October 6th, 2021

завтрак аристократа

Из книги Г.Г.Красухина "Мои литературные святцы квартал 4" - 6

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2909348.html и далее в архиве


                                                     Октябрь



6 октября



Это стихотворение, поменяв «мой» на «ваш», пел Александр Николаевич Вертинский

Мой чёрный карлик целовал мне ножки,
Он был всегда так ласков и так мил!
Мои браслетки, кольца, брошки
Он убирал и в сундучке хранил
Но в чёрный день печали и тревоги
Мой карлик вдруг поднялся и подрос:
Вотще ему я целовала ноги —
И сам ушёл, и сундучок унёс!

Стихотворение написала Надежда Александровна Лохвицкая, которая выступила в печати, взяв себе псевдоним Тэффи. Она начинала со стихов, и стихотворение о карлике – одно из ранних.

Кстати, она сама играла на гитаре и сочиняла музыку на свои слова. Так что вполне может быть, что и мелодия в стихотворении о карлике Вертинским не придумана.

Дебютировав в 1901 году, Тэффи быстро набирала литературную известность. Её рассказы печатались в самых известных юмористических изданиях того времени: «Сатирикон», потом «Новый Сатирикон».

В 1910 году одновременно вышли две её книги: поэтическая «Семь огней» и прозаическая «Юмористические рассказы». Поэтическая прошла почти незамеченной, а «Юмористические рассказы» раскупали охотно, быстро. Через год «Юмористические рассказы» стали двухтомными. С тех пор книги её прозы выходят каждый год до революции, а за её рассказами охотятся редакторы периодических изданий.

Её проза и драматургия становятся настолько популярны, что в продажу поступают духи «Тэффи» и конфеты «Тэффи».

Тэффи приняла деятельное участие в создании вместе с Аркадием Аверченко, Осипом Дымовым и Иосифом Оршером книги «Всеобщая история, обработанная „Сатириконом“» (1909, 1912). Несомненно, что именно такую традицию – облекать известные исторические факты в сатирические или юмористические формы подхватил Михаил Зощенко в своей «Голубой книге».

Поклонником таланта Тэффи был сам император Николай II, который попросил, чтобы её рассказы были напечатаны в книге, выходящей к 300-летию дома Романовых. Да и Ленин её охотно почитывал. По его указанию большевистские издания перепечатывали из эмигрантских рассказы Тэффи, высмеивающие быт покинувших Россию людей. Но оказавшаяся в эмиграции Тэффи добилась, чтобы подобные пиратские перепечатки были прекращены.

Стоит сказать, что до того, когда она этого добилась, четыре пиратские книги, изданные в СССР уже после смерти Ленина в 1926-м и в 1927 году, принесли советским издателям хорошую прибыль.

Свою эмиграцию Тэффи объяснила весьма внятно: «Конечно, не смерти я боялась. Я боялась разъярённых харь с направленным прямо мне в лицо фонарём тупой идиотской злобы. Холода, голода, тьмы, стука прикладов о паркет, криков, плача, выстрелов и чужой смерти. Я так устала от всего этого. Я больше этого не хотела. Я больше не могла».

Но ужасы постреволюционных лет постепенно забывались в эмиграции. Юмор Тэффи носил всё более примирительный характер. Недаром Константин Симонов, приехавший после Второй мировой войны в Париж уговаривать Бунина вернуться в Россию, вспоминает о тёплом приёме, который оказала ему Тэффи.

Однако ни Бунин, ни Тэффи на родину не вернулись. Бунин, кстати, дружил с Тэффи, любил её творчество. Особенно нравился ему её рассказ «Городок». По воспоминаниям самой Тэффи, слушая его, Бунин хохотал до слёз:

Это был небольшой городок – жителей в нём было тысяч сорок, одна церковь и непомерное количество трактиров.

Через городок протекала речка. В стародавние времена звали речку Секваной, потом Сеной, а когда основался на ней городишко, жители стали называть её «ихняя Невка». Но старое название всё-таки помнили, на что указывает существовавшая поговорка: «живём, как собаки на Сене – худо!»

Жило население скученно: либо в слободке на Пасях, либо на Ривгоше. Занималось промыслами. Молодёжь большею частью извозом – служила шофёрами. Люди зрелого возраста содержали трактиры или служили в этих трактирах: брюнеты – в качестве цыган и кавказцев, блондины – малороссами.

Женщины шили друг другу платья и делали шляпки. Мужчины делали друг у друга долги.

Кроме мужчин и женщин, население городишки состояло из министров и генералов. Из них только малая часть занималась извозом – большая преимущественно долгами и мемуарами.

Мемуары писались для возвеличения собственного имени и для посрамления сподвижников. Разница между мемуарами заключалась в том, что одни писались от руки, другие на пишущей машинке.

Жизнь протекала очень однообразно

Иногда появлялся в городке какой-нибудь театрик. Показывали в нём оживлённые тарелки и танцующие часы. Граждане требовали себе даровых билетов, но к спектаклям относились недоброжелательно. Дирекция раздавала даровые билеты и тихо угасала под торжествующую ругань публики.

Была в городишке и газета, которую тоже все желали получать даром, но газета крепилась, не давалась и жила.

Общественной жизнью интересовались мало. Собирались больше под лозунгом русского борща, но небольшими группами, потому что все так ненавидели друг друга, что нельзя было соединить двадцать человек, из которых десять не были бы врагами десяти остальных. А если не были, то немедленно делались.

Местоположение городка было очень странное. Окружали его не поля, не леса, не долины, – окружали его улицы самой блестящей столицы мира, с чудесными музеями, галереями, театрами. Но жители городка не сливались и не смешивались с жителями столицы и плодами чужой культуры не пользовались. Даже магазинчики заводили свои. И в музеи и галереи редко кто заглядывал. Некогда, да и к чему – «при нашей бедности такие нежности».

Жители столицы смотрели на них сначала с интересом, изучали их нравы, искусство, быт, как интересовался когда-то культурный мир ацтеками.

Вымирающее племя… Потомки тех великих славных людей, которых… которые… которыми гордится человечество!

Потом интерес погас

Из них вышли недурные шофёры и вышивальщицы для наших увруаров. Забавны их пляски и любопытна их музыка…

Жители городка говорили на странном арго, в котором, однако, филологи легко находили славянские корни.

Жители городка любили, когда кто-нибудь из их племени оказывался вором, жуликом или предателем. Ещё любили они творог и долгие разговоры по телефону.

Они никогда не смеялись и были очень злы.



     По правде сказать, хохотать до слёз тут не над чем. Да и не рассчитана эта трагикомическая картина на хохот.

Но Тэффи, очевидно, имела в виду, что Бунин смеялся сквозь слёзы: ведь и он был жителем этого городка.

Умерла Тэффи на год раньше Бунина 6 октября 1952 года. (Родилась 6 мая 1872 года.)




http://flibusta.is/b/460195/read#t7
завтрак аристократа

Н.Соколова, А.Ярошенко Директору Театра на Таганке Николаю Дупаку - 100 лет 05.10.2021

Николай Дупак - настоящая легенда Театра на Таганке, патриарх сцены. Актер, трижды раненный фронтовик, четверть века руководил знаменитым театром. Это он взял на работу Высоцкого и пригласил в театр Любимова. А его тестем был комдив Василий Чапаев. 5 октября Николаю Дупаку исполнилось 100 лет. "РГ" представляет пять фактов из жизни Николая Лукьяновича.

 Фото: Сергей Бобылев/ТАСС Фото: Сергей Бобылев/ТАСС
Фото: Сергей Бобылев/ТАСС



"Какой-то мужик утащил меня за кулисы"

Николай Дупак родился в маленьком поселке в Донецкой области. Николай Лукьянович часто вспоминал курьезный случай. Старший брат Гриша работал электриком в парке культуры имени Постышева в Сталино и взял Николая с собой на спектакль театра Мейерхольда, приехавшего на гастроли из Москвы. "Мы стояли за кулисами, а потом я упустил Гришу из поля зрения, - рассказывал в интервью "РГ" Николай Дупак. - Растерялся на секунду и даже слегка испугался - вокруг ведь темно! Вдруг вижу брата впереди с фонарем в руках. Ну и пошел к нему. Оказалось, что иду через сцену, а вокруг играют артисты! Какой-то мужик схватил меня за ухо и утащил за кулисы: "Ты что здесь делаешь? Кто тебя пустил?" Вот тогда-то Николай и решил связать свою судьбу с театром.

Перед спектаклем "Десять дней, которые потрясли мир" американского журналиста Джона Сайласа Рида (1887-1920) в театре на Таганке. 1965 год. Фото: Анатолий Гаранин/ РИА Новости



Войну встретил на съемках фильма Довженко

В 1941 году в Киеве Александр Довженко снимал "Тараса Бульбу". Закончить картину помешала война. "Я пошел в Киевский военкомат и попросился на фронт… в кавалерию, мол, месяц снимался в кино и обучен верховой езде…

Была и контузия, я долго не мог говорить, ничего почти не слышал. Лечился в одном из госпиталей Москвы, но слух не возвращался. Врачи разрешали гулять, и я как-то добрел до Красной площади. Вдруг грянула песня: "Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой..."

И чудо! Я ее услышал, у меня мурашки пошли по коже. Вот так ко мне вернулся слух. Разве это не чудо?"

Руководители Московского театра драмы и комедии на Таганке директор театра Николай Дупак и художественный руководитель театра Юрий Любимов. 1979 год. Фото: Анатолий Гаранин/ РИА Новости



В "самый плохой театр страны" попросился сам

Театр на Таганке был на плохом счету у зрителей и начальства - вечные склоки, интриги. В 1963 году Дупак сам попросил перевести его туда на должность директора. В то время он служил актером в Театре им. Станиславского. "На собрании труппы честно заявил, что хорошим артистом себя не считаю, а директором буду работать на совесть", - говорит Дупак. На место главного режиссера он уговорил прийти Юрия Любимова". Тот был педагогом Щукинского училища. Его звали в Дубну, обещали там свой театр. Но Дупак вовремя переманил Любимова к себе.

Название "Театр на Таганке" Дупак придумал сам и знаменитая красно-черная эмблема Театра также появилась с его приходом. Дупак стоял у истоков славы Театра. "Добрый человек из Сезуана" - спектакль, выпущенный Любимовым при Дупаке, заставил говорить о Театре на Таганке в ином ключе.

Московский театр драмы и комедии на Таганке. Декабрь 1972 год. Начало масштабной реконструкции здания театра, со строительством нового корпуса с залом на 800 мест и полного комплекса артистических, репетиционных и других помещений. Фото: Анатолий Гаранин/ РИА Новости



"Да какой из него Гамлет?"

Из монолога Николая Лукьяновича: "Юрий Петрович Любимов категорически не хотел брать на работу Володю Высоцкого. Говорил: "Зачем нам еще один алкоголик нужен?" Мне Высоцкого порекомендовала его однокурсница Тая Додина. Она просила дать ему шанс, говорила, что он очень талантливый человек.

"Тая! - сказал я ей. - Куда ж я его возьму? У нас по штату пятьдесят человек, а фактически - семьдесят пять!" Но она нашла такие слова, которые меня тронули, и я пригласил Высоцкого на прослушивание. Он пришел, показал Челкаша, вроде не очень. Любимов ему сухо так: "Спасибо". Тогда Высоцкий попросил разрешения спеть. Взял гитару и спел три песни. Любимов его спросил: "А чьи это слова?" Володя ответил, что слова его. На этом и расстались. Я убедил Любимова взять его на три месяца по договору. Получится - прекрасно, не получится - не судьба".



Все получилось. И Гамлета Высоцкий сыграл также с подачи директора театра. Хотя Юрий Петрович снова был против. "Я репетировал с Высоцким, Глаголев - с Филатовым, а Любимов - с Золотухиным, - вспоминает Дупак. - Когда стали смотреть, то сразу было понятно, что Володя всех положил на лопатки! Нет, Золотухин мог играть, и Филатов мог, но Высоцкий такую взял высоту! Такую ноту, что его уже никто не переплюнет. Вот так он и сыграл эту бессмертную роль". А еще Николай Лукьянович умел заметить, поддержать и говорить на одном языке с труппой, сглаживать конфликты и лавировать между своими интересами, амбициями актеров и цензурой. Если Любимов открыто шел на конфликт с цензорами, то Дупак умел договариваться. Благодаря Дупаку актеры театра получали квартиры и ездили на гастроли.

Празднование 10-летия Московского театра драмы и комедии на Таганке. В фойе театра во время праздника, у микрофона директор Театра на Таганке Николай Дупак. 1974 год. Фото: Анатолий Гаранин/ РИА Новости



В Театре на Таганке принципиально не играл

Николай Лукьянович не играл в спектаклях родного театра, чтобы не пользоваться служебным положением, зато с удовольствием снимался в кино. "Вечный зов", "Бумбараш", "Жизнь прекрасна", "Баллада о доблестном рыцаре Айвенго". Диапазон его ролей огромен - от простых солдат и матросов до комиссаров полиции, генералов и фельдмаршалов.

Фото: Яна Лапикова/ РИА Новости




https://rg.ru/2021/10/05/direktoru-teatra-na-taganke-nikolaiu-dupaku-100-let.html
завтрак аристократа

Борис Юхананов, Электротеатр Станиславский: «Я очень быстро понял пределы андерграунда»

Ольга АНДРЕЕВА

24.09.2021

Борис Юхананов, Электротеатр Станиславский: «Я очень быстро понял пределы андерграунда»


Режиссер, писатель и педагог Борис Юхананов известен как один из самых глубоких философов современной сцены. Начав с андерграундного театра, он пережил несколько творческих трансформаций и создал школу новой режиссуры.



Театральные проекты Юхананова, которые могли длиться несколько лет, в конце концов привели его к созданию концепции новопроцессуального театра. Спектакль, запущенный в бесконечность, — так определял ее суть автор. В 2013 году после конкурса, проведенного столичным Департаментом культуры, Борис Юхананов возглавил Московский драматический театр им. Станиславского. В результате старый театр пережил второе рождение и превратился в суперсовременный Электротеатр, где возможны самые неожиданные эксперименты с жанрами и формами. В апреле этого года две премьеры Электротеатра, «Пиноккио. Театр» и «Октавия. Трепанация», получили пять премий «Золотая маска».

— Вы начинали в 80-е годы как режиссер театра андерграунда, были одним из лидеров позднесоветского искусства, противостоящего официозу и власти. Но не остались в андерграунде. Почему?

— Я расскажу, как все начиналось. Я учился в театральном монастыре у двух выдающихся жрецов — Эфроса и Васильева. Это был аристократический театр. Я пришел туда после армии зрелым человеком, актером, с двумя готовыми романами. В 1986 году начал ставить дипломный спектакль по пьесе Алексея Шипенко «Наблюдатель» в Театре Моссовета. Тему спектакля видел так: есть лидер полуподпольной рок-группы, внутри которой одна музыка кончилась, а какая дальше должна быть, он не знает. Я хотел рассказать всю историю российской рок-музыки с 60-х годов. Для этого актеры должны были стать рок-группой, а Театр Моссовета — купить аппаратуру, чтобы мы год тренировались. Но рок был еще полузапрещен, и театр тянул. А мне было 28 лет, все бурлило! Параллельно с «Наблюдателем» я сделал свою версию «Мизантропа» Мольера. Там участвовали Костя Кинчев, Юра Наумов. Но Эфрос обозвал спектакль «ошметками «Битлз». Я обиделся и решил, что мы сами выпустим «Мизантропа».

1 апреля 1986 года мы должны были его играть во дворе ломбарда на Арбате. Но в этот день московское правительство устроило праздник и рассовало по дворам известных артистов. Рядом с нами пела Алла Пугачева — с микрофоном. У нас, конечно, никаких микрофонов не было. Когда мы начали играть, во дворик набежало немыслимое количество людей, хотя я никого не звал. Но рядом пела Пугачева, и наши голоса были просто не слышны. Я чуть не плакал. Хотел уйти навсегда в никуда. Но народ требовал зрелища, и мы, надрывая голоса, продолжали играть. В полном отчаянии доигрывали «Мизантропа» на грузовике, на котором было написано «Комсомольцы, в бой!». Когда все кончилось, меня начали качать: бросали с грузовика в толпу, там меня ловили, бросали обратно, и так повторялось раза три. Это был ужас нечеловеческий! Тогда родилась группа «Театр-театр», с которой чуть позже я уехал в Питер.

У нас не было ни базы, ни денег, но вокруг «Театра-театра» собралось много хороших людей. Мы заняли особняк, в котором по легенде томился Чаадаев. Там в 1988 году я начал писать теорию видео и снимать свой первый фильм «Особняк». Незадолго до этого мы познакомились с братьями Алейниковыми, которые издавали домашний журнал «Синефантом». Я тут же стал его автором. Так возникло движение «Параллельное кино». Его история развивалась одновременно с историей «Театра-театра» и «Всемирного театра театра видео», так я назвал свою видеокомпанию. Потом был создан «Свободный университет», куда пришли Тимур Новиков, Оля Хрусталева, Дмитрий Волчек, Сергей Курехин и я. Я жил внутри андерграунда, но в силу практик высокого театра уже имел дистанцию к этой жизни.

