицкие вожди арестованы, а тут, выходит, как бы т. Троцкий и К° не арестовали наших Вреправителей. Да и газеты «наши», то есть «Русские ведом.», «Русское слово», «Утро России», «Раннее утро» и более правые, — сегодня не вышли. Читаем произведения большевиков и меньшевиков, т. е. «Социал-демократ», «Известия советов», «Вперед», «Труд» и т. п. газеты.

В Петрограде вчера то правительство разведет и наведет мосты, то большевики, при помощи своей «красной гвардии», наведут или разведут эти мосты. О том, что отряд матросов и солдат с броневиками явился в Совет республики и разогнал его, сообщил Городской Голова В. В. Руднев во вчерашнем заседании Московской думы. Он же сказал, что были арестованы министры Карташев и Прокопович, но потом освобождены, и что Керенский выехал на фронт, а Н. М. Кишкин назначен командующим вооруженными силами Петрограда, оставшимися верными вреправительству. Керенский-то «в нужный момент» сбежал из Петрограда, что, должно быть, и есть: «более решительно» (см. его речь, записан. 25 окт.).

Московский Совет р. и с. д. хочет действовать в контакте с Петроградским советом, но Центральный комитет советов ведет другую линию, более приемлемую правительством и обществом. И что мятутся, окаянные?! До Учредительного собрания осталось менее трех недель. Подождали бы.

В Московском совете р. и с. д. постановили образовать революционный комитет из семи членов: Ломов, Смирнов, Усиевич, Муралов, Константинов, Николаев и Тейтельбаум. Кто эти люди — Бог их ведает, но они берут на себя в Москве высшую власть.

Сегодня впервые падал снег. Мороза нет. Туманно и сыро.


27 октября. Центральный исполнительный комитет объявляет, что фракции социалистов-революционеров, социал-демократов (меньшевиков), интернационалистов, народной социалистической группы не сочли возможным принять участие во Втором всероссийском съезде демократических советов и покинули его. Таким образом, Второй съезд рассматривается ими как частное совещание большевиков.

Смута в полном разгаре. По улицам Москвы пестрят воззвания двух правительств: Керенского и Ленина. Каждое говорит о незаконности супротивного. Вот положение покорного сына отечества! Кому ему подчиняться? Кремль вчера был окруженбольшевиками-солдатами, но позднее пришли юнкера иказаки и окружили цепь большевиков, а потом, говорят, их в свою очередь окружили новые большевики, и образовался какой-то слоеный пирог. В противовес революционному комитету в Москве образовался «комитет общественной безопасности» (городское самоуправление, крестьянский съезд, солдатский совет, почтово-телеграф. союз, земская управа, ж.-д. союз и командующий войсками).

Керенский в Пскове, откуда шлет приказы по армии. От имени вреправительства Коновалов издает воззвания из Зимнего дворца, который осажден большевицкими войсками, а со стороны Невы на Зимний дворец наведены пушки военного судна «Аврора». Позиции обеих сторон непримиримы. Большинство народа на стороне Временного правительства, а большинство петроградских солдат и рабочих — на стороне Ленина, Троцкого и К°. Что делается там, подробнее и точнее неизвестно. Сегодня вышли в Москве только «Социал-демократ», «Власть народа» и «Солдат и гражданин». Типографии и редакции других газет захвачены большевиками. В типографии, где печатались «Московский листок», «Фонарь» и «Сигнал», — работает новая газета «Анархия», торжествующая, что большевики берут верх, и уже предвкушающая, что в стране очень скоро наступит полная анархия — единственный и верный путь к спасению человечества.

Большевики захватили Мариинский дворец, штаб Петроградского округа, морское министерство, все вокзалы в Петрограде. 1, 4, 14 казачьи полки заявили о неподчинении Временному правительству. Большевики уверяют, что они уже арестовали и доставили в Петропавловскую крепость Вердеревского, Кишкина, Коновалова, Третьякова, Маслова (министра земледелия), Маниковского, Гвоздева, Малянтовича, Смирнова, Салазкина, Бернацкого, Терещенко, Никитина, Карташева, Пальчинского, Рутенберга, Борисова и Лаврова.

Троцкий в заседании Петроградского совета 25-го октября сообщил, что совершилось бескровное свержение вреправительства и захват всей власти военно-революционным комитетом совета. «Были заняты все учреждения, все министры попрятались.»