— Андерграунд не стал вашей личной философией?

— Я очень быстро понял его пределы. Помню, мы нашли в Москве помещение в ЖЭКе, где был актовый зал с портретами членов Политбюро, и начали там делать с московскими «зверями андерграунда» спектакль «Октавия» по текстам Сенеки. Темой спектакля было предчувствие страшной крови и развала империи. Октавия вся в крови... Я показал этот спектакль в первый и последний раз и понял, что не хочу заниматься чернухой и тем катастрофическим сознанием, которое накопилось в стране. Так я расстался с андерграундом и постмодернистским ощущением жизни, набрал группу МИР-2, и все 90-е годы мы делали проект «Сад», где и родилось новопроцессуальное искусство — театральный проект, запущенный в бесконечность. Из «Сада» я вынырнул во втором тысячелетии с огромными проектами типа «ЛабораТОРИИ Голем» и «Лаборатории ангелической режиссуры». Тогда уже началась новая российская цивилизация, впитавшая в себя тяготы 90-х и новые парадигмы. В России созрела открытая территория, куда врывался ветер Запада и Востока, замешивая совершенно новый воздух.

— Как московские власти решились дать вам театр?

— Это был 2013 год. К тому моменту я уже сложил теорию театра как проекта. У меня уже была феноменальная команда: Марина Андрейкина, Ирина Золина, Юрий Хариков, Анастасия Нефедова, Степан Лукьянов, Дмитрий Курляндский, Андрей Кузнецов-Вечеслов — выдающиеся профессионалы. В пустыне независимой территории внутри меня постепенно сложился продюсер и режиссер нового типа. Я точно знал, что хочу делать. Независимая территория себя исчерпала. Тот большой стиль, который мы создавали, там невозможно было реализовать: надо иметь склады, мастерские, деньги. Без этого я был обречен на редукцию стиля, наша независимость формировала зависимость, и с этим мы мириться не хотели. Когда московское правительство объявило конкурс, мы предложили проект творческого развития Театра Станиславского. Москва всегда славилась прагматикой. Иногда высокой, иногда не очень. В данном случае это был пример высокой прагматики. Руководство увидело в нашем проекте все, что хотело, от финансирования до программы. И мы запустились.

— Почти в то же самое время Кирилл Серебренников пришел в Театр Гоголя. В его случае это привело к многолетнему скандалу. А вы стали любимым худруком. Труппа пошла за вами без всяких репрессий с вашей стороны. Это отдавало невиданным в Москве гуманизмом.

— Это постгуманизм. Мир без репрессий. Но — «не сравнивай, живущий не сравним». Опыт Кирилла — это опыт поколения конца 90-х годов, которое пришло из независимых территорий. Он никогда не работал в советском театре, у него нет этого опыта. Я всегда относился к Кириллу с большой дружеской симпатией. Но он входил в театр, который его никогда бы не принял. Он пришел со сложившейся труппой. Труппа пошла на труппу — и все. А я не вел за собой актеров и хорошо знал советскую традицию. Меня предупреждали, что я иду в клетку с дикими зверями и меня тут же съедят. Но я сразу начал ту «коммуникативную гомеопатию», которая была следствием мудрости, встреченной мной в андерграунде и классическом театре. Другой есть Другой, и диалог с ним для меня обязателен в ощущении мира. Это статус новой этики. Когда я начал разговаривать с труппой Театра Станиславского, я обнаружил сокровища. Театр складывался наслоением разных методов без единого принципа. Для нас это была идеальная ситуация. Театральных языков много, и мы стали говорить со всеми на их языках. Ужас начался, когда мы увидели грязь, рестораны, которые тут заполонили все. Надо было засучить рукава и переквалифицироваться в прорабов. Мы полностью реконструировали театр, открыли Двор, Малую и Камерную сцены.

— У вас получился очень нестандартный театр. В чем его специфика?

— Это место пронизано последней и, возможно, важнейшей идеей Станиславского о создании оперно-драматического театра. Я должен был это принять и раскрыть. И мы это сделали. Сейчас у нас в репертуаре пять опер в проекте «Сверлийцы», оперы «Октавия» и «Галилео». Композитор Владимир Раннев с огромным успехом поставил оперу «Проза». Александр Белоусов поставил три оперы на Малой сцене. Последняя его работа «Книга Серафима» номинирована на «Золотую маску». За восемь лет мы сложили новый тип театра, в котором музыка и драматическое начало вступают в синтез. Было бы важно подтвердить это статусом оперно-драматического театра.

Сама территория театра организована так. У нас есть «Сад» — пространство дебютов, которые как бы вырастают в театре. Есть новопроцессуальная линия, выраженная в драматических сериалах на территории экспериментальных проектов. Кроме того, существует «Фабрика», куда я приглашаю сложившихся режиссеров со своим стилем и методом работы.

— Вы называете свой театр театром полноты. Что это?

— Последние два-три десятка лет настойчиво говорится о том, что разные форматы современного искусства должны объединиться. Постепенно я понял, что театр — это не просто здания неофеодального типа, но и место, где все поиски искусства могут встретиться друг с другом. Мне явилась сказка о театре полноты. Некогда существовала огромная цивилизация, где все виды искусств были до неразличимости слиты, образуя театр полноты. Потом эта цивилизация распалась. Театр полноты стал делиться на виды искусства. В конце XIX века возникла таинственная фигура режиссера. Он сразу был таким седобородым старцем, который всех начал строить и тиранить, и все почему-то подчинились этому младенцу. Виды искусства, измельченные до элементов в модерне, под окриком юного старца стали опять собираться вместе. На это ушел весь XX век. В XXI веке им предстоит соединиться на некой территории. Это и есть новопроцессуальная территория театра полноты. Именно так мы понимаем программу Электротеатра.

— Вы говорите о большом стиле, но мы недавно похоронили Антониони, Бергмана. Большой стиль умер в кино, в политике, в искусстве.

— Эти выдающиеся мастера не были источником большого стиля. Большой стиль формировался в Голливуде. В рамках театра это стиль, где все участники процесса, сценографы, художники, актеры, располагаются на неужатом месте и образуют единство. У формы два понимания в европейской культуре. Есть античное понимание формы как внутренней структуры произведения, за которую ответствен режиссер. Эта структура обеспечивает единство всем специализациям, о которых я говорил. Второе понимание — это просвещенческая форма поверхности, которая превращает искусство в зрелище. Единство внутренней и внешней формы определяет стиль. Это должно делаться без редукции. Дело не в том, чтобы сделать поменьше и подешевле или побогаче и побольше. Надо все привести к цельности. Постмодернизм учит, что технология и есть идеология.

— Но постмодернизм тоже вроде бы похоронен.

— Знаете, драматург Славкин как-то сказал: все говорят, что постмодернизм умер, а я даже не успел заметить, когда он родился.

— Что происходит с театром на фоне тотальной индивидуализации и кризиса идеологий?

— Время — это воздух, которым мы дышим. Представьте, что кто-то решил манипулировать воздухом, добавить побольше азота, веселящего газа. Мы начнем задыхаться. Эти образы наших задыханий мы выдаем за образы времени. Задыхаются так, сяк, эдак. Зачем ты задыхаешься, хочу я спросить. Никто же не может нам запретить дышать. Воздух не принадлежит людям. Надо продолжать свое творчество, не беспокоясь за его осовременивание. Все виды беспокойств и конъюнктуры — это разновидности задыханий. Дыши, и воздух времени поступит в твои произведения и жизнь. Провокативные приемы, политические движения — это манипуляции с воздухом времени.

— Почему у вас никогда не было конфликтов с властью?

— А я не понимаю, где они должны быть. Я давно понял, что власти надо помочь. У власти, как у Левиафана, нет органа, которым он может ощущать художественное творчество. Власть вообще для другого. Должен быть посредник, эксперт, который эти органы имеет, квалифицированно ощущает ими, что происходит в художественном процессе, и передает левиафану. Иначе государство будет принимать решения вслепую. Есть автономия художника, есть и автономия чиновника. Усики эксперта дают возможность выстроить коммуникацию между двумя этими автономиями. Эта тема не решена в государстве как целостная политика. Поэтому те места, где хоть как-то существует экспертиза, надо ценить. Как бы кто ни относился к «Золотой маске», но там уже 25 лет есть институт экспертизы. У нового независимого андерграунда куча претензий к «Золотой маске». Это как детское представление о том, что можно высказать претензии к Луне, и она изменится. Луна уже есть.

— И тем не менее одна из функций искусства — это критика власти.

— XX век показал, что художник не часто способен осуществлять эту функцию. Для этого художник должен представлять себе, что он критикует. Но художник во многом — это трепет субъективного. Он не очень-то хочет заняться миром как объектом. А если он хочет критиковать, ему придется это делать.

— Когда-то, говоря о второй «Октавии», вы использовали термин «опера-операция». Какая операция должна произойти с вашим зрителем?

— Меня интересует зритель, а не публика. Зритель — это тот Другой, на контакт с которым я выхожу. Сегодняшний зритель обладает индивидуальным типом восприятия. Манипулировать им не получится никогда. Театр удовлетворяет какие-то фундаментальные необходимости сознания, связанные с восстановлением здорового азарта жизни. Но одновременно с этим существует неизбывный кайф от участия в большой игре. Он необходим человеку, как наслаждение едой, путешествием. Мои спектакли, если заранее не зарядиться мифом о сложном Юхананове, очень просты. Сложное искусство — это и есть простое искусство, вот в чем парадокс. Сегодняшний зритель готов воспринимать это во всей полноте. А потом он будет комментировать. Я делю зрителя на того, кто сидит в зале, и его двойника, который это комментирует. Вот тут начинается интернет. Если зритель приходит кормить двойника, он будет хлопать дверью и говорить соседу: ты посмотри на этот ужас.

— Вы сейчас один из немногих режиссеров, кто работает с глубинной философией театра. Не с сюжетом. Наверное, поэтому вы очень одинокая фигура. Электротеатр — это другой мир.

— Я создаю спектакли-миры. Я не страдаю и не пытаюсь изменить мир, я его создаю.



https://portal-kultura.ru/articles/theater/335320-boris-yukhananov-elektroteatr-stanislavskiy-ya-ochen-bystro-ponyal-predely-andergraunda/
завтрак аристократа

Арсен Мелитонян Многослойная матрица дома 29.09.2021

Летопись как автобиография и автобиография как летопись









дом, картины, перестройка, автобиография, память Переезжайте в новое измерение… Кадр из фильма «Матрица». 1999



Я еще не встречал в литературе примеров такого комплексного представления новой реальности, в которой мы (кто-то адекватно принимая ее, но большинство еще неосознанно) живем последние несколько десятилетий, как в книге эссе Елены Черниковой «По следам кисти». Глубокое и совсем не простое для прочтения и восприятия, собранное, как мозаика, в многомерную картину мира художника произведение стало почти религиозно-мистически притягивать меня к себе, давая ощущение прикосновения к значительному творческому явлению с самого начала – с предуведомления, как его назвала автор.

Да, это, как сказано в аннотации, «автобиография как летопись и летопись как автобиография». Но узнавание сделает книгу настольной для всех, кому посчастливится ее иметь. Начав читать сборник, я поймал себя на том, что стал выписывать цитаты. Когда сохраняешь мысли и слова на бумаге или в компьютере, даешь сигнал своей памяти и почти всеведущему искусственному интеллекту – ИИ. Через некоторое время я понял, что просто копирую большие отрывки, где автор углубляется в философию времени, философию сознания, философию поведения, базируя рассуждения и на очень тонком и прочувствованном индивидуальном миропонимании, и на опыте человечества. Вот что значит – попасть в яблочко! Кстати, о нем в книге тоже подробно: об отношениях женщины и мужчины. Что можно, что важно. Как должно, а как не должно. Что первородно, что вечно.

37-15-12250.jpg

Елена Черникова. По следам
кисти: Эссе. – Литературное
бюро Натальи Рубановой /
Издательские решения,
2021. – 248 с.


Мы живем в новом информационно-культурном измерении, фактически в новом пространстве, из которого ностальгически пытаемся – кто-то чаще, кто-то уже все реже – периодически прорываться в привычное для себя прошлое бытие. Вот же оно, мы его видим через еще прозрачную, еще не замутненную пленку времени… Природу, созданный материальный мир, систему отношений. Но «то время» все дальше. Перестройка на одной шестой части суши земного шара, как горько шутили тридцать пять лет назад, но, к великому сожалению, сбылось, перешла в перестрелку. И в прямом, и в переносном смыслах. У Елены Черниковой как очевидца очень много о перекрестном огне действий, отношений, понятий. «Я проповедовала терпение в психоисторических условиях, неуклонно приближавшихся к боевым». Было чувство опасности, необходимость обороняться, терпеть, претерпевать и сосредоточивать силы для наступления. И наступило: ИИ вкупе с пандОмией (авторский неологизм Черниковой).

Понятие дома, о котором так много у Елены Черниковой, тоже меняется. «Мой любимый старый дом – точка сборки мира». Это правда! Но дом стал многослойной матрицей. В нем не только накладываются одни на другие мощнейшие волны информации, но и культура, ментальность и, что особенно важно сейчас, способность к коммуникации, свойственные для разных сообществ, наслаиваются друг на друга. А наш новый знакомый ИИ все явственнее и жестче подталкивает: переезжайте в новое измерение, где время и информация материальны, а вы – их крупицы. И Черникова предупреждает: давление нарастает. Но дом, как и прежде, должен остаться «точкой сборки», хотя квартиру следует воспринимать как услугу. Вечный синтез офиса, детской, спальни, морского берега и говорящих стен.

Собрание эссе Елены Черниковой – размышления о всевластии стремительно текущей бесконечной реки времени, которая на определенном отрезке, от одного края горизонта исторических событий до другого, была увидена и вдохновенно и с тончайшими деталями, в различных своих состояниях и проявлениях представлена писателем, пришедшим в нужный момент.

Это книга-размышление. Прочитав ее уже дважды, буду возвращаться к ней вновь и вновь.




https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-09-29/15_1097_matrix.html
завтрак аристократа

Андрей Смирнов Запасные. Весьма опасные! 1 сентября 2021

В русских войсках, одержавших первую победу в Первой мировой войне, каждый пятый был белорусом


19 июля (по новому стилю 1 августа) 1914 года началась Первая мировая война, а уже через шестнадцать дней 1-я армия русских вторглась на территорию противника, в Восточную Пруссию. Она же завязала и первое крупное сражение с противником - 7 (20) августа под Гумбинненом (ныне Гусев в Калининградской области России).


Бой под Гумбиненом. Плакат. 1914 г.
Бой под Гумбиненом. Плакат. 1914 г.

С величайшим напряжением сил, умывшись кровью, 1-я все же устояла под натиском 8-й армии немцев - и та на следующий день отступила.

Мы как-то не осознаем, что эту первую русскую победу в Первой мировой войне одержали не только собственно русские. Что каждый пятый дравшийся под Гумбинненом русский солдат и офицер был белорусом (а еще латыши, литовцы, поляки, евреи).

Белорусский призыв


Дело в том, что в мирное время европейские армии содержались в сокращенном составе. А с началом войны пополнялись призванными по мобилизации военнообязанными запаса, одни из которых шли на формирование новых частей (второочередных, по русской терминологии), а другие - на укомплектование до штатов военного времени тех, что уже существовали (первоочередных).

Чтобы выиграть время, доукомплектовывать первоочередные старались жителями той же местности, где часть стояла.

А войска, дравшиеся под Гумбинненом (то есть пехота и артиллерия III, IV и ХХ армейских корпусов), - это первоочередные части Виленского военного округа, в который - помимо Литвы, половины Латвии и нескольких районов нынешних России и Украины - входила почти вся территория нынешней Беларуси.

В стоявшем в Литве и Латвии ХХ корпусе запасные из Белоруссии (из Витебской губернии) пополнили один из восьми пехотных полков - 114-й пехотный Новоторжский.

В расквартированном в Литве, Латвии и Витебске III корпусе - уже пять из восьми: 99-й Ивангородский и 100-й Островский - из Витебской губернии, 106-й Уфимский - из Витебской1 и Виленской (в нее входила большая часть нынешней Гродненской области), а 107-й Троицкий и 108-й Саратовский - из Минской и Виленской2.

А в дислоцированном в Белоруссии, в Минской и Могилевской губерниях, IV корпусе - все восемь полков и обе артиллерийские бригады.

С учетом того, что в 1897 году в Могилевской, Минской, Витебской и Виленской губерниях белорусы составляли 66,9% населения3, а запасные в пехоте Виленского округа после мобилизации 1914-го - около 50% солдат4, получается: примерно 20% дравшихся под Гумбинненом - белорусы.

Схема Гумбинненского сражения 7 (20) августа 1914 г.

"Вялые" или "упрямые"?

Оценки тогдашних белорусских призывников - противоречивые.

По одной из них, Витебская губерния давала людей "смышленых, но с большою примесью хитрости"5.

Подполковник Александр Арефьевич Успенский (1872-1951).

Однако бывший командир 16-й роты Уфимского полка Александр Успенский вспоминал в 1932 году "славные загорелые лица" виленских и витебских запасных 1914-го. "Большинство из них были трезвые, опрятные хлебопашцы, а не фабричные заводские, тронутые пропагандой и кабацкой "культурой" [вырабатывавшими ту самую "хитрость", т.е. стремление увильнуть от обязанностей. - Авт.]"6.

Призывников из Минской и Могилевской губерний автор первой оценки характеризовал как "положительных, но немного вялых".

Из них, однако, выходили хорошие сверхсрочные унтер-офицеры7...

Другой русский офицер отмечал, что 159-й пехотный Гурийский полк, пять лет кряду получая призывников из Могилевской, из "отличного" стал "очень слабым"8. Третий, артиллерист белорус Александр Крыштановский, свидетельствовал в 1925 году, что среди пополнения, полученного в 1914-м IV корпусом из Могилевского и Оршанского уездов, "из Шклова, Копыся и др[угих] городов", "бросалось в глаза большое число "палечников""9. То есть отстреливших себе указательный палец правой руки, без которого нельзя стрелять из винтовки - а значит, и служить в армии.

Но в городах и местечках Могилевской губернии большинство населения составляли не белорусы, а евреи и поляки...

Наконец, еще в 1830-х военные отмечали, что характер "литовца" (так называли тогда белорусов - недавних подданных Великого княжества Литовского) - "упрямый"10.

Противоречие за противоречием... Но критерий истины - практика.

Атака германской пехоты. 1914 г.

Бой по-мински, витебски, виленски

Фронт Гумбинненского сражения протянулся с севера на юг на 50 километров. На северном русском крыле оборонялся ХХ корпус, в центре - III, на южном крыле - IV.

Немцы стремились окружить ХХ и III корпуса, и южная половина их клещей - XVII армейский корпус - навалилась на центр и южный фланг III корпуса. Аккурат на те части, где около половины солдат и офицеров были из Белоруссии, - на 99-й пехотный Ивангородский и 100-й Островский полки 25-й пехотной дивизии и на 106-й Уфимский, 107-й Троицкий и 108-й Саратовский полки 27-й пехотной.

...Ивангородцы и островцы - их подняли с бивака слишком поздно - вступали в бой, когда по назначенным для них рубежам уже била немецкая артиллерия. Отрывать окопы было уже некогда: цепи врага совсем рядом.

И все же западнопрусские 141-й и 176-й пехотные полки 35-й пехотной дивизии не смогли оттеснить их сразу: "белорусские" части сопротивлялись стойко. Контратаковали, сходились в штыки - и только часа через три отошли примерно на километр.

Часть островцев дрогнула и подалась в тыл11 - но оттуда уже шли на выручку роты 105-го пехотного Оренбургского полка 27-й дивизии. Помог огнем заменивший убитого командира 6-й батареи 27-й артбригады белорус капитан Петр Савинич - и дрогнувшие снова пошли в бой.

Опять отошли. Опять контратаковали. И остановили-таки пруссаков.

27-я дивизия окопаться успела. А пополнившие ее виленские, минские и витебские запасные служили срочную недавно и не успели еще забыть солдатскую науку. В Уфимском полку их удалось и попрактиковать в стрельбе.

И они били по цепям померанских 21-го и 61-го пехотных полков 35-й и восточнопрусского 5-го гренадерского и западнопрусского 128-го пехотного полка 36-й пехотной дивизии "выдержанно"12 и метко.

Отчетливо работали уфимские пулеметчики - которыми командовали белорусы штабс-капитан Александр Страшевич, поручик Константин Лагутчик и подпоручик Петр Кострица - и пушки 27-й артбригады.

И вот уже, писал бывший лейтенант 5-го гренадерского короля Фридриха I полка Курт Хессе, немцы залегают, и "никто не смеет даже приподнять головы, не говоря уже о том, чтобы самому стрелять"...

Снова атакуют немцы - и снова залегают.

И вот уже начинают отходить. Сначала "в относительном порядке, но затем в состоянии полного разложения"!

И вот уже бегут - некоторые аж до реки Ангерапп (ныне Анграпа), что в 15 километрах в тылу13!

"С наших наблюдательных пунктов можно было видеть потрясающую картину, как от нашего огня целыми рядами падали, словно подкошенные, бегущие вдоль шоссе и канав при нем немцы! Как бежали они в беспорядке, бросая по дороге свое оружие..."14

Начальник 40-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Николай Николаевич Короткевич (1859-1940)

.

Подвиг подпоручика Броновицкого

Под удар 36-й дивизии немцев попали и 157-й пехотный Имеретинский, 158-й Кутаисский и 159-й Гурийский полки 40-й пехотной дивизии (которой командовал белорус генерал-лейтенант Николай Короткевич и которую передали накануне из IV корпуса в III). Как и в 25-й, они вступали в бой порознь, и сдержать напор западнопрусских 129-го и 175-го пехотных полков им было очень трудно.

Особенно Гурийскому: командир полка полковник Михаил Уваров тоже вводил его в бой по частям (а сам потом боем не руководил). Его 1-й и 2-й батальоны внезапно попали у деревни Соденен под сильный артогонь и тут же - под удар пехоты. Немцы охватили батальоны с обоих флангов, прорвались через позиции 1-й роты, оттеснили соседа - Кутаисский полк...

Однако гурийцы - и в том числе раскритикованные могилевские запасные - "не побежали, а целый день вели бой, переходя все время в атаки"15. Бежавших в тыл (и в том числе "палечников") в 4-тысячном полку набралось лишь около 200, сдавшихся в плен - менее 93 (столько гурийцев пропало без вести). И это при 362 убитых и 682 раненых16.

Погибли командир 4-й роты капитан Евгений Шинкаренко, командующие 2-й и 7-й ротами штабс-капитаны Бронислав Малиновский (из крестьян Минской губернии) и Леонард Кобылинский (из дворян Гродненской губернии), подпоручики Николай Михайлов, Михаил Чикер (из крестьян Гродненской губернии), Юрий Лебедев и Михаил Пучков... Был момент, когда остатками двух батальонов командовал оглохший подпоручик белорус Яков Броновицкий.

Ставший офицером всего 26 днями ранее - 12 июля...

Контратаковал 3-й батальон подполковника Владимира Астаповича (из мещан города Игумен (ныне Червень) Минской губернии), и гурийцы все-таки устояли.

А "случаи отхода" немцев "имели место и здесь"17.

Залегшая стрелковая цепь русской пехоты. 1914 г.

Мужество 30-й "минской" дивизии

До командира IV корпуса приказ по армии с задачами на 7 августа не дошел, и он по собственному разумению двинул оставшуюся у него 30-ю пехотную дивизию по двум дорогам на Даркемен (ныне Озерск).

И 30-я наткнулась на целый немецкий корпус - I резервный.

Вести бой с двумя дивизиями - восточнопрусской 1-й резервной пехотной и западнопрусско-померанской 36-й резервной пехотной - ей было тем труднее, что ее бригады шли по расходящимся направлениям: 117-й пехотный Ярославский и 118-й Шуйский полки на деревню Гавайтен, а 119-й Коломенский и 120-й Серпуховской - на деревню Клешовен. А в Коломенском куда-то исчез командир, полковник Борис Протопопов ("человек совершенно не военный"18).

...Отлично работали пулеметчики Шуйского полка. Потом их командира, белоруса штабс-капитана Бориса Плещинского, смертельно ранило, а расчеты выбило.

Кто-то заменил их - и "максимы" заработали снова.

3-й батальон шуйцев, командование которым принял белорус капитан Леонид Ясновский, остановил напор врага на 1-й и 2-й батальоны, ведомые полковником Иваном Рупшинским (из дворян Минской губернии).

Полковник Владислав Игнатьевич Закржевский (1865 - после 1930).

Потом они все-таки отошли, но контуженный поручик Николай Шухардт собрал всех, кто подвернулся под руку, обстрелял наседавших немцев во фланг и тыл - и обратил их в бегство...

4-й батальон подполковника Владислава Закржевского (из дворян Могилевской губернии, уроженца Бобруйска) был атакован вдвое превосходящими силами, но сумел зацепиться за господствующую высоту.

Немцы несколько раз атаковали ее в штыки, залегали в 70 метрах - не давая окопаться, - но взять не смогли.

Генерал-майор Михаил Николаевич Виноградов (1868-1960).

Полковник Михаил Виноградов с 4-м батальоном 160-го пехотного Абхазского полка 40-й дивизии атаковал I резервный корпус во фланг...

И 30-я устояла против двух дивизий. Хотя управление ею, подчеркивал немецкий военный историк, "было очень скверное", выручили "прекрасная боевая подготовка" ее частей и их "высокий боевой дух"19.

Эту оценку можно применить и ко всем "белорусским" частям, дравшимся под Гумбинненом.

Оказавшимся не "вялыми" и не "слабыми" - героически "упрямыми".

1. Смольянинов М.М. Беларусь в Первой мировой войне 1914 - 1918 гг. М., 2017. С. 16.

2. Смольянинов М.М. Укрепление западного форпоста. Мобилизация в белорусских губерниях Российской империи в начале Первой мировой войны // Беларуская думка. 2013. N 5. С. 80; ГА РФ. Ф. Р-5956. Оп. 1. Д. 52. Д. 283 об.

3. Подсчитано по: Первая всеобщая перепись населения Российской Империи 1897 г. IV. Виленская губерния. Тетр. 3. (Последняя). [СПб.,] 1904. С. IX; V. Витебская губерния. Тетр. 3. (Последняя). [СПб.,] 1903. С. IX; XXII. Минская губерния. [СПб.,] 1904. С. VIII; XXIII. Могилевская губерния. [СПб.,] 1903. С. VII.

4. См.: Пономарченко В. О Гумбиненском сражении (по поводу статей в "Часовом" о Ген. Ренненкампфе) // Часовой (Брюссель). 1964. Июнь. N 456. С. 14.

5. Чарнецкий С.Е. История 179-го пехотного Усть-Двинского полка. 1711 - 1811 - 1911 г.г. СПб., 1911. С. 186.

6. Успенский А.А. На войне. В плену. Воспоминания. СПб., 2015. С. 14.

7. Чарнецкий С.Е. Указ. соч. С. 186.

8. ГА РФ. Ф. Р-5956. Оп. 1. Д. 51. Л. 25.

9. Там же. Д. 52. Л. 308, 308 об.

10. Свод военных постановлений. Ч. III. Кн. I. СПб., 1838. Прилож. С. 66.

11. Сверчков Д. 27 пех. дивизия в Гумбиненском сражении 7 августа 1914 года (по личным воспоминаниям) // Вестник союза офицеров участников войны. N 8. Париж, 1931. С. 23-24.

12. ГА РФ. Ф. Р-5956. Оп. 1. Д. 52. Л. 287 об.

13. Hesse K. Der Feldherr Psychologos. Ein Suchen nach dem Fhrer der deutschen Zukunft. Berlin, 1922. S. 22, 32.

14. Успенский А.А. Указ. соч. С. 43.

15. Пономарченко В. Указ. соч. С. 14.

16. ГА РФ. Ф. Р-5956. Оп. 1. Д. 52. Л. 317.

17. Hesse K. Op. cit. S. 37.

18. ГА РФ. Ф. Р-5956. Оп. 1. Д. 52. Л. 324.

19. Цит. по: Рябинин А. О генерале П.К. фон Ренненкампфе. Моя служба под его начальством и о Гумбиненском сражении, как я его понимаю // Часовой (Брюссель). 1965. Январь. N 463. С. 20.


https://rg.ru/2021/09/13/v-russkih-vojskah-oderzhavshih-pervuiu-pobedu-v-pervoj-mirovoj-vojne-kazhdyj-piatyj-byl-belorusom.html

завтрак аристократа

Княгиня Лидия Васильчикова Петроград, 1918

Из книги воспоминаний

Автор этих воспоминаний (написанных по-английски и мною переведенных) моя мать княгиня Лидия Леонидовна Васильчикова, родилась в Санкт-Петербурге в 1886 г. и погибла в Париже, попав под автомобиль, в 1948 г. Итак, она принадлежала тому поколению россиян, чья жизнь была разделена ровно надвое революцией 1917 г.

Семья Вяземских, в которой она родилась, происходила от полулегендарного варяга Рюрика, основавшего, по преданию, в IX веке первую правящую династию нашей страны. Да и сами Вяземские были удельными князьями в Смоленском великом княжестве до XV века, когда они перешли на службу к великим князьям (позднее царям) Московским, ставшим в начале XVIII века императорами Всероссийскими.

Этим, вероятно, объясняется, почему с раннего детства главной традицией, которую родители внушали ей и трем ее братьям, Борису, Дмитрию и Владимиру (Адишке), были не гордыня, чванство, классовые предрассудки и снобизм (как это иногда твердят невежды про дореволюционную русскую аристократию), а служение своей родине и народу, и более непосредственно — своим ближайшим соседям, крестьянам своих имений, бывшим долго их крепостными, но освобожденным за четверть века до рождения моей матери. Одна из наиболее важных глав ее воспоминаний посвящена сложным отношениям бывших хозяев и бывших крепостных, далеко неоднозначным и кончившимся кровавой трагедией.

Но ничто не омрачило годы ее детства, сперва в Астрахани, где ее отец князь Леонид Дмитриевич Вяземский служил губернатором и атаманом местного казачьего войска, и позднее в Петербурге, где он состоял товарищем министра Двора и главноуправляющим Императорскими уделами, доходы которых финансировали тогда еще многочисленных членов императорской фамилии.

В Лотареве, их любимом имении в Тамбовской губернии, она и ее братья были, еще молодыми, назначены любящим, но строгим отцом отвечать за благополучие отдельных отраслей хозяйства. К тому же, Дилька (как ее звали близкие и друзья) помогала учить местных ребят в школе и лечить в построенной отцом больнице, — что должно было ей очень пригодиться в будущем. Это продолжалось и зимой, когда семья возвращалась в Петербург, где она учила детей в приютах, и позже, во время русско-японской войны 1904–1905 гг., когда работала на складах Красного Креста в подчинении у своей матери, и в войну 1914–1917 гг., когда она сама руководила на фронте полевой больницей.

Двадцатилетней барышней, сопровождаемой английской гувернанткой, ее записали на шесть месяцев в Оксфордский университет, где уже училась ее подруга, Наталья Бенкендорф, дочь русского посла в Лондоне. Хотя английский язык был с детства одним из близких ей иностранных языков, она на всю жизнь еще больше прониклась уважением к достоинствам английских методов воспитания, и когда она в свою очередь обзавелась семьей, то всегда пыталась детям найти английских нянь и гувернанток.

Два года спустя она вышла замуж за князя Илариона Сергеевича Васильчикова и поселилась с ним в его родовом имении Юрбург в Ковенской губернии и там сразу погрузилась со свойственным ей энтузиазмом в общественную и благотворительную деятельность.

С самого начала войны 1914 г. и до развала наших армий летом 1917 г. ковенский Красный Крест, который моя мать возглавляла, установил сеть полевых больниц на Северо-Западном фронте. Отлучаясь с поля боя лишь на время родов двух своих младших дочерей, она постоянно оставалась там под неприятельским огнем, за что была награждена двумя золотыми Георгиевскими медалями «За храбрость».

Уже за первые месяцы рокового 1917 г. она лишилась двух братьев: Дмитрия, убитого шальной пулей во время уличных боев в Петрограде в феврале, и Бориса, растерзанного солдатами-дезертирами близ родного Лотарева в августе.

И теперь началась вторая половина ее жизни, отмеченная постоянными скитаниями, сперва в оккупированном немцами Крыму, откуда ей удалось ненадолго прорваться обратно в теперь уже «красный» Петроград, где ее немедленно арестовал и продержал в тюрьме зловещий глава местного ЧК Урицкий. Когда она вновь вернулась в Крым, там ее долго расспрашивала об увиденном жившая по соседству вдовствующая императрица Мария Федоровна.

В апреле 1919 г. моя мать с семьей покинула Россию навсегда и, через Константинополь и Мальту, осела в Западной Европе, где ей суждено было провести оставшиеся годы своей жизни — в Германии и Франции в 1920-х гг., в Литве в 1930-х, в Италии и снова в Германии до конца Второй мировой войны. Оттуда, рискуя жизнью или, по меньшей мере, под угрозой попасть в концентрационный лагерь, она организовала с помощью русских беженцев за рубежом и, затем, финского маршала барона Маннергейма всемирную акцию помощи советским военнопленным.