«Государственный преступник Ленин», как его на этих днях окрестил Керенский, выступал тогда же в Петроградском совете и «был встречен долгими аплодисментами» (так пишет «Новая жизнь»). Самое важное в его речи, сулящее России кисельные реки, это: «Наше государство будет рабочим и пролетарским государством, в котором не только рабочие, но и богачи будут принуждены работать.»


28 октября. Сегодня с 5 часов утра до 6:15 опять дежурил с чужим револьвером в кармане на парадном подъезде. Слышал всю пушечную и ружейную пальбу. Утром на улицах очень неспокойно. Трамваи и телефон не работают, банки и все торговли закрыты. Местами караулы, дозоры и патрули. У всех крайне испуганный и недоумевающий вид. Не знают, идти ли по своим делам, не поймут, кто, где и почему стреляет. Школьники толпятся у ворот и подъездов. Тут и боязнь шальной пули, и любопытство.

Керенский объявился в Гатчине, откуда отдал приказ, что он прибыл во главе войск фронта, преданного родине.

Москва, конечно, объявлена на военном положении. Я бы сказал, что «на двухстороннем военном положении». Воюют не город с войсками, не войско с народом, а войско с войском. Кто по указке революционного комитета, кто на стороне комитета общественной безопасности.

Московский арсенал в Кремле взят большевиками, оружие расхищается. В Москве уж не хуже ли Петрограда? Захватываются комиссариаты, типографии, гаражи, склады.

Петроградский военно-революционный комитет большевиков постановил предложить германскому генеральному штабу немедленно начать мирные переговоры. Потребовано от английского посла выдачи тайных международных договоров, но им отвечено, что они могут получить их только силою. В конце концов английский, французский и итальянский послы отозваны в срочном порядке.

Большевики уже составили кабинет. Министр-председатель — Ленин. Иностранных дел — Троцкий, просвещения — Луначарский, финансов — И. И. Скворцов, внутр. дел и юстиции — Рыков, путей сообщения — Рязанов, труда — Милютин.

В «Труде» напечатано, что при обстреле Зимнего дворца убитых и раненых около 500 человек и что Петроград взят верными правительству войсками (какому правительству —?).


10 ноября. Поистине, «человек предполагает, а Бог располагает»! Думал, что эти листы сплошь будут посвящены борьбе с иноземными неприятелями. Но вмешалась в ход событий революция и заняла в этой летописи первенствующее значение. С 27 февраля началась только увертюра к революции, а сама она, по крайней мере в Москву, со всеми своими ужасами препожаловала только к утру 28 октября. Вот что произошло за эти злосчастные 10 дней. Могу приступить к описанию того, что видел, слышал, переживал и читал тогда только, когда в Москве водворилось наружное спокойствие. Умышленно говорю «наружное», потому что внутреннего спокойствия нет ни у кого, и неизвестно, придет ли оно в этом году?!

Итак, большевики совершили переворот в свою пользу, но «не бескровно», как похвастался Троцкий. В одной Москве, говорят, от 5.000 до 7.000 жертв, а сколько испорчено зданий, имущества и всякого добра, и не перечесть.


Уже в субботу вечером 28 окт. послышались по Москве выстрелы ружей, пулеметов и пушек, но где это происходило, узнать было невозможно. Тревога разрасталась; начались денные и ночные дежурства. В нашем домовом комитете постановлено было дежурить сразу троим или четверым квартирантам, по 2–3 часа смена. Ночью никто из мужчин не раздевался и говорят, что так везде по всей необъятной Москве.


В воскресенье 29-го «буржуазных» газет опять не вышло, а в «Социал-демократе» уже напечатан форменный призыв большевиков к оружию, и что власть перешла уже к Советам, а также «декрет о мире», которым правительства и народы всех воюющих стран приглашаются немедленно заключить перемирие на 3 месяца. Декрет подписан «рабочим и крестьянским правительством». С врагами перемирие, а с единокровными братьями беспощадная война. До полдня еще можно было ходить по улицам (день был прекрасный, солнечный), но видно было, что междуусобная война затеяна не на шутку. Сухарева башня окружена какими-то солдатами (не знали еще, чьими: большевицкими или правительственными). Подъезды к ней со всех сторон перерыты канавами и забаррикадированы сухаревскими палатками. После обеден (к глубокой моей горести, не везде совершившихся и крайне малолюдных) стрельба пошла развиваться повсеместно. Но кто в кого стрелял и зачем в наших местах, т. е. между Сретенкой и Стрелецким переулком, — совсем не разберешь. Однако можно было попасть под любой выстрел, стало известно, что у нас позиция большевиков, — оно и видно. Солдатики рваные, грязные, наглые, такого «дезертирного типа»; ружья держат раскорячась, нескладно, неумело — того и гляди его самого пришлепнет свой же выстрел. Видно, что и на войне не были, а если и были, то безо всякого ущерба для немцев.