Осенью 1948 г., мечтая о возобновлении активной жизни, она снова вернулась в столь знакомый ей по первым годам эмиграции Париж, где я с ней в последний раз увиделся. Несколько дней спустя я уехал по делам ООН на Дальний Восток. Она же, как всегда спешившая, выбежала ночью в проливной дождь на улицу опустить в почтовый ящик письмо, и тут же, у подъезда дома, где она жила, ее сбила мчавшаяся вниз по бульвару машина.

Кн. Георгий Васильчиков

* * *


Когда мы приехали в Крым в сентябре 1917 года, в Гаспре, имении нашей любимой тетушки Софии Владимировны Паниной, проживали ее мать, тетя Настя со своим вторым мужем, стариком И.И. Петрункевичем. Если профессор П.Н. Милюков был официальным главой кадетской партии, то есть конституционных демократов, бывшей перед революцией самой влиятельной оппозиционной партией в Государственной думе, — Петрункевич являлся их «духовным отцом», иконой, перед которой все они преклонялись и от которой их партия получала вдохновение и приказания. Из-за его радикального прошлого мои родители постепенно прекратили видаться с его женой, и так как он сам никогда не переступал наш порог, я теперь впервые имела возможность с ним познакомиться. В отличие от моей жизнерадостной и стремительной пратетушки Насти, сам Петрункевич меня теперь поразил своей бесстрастной, даже толерантной манерой говорить о политике. Позднее мне объяснили, что такая толерантность обусловлена тем, что ему было совершенно безразлично, что я или кто-нибудь другой из посторонних изволит думать. Зато, если кто-нибудь из его партийных последователей усомнится в правильности партийного, то есть ЕГО личного мышления, с ними он поступил бы безжалостно.

Но и по другой причине я могла спокойно говорить с ним о политике этой зимой 1917–1918 годов. Хотя наши политические убеждения радикально расходились, у нас с ним был один общий враг — большевики. Будь он устранен, наши взгляды опять немедленно разошлись бы. Даже не соглашаясь с ним, я его находила увлекательным собеседником. Но все же, хотя его аргументы были всегда умными, весь его образ мыслей показался мне в основном отрицательным. Как лидер чисто разрушительной оппозиции он был, несомненно, внушителен, но, когда пришло время что-то создавать на развалинах того, что они помогли уничтожить, у него и его товарищей не нашлось ничего, чем разрушенное заменить. Вот почему, когда они оказались у власти в первом Временном правительстве, они потерпели полное поражение. И не потому что положение было, несомненно, трудное, а потому что у их идеологии не было ничего позитивного. Кадеты были в своем большинстве либеральными теоретиками, хорошими ораторами, едкими и эффективными критиками, но не умеющими добиться результатов. Когда я с Петрункевичем познакомилась, он был уже стариком, но даже теперь ни одна капля воды не разбавила его революционное вино, и, когда я слушала тот яд, который просачивался из каждой произнесенной им фразы, я невольно думала, каким он должен был быть опасным политическим врагом, несмотря или, скорее, именно из-за его невозмутимой внешности. Одних политиков можно обезвредить успехом, высокими званиями, почестями, всеми принадлежностями, присущими власти. К чести Петрункевича будь сказано, мне думается, ничто не смогло бы притупить его жало. Как часто бывает, его сын был консерватором, ставшим потом в США видным университетским профессором. Такой была и его первая жена, потомок анархиста Бакунина. Они приехали в Гаспру со своим сыном, совсем молодым мальчиком, оказавшимся не только консерватором, но даже ярым поклонником Романовской династии!


* * *


Когда после шести недель немецкой оккупации жизнь стала опять более или менее нормальной, мой муж уехал в Москву, где как член Поместного Церковного Собора политикой не занимался и ему ничего пока что не угрожало. Чего нельзя сказать о моем единственном уцелевшем младшем брате Владимире (Адишке), который там оставался с нашей скаковой конюшней и бумаги которого указывали, что он бывший императорский офицер. Я намеревалась поехать в Москву, прежде всего чтобы убедить его вернуться со мной в Крым, но также и чтобы забрать там некоторые мои вещи. Речь шла не о моих драгоценностях, не о нашем серебре, а лишь об одежде и обуви, которых было так трудно найти в Крыму. Конечно, если бы мы знали, что нас ожидает, то я первым делом спасла бы свои драгоценности!

Чтобы покинуть Крым, надо было получить у германского «komandantur» так называемый «ausweis». Это была невзрачного вида бумага, в которой значилось, что «Fürstin Wassiltschikoff samt Kammerfrau Elisa Bakis» («княгиня Васильчикова вместе со своей горничной Элизой Бакис») имеет право покинуть Крым и туда вернуться. Бумагу украшала громадная немецкая печать.

Наш путь пролегал через Севастополь в Киев, откуда я намеревалась отправиться дальше, в Москву. Мы доехали до Ялтинского мола с опозданием и встали в очередь за кем-то довольно распущенной внешности. Вдруг появился немецкий чиновник и, растолкав других пассажиров, протянул мне наши билеты со словами: «Bitte, Durchlaucht, gehen sie doch voraus!» («Пожалуйста, Ваше сиятельство, пройдите же вперед!»). Я была этим очень смущена, но моя горничная Элиза восприняла этот эпизод совсем по-другому, воскликнув: «Сразу видно, что немцы порядочные люди, дают даме пройти вперед!» Лишь после того, как мы расположились на палубе и пароход вышел в открытое море, я вспомнила, что я не забронировала заранее наши билеты и не распространялась о моем намерении поехать в Москву. Каким же образом наш «благодетель» знал мою фамилию? Другой эпизод подтвердил мое предположение, что немцы подозревали, что я еду с каким-то политическим поручением, например, от кого-нибудь из проживающих в Крыму членов императорской фамилии.


* * *


Положение в Киеве оказалось исключительно сложным. С самого начала войны немцы развили среди наших военнопленных активную пропаганду. Тех, которые происходили из Малороссии — так называемой Украины, держали отдельно в особых лагерях, обучали «украинской мове» и пичкали сепаратистской пропагандой. В Малороссии — «Украина» означает просто приграничную область — население говорит на языке, отличающемся от того, на котором говорят в Западной Галиции, долго бывшей частью Австро-Венгерской империи. Именно это западно-галицийское наречие немцы пытались теперь навязать всем малороссийским военнопленным.

После Февральской революции некий Семен Петлюра стал главой «Правительства независимой Украины». Поздней осенью большевики захватили Киев, а Петлюра и его коллеги бежали в Германию молить там об экономической и военной помощи против большевиков. Немцы обрадовались возможности захватить главную «хлебную корзинку» России, заняли «Украину» и посадили «украинское правительство» под тем же Петлюрой. Оно оказалось совершенно недееспособным. Тогда они заключили соглашение с так называемым Союзом хлеборобов, в который входили и помещики и крестьяне, те выбрали «гетмана» в лице Георгиевского кавалера генерала Павла Скоропадского из исторической малороссийской дворянской фамилии, — у которого, кстати, мой муж во время Первой мировой войны служил адъютантом, — и Петлюра был арестован. Однако, боясь русского влияния, немцы не дали Скоропадскому возможности набрать достаточное число так называемых сечевых полков, так что ему приходилось полностью полагаться на помощь, получаемую из Германии, и на расположенные в стране германские войска. Хотя он управлял единственной частью нашей страны, которая была освобождена от красного засилья, многие русские отказались с ним работать из-за его «сепаратистской» политики, сделавшей Малороссию как бы «вассалом» Германии.

Жил Скоропадский в построенной для Екатерины II знаменитым Растрелли бывшей резиденции генерал-губернаторов, — в которой, между прочим, в 1860-х годах проживал, в бытность его киевским и подольским генерал-губернатором, дед моего мужа! — где охрана состояла частично из «сечевиков», частично из немцев. Государственные дела проводились официально на «украинской мове», но так как, за редким исключением, мало кто с ней был знаком, чиновники говорили между собой на какой-то смеси русского, малороссийского и западногалицийского. Про это опереточное государство ходили уморительные анекдоты. И все же, захватив самые плодородные провинции России, немцы взялись энергично из них выкачивать все зерно и весь сахар, которые им удалось там выкрасть. Все это делалось методично и организованно, причем солдатам выплачивалось вознаграждение, соразмерное с числом продовольственных посылок, посылаемых ими домой. Будь вся эта территория захваченной с самого начала войны, ее исход был бы, возможно, другим, и вся мировая история была бы иной. Даже в 1918 году с занятием одной только Украины продовольственное положение в самой Германии заметно улучшилось, и теперь, когда наш фронт провалился, немцы могли рассчитывать на улучшение положения и на Западном фронте.

Пользовался своей фиктивной властью Скоропадский удивительно умело. Вряд ли кто-нибудь менее хитрый и менее гибкий сумел бы одновременно удовлетворить малороссов, которыми он правил, и немцев, по милости которых он этой фиктивной властью пользовался, и не коробить своих многочисленных русских подданных расчленением их отечества и получением своей гетманской булавы из вражеских рук.

Но отношения в Киеве между русскими и немцами были радушными более всего по другой причине. Перед тем, как немецкая армия достигла Киева, местные красные «хлопнули дверью», а именно перестреляли всех офицеров, которых они могли поймать, и всех, кто по возрасту походил на офицера или носивших известные им офицерские имена. К одной моей знакомой ворвалась такая группа остервенелых. Она им сказала, что в доме лежит покойник. «Что один лежит в гробу, — ответили они с гнусной улыбкой, — не означает, что другие там не скрываются». И дом был вновь обыскан. Некоторым удалось спастись просто чудом. Их жены, сестры, дочери последовали за убийцами и «откупали» своих. Другая моя знакомая — вдова с двенадцати- и пятнадцатилетним сыновьями — рассказала мне смущенно, как среди угрожающих ужасов, от которых жертвами пало столько киевских семей, она радовалась тому, что ее мальчики еще малы. Так много семей пострадали, стольких расстреляли или до смерти замучили большевики, что немцы появились как ангелы-спасители, к тому же гарантировавшие нормальную, стабильную жизнь. После трех лет войны, после месяцев красного террора начинался настоящий мир и возможность вернуться к нормальной жизни.


* * *


Но в 1918 году нам, русским, положение казалось безвыходным. Россия под большевистским ярмом разваливалась. Приграничные области одна за другой объявляли себя независимыми, по всей бывшей могучей империи развязалась анархия. Маршал Фош как-то сказал: «La France doit à la Russie de ne pas avoir été rayée de la carte de l’Europe («Франция обязана России тем, что она не оказалась стертой с карты Европы!») Но что сделали теперь союзники, которых мы спасли в 1914 году, чтобы помочь нам в нашей беде? Их поддержка Белых армий оказалась ничтожной. Удобно позабыв три года нашего лояльного сотрудничества во время войны, они теперь нас винили за постыдный Брест-Литовский договор, который заключила ими столь восторженно приветствуемая якобы «демократическая» революция, и потому нас клеймили как «изменников общего дела».

В Крыму, раз немцы вошли и, направляясь в Севастополь, прошли мимо нас, мы их почти никогда не видели, помимо часовых на главных дорогах и тех, кто работал в их «komandantur», где проверялись наши «ausweis».

В Киеве же положение было совершенно иным. Во-первых, немецкие войска были гораздо многочисленнее. Немцев было не только много на улицах, но их также принимали в частных домах. Не было и речи об их бойкотировании, как мы это делали в Крыму. Кадетский лидер профессор Милюков стопроцентно перекрасился, повернув спину нашим бывшим союзникам, пытался создать с немецкой помощью и поддержкой новый политический строй в России. И Милюков был далеко не одинок. Многочисленные политики и представители землевладельческих и промышленных кругов были его мнения и считали, что, раз бывшие союзники нас оставили, мы им более ничем не обязаны и не связаны.

Помимо постоянных киевских жителей, город кишел беженцами из Петербурга, Москвы и других городов России. Прекрасный город, один их красивейших в Европе, выглядел по-прежнему залитым солнцем и красочным, жители которого, казалось, только что очнулись от серьезной болезни. Только черные одеяния матерей, вдов и сестер, жертв красного террора, напоминали о чуме, которая недавно пронеслась по стране. Вспоминая Киев, каким я его видела в 1918 году, тем более ужасно сознавать, что лишь шесть месяцев спустя он окунется в тот же жуткий кошмар.






Кн. Лидия Леонидовна Васильчикова. 1912

Кн. Лидия Леонидовна Васильчикова. 1912






Князь И.С.Васильчиков и украинский гетман П.П.Скоропадский. Киев. 1918

Князь И.С.Васильчиков и украинский гетман П.П.Скоропадский. Киев. 1918





Журнал "Наше наследие" 2003 г. № 66

http://www.nasledie-rus.ru/podshivka/6613.php
завтрак аристократа

Надежда Ивановна Голицына Воспоминания о польском восстании 1830-31 гг. - 6

Н.И. Голицына (1796-1868) — дочь камердинера Павла I, графа И.П. Кутайсова и сестра командира русской артиллерии А.И. Кутайсова, погибшего в Бородинском сражении; оказалась невольной свидетельницей Варшавского восстания и последовавших за ним военных действий.


Начало см.
https://zotych7.livejournal.com/2910859.html и далее в архиве



ГЛАВА 10. От Клещели до разлуки с кн. Александром в Брестовице

23 декабря/5 января мы прибыли на ночлег в небольшое селение Клещелъ, где мне достались две довольно опрятные комнаты. По обыкновению общество собралось у меня. Вечером, когда мы пили чай, неожиданный визит нарушил однообразие наших собраний: из Петербурга приехал Кутузов, бывший адъютант Великого Князя. Он явился испросить согласие Его Императорского Высочества вернуться к нему на службу. Он был с радостью встречен своими прежними товарищами, коих не ожидал найти в таком беспорядке. Вопреки всему, что он уже знал о наших невзгодах, сей житель блестящей столицы едва ли понимал состояние, в котором застал нас. Удовлетворив его любопытство, мы, в свою очередь, принялись расспрашивать его о том, что говорили про нас в Петербурге и каким образом оценивали то, что случилось. Он был плохо осведомлен, как и вся столица, о ходе революции и о тех жестокостях, что последовали за роковой ночью, не имея других известий, кроме двух рапортов, написанных спешно, сразу после нападения на Бельведер. С тех пор не было дано никакого объяснения событий, которые потому были дурно истолкованы и даже извращены, и все действующие лица, увиденные издалека и сквозь хаос, были перепутаны между собою.

Хлопицкого, к примеру, в Петербурге обвиняли в государственной измене, потому что он объявил себя диктатором, а Красинского считали верным, потому что революционная партия отвергла его. Вот как обманчиво внешнее впечатление. Диктатор принял это звание только для того, чтобы иметь больше способов послужить русскому делу, спасти особу Великого Князя и успокоить волнение. Доказательством тому, что я утверждаю, служат все его действия в начале революции. Не он ли остановил грабежи в городе? Не он ли обеспечил отступление Великого Князя и всего войска (и пусть только задумаются о положении, в коем оказался бы Государь, если бы Его брат стал пленником мятежников)? Не он ли первый воспротивился всякой мысли о войне с Россией? Не он ли, наконец, за то, что слишком хорошо послужил нашему делу, подвергнулся брани соотечественников и, обвиненный в измене, был ими приговорен? Без уважения, которое он приобрел, впрочем, повсюду, он сделался бы жертвою своего рвения, но на сей раз судьба была справедлива, и Хлопицкий избегнул кровавых рук мятежников.

Красинский же, напротив, первые три дня предавался пьянству у Мокотов-ской заставы (вверенный его охране пост первостепенной для штаба Великого Князя важности), потом, после отъезда Его Императорского Высочества, вернулся в город и не погнушался встать на колени перед студентами, прося их поддержки, чтобы быть допущенным в число революционеров. Но он был слишком хорошо всем известен, чтобы внушить доверие кому бы то ни было, его отвергли и, вопреки неоднократным просьбам, смешали с грязью.

В Петербурге отдавали справедливость славному полку польских егерей, коего поведение было в самом деле достойно удивления, и винили Великого Князя за бездействие в первый момент восстания. По сему поводу возник спор меж нашими и гостем из Петербурга. Я воздерживаюсь от всякого суждения об этом, прежде всего потому, что нужно быть знатоком, чтобы судить о военных делах, а еще потому, что дальнейший ход событий совсем не доказал, что ежели Великий Князь отбил бы сколько-нибудь успешно первое нападение мятежников, то овладел бы городом и особенно польской армией, которая была проникнута самым скверным духом и, что называется, заражена. Нет сомнения, что было бы более достойно дать сражение в улицах или на площади Св. Александра, но как знать, каков был бы результат. Можно также предположить,что мятежники, видя противодействие Великого Князя, сделали бы вид, будто подчиняются, и тогда наши русские войска, всегда после победы неосторожные, чистосердечно замирились бы с польскими войсками, из чего последовали бы еще большие несчастия. Этот вопрос будет обсуждаться еще много раз, и новые факты разрешат его. Тогда же, как бы ни были различны мнения, все были согласны в одном: надобно благодарить Господа за то, что Великий Князь не оказался пленником.

Кутузов продолжил поход вместе с нами. Ему дали лошадь, но вскоре он утомился путешествовать таким манером среди снегов, колючих зарослей, полей и не иметь другого пристанища, кроме скверных лачуг, где мы ночевали на соломе. Так наш печальный отряд продвигался до Орли, куда мы прибыли 24 декабря/6 января и где должны были оставаться до 26/8. Орля есть жалкое селение, где нашлись только две чистые, но пустые комнаты, которые приготовили для Великого Князя. Мне же достался жидовский трактир (шинок). Ничто не могло бы дать верного понятия о грязи и вони, коими отличалось сие еврейское жилище. Вообразите себе комнату, в которой обитает жидовское семейство, совершенно закупоренную и где никогда не убирают. Когда я вошла туда, мне едва не сделалось дурно, и несмотря на мороз в 25°, я принуждена была весь день держать дверь открытой, топить печь и обкуривать комнату табаком, чтобы хотя немного освежить тяжелый, пропитанный вонью воздух жидовского шинка. Благодаря этим средствам, днем мы могли дышать, но лишь только закрывали дверь на ночь, как рисковали задохнуться. То был один из самых неприятных моментов нашего похода. Мы расположились на грязных лавках, которые вытащили на середину комнаты, и постелили на полу свежей соломы. Устроив таким образом наше жилище, я навестила княгиню. Она занимала комнату с выходом прямо на двор. Единственной мебелью там были стул, поставленный возле небольшого стола, и кровать. Княгиня усадила меня на кровать, но мой визит был коротким, так как отставший от нас Великий Князь прибыл со своим войском, и княгиня поспешила ему навстречу.

Мы выступили 26 декабря/8 января и ночевали в Нареве. Г-н Кутузов покинул нас в Орле, чтобы возвратиться в С.-Петербург, и уехал с поручениями от всего общества: каждому требовалось обзавестись чем-нибудь. Г-н Опочинин продолжил путь с нами. В Нареве мы были снова очень плохо устроены, и там я впервые за наше путешествие увидала насекомых, которых полным-полно в России (тараканы). Я промучилась целую ночь и на другое утро рада была уехать. Мы добрались до Яловки, имения, пожалованного в аренду отцу Кутузова. То было ужасное место, самого жалкого вида, где никто не смог устроиться и где нашлось только две крохотные чистые комнаты для княгини. Сама я вошла куда-то, чему не нахожу названия, длиною 3—4 сажени, где полом служили сваленные друг на друга старые доски, на которые, уж не знаю каким образом, нашли способ поставить длинный стол, но где невозможно было ни поместить другую мебель, ни настелить соломы. Мороз был чрезвычайный, и за неимением дров пришлось разобрать те самые доски и затопить ими печь, а воду для чая мы растапливали из снега. Видя, что мне почти невозможно будет ночевать в таком скверном месте, притом что впереди оставался лишь один переход (20 верст) до Брестовицы, где мы должны были провести несколько недель, я в первый раз решилась опередить все общество и отправиться к месту нашего назначения. Генерал Герштенцвейг имел любезность дать мне лошадей и одного солдата в провожатые.

Я выехала с сыном и горничною при двадцатиградусном морозе и, проплутав какое-то время среди полей, к 5 часам вечера добралась до Брестовицы, владения гр. Коссаковской. Въехав во двор, я тотчас заметила г-на Трембицкого, адъютанта Великого Князя, который был послан вперед, чтобы приготовить квартиру для Его Императорского Высочества. Я спросила, знает ли он, какое помещение предназначено мне. Он сказал, что я могу выбрать одно из двух, приготовленных для канцелярии Его Высочества. Между тем я приказала доложить о себе гр. Коссаковской. У нее я застала нескольких дам, и все они имели какой-то натянутый вид. Сама же хозяйка, едва упомянув о кровавых событиях революции, уверяла в своей преданности делу Государя и собиралась ехать в Вильно, а дом свой отдать в распоряжение Великого Князя. Я объявила ей, что Великий Князь приедет на другое утро. Она сказала, что хочет дождаться его и тронется в путь лишь после того, как выразит ему свое почтение. Графиня любезно распорядилась, чтобы в предназначенной мне квартире обновили мебель, и сама явилась взглянуть, имеется ли у меня все необходимое. Итак, я расположилась в трех небольших комнатах, не очень хорошо обставленных, но чистых, и прилегла на мягкую софу. Мне принесли книги из библиотеки графини, и я готовилась вкусить блаженство: в тепле, удобно вытянувшись, с книгою в руках, двумя свечами на столе и чашкою чая. После всех неприятностей, что преследовали нас, этот вечер походил на мечту. Прочие мои люди приехали к ночи, добрый князь Александр прислал их, беспокоясь обо мне. Сам же он провел эту ночь в Яловке, разбитый усталостью, окоченелый от холода, одолеваемый тучею тараканов.

Хорошо отдохнув, на другое утро я расположилась завтракать за круглым столом, и каково же было мое разочарование, когда ко мне вошел г-н Свечин [51]([51] Свечин Егор Васильевич (1796—1831), адъютант Вел. Кн. Константина Павловича, штабс-капитан Резервного корпуса. Убит в бою. [32] Полиньяк Жюль-Арман (1780—1847), герцог. Президент Совета министров и министр иностранных дел в конце царствования Карла X. Подписал королевские ордонансы, вызвавшие Июльскую революцию и отречение Карла X.), офицер, исполнявший должность квартирмейстера, и объявил, что мне следует уступить свою квартиру военной канцелярии и перебраться в другую часть флигеля, где было лишь две комнаты: одна очень маленькая, где я должна была поместиться с семейством, а большую заняли бы служащие. Сначала я стала упрекать Свечина, зачем он не исполнил приказа, позабыв написать мое имя на дверях в мои комнаты, как это делалось всегда, и зачем он предоставил мне расположиться там, где мне не следовало. Но высказав все это, я принуждена была перебраться и оставить уютный уголок ради худшего помещения. Однако, я не пожертвовала ему мебелью и велела перенести ту, что мне прислала графиня. Свечин не возражал, и я кое-как устроилась на небольшом пространстве, где нельзя было укрыться от ветра и холода.

К полудню прибыло все войско. Графиня приняла Великого Князя в отведенном ему доме, затем простилась с Его Высочеством и тотчас уехала в Вильно. Покуда мы устраивались в Брестовице, русская армия, вослед за нашими воззваниями, наступала с разных сторон. Дела в Варшаве запутывались все больше. Неистовые крики безумной молодежи заглушали голос народа, который требовал возвращения порядка и протестовал против демагогии, лишавшей его покоя. Земледелец встречал русские воззвания как обещание мира и благополучия, но якобинский клуб в Варшаве отвергал всякую возможность примирения, стремясь, так сказать, ввергнуть Польшу в пучину анархии.

Следует заметить, что кроме своей ненависти к нам, поляки и на сей раз (как всегда) выставили себя на посмешище своим подражанием Франции. Но они всегда бывали лишь карикатурою оной. В 1830 году французы, негодуя на глупого и злого министра, хотели восстановить нарушенную хартию и силою обстоятельств принуждены были драться на улицах, не покушаясь на жизнь Короля. Поляки же, словно настоящие убийцы, старающиеся напасть из-за угла, застали нас врасплох, с оружием в руках набрасывались на русских, которых встречали на улицах, в спектакле либо в ином месте, убивали под покровом ночи, крича при этом условные слова: «Русские режут поляков!» Между тем русские, ничего не подозревая, предавались своим занятиям либо светским развлечениям. Наконец, поляки намеревались поднять свои гнусные руки на Августейшую особу Великого Князя, который был представителем Царя и, как и Он, полагался на добросовестное соблюдение договоров, на честь и преданность этого неблагодарного народа и в тот момент мирно отдыхал. Не довольствуясь пролитием крови на улицах и во дворце Великого Князя, они развлекались, предавая казни портреты наших генералов. Поймав лазутчика, они заперли его в клетку и показывали за деньги всем охотникам поглядеть, которые, заплатив за вход, для потехи плевали тому в лицо. Разве подобные забавы достойны нашего века? Я уже не говорю об ужасных мучениях, которым подвергались наши храбрецы, к примеру, одной несчастной жертве сначала выкололи глаза, а потом уже нанесли ему смертельный удар. Другой несчастный, получив девять ран, сверх того был избит прикладами, а после около двух дней оставался безо всякой помощи, никто не захотел перевязать его раны (Гауке [53]([53] Гауке Маврикий Федорович (1775-1830), граф (1829), генерал от инфантерии. Участник наполеоновских войн в составе польских легионов. С 1826 г. военный министр Царства Польского. Председатель суда над арестованными членами тайных обществ, связанных с декабристами.), Блюмер). Разве таковые жестокости присущи не временам варварства?

Франция всегда была великой, независимой монархией, она покровительствовала своим соседям и завоеванным странам. Польша же с незапамятных времен была под скипетром или покровительством какой-либо великой державы, и вопреки всем попыткам подражать Франции, все ее усилия приводили лишь к новым разделам и новому чужеземному господству. Но едва Франция шевельнется, как и Польша почитает своим долгом прийти в движение. Всегда обманутая своим образцом для подражания, всегда рассчитывающая на поддержку, вечно отвергаемая и бессильная, Польша, без сомнения, ожидала французские войска и заранее полагалась на деньги, коими коварная подруга должна ссудить ее. Всегда неосмотрительная, Польша не принимала в расчет, что Франции, в тот момент возбужденной и раздираемой революционною гидрою, было не до помощи Польше в ее безрассудных проектах. Увидав, наконец, что предприятие, слишком обширное для одной Польши, провалилось без иностранной поддержки, главные делатели польской революции не погнушались прибегнуть к пошлой лжи и наполняли ею свои газеты, чтобы питать и, по возможности, усиливать возбуждение.

Неблагодарные, изменившие Монарху, который осыпал их милостями, они присвоили себе то, что принадлежало России, без стеснения завладели пушками и всеми военными припасами, наконец, повернули против русских орудия, которые Государь доверил их рукам для защиты от общих врагов. Но Господь уже готовил им тяжкую кару и вестники гнева Небесного уже появились в Варшаве: там не было согласия. Они обсуждали важный вопрос о войне, и мнения разделились.

Хлопицкий выступал против старого генерала Клицкого, покрытого ранами, поседевшего под знаменами Наполеона, возражал против неравной борьбы, безумного предприятия. Самые виновные хотели драться, самые умеренные желали договориться полюбовно. Якобинская партия поднимала зычный голос и, захватив неограниченную власть, хотела преобладать над мнениями. Аелевель домогался всевластия и для того охотно перешагнул бы чрез реки крови. Но Хлопицкий, тогда еще диктатор, арестовал его и закрыл якобинские клубы. Эта важная новость скоро дошла до нас, и можно себе представить впечатление, которое она произвела. Аелевель арестован!.. Разве два эти слова не заключают в себе панегирик Хлопицкому и не доказывают ясно, что он не был человеком, который поддержал бы мятеж? Многие поступки, украшающие жизнь этого человека, свидетельствуют о благородстве его чувств. Ветеран наполеоновских войск, герой дела при Памплоне [54]([54] Памплона — главный город испанской провинции Наварра. Во время испанской кампании Наполеона (1808—1813) подвергался длительной осаде.), с образованием Царства Польского он пожелал служить под нашими знаменами, но вследствие некоторых частных неудовольствий по службе подал в отставку и жил тихо и в бедности в течение 16 мирных лет. Когда в Варшаве возникло опасное положение, он, будучи всеми уважаем, согласился подчиниться пожеланиям нации, но только в видах быть полезным истинному благу, а не революции. Он пользовался своею властью, чтобы отвратить соотечественников от погибели, к которой они стремились. Среди волнений и патриотического неистовства, он имел мужество являться в собраниях с лентою Св. Анны, которую никто, говорил он, не смог бы помешать ему носить. Он предложил пропустить Великого Князя и настаивал на этом вопреки мнению кн. Любецкого и прочих, которые склонялись к его задержанию. Наконец, он вызвал наше восхищение своими решительными действиями против Лелевеля.

Великий Князь был в восторге, и это событие вернуло ему доброе расположение духа. Он собрал нас, чтобы провести вечер вместе, и не скрывал своей радости. Ради забавы он даже попросил Овандера [55]( [55] Овандер Василий Яковлевич (1790—1855), генерал-лейтенант. Участник Отечественной войны. Полковник л.-гв. Волынского полка (1824). Флигель-адъютант Свиты Его Императорского Величества (1829). В октябре 1831 г. произведен в генерал-майоры и назначен командиром л.-гв. Волынского полка.)записать ноты польского национального марша, и по его просьбе княгиня сыграла оный на фортепьяно, что стояло в гостиной. И в самом деле, было бы, чему радоваться, ежели бы судьба была милостива ко Хлопицкому. Великий Князь спросил меня: «Ну, что вы на это скажете? — Это прекрасно, Ваше Высочество, но Хлопицкий играет с огнем». Великий Князь задумался, казалось, он также опасался дурного исхода столь смелого поступка. В самом деле, мы радовались недолго. Вследствие возрастающей силы якобинской партии, а вернее, Промыслом Божиим, Своим перстом указующим бедствия, к которым влеклась Польша, мятежная партия взяла верх, и сам диктатор был арестован, судим и приговорен (о чем противно и писать) к виселице! Такова была путаница в головах поляков, что они приняли человека, которого только что возносили до небес, не могши не отдать ему справедливую дань уважения, за злодея, опасного и для них, и для общего дела. Но раздались возмущенные голоса, и Хлопицкий был спасен от постыдной казни. Обвиненный в измене и в желании избежать войны лишь из чувства предпочтения пред страною, поработившей Польшу, он отвечал, что если бы поляки вдруг подверглись нападению, то он просился бы стать в их ряды, чтобы доказать, что умеет драться, как они, но тем не менее протестует против войны с Россией.

Все эти известия скоро получались нами, и можно себе представить, как подействовал на нас арест Хлопицкого и все поведение народа, который предался ужасам анархии. Наконец, в Варшаве открылся сейм. Он собрался в той самой зале, где годом раньше Государь короновался пред лицом нации, упоенной радостью и проливающей слезы умиления. Взвесив свои интересы на весах глупости и самомнения, поляки перевернули вензель Государя* (* Имя Государя по-польски Mikolai; перевернув Его вензель, М превращалось в W, первую букву слова wolnosc (свобода). (Прим. авт.) и объявили о низложении Романовых с польского престола как не достойных занимать его. Сей последний поступок походил на фарс, и признаюсь, несмотря на важность события, я не смогла удержаться от смеха, да и не я одна. Великий Князь вторил мне, но, кстати сказать, делал это без ведома княгини, потому что настала минута, когда она не могла уже терпеть насмешек над своими мятежными соотечественниками. При ней мы сдерживались, но в ее отсутствие Великий Князь не щадил предателей.

Надо хотя на минуту поставить себя на место княгини, чтобы понять, какое настроение обнаруживала она тогда, будучи среди нас. Она видела неправоту своей неблагодарной родины, но также видела ее на краю гибели. Она обожала своего супруга, она всем сердцем привязалась к Августейшему семейству, коему принадлежала, но она видела его оскорбленным своими соотечественниками и готовым их покарать. Во всех, кто окружали предмет ее любви, она видела преданных защитников, но в каждом из них видела также руку, поднятую на Польшу, и среди почестей, ей воздаваемых, умела различить чувство мести против поляков. Приближение войны, которая должна была стать кровавой, участь Варшавы, казавшаяся неизбежной, та преграда, что навсегда воздвигалась меж ею и ее родиной, даже меж ею и ее родственниками, приводили ее в содрогание. Она желала бы помешать пролитию крови и в то же время восстановить Великого Князя в его правах, она желала бы удовлетворить Польшу, не вызвав неудовольствия России. Из-за всего этого она путалась в предположениях и расчетах, теряла голову, что отражалось на ее настроении.