Чем позднее, тем стрельба оглушительнее. Ходили слухи, что стреляют из пушек по Почтамту и по телефонной станции. Поздно вечером к нашему дому подошел какой-то воинский отряд, состоящий человек из 15, которым командовал не совсем трезвый подпрапорщик. Объявив нам, что они командированы «военно-революционным комитетом», они отобрали все имеющиеся в доме револьверы. Если бы это не было сделано добровольно, то они сделали бы во всех квартирах обыски, что было очень опасно, так как сплошь и рядом бывает, что при обысках пропадают и деньги и ценные вещи. Я почему-то очень боялся за свои резиновые калоши, не так давно приобретенные «в хвосте» за 15 руб. Впрочем, «командующий» этой экспедиции сказал своему товарищу в присутствии всех нас мужчин-квартирантов: «Публика-то тут чистенькая, не мешало бы посмотреть, что у них в комодах, а то ведь они нас не помилуют, попади-ка им в лапы.» Но, к счастью, среди солдат нашелся один, должно быть не пьющий и с совестью, — так тот отсоветовал делать обыск, и его послушались. В доме начались уже женские истерики и женский визг. Но тут «товарищи» стали уходить, оставив на лестнице сильный спиртной «дух» и унося с собой до десятка револьверов, которые завтра же, быть может, будут продаваться на Сухаревке нашему же брату, трусливому «буржую». Всю ночь слышалась пальба и из орудий, и из пулеметов, и из ружей.


30-го, в понедельник, было тише, но далеко от дома выходить опасно. На каждом шагу злые солдатские фигуры. К ним присоединились «красногвардейцы», молодые, плохо одетые люди из тех, которые вечно ищут мест и которые в былые годы жались к Хитрову рынку и составляли собой так называемую «золотую роту». У них через плечо висели на веревочках винтовки. У некоторых был просто глупый и даже идиотский вид. Возможно, что какая-нибудь сотня или даже несколько сотен вступили в «красную гвардию» идейно, но громадное большинство по озорству или недоразумению. Так и думалось, что они не ведают, что творят, и неизвестно еще, кого убьют или ранят — своего ли политического врага или единомышленника. Кстати, чувствовалось, что нет плана действий, нет распорядительности.

Цензура задушила даже газету «Труд», орган социал-революционной партии. И вот, читаем теперь «Социал-демократа» и «Известия совета р. и с. д.». Там информация — «постольку-поскольку» это не задевает самолюбия большевиков, и лозунг «на кой черт нам Учредительное собрание, когда Советы прекрасно справляются с Россией». В «Социал-демократе» и «Известиях военно-революционного комитета», единственных газетах, выходивших за эти дни, печатаются ошеломляющие новости. Образовалось временное рабочее и крестьянское правительство, именуемое Советом народных комиссаров. Председатель совета — Владимир Ульянов (Ленин), народн. комиссар по внутр. делам — А. И. Рыков, земледелию — В. П. Милютин, труду — А. Г. Шляпников, торговли и пром. — В. П. Ногин, нар. просвещ. — А. В. Луначарский, финансов — И. И. Скворцов, иностр. дел — Л. Д. Бронштейн (Троцкий), юстиции — Г. И. Оппоков, продовольствию — И. А. Теодорович, почт и телегр. — Н. П. Авилов, по делам национальностей — И. В. Джугашвили, по делам военным и морским — трио: В. А. Овсеенко, Н. В. Крыленко и П. Е. Дыбенко. (Овсеенко, Крыленко и Дыбенко, — точно из какого-нибудь чеховского рассказа!) Правительством объявлены декреты о немедленном перемирии, об отмене безо всякого выкупа помещичьей собственности на землю и о передаче удельных, монастырских и церковных земель со всем их живым и мертвым инвентарем, усадебными постройками и всеми принадлежностями — во всенародное пользование «всех трудящихся на ней».