Во время нашего пребывания в Брестовице Великий Князь принял генералов Палена, Муравьева, де Витта [56]
(
[56] Пален Петр Петрович (1778—1864), граф, генерал-адъютант, генерал от кавалерии. Участник кампаний 1806—1807 гг. и 1812—1814 гг. Командир 1-го пехотного корпуса (1827— 1834). В польскую кампанию участвовал в сражениях при Грохове, Остроленке, в штурме Варшавы. Член Государственного Совета (1834). Посол в Париже (1835). Генерал-инспектор кавалерии (1845). Муравьев-Карский Николай Николаевич (1794—1866), генерал-адъютант, генерал от инфантерии, член Государственного Совета. Участник кампаний 1812—1814 гг. и турецкой 1828—1829 гг. Командир Гренадерской бригады Отдельного Литовского корпуса (1830— 1831). За отличие при штурме Варшавы произведен в генерал-лейтенанты и назначен командиром 24-й пехотной дивизии. С 1838 по 1848 гг. в отставке. В 1854 — 1855 гг. наместник Кавказа и главнокомандующий русской армии, отличился при осаде и штурме Карса. Витт, де, Иван Осипович (1778—1840), граф, генерал от кавалерии. Участник наполеоновских и русско-турецкой (1828—1829) войн. За отличие в польской кампании награжден орденом Св. Георгия 2 ст. (1831). Начальник южных военных поселений.) и, наконец, фельдмаршала Дибича, который был встречен радостными кликами. Он произвел смотр несчастному полку гвардейской пехоты Его Высочества, построенному прямо на снегу во дворе. Раздались крики «уРа»« и сердце мое забилось, я давно уже их не слыхала, в ушах моих все еще звучали совсем иные крики той мятежной ночи. Великий Князь, одетый в парадный мундир, подошел к фельдмаршалу и отдал ему рапорт. Фельдмаршал шагнул к Августейшему страдальцу, поцеловал его в плечо и на несколько мгновений припал к груди Великого Князя. Эта сцена расстрогала всех нас. Затем балканский герой побывал у Великого Князя и тотчас после обеда возвратился в Гродно. Тогда же (3/15 января) г-н Опочинин простился с нами и уехал в Петербург. Многие служащие Великого Князя добрались к нам, среди прочих г-н Данилов [57]([57] Данилов Иван Данилович (1768 — 1852). Чиновник военно-походной канцелярии Вел. Кн. Константина Павловича. С 1832 г. сенатор.). Приготовления к войне шли стремительно, наши войска стекались со всех сторон.

Штаб Великого Князя поредел с отъездом некоторых беглецов, оставшихся без места и только докучавших. Все дамы, следовавшие за гвардией, возвратились либо в Петербург, либо во внутренние губернии. Одна я оставалась при княгине, потому что мой муж обязан был постоянно находиться при Великом Князе. До той поры я могла быть там, словно канцелярский пакет, но теперь я, как и прочие, поневоле должна была отказаться тащиться вслед за штабом. Великий Князь во главе резервного корпуса собирался переправиться через Буг и вернуться в Польшу, княгиня намеревалась ехать в Белосток, мне же не оставалось ничего другого, как с грустью проститься с моим дорогим кн. Александром и с нашим благодетелем. Доселе я весьма хорошо переносила холод и все ужасы похода, но тут я расхворалась и принуждена была лежать в комнате, походившей на погреб*(* Мы никак не могли истопить ее выше 6° тепла. (Прим. авт.). Княгиня имела любезность навестить меня на моем одре.

Через несколько дней я оправилась и стала готовиться к отъезду. Никогда не была я более грустна, как когда увидала, что мне непременно должно разлучиться с мужем, предоставить его участи, возможно, еще более суровой, часто оставаться без вестей и всегда дрожать за него. Я слишком хорошо знала, что он не покинет Великого Князя и что он желает, не будучи военным, подвергаться тем же опасностям, что и его шеф. Именно тогда я почувствовала, как тяготила меня революция, словно нож гильотины, висящий надо мною. Я ни на что не надеялась; стараясь заглянуть вперед, я видела там одни лишь несчастия. Муж ободрял меня и хлопотал о сборах в дорогу. Я получила новые доказательства верности моего камердинера Томаса: он прислал мне мой дормез, нагруженный вещами, а г-же Л<евицкой> [58]([58] Левицкая (урожд. Пражевская) Варвара Прокофьевна (1786—1837), жена генерал-майора М.И. Левицкого. Кавалерственная дама ордена Св. Екатерины.) предоставил возможность совершить в нем путешествие от Варшавы до Брестовицы, чем оказал услуги нам обеим. Мне надлежало ехать в Курляндию [59]([59] Курляндия — историческая область в западной части Латвии. После третьего раздела Польши входила в состав Российской Империи как Курляндская губерния (1795—1917).), где я владею землею. В Брестовице я нашла возницу-жида, который взялся перевезти вещи, полученные мною из Варшавы.

С тяжелым чувством приготовлялась я ехать в сторону, противоположную той, куда направлялся мой муж, и опять переносить все суровости зимы, тогда как кн. Александру предстояло встречать опасности другого рода. Невозможно было бы описать мрачное настроение, которое овладело мною в последние дни, что я провела в Брестовице. Все, что творилось в Польше, буря, грозившая губерниям, бывшим прежде польскими, посланцы Царства Польского, отправленные в Россию для исполнения ужасного посредничества, дух злодейства, витающий над нами, близкая война, наконец, разлука, которую времена тревог и несчастий делали еще более мучительною, разлука, которую столь многие обстоятельства могли сделать если не вечною, то, по крайней мере, очень долгою, все мои предчувствия — все делало горестными последние мгновения, которые я могла посвятить мужу.

Во время моего пребывания в Брестовице я дважды в день бывала у Его Императорского Высочества: к обеду и затем в 8 часов вечера. Накануне нового года все общество собралось у княгини, и я весьма приятно провела вечер. 1/13 января г-жа Левицкая, освобожденная из варшавского плена и ехавшая в Слоним, явилась к нам и обедала у Его Императорского Высочества. Я тоже была приглашена и с той поры обедала там каждый день. Всякий раз, когда Великий Князь присутствовал, беседу вел он.

В его отсутствие княгиня овладевала иногда разговором и, как я уже сказала выше, она не скрывала более чувств, волновавших ее. Во всем, что она говорила, всегда заметны были колкости, особенно в последнее время, и она явно метила в меня. Не одна я замечала это, и хоть я хорошо знала вполне естественную причину ее дурного настроения — дела в Польше,— признаюсь, однако, что я не чувствовала себя очень расположенною и дальше терпеть ее насмешки. Почтение, которое я к ней питала, признательность за милости Великого Князя, память о счастливых временах, что провела я при Их Особах, сдерживали меня, и я достаточно владела собою, чтобы не выйти из пределов должного уважения к княгине, а также к ее несчастиям. Но с другой стороны, чувствуя всю резкость такового обращения и несправедливость оного, я решилась, коль скоро княгиня будет обращаться со мною подобным образом, не бывать более в ее собраниях.

Как-то вечером, будучи в ее гостиной с месье Полем [60]([60] Александров Павел Константинович (1808— 1857), генерал-адъютант, генерал-лейтенант. Побочный сын Вел. Кн. Константина Павловича от французской актрисы Жозефины Фридрикс; крестник Императора Александра I. 27 апреля 1812 г. возведен в дворянское достоинство и записан юнкером в л.-гв. Конный полк. Поручик (1823), штаб-ротмистр Подольского кирасирского полка и флигель-адъютант Свиты Его Императорского Величества (1829). За отличие в сражениях с польскими мятежниками произведен в чин ротмистра, награжден орденом Св. Владимира 4-й ст. с бантом и золотою шпагой с надписью «за храбрость».) и кн. И. Голицыным, разговор по обыкновению коснулся польских дел, затем ускоренных приготовлений к войне, наконец, нашего отъезда из Брестовицы. Княгиня обратилась ко мне: «А вы когда едете? — Через 3—4 дня, Ваша Светлость. — Это вас огорчает? — Весьма огорчает. — Гм (насмешливым тоном), какое совпадение. — Я всегда желала бы быть в согласии с Вами, Ваша Светлость, но как Вы это понимаете? — Ах, вы говорите, что огорчены, но ведь до сей поры вы всегда были веселы. — Простите, Ваша Светлость, но у меня тоже были горестные и печальные минуты. — Вот этого-то мы и не видали (принужденно смеясь). Впрочем, вы-то счастливы, у вас есть муж и сын и нет причины жаловаться. — Да, Ваша Светлость, в этом отношении я счастливее других, и я много раз благодарила Господа за то, что спала на соломе, а не осталась с другими дамами в Варшаве. Но что касается горя ближнего, то я умела ему сочувствовать. — О, как это великодушно: горе ближнего! (насмешливо) — Я не притязаю на большее, чем у других, великодушие, но ведь естественно хоть как-то разделять общее несчастие. — О, этого-то мы и не видали (снова принужденно смеясь). — Мне не пристало спорить с Вами, Ваша Светлость, и если мои слова не убеждают... — О, судят не по словам, а по поступкам, что мы и видели, ведь вы постоянно бывали веселы и оживлены. — Что до этого, Ваша Светлость, то такова моя натура, я умею владеть собою, я весела будучи в обществе, я легко вступаю в разговор, и даже когда у меня горе, какая-нибудь шутка может вдруг рассмешить меня, но от того мои переживания не уменьшаются. — В самом деле? (тут последовал язвительный смех) — Я не могу спорить с вами, Ваша Светлость».

Разговор коснулся гр. Палена, который в тот день обедал у Великого Князя. Заговорили про его наружность. «У него, — сказала я, — весьма меланхоличный вид. — О, вот лицо, на котором написана скорбь, — произнесла княгиня, обращаясь к Голицыну, — у него такой вид, будто он говорит: «Я разделяю ваше горе...» Затем, переходя от предмета к предмету, заговорили про воспитание. Я употребляла все усилия, чтобы не приписывать себе все обращенные ко мне насмешки. Княгиня сказала, между прочим: «О! Кто не получил истинное воспитание, кто не усвоил настоящие манеры, как я это понимаю, которые отличают человеческое существо, тот, верно, хуже животного, не правда ли, милый Поль?»



http://elcocheingles.com/Memories/Texts/Golitsina/golitsina.htm

завтрак аристократа

Надежда Ивановна Голицына Воспоминания о польском восстании 1830-31 гг. - 7

Н.И. Голицына (1796-1868) — дочь камердинера Павла I, графа И.П. Кутайсова и сестра командира русской артиллерии А.И. Кутайсова, погибшего в Бородинском сражении; оказалась невольной свидетельницей Варшавского восстания и последовавших за ним военных действий.


Начало см.
https://zotych7.livejournal.com/2910859.html и далее в архиве



ГЛАВА 10. От Клещели до разлуки с кн. Александром в Брестовице (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2922558.html


Заговорили про некоторые французские обычаи. Голицын говорил, среди прочего, что французы не имеют привычки разделять трапезу со своими гостями. Я сказала на это, что не следует забывать, что во Франции еда вообще не является важным делом, что когда французы принимают кого-нибудь с визитом, то думают только о беседе, а не о том, чтобы предложить поесть, но что у нас совсем иначе, ведь мы переняли обычай Востока и особенно китайцев, и когда случаются гости, подаем на стол чай в любое время дня или же сласти. Я намеревалась продолжить свои замечания про разные обычаи, но княгиня прервала меня вопросом: «Но кто говорит про Россию, кто вам говорит про русских? — Князь Голицын русский, как и я, Ваша Светлость, и ведь позволительно сравнивать обычаи разных народов. — Никогда не следует сравнивать, это ужасная манера. Князь прав, есть что-то невежливое в этой французской манере. Но французы, которых я знавала, старики, и корки хлеба не съели бы, не поделившись. — (Я обратилась к Голицыну) Князь, ведь это противоречит тому, что вы только что сказали на их счет. — Но они, сударыня, <— сказала княгиня —> были не в своем отечестве. — Ах, они, должно быть, получили воспитание в другом месте. — Разве ваша гувернантка не предлагала вам позавтракать, когда вы приходили к ней? — Мы всегда ели вместе за одним столом, Ваша Светлость, и моя гувернантка не имела случая предложить мне позавтракать или пообедать. — А если бы вы пришли в ее комнату? — Мы не ходили туда в час завтрака, потому что ели все вместе. — Но она, по крайней мере, должна была сказать вам об этом, научить вас быть вежливою! — Ваша Светлость, в России таким вещам не учат, это усво-яется от рождения.» (Я записала здесь этот диалог, только чтобы сохранить его как нечто необычайное в моих сношениях с княгинею).

Княгиня явно впадала в противоречия. С досады или от раздражения она не могла отстоять свое мнение и только искала, так сказать, цель для своих стрел: я была выбрана и до той поры выдерживала ее нападки с твердостью и почтением. Но после того вечера я решилась не бывать у Его Высочества до моего отъезда. На другой день, когда камердинер Великого Князя явился в обычный час звать нас к обеду, я велела сказать, что нездорова, и кн. Александр отправился один. Вечером то же приглашение и тот же ответ. Так продолжалось несколько дней, в течение которых месье Поль и другие бывали у меня. Завтракая у меня и видя меня здоровою, Поль спросил, буду ли я обедать у Великого Князя. Я сослалась на ничтожный кашель и не вышла из дому. Я знала, что Великий Князь несколько раз спрашивал обо мне, но княгиня не выказала такого же желания видеть меня.


Наконец был назначен день моего отъезда. Я собрала все силы, чтобы расстаться с бедным кн. Александром, сердце мое сжималось, все содействовало тому, чтобы сделать нашу разлуку ужасною, но иначе было нельзя, надобно было ехать. Как ни оскорбительно было обращение со мною княгини в последние дни, но я не могла бы уехать, не простившись с нею и с Великим Князем, коего любезность ко мне была неизменною. Он дал мне еще одно доказательство оной (то было последнее, которое я получила от него). Чтобы я была в большей безопасности во время путешествия через Литву [61]([61] Литва — до 1840 г. так нередко именовались Виленская и Гродненская губернии, вошедшие в состав Российской Империи после третьего раздела Польши.), Его Императорское Высочество дал мне одного из своих казаков (Дербенцова), наказав тому сопровождать меня до моего имения и приготовлять мне лошадей. Я была глубоко тронута такою отеческою заботою и накануне отъезда послала доложить о прощальном визите. Я была приглашена к обеду, и княгине снова вздумалось пускать в меня стрелы. Генерал де Витт также обедал в тот день.



Вполне понятно, что единственным предметом разговора был план взятия Варшавы. Полушутя, полусерьезно говорили про то, как покорить город голодом, и Великий Князь все обращался ко мне. Де Витт предлагал брать город по частям, сначала одну улицу, потом другую. Это не нравилось княгине, но генерал утверждал, будто таким образом город можно сберечь. Великий Князь все возвращался к тому, чтобы отрезать город от съестных припасов, и объяснял мне, что такой способ действий лучше. Подхватив его слова, обращенные ко мне, я сказала: «Лечить Варшаву гомеопатическим способом.» Я вовсе не думала, что эти немногие слова, гораздо менее резкие, чем все, предложенное перед этим, будут замечены и на свой лад истолкованы княгинею. Она вспыхнула, но Великий Князь, продолжая разговор, завел речь про нового главнокомандующего польскими войсками кн. М. Радзивилла. Я сказала, что такой начальник нам вовсе не страшен. «Кому это — вам? — спросила княгиня. — Русским, России! — Ах!.. Так сударыня есть Россия!» Мое положение было довольно затруднительно между шутками Великого Князя, на которые следовало отвечать, и обидчивостью княгини, которую следовало щадить.

Когда встали из-за стола, я воспользовалась удобною минутою, чтобы поблагодарить Великого Князя за все его милости и за провожатого, которого он изволил мне дать. Княгиня наконец-то почувствовала, что огорчила меня, и смягчилась. Великий Князь задержался лишь на несколько минут и удалился с ген. де Виттом. Я простилась с Его Императорским Высочеством...(то было последний раз в моей жизни). Я также намеревалась удалиться, но княгиня удержала меня и вновь коснувшись польского вопроса и предстоящей кампании, заговорила более мягким тоном, что нашло отзыв в моей душе. Как и она, я чувствовала весь ужас междуусобной войны, я не чужда была столь многим узам, которым суждено было разорваться. В полном согласии мы обе пожелали, чтобы все устроилось полюбовно. Мне удалось объяснить княгине, что именно это имела я в виду, говоря, что все, быть может, закончится к лучшему. Она была растрогана, пожимала мне руки, и я простилась с нею, заливаясь слезами. Я была слишком взволнована, чтобы много говорить. Я поблагодарила ее за все ее милости. Она плакала, обнимая меня, и я вышла из гостиной, задыхаясь от рыданий.

Великий Князь снова прислал за мною с приглашением к вечернему чаю, но я не могла, будучи расстроена всем этим днем, опять подвергнуть себя такому испытанию и провела грустный последний вечер у себя. Князь Александр ненадолго отлучился к Его Императорскому Высочеству, а все наши спутники по несчастию явились ко мне выпить чаю и посвятили мне последние минуты. Моя небольшая комната едва вмещала всех, кто пожелали выказать мне свою дружбу. Одни составляли для меня маршрут, другие занимались моим экипажем, третьи хлопотали о съестных припасах, и все высказывали мне свои сожаления.

Наконец, на другой день, 21 января/2 февраля 1831 года в 11 часов утра я покинула Брестовицу. Мороз был необычайный, термометр Реомюра показывал 20° при ярком солнце. Потребовалась вся неотразимая сила обстоятельств, чтобы разлучить меня с бедным кн. Александром. Я залилась слезами и рыдая прошла через походную канцелярию, полную служащих и штабных офицеров, пришедших проститься со мною. Все они проводили меня до моего дормеза, который невероятными усилиями удалось вытащить из снега, что намерз на полозьях. Крики людей, которым помогали все провожающие, привлекли внимание Великого Князя. Он подошел к окну и так стоял, покуда я не тронулась с места. Все, казалось, способствовало тому, чтобы удержать меня и не допустить моего отъезда. Дормез не двигался, и понадобился топор, чтобы освободить полозья, как понадобилась железная рука необходимости, чтобы оторвать меня от кн. Александра и от нашего благодетеля. Сия ужасная минута, всю тяжесть которой я ощутила, была всего лишь предзнаменованием тех горестей, которые испытала я впоследствии. С тоскою в сердце расставалась я с Великим Князем, будто предчувствуя, что более не увижу его!


http://elcocheingles.com/Memories/Texts/Golitsina/golitsina.htm

завтрак аристократа

Никита Окунев Дневник москвича 1917–1920 Книга первая - 12

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2897322.html и далее в архиве


1917 г.




10 ноября.

В субботу 4-го ноября уже совсем без выстрелов, но опять без банков, телефонов и трамваев, телеграф и почта начали действовать со вчерашнего полдня. Подается такая масса телеграмм, что мне пришлось на главном телеграфе стоять «в хвосте» целый час. Давал телеграмму сыну. Знаю, что он тревожится об нас, а еще более тревожусь я о нем. Теперь его положение, положение правоверного офицерика, прямо бедовое! Большевики командуют Москвой очень круто. Командующий Московским военным округом полковник Рябцев смещен, а на его место назначен солдат Муралов. Комиссар по гражданским делам Москвы М. И. Рогов. В Кремль не пускают, но я уже видел страшные язвы, нанесенные ему кощунственными руками: сорвана верхушка старинной башни, выходящей к Москве-реке (ближе к Москворецкому мосту), сбит крест с одной из глав «Василия Блаженного», разворочены часы на Спасской башне, и она кое-где поцарапана шрапнелью, наполовину разбита Никольская башня, и чтимый с 1812 года за свою неповрежденность от взрыва этой башни французами, образ Св. Николая Чудотворца уничтожен выстрелами без остатка. Старинные крепчайшие ворота исковерканы, разбиты и обожжены до жалкого вида, а в самом Кремле, говорят, разрушения еще страшнее. Как же это щадили его татары, поляки и французы? Неужто для нас ничего святого нет? Должно быть, так. По крайней мере я слышал, какой-то солдатишко, идя по Мясницкой, ораторствовал, «что там ихний Кремль, жись-то наша чай дороже». Подумаешь, до чего может дойти русский мужик своим умом! Хотя, разрушая народные святыни, он разрушает их все-таки для того только, чтобы кого-то там уничтожить, лишить жизни, а вовсе не для того, чтобы разворотить что-либо священное, целые века охранявшееся его же предками от нашествия иноплеменных и теперь уничтоженное его святотатственной рукой.




5-го ноября в воскресенье, слава Богу, спокойно. Можно было побывать в церкви и на Сухаревке. Вышли газеты меньшевиков. Конечно, протестуют против уничтожения свободы слова и печати, против разгона московской Думы, впервые избранной всеобщим голосованием. Протестуют против большевицкого террора, самочинных обысков и против попрания прав личности. Знаменательно заявление влиятельного большевика Луначарского. Он слышал об осквернении Кремля, о тысячах жертв и восклицает: «Вынести этого я не могу. Моя мера переполнена. Остановить этот ужас я бессилен», а потому — выходит из Совета народных комиссаров. Муралов объявляет о выборах командного состава в войсках, а тем генералам и офицерам, которые не будут избраны на командные должности, предлагает в двухмесячный срок уволиться в отставку. Значит, «ищи себе другого места». Похоже на то, что в недалеком будущем придет к нам в пароходство какой-нибудь бывший начальник корпусного штаба, всю жизнь посвятивший себя военной науке и службе, и будет несмело спрашивать, нет ли у нас каких-нибудь письменных занятий на самое ничтожное жалование, чтобы семья не подохла от голода… Больно! Кое-где пошли трамваи, а про телефон говорят, что его не скоро еще наладят.


6-го ноября в понедельник можно бы и делом заняться, но банки еще не открыты, а потому ничего не клеится. Театры не работают. «Буржуазные» газеты все еще не выходят. Из состава нового правительства ушло еще несколько «министров»: В. Ногин, А. Рыков, И. Теодорович, В. Милютин, А. Шляпников и Д. Рязанов (комиссар путей сообщ.). Уходят, не соглашаясь с засилием чисто большевицкого правительства, действующего лишь средствами политического террора. Арестован управляющий госуд. Банком Шипов. От него Совет комиссаров требовал выдачи 10.000.000 на экстренные надобности Совета. Но он имел мужество отказать в этом захватчикам власти.


7-го ноября во вторник пишут, что гласные Думы не допущены в Думу на заседание. Они собрались в Университете Шанявского и вынесли резолюцию с протестом против такого беззакония.

† Ошеломлен и глубоко огорчен неожиданным известием о кончине своего друга с детства Василия Ивановича Зотова. Вот человек, которому надо бы дожить до 90-летнего возраста, но скончался он 53-х лет, от самой ничтожной причины, которая, вероятно, не возымела бы своего смертельного действия, если бы то случилось не в эти проклятые дни. Прыщик на носу, — он его сковырнул, — образовалось рожистое воспаление — лечил первый подвернувшийся врач, у которого, конечно, руки тряслись от слышавшейся канонады, и получилось заражение крови, и наш веселый, всегда бодрый, моложавый, никогда серьезно не хворавший — мирно почил утром 7-го ноября. Позднее, на его похоронах 9-го ноября, у его могилы я слышал разговор двух простых людей, вероятно, с его фабрики: «Таких людей уж теперь не будет. Дай Бог ему Царство Небесное.» Вот истинная оценка доброго, великодушного и приветливого друга моего, вот мой венок на его безвременную могилу. Вечная ему Память!


† 8-го ноября в среду, наконец, вышли настоящие газеты, то есть — «Русск. слово», «Русск. вед.», «Утро России» и др. На первых страницах — траурное объявление о кончине многих московских обывателей, случайно погибших за эти дни или павших идейно. Царство им Небесное! Много скорбного, нерадостного и предвещающего новые народные бедствия помещено в этих газетах. Но во всех — надежда, что дело большевиков — только нарыв, который когда-нибудь да лопнет. «Русские вед.» прямо говорят, что: «Царство большевиков мертворожденно. Роковые слова «мене, текел, фарес» написаны на его стенах с самого его возникновения.» Статьи имеют такие заголовки: «На развалинах», «Апофеоз братоубийства», «Со взломом», «Трещина», «Украденный закон», «Братский бой», «Дни ужасов», «Террор» и т. п. В Петрограде правительство засело в Зимнем дворце, который порядочно испорчен стрельбой с Невы и с Дворцовой площади и разграблен. Министры были все арестованы, но потом оставлены под арестом только кадетствующие, т. е. Кишкин, Терещенко, Коновалов, Смирнов, Третьяков. Под Петроградом был бой казаков с матросами, которых было больше, чем казаков в 12–15 раз. И везде так. Вообще, за малым исключением, все солдаты, строго говоря «изменившие» Царскому правительству, еще раз за эти 8 месяцев успели изменить и другому правительству. Какой позор для нации! И как жестоко дралась эта рать громадная с небольшими кучками верных долгу! Никому пощады не было, убивали при этом священников, мирных граждан и даже не постыдились надругаться над «учителем революции» Г. В. Плехановым!


В министерствах никто не работает. Чиновники не признают новой власти. Все отбирается от них насилием. Все спуталось, все пошло к окончательной разрухе ужасающими скачками. Слухи о немецких победах не подтверждаются, но о победоносном шествии анархии по всей стране сообщается очень определенно. Железнодорожники, доведенные насилием и угрозами различных властей до отчаяния, грозят массовой стачкой. Тогда голод на фронте и в городах вступит в свои ужасные и неумолимые права. Горе России! Безумие овладело массами ее. Это гнев Божий!

Пуришкевича, конечно, арестовали.


Повреждений в Москве не исчислишь. Они и там, где я их видел (в особенности у Никитских ворот, где разбито и сожжено дотла несколько домов, от которых остались одни полуразрушенные стены. Там все погибло в огне: много живущих там и все добро, все имущество от подвалов до чердаков. И дома многоэтажные, с сотнями квартир.). В Кремле снаряды попали в Успенский Собор, в Чудов монастырь, в церковь 12-ти Апостолов, в Малый дворец и вообще, должно быть, пострадал наш Святой и седой Кремль больше, чем от нашествий иноплеменных. Пишут о многих разрушениях, пожарах, расстрелах, но Бог с ними! Лучше уж сказать сразу, что, в общем, надо бы хуже — да нельзя. Может быть, эти ужасные картины пробудят совесть восставших брат на брата и не доведут политическую борьбу до повторения таких ужасов. Да и нет возможности записывать обо всем протокольно. Это не по моим силам и не по моему настроению.

† Случайно серьезно ранен в ноги в своей квартире Брусилов. Как старик с ума не сойдет от такой превратности судьбы! Застрелился от невыносимого состояния духа старый московский общественный деятель Ф. Ф. Воскресенский.

Казаки на Дону, что называется, окопались: ни к нам не идут на помощь, ни угля и хлеба нам не дают и к себе никого не пускают.

Украина и Финляндия провозгласили себя республиками и тоже с презрением относятся к нашему бедствию. Погибайте, мол, коль не сумели объединиться.

Кавказ тоже что-то устроил у себя «самостийное». Распадается великая Россия, трещит по всем швам. В Бессарабии автономия.

Одна только Церковь силится удержаться, и дай Бог, чтобы «не одолели врата адовы». В воскресенье выбран по жребию Святейшим Патриархом Московский Митрополит Тихон. (На Церковном Соборе были избраны 3 кандидата: он и Архиепископы Антоний и Арсений.)


Сегодня объявлено, что временный Верховный главнокомандующий Духонин не исполнил распоряжения Ленина и К° о немедленном перемирии и за это смещается, а на его место назначается прапорщик Крыленко. Ловко! Можно ли идти дальше, и что за честь победоносному великому Гинденбургу состязаться с прапорщиком Крыленко. Не лучше ли просто прислать к нам в Россию немецких жандармов и городовых и разогнать всю нашу шатию «в сером», а разных Врыленко, Дубенко, Гнусенко, Ленина и коммивояжера Троцкого связать и поместить в дом умалишенных, а затем в союзничестве с другими нашими неприятелями и с англичанами, французами, американцами и японцами разделить Россию на части и взять ее со всеми республиками, автономиями и комитетами под строжайшую опеку. Искренне говорю и говорю, как любящий свою бедную родину, — дай Бог, чтобы это совершилось.

Сегодня опять праздник с музыкой, революционными песнями, процессиями и флагами. Приказано не торговать, не учиться, не работать, а идти на Красную площадь, где вырыты могилы для жертв революции, стоявших на стороне большевиков, † По-христиански и по-человечески говорю — упокой их Господи! Но душа не лежит к афишированию этого скорбного, но мрачного торжества. Я даже не пошел с утра за народом и провел день в тиши своей конторы за писанием этой роковой повести. Прости меня Господи и утешь осиротевших, но не дай торжествовать тем людям, которые сегодня распевали «Мы жертвою пали». Не было надобности в этих жертвах, и мирным путем можно добиться на земле Царствия Божьего. Нужно только быть всем безоружными.


На улицах расклеен приказ военно-революционного комитета о свободной выдаче в банках без ограничений сумм только по чекам на выдачу жалования служащим и заработка рабочим, а также необходимых для воинских частей, все же прочие выдачи ограничиваются 150 руб. в неделю. Такая чепуха, свидетельствующая о полном убожестве наших новоявленных администраторов. Ведь благодаря такому распоряжению вся торговая жизнь крупнейшего торгового центра остановится. Остановится и вся промышленная жизнь. Не имея возможности получать деньги за проданные товары, фабриканты не в состоянии ни купить материалы, ни заплатить рабочим. Черт знает, какое создается положение! Вот идиотство-то! А в Петрограде само «правительство» в лице Ленина и Луначарского (вернулся опять к власти, — видно, разобрался, что Кремль не настолько осквернен, чтобы плакать о нем) издало декрет о введении государственной монополии на объявления. Суть его в том, что печатание за плату объявлений в периодических изданиях печати, равно в сборниках и афишах, а также сдача объявлений в киоски, конторы и т. п. учреждения объявляется монополией государства. Печатать такие объявления могут только издания «временного рабочего и крестьянского правительства в Петрограде и издания местных советов р.с. и к.д.». Одним словом, большевики осуществляют легендарный проект черносотенной газеты дореволюционного времени «Земщина» или повторяют страничку из «Записок сумасшедшего». Да и чего ожидать от них, когда Троцкий сказал, что «свобода печати — буржуазный предрассудок», а Ленин сравнил защитников свободы печати с людьми, «останавливающими идущую вперед полным паром революцию».


В районе Балом-Перонн английскими войсками захвачено 8.000 пленных и прорвана линия противника на 5 миль. Также сообщают, что английские войска, оперирующие в Палестине, находятся от Иерусалима только в пяти милях. Из армии несутся мольбы, жалобы и стоны самого страшного содержания: «Медлить больше нельзя. Не дайте умереть от голода. Армия Северного фронта уже несколько дней не имеет ни крошки хлеба, а через 2–3 дня не будет иметь и сухарей»… «Люди больны, раздеты, разуты и обезумели от нечеловеческих лишений», и т. д.

Большевики захватили московскую контору Государственного банка и арестовали ее управляющего В. Я. Ковальницкого.

Зима делает попытку установиться. Немножко выпало снегу, и сегодня был мороз до 10°.

К вечеру ходил на Красную площадь. † У самой кремлевской стены, напротив верхних рядов, погребены сегодня борцы за власть большевиков. Похороны были гражданские. Музыка и песни революции. Могилы вырыты на площади торжественно, а не где-нибудь в тиши кладбищ. Все это как-то не идет простому русскому человеку. В народе, окружающем могилы, было какое-то мстительное настроение: из-за буржуев погибли, вот мы им покажем! Я не без опаски крестился и шептал «царствие им небесное!» Может, такое мое настроение контрреволюционно?


15 ноября. В субботу 11 числа сильно расшиб руку, и до сих пор чувствую себя нехорошо. Газеты читаю усиленно и вижу, что царствование большевиков пока что укрепляется. Они делают что хотят, и никакие протесты, никакой саботаж на них не действует. Государственный банк и все российское золото в их руках, Ленин и Троцкий действуют самодержавно, напористо и безо всяких церемоний даже в международных отношениях. Крыленко поехал заключать перемирие, а так как Духонин не признает его, то еще неизвестно, кто у нас Верх, главнокомандующий. Обысков, арестов, запрещений, разгромов, декретов, забастовок и всего прочего такого так много, как будто вся Россия осаждена кругом беспощадным неприятелем и не знает, как жить, как быть.

† На Красной площади без церковной обрядности похоронено более 400 человек. 3-го числа на Братском кладбище состоялись трогательные похороны по христианскому обряду 37 молодых людей (юнкеров, студентов, сестер милосердия), погибших в неравном бою с большевиками. Говорят и пишут, что их провожала несметная толпа. На могилах говорились речи, из коих речь Н. И. Астрова довела меня до слез. Он сказал что нужно, и, может быть, его слова проймут озверевшие сердца наших настоящих властителей. Но едва ли они удосужатся прочитать описание этих похорон. Бедные молодые люди! Думали ли они, что сложат свои головушки на Братском военном кладбище от своих же братьев, с которыми, быть может, иные шли рука об руку на настоящем ратном поле против неприятеля. Упокой, Господи, их и пожалей плачущих и скорбящих о них!

Погода стоит тоже мятежная. Чего-чего не было за эти дни: и мороз, и снег, и дождь, и снежный ураган, и буря, как летом! Сейчас снег, можно ехать на санях, а через час он исчезнет, и опять поезжай на колесах.


16 ноября. Крыленко сообщает подробности, как командированные им три товарища ехали к немцам предлагать немедленное перемирие. Немцы обещали дать ответ к двум часам дня 19 ноября. Должно быть, примут предложение, и выйдет, что как бы «краденое» купят, потому что это предложение от власти, серьезно нигде и никем не признаваемой. Дальше Троцкий сообщает нашим союзникам, что если они не согласятся вместе с нами заключить перемирие, то он не остановится перед заключением мира только с Германией.