31-го во вторник днем стрельба была страшная. Об выходе из дома и думать нечего. В «Соц.-демократе» уже ликуют, пишут, что новая революция опрокинула трон Керенского, капиталистов и помещиков. А мы, мещанишки, не вышедшие на улицу для классовой борьбы и оберегая только свои семьи и свой скарб, все еще надеемся, что Керенский пришлет в Москву казаков, солдат с фронта и разгонит торжествующих большевиков. В. Ульянов-Ленин именем правительства объявляет, что выборы в Учредительное собрание должны быть проведены непременно в назначенный срок, то есть 12 ноября. Им же издан «декрет» о временном запрете выхода в свет буржуазных газет. Ходят слухи, что вызванные Временным правительством с фронта солдаты и казаки переходят на сторону большевиков, и теперь в Москве только юнкера самоотверженно защищают правительственные учреждения от захвата большевиков.


1-го ноября в среду попытался пробраться в контору, где на моей ответственности большие деньги и документы, но дошел закоулками и переулками лишь до Лубянского проезда, дальше идти было невозможно: по Лубянской площади летели снаряды, шрапнель и пули. Говорят, юнкера отчаянно защищают здание телефона и Кремль. Почтамт и телеграф в руках большевиков. Возвращался домой под музыку выстрелов. Над головой и где-то близко, незримо, свистели пули, ударяясь в стены домов, разбивали стекла, грохотали по крышам, ранили, убивали и пугали мирных обывателей, а также — ворон и голубей. При этом путешествии подвергся двум обыскам, нет ли при себе оружия. «Соц.-демок.», или «Специал-денатурат», как теперь многие зовут этот погромный листок, пишет уже, что: «Самое имя офицера стало слишком ненавистно народу. Необходимо полное уничтожение офицерского звания. Все командиры должны быть выборные и должны оставаться солдатами, как бы ни были они образованы, опытны, какие бы ни были у них заслуги.» Там же напечатана телеграмма за подписью «главнокомандующего войсками, действующими против Керенского, подполковника Муравьева», что 30-го октября в ожесточенном бою под Царским селом революционная армия наголову разбила контрреволюционные войска Керенского и Корнилова. К вечеру в дом занесены слухи, что немцы взяли у нас Двинск, Ревель, Або, а у итальянцев — Венецию и 100.000 войска. Это, дескать, ответ Вильгельма на предложение немедленного перемирия.


В четверг, 2-го ноября, хотя стреляли не меньше, чем накануне, я твердо решил во что бы то ни стало добраться до конторы, до пристани и до своего дома, где живет мать и брат с семьей. Надо же знать — живы ли, все ли благополучно, и об себе успокоить. Пошел по Сретенке, увидел, что у Сретенских ворот оборваны трамвайные провода, обстреляны дома и колокольня Сретенского монастыря (ружейным огнем), и вернулся, чтобы идти по Мясницкой, но и там далее угла Милютина переулка идти было невозможно. Видно, что телефонная станция еще не сдалась большевикам. Ближе к ней, а в особенности церковь Архидиакона Евпла, — следы многодневной стрельбы. На тротуарах — осколки выбитых стекол и свалившаяся штукатурка. Трамвайные провода разорваны и в беспорядке валяются по улицам. Дошедшие до Милютина переулка — сейчас же пускаются в обратный путь, и уже бегом. Там что-нибудь ужасное: может быть, трупы, раненые, рукопашная схватка. Значит, опять в контору не попал и решил, что она попала под обстрел, разбита, разграблена и мой бедный Иван Евдокимович, старый и преданный страж, может быть, погиб. Но на пристань к Краснохолмскому мосту пробрался. Хотя было очень жутко. В пути от Покровских казарм до Устинского моста точно вымерло. Все попрятались, за исключением уличных пикетов, которые то и дело постреливали не то в воздух, не то по форточкам и крышам, где только казалась им, вероятно несуществовавшая, засада. Когда шел по Устинскому мосту, с глубокой тоской поглядывал на Кремль. Он виден был в тот момент неотчетливо, не то туман (все эти дни после воскресенья снежная слякоть и мгла), не то дым от выстрелов или пожаров. Говорят, что его обстреливают с площадей и с Воробьевых гор. На пристани оказалось пока благополучно, но за час до моего прихода в дом Волка, насупротив нашей пристани, попал снаряд из трехдюймового орудия, поставленного на противоположном берегу р. Москвы для обстрела Кремля. Вот артиллерийское искусство большевиков: это не перелет, не недолет, а «криволет» — он угодил на полверсты левее и упал сзади пушки. С пристани пошел по Краснохолмскому мосту, через Таганку по Садовой. Встречались безумно мчавшиеся автомобили с безумными людьми, злобно поглядывавшими на каждого проходящего и готовыми беспрестанно стрелять в непонравившиеся им морды. Попадались кучки «красногвардейцев». Кто имел смелость спрашивать их, куда они торопятся, они важно отвечали: «на позиции». На какие позиции? На фронте ведь «немедленно перемирие». Значит, на позиции против Кремля, всероссийских святынь, и против бедных, униженных, оскорбленных и напуганных революционной расправой мальчиков-юнкеров. Спаси их Господи! Зашел на Курский вокзал. Там столпотворение Вавилонское. Много офицеров, солдат, красногвардейцев и самой разношерстной публики. Кто приехал, кто уезжает, кто тут застрял, боясь идти на московские улицы или не зная, где жить, где отдыхать, что делать. Вероятно, такая же картина наблюдается на станциях в близком ожидании наступающего неприятеля. С вокзала разными переулками добрался до Лефортовского. Там нашел мать, брата и родных — живыми. У них стало тише, а то было жутко, когда большевики обстреливали кадетские корпуса. Вечером в одну квартиру приехала с Александровского вокзала одна сестра милосердия, бывшая на Германском фронте. Она сказала, что в Москве страшнее, чем на войне.


В пятницу 3-го ноября Военно-революционный комитет издал «манифест», в котором торжественно объявляет, что «после пятидневного кровавого боя враги народа, поднявшие вооруженную руку против революции, разбиты наголову. Они сдались и обезоружены. Ценою крови мужественных борцов — солдат и рабочих — была достигнута победа. В Москве отныне утверждается народная власть — власть Советов р. и с. д.». Манифест «кончается патетическими словами: «Слава павшим в великой борьбе! Да будет их дело делом живущих.» Итак, гражданин Керенский весной, летом и осенью так образовал на бульварах, площадях и в рощах «товарищей», что они, проявив свою неспособность на поле брани с внешним врагом и дезертируя оттуда, оказались очень храбрыми в Петрограде и Москве и легко справились с небольшими кучками «юнкеров» и «белогвардейцев» (так названы студенты, выступавшие вместе с юнкерами). Нисколько не жалко теперь Керенского, позорно сбежавшего куда-то. Если бы он и победил, то все равно не вернул бы к себе былые симпатии. Теперь раскусили его. Что называется, «ни Богу свечка, ни черту кочерга». Комитет общественной безопасности (Руднев и К°) 2-го ноября в 5 час. вечера подписал с Военно-революционным комитетом «договор». Офицеры, юнкера и белая гвардия разоружаются. Большевики безусловно победили… Пускай так, но сегодня все вздохнули посвободнее и с утра бросились кто заниматься своими делами, кто смотреть, что сделалось за эти позорные дни с Белокаменной. Вышел приказ открыть магазины, лавки, трактиры и чайные, но как это сделать, когда не работают телеграф, почта, телефон, трамвай и банки? (Ж. д. по возможности действовали все время.) Штаб Керенского во главе с генералом Красновым и Войтинским арестован матросом Дыбенко. Керенский бежал, переодевшись в матросскую форму.

Сегодня, наконец, добрался до своей конторы. Иван жив и здоров; все пока цело. Но в том же доме стр/ахового/ о-ва «Россия» с Большой Лубянки и Лубянской площади следы бомбардировки. В некоторых местах пробиты стены и выбиты окна. Ходил на Театральную площадь, в Охотный ряд, на Тверскую, к Никитским воротам, по всей Мясницкой. Масса домов с громадными повреждениями. Особенно досталось «Метрополю», Думе, Малому театру, Национальной гостинице и многим домам по Тверской, Газетному переулку, Большой Никитской и в Милютинском переулке. Но сама телефонная станция как здание нисколько не повреждена (вот что значит строили ее не русские, а шведы!), внутри, конечно, через разбитые окна там понапорчено как следует, но этого увидать с переулка нельзя. Однако и сегодня среди половины дня разгорелась было сильная пальба. Может быть, холостыми снарядами для разгона публики, нахлынувшей на зрелище «поля сражения». Все-таки я только сегодня видел санитарные автомобили с несчастными ранеными. † А сколько убитых? Говорят, что около 5.000 человек. Бедные жертвы людского безверия, мрака и междуусобицы. Прости им Господи! И пожалей плачущих и скорбящих о них.




http://flibusta.is/b/346233/read
завтрак аристократа

Татьяна Воронина Анечка и Свинорезов 29.09.2021

Об окороках, голяшках, вожделении и трупоедках






37-16-5480.jpg

С молоком матери впитала девушка постулат
про неразрывную связь сердца мужчины
и его же желудка. Иоахим Бейкелар.
Повариха с курицей. 1574.
Музей истории искусств, Вена


Анечка, хоть и работала в прозекторской, была девушкой чувствительной и не чуждой прекрасного. Больше всего на свете она любила незабудки, книжку «Мастер и Маргарита» и песни Серафима Туликова. Но ее настоящей страстью была еда. Вернее, готовка. С молоком матери впитала девушка постулат про неразрывную связь мужского сердца и его же желудка.

А сегодня она предавалась любимому делу особенно самозабвенно. Поэтому на плите у нее булькало, шкварчало, утробно пыхтело, тяжело вздыхало. Духовка с трудом скрывала натиск аромата пирожков. Сервиз «Мадонна» сдержанно поблескивал глазированными боками. Салфетки приняли настороженную позу, подняв накрахмаленные ушки вверх. Вилки и ножи легкомысленно пускали солнечных зайчиков на потолок.

Анечка ждала жениха. С первой встречи она поняла, это и есть ее суженый, и твердо решила попасть к нему в сердце посредством сытного обеда.

Бой часов и дверной звонок прозвучали синхронно. Илюша Свинорезов был пунктуален. Цветы, шампанское, смущенное восклицание, ободрительный басок, мягкие тапочки, свежее полотенце в ванной (для рук)… И вот жених за столом.

Раскрасневшаяся Анечка майской пчелкой летает из кухни в комнату. И вот на белоснежную скатерть явился свежеиспеченный хлеб, ноздреватый, с хрустящей корочкой. Не заставил себя ждать и студень, стыдливо подернутый жирком и покачивающий упругими боками. Победно водружен салат оливье в форме праздничной юрты Чингисхана (в натуральную величину). Заняли свое место пироги с мясом, расстегаи с рыбой, ватрушки с печенью. Закускам тоже нашлось место. Буженина со слезой и рулет с вкраплениями яичного желтка… Анечка вздохнула и, решив убить суженого наповал, метнулась за горячим.

Но Илюша Свинорезов, казалось, не замечал благоуханной прелести накрытого стола, его больше интересовали упругие достоинства хозяйки.

– Какой аппетитный окорок! Да и покромка не хуже. Но что за голяшки, шея, вырезка! На вымя вообще лучше пока не смотреть… она! Точно она! Долгожданная! – бубнил внутренний Свинорезов, служивший мясником по будням.

Из состояния эстетического шока мужчину вывел кокетливый голос девушки: «Кушать подано!» И только тут Илья перестал видеть частности и смог оценить картину целиком. Его взору открылась порозовевшая Анечка, державшая в руках блюдо с поросенком. Ребенок свиньи упокоился в яблоках, скорбно зажав во рту веточку петрушки. Взгляд суженого прошелся по столу, ноздри его затрепетали, он побледнел, покраснел, покачиваясь, встал. И воскликнул громоподобным голосом: «Трупоедка!»

Поросенок и Анечка раскатились в разные углы комнаты…

Прошло время, сменилось два сезона. На подоконнике ершились колючками кактусы, книжная полочка пестрела брошюрками из серии «Как заработать миллион и сэкономить на электроэнергии». Из радиоточки ненавязчиво звучал хор мальчиков (и Бунчиков). Анечка на кухне привечала закадычную подругу. Потчевала ее исподтишка свеклой с черносливом, морковным паштетом, оладушками из кабачков, грибной икрой, вареньем из лопухов….

Поймав безмолвный вопрос в глазах приятельницы, Анечка погладила себя по округлившемуся восьмимесячному животику и сказала, похрустывая капусткой: «Ну, как-то так».



https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-09-29/16_1097_corner.html