Англичане заняли Иерусалим и объявили евреям, что те могут устраиваться в Палестине и основывать свое свободное государство.

Вчерашнее заседание Думы Московской (не в Думе, а в Университете Шанявского) было прервано солдатами, присланными военно-революц. комитетом. Было бурно, и кончилось тем, что гласные разъяснили солдатам цель их собрания и нелегальность действий новой власти, и солдаты, как везде и всегда, и тут изменили, уже большевикам, т. е. остались в заседании Думы и, так сказать, участвовали сами в ее занятиях, кончившихся, конечно, резолюцией с протестом против самочинства большевиков.

Установился санный путь.


17 ноября. Духонин объявлен Лениным-Троцким «врагом народа», Черемисов арестован, и проч., и проч.

«Викжель» — общежелезнодорожная организация («Вежеталь», как по своей малограмотности я перекрестил ее), то, было не поддававшаяся власти большевиков, теперь объединилась с ними.

В «Дне» характеристика некоторых народных комиссаров. Большинство из них либо бывшие черносотенники, либо явные жулики или пьяницы. Нечего сказать — компания теплая! Недаром в России стоит такая теплая зима в этом году!

Опубликовано воззвание от «Временного правительства», подписанное и.о. Министра-председателя Прокоповичем, министрами Малянтовичем, Никитиным, Ливеровским, Масловым и другими социалистами «за прочих министров». В нем они заявляют о незаконности власти большевиков, не признают их декретов, переговоров о мире, и надеются, что скоро будет положен конец господству насильников, и просят поддержать Учредительное собрание, которое назначается на 28 ноября. В Петрограде выборы закончились. По числу голосов больше всех, конечно, получили большевики — 415.587, потом идут кадеты — 245.628, социал-революционеры — 149.644, все прочие — ничтожное количество. Всего в выборах участвовало 923.354 лица (чуть ли не больше 70 %).

Большевики взяли из Государст. банка «на экстренные нужды» 25 млн. Еще более или менее добросовестно.


18 ноября. Все-таки надо признать, что наши настоящие властители Ленин и Троцкий люди недюжинные. Идут к своей цели напролом, пренебрегая никакими средствами. Если это и нахалы, то не рядовые, своего рода гении. Керенский перед ними мелок. Он может умереть, но него лучше того, что писали весной и летом, — уже не напишут.

На каких-то тюфяках, после царских, спит он теперь, и где он теперь находит слушателей для своего пустомельного, выходит, красноречия? Кто-то сказал, что «если вы хотите узнать, что такое слава, то спросите о том поросенка, нюхающего воздух».

Кстати, о славе, о честолюбии: обнародован декрет об отмене «сословий, званий и чинов». Все теперь (по Ленину) «граждане Российской республики». Но кто теперь возгордится таким «высоким» званием?

А в прошлом году я, выходец из крестьян Владимирской губ. и с 1911 г. «мещанин Сергиевского посада», ожидал пожалования меня в потомственные почетные граждане, согласно представления о том О-ва для содействия русскому торговому мореходству. Хорошо, что не успел получить этого звания, а то, пожалуй, считал бы теперь себя обиженным.

В Омске, под председательством Потанина, образовалось особое для Сибири правительство, не признающее Российской власти.

Петроградскую Думу Совет комиссаров «распустил», также как и Московскую. Конечно, она не думает подчиняться, но что она может сделать, когда штыки теперь на службе у Совета, а не у общественного мнения! В Москве, вот, законная, но разогнанная Дума только говорит, а в Управу ее не пускают и там хозяйничают большевики, причем председателем новой Думы является некто Афонин — полуграмотный мелкий подрядчик.

В Петрограде, при представлении толстовского «Живого трупа», публика, увидав в последнем акте на сцене городового, сначала несмело, а потом бурно и дружно зааплодировала. Видно, «старый друг — лучше новых двух».

Солдаты решили всерьез, что война кончена и нечего околачиваться на фронтах и в тылу, и разъезжаются по деревням (кстати, надо же участвовать в разгроме помещичьих и частновладельческих хозяйств). И кто их теперь удержит? Это уже не дезертирство, а великое переселение серых народов. Может, к лучшему?

В Москве Совет рабочих вместо Ногина выбрал себе в председатели еще более левого большевика М. Н. Покровского.


20 ноября. Вчера исполнилось 40 месяцев войне, и она должна бы, по моему предсказанию, уже закончиться. И действительно — вчера начались переговоры парламентеров Крыленки с немецкими генералами о перемирии, но ведь эти переговоры того и гляди приведут к миру с немцами и к войне с нашими союзниками. Значит, запишем, что и после 40-месячных испытаний война еще продолжается.

Вчера же начались Москве выборы в Учредительное собрание. Подал свой голос за № 1, т. е. за кадетов, и от души желал бы им победить большевиков в этой бескровной войне. В общем, нельзя надеяться на преобладание кадетов в Учредительном собрании. Солдаты ломят влево напропалую. Войска могилевской Ставки было ощетинились против Крыленки, не пускали его в Ставку, но по последним известиям — Духонин оттуда уехал и она, все-таки, перейдет к большевикам. Все эти наши «спасители», и Корнилов, и Каледин, и Алексеев, и Духонин, храбры только соло, а нет чтобы сплотить вокруг себя многочисленную силу. Кажется, все они съехались в Новочеркасск, но это Ленина, Троцкого и Крыленко нисколько не пугает, и они уже командировали туда матросов и прочие «красоты русской революции», в лучшем виде расстреляют казаков или поднимут их против своих атаманов.

Большевики чувствуют себя не на шутку царями положения: в ответ на объявления министров Прокоповича, Никитина и К° издан «декрет» об аресте их, но те предусмотрительно разбежались. Может быть, тоже в Новочеркасск?


22 ноября. † В «Русском слове» напечатано потрясающее известие, что ген. Духонин убит в Ставке матросами-большевиками. Не верится даже, что свершился такой ужас. Честному генералу вечная память, а безумной революции позор, позор!

Вчера в Успенском Соборе состоялась интронизация «Святейшего Московского и всея Руси Патриарха Тихона».

Ставка, под угрозой прибывших гвардейцев и матросов, перешла во власть Крыленки, или «товарища Абрама», как кличут его в своей партии, а генералы Корнилов, Деникин и другие бежали из Быхова и направились, вероятно, в Новочеркасск. «Цо-то будет».

Арестованы генерал Маниковский, Петроградская городская Дума (вскоре освобожденная от ареста) и некоторые редакторы «правых» газет. Эти газеты ежедневно закрываются, а на другой день выходят уже под другим названием. Их типографии реквизируются и там печатаются «труды» большевиков. Такого гонения на печать не было и при царском правительстве.


24 ноября. Печальное известие об убийстве Духонина, к великому сожалению, подтвердилось. Сам Крыленко защищал его, но матросы до того озверели, что убитого Духонина продолжали расстреливать и терзать штыками. Такого варварства и от русских нельзя было ожидать.

Товарищ Керенский! Где вы сами, где ваши убаюкивания, где ваше железо, где ваши портреты, акционировавшиеся за десятки тысяч руб., где ваши глупые поцелуи, дифирамбы бабушкам и дедушкам революции, ваши страшные слова о власти медленной, но верной, ваши демократические куртки и панибратство с курьерами министерских домов, и зачем вы дерзаете еще обращаться к народу и к солдатам с бледными, выдохшимися уговорами «опомниться» и заявляете, что вы не сложили еще власти. Что толку для России, если она когда-нибудь опять попадет к вам? Ну вас к черту — уйдите от нас или спрячьтесь в свою скорлупку, которую бедная, неразумная Россия приняла было за ясли спасителя Родины. Никакого вам оправдания — вы не друг, а враг своего отечества, и враг не по идее, а по вашему человеческому ничтожеству!

На Кавказском фронте заключено перемирие и его предложил командующий турками Вестиб-Паша. Это все-таки похоже на что-то. А главные парламентеры — Шнеур и К°, начавшие с немцами мирные переговоры 19 ноября, уехали ни с чем. Немцы, видно, «краденое не покупают» и предложили нам то, что даже Ленину и Троцкому не понравилось, так что переговоры отложены на неделю и должны состояться в Брест-Литовске.

Про полковника Шнеур, нашего главного делегата в перемирии, пишут определенно, что это бывший охранник и шпион.

Корнилов двигается на юг уже во главе 7.000 ударников. Большевицкие герои двигаются с разных сторон к Дону. Заваривается новая каша, может быть, еще горшая, чем нас угощали в Москве.

Декреты продолжают «просвещать и развращать» Российское государство. Упраздняется Сенат, Судебные установления, Мировой Институт, Следственная часть, Прокурорский надзор и Корпорация Присяжных Поверенных. Будет один только «Военно-революционный суд». Одним словом, суд правый уничтожается, и будут судить нас «судьи неправедные».

Английским подданным выезд из России воспрещен, это за то, что англичане не выпустили наших двоих политических эмигрантов, вероятно задержанных там за какое-нибудь уголовное преступление, совершенное в Англии.

Кама, Волга, Ока и р. Москва встали. Навигация теперь закончена, с опозданием против обычного на целых полтора месяца.

В Москве из 1.150.000 избирателей в Учредительное Собрание явилось 764.763 чел., т. е. 66,5 %. Большевики получили 366.148 голосов и имеют 5 мест (Ленин, Скворцов, Бухарин, Игнатьев и Губельман), кадеты — 263.859 голосов — 4 места (Кокошкин, Маклаков, Астров и Новгородцев), социал-революционеры 62.260 — 1 место (В. В. Руднев). Прочие списки без мест.


27 ноября. Арестован Главный Избирательный Комитет Учредительного собрания. Причины довольно загадочны, но дело клонится к тому, что Учредительное Собрание будет сорвано большевиками. Они уже говорят, что при наличности Советов Учредительному Собранию делать нечего, а особливо в таком составе, когда в нем эсеров и кадет больше, чем большевиков.

Вышел новый декрет об отмене частной собственности на дома в городах. Вот так штука: не было ни денег, ни ценностей — был отцовский дом, нажитый его многолетними трудами, и вот теперь он не мой. Значит, если бы я его продал месяц тому назад, то были бы у меня вместо дома деньги, а теперь ни того, ни другого. Неужели этот декрет построен на научном основании? Кто же теперь ошибается так грубо: учители социал-демократов или их ученики?

Любой край теперь, кроме нашего, раем кажется, и тянет туда. Вот когда познается величие той истины, что «где справедливость — там и родина»! У нас же нет справедливости, стало быть, нет и родины!







http://flibusta.is/b/346233/read

завтрак аристократа

Павел Селуков из сборника "Халулаец" - 13

Несладкая история



Есть в мире сладкие места. Я щас не про физиологию, я про работу. Например, отдел материально-технического снабжения одного заводика, который рекламировать не буду, большой сладостью отличался. Я туда спецом устроился. Моему приятелю мужики с этого заводика медь таскали. А я решил туда трудоустроиться, чтобы... кое-что стырить. Мне свойственны далеко идущие планы. Я вообще стратег, если отбросить скромность. На самом деле, мне легко отбросить скромность, потому что я с детства предпочитаю целеустремленность.

А еще я красив той грубой прямолинейной красотой, на которую так падки чуть-чуть образованные женщины и сильно образованные мужчины. Некоторые склонны приписывать мне гипнотические способности, но здесь я решительно протестую. Любой гипноз в моем исполнении — это чутье и ум. Например, зашел я в отдел кадров и вижу: женщина лет сорока, на пальце полоска от обручального кольца, волосы у корней не прокрашены, маникюр есть, но самодельный и нанесен неровно, кожа оставляет желать лучшего, при этом — шея изящная, грудь очерченная, черты лица предполагают одухотворенность. Как с такой заговорить? А очень просто с такой заговорить, потому что заговаривать надо не с ней, а с вышивкой на стене. На вышивке море и корабль с парусом изображены при помощи «крестика». Это кадровичка с тоски и от одиночества соорудила. Чтобы о муже не думать, чтобы будущее в этом нитяном море утопить. Но зачем же топить, зачем так сразу, когда есть я?

— Потрясающие волны!

— Что?

— Картина. Я бы на вашем месте отодвинулся.

— Почему?

— Обрызгать может.

— Вам правда нравится?

— Очень. Я сам пробовал вышивать...

— Вы?!

— Я. А что в этом такого?

— Ничего. Просто мужчины обычно...

— Предрассудки. Когда одинок, надо же чем-то занимать вечера?

Кадровичка вздохнула.

— Вы одиноки?

— Как жертва кораблекрушения.

Кадровичка замялась. Я знал, что ей хочется спросить почему. Но она стесняется. Выдержав паузу, я ответил на незаданный вопрос:

— Жена погибла в аварии полтора года назад.

Здесь главное — не переборщить. Потому что жить без женщины три года — бобылячество, а полгода и флиртовать — свинство. А полтора — самое то. Ты как бы уже поскорбел всерьез и теперь делаешь первые шаги к новой жизни. Робкие такие шаги, как олененок Бэмби.

Кадровичка встрепенулась и спросила:

— А вам чего?

— Я хочу все поменять.

— Что поменять?

Кадровичка залилась густым румянцем.

— Все. Квартиру поменял, машину поменял. А к вам пришел, чтобы поменять работу.

— Вы на какую-то конкретную должность претендуете?

— Мне бы в отдел материально-технического снабжения.

— Там вроде бы все занято...

— Хорошо. Я попробую устроиться в другое место.

Когда такое говоришь, надо подпустить в голос обиду, но чуть-чуть. Кадровичка ведь не соискателя отшивает, а почти родственную душу. Ей тяжело. Пусть будет еще тяжелее.

— Постойте. Я позвоню Николаю Викторовичу. Может быть, получится что-то решить.

— Я на стульчике посижу. Мне отсюда картину видно. Можно?

— Конечно-конечно.

Понимаете, соль в том, что всем насрать на ее картину. Мне, конечно, тоже, но я хотя бы делаю вид, что нет. Вы замечали, что мы живем в поразительно честном обществе, где все фонтанируют правдой, которая никому не нужна?

Закончив говорить по телефону, кадровичка выбралась из своего закутка и подошла ко мне. Я поспешно вскочил. Вскакивать тоже надо уметь. Попробуйте вскочить на ноги так, чтобы женщина поняла, что вы не просто так вскочили, что вы не перед всеми женщинами так вскакиваете, а только ради нее.

— Есть одна вакансия, но вам она вряд ли подойдет.

— Почему?

— Ну, это грузчик-экспедитор.

— Я готов. Когда приступать?

— Сейчас оформим документы, и завтра можете выходить на смену. У вас ведь высшее образование?

— Разумеется. Вот.

Я положил на стол липовый диплом, липовый СНИЛС, липовый ИНН, липовый паспорт и липовую трудовую. С паспортом проще всего получилось: срезал бритвой фотку знакомого бомжа, а на пустое место вклеил свою. Самолетом, конечно, с таким паспортом лучше не летать, а вот на завод устроиться — вполне. К тому же я не планировал задерживаться надолго. Афера любит легкость, а когда долго — обязательно какая-нибудь тяжесть возникнет.

— У вас педагогическое образование?

— Да, но вы ведь знаете, сколько получают учителя? Кадровичка улыбнулась. Несмело, как вдова. Вдова вдовцу, хе-хе.

— У нас тоже зарплата небольшая. Восемнадцать тысяч плюс премия.

— На первое время — нормально. Осмотрюсь и сделаю у вас головокружительную карьеру.

— У нас.

— Что?

— Уже у нас.

— Да. Уже у нас.

В воздухе повисла пикантная двусмысленность. Это было лишним. Свидание и прочие сопли не входили в мои планы.

— Живете там, где прописаны?

— Конечно.

— То есть в сорок втором доме? На Пролетарке?

— Совершенно верно.

— А я в тридцать восьмом.

— Надо же! Так мы соседи.

Тут меня понесло, и я брякнул:

— Не хотите вечером прогуляться?

Со мной такое бывает — я как бы подчиняюсь роли, то есть стремлюсь к правдоподобному развитию персонажа, даже когда это вредит делу. Но здесь и кадровичка попалась интересная. Чувствовалась в ней какая-то глубина. Понятно, что я хотел чуть-чуть пощипать заводик и свалить в родную Мотовилиху. Однако не в одних же деньгах счастье? Хотя это я гоню, потому что именно в них.

— Хочу. Меня Ксения зовут.

— Антон. Где встретимся?

— Давайте в семь вечера у банка?

— Отлично. Мне сейчас куда?

— Выйдите из кабинета и сразу налево.

— А там что?

— Там вас сфотографируют на пропуск. Вот. Ваши документы. Трудовую я оставляю у себя.

— Тогда до вечера, Ксения?

— До вечера, Антон.

Вечером мне, понятное дело, пришлось переться к банку. В Мотовилиху я не поехал. Скоротал денек на малине за картишками. С заводом расклад выходил такой. Либо щипать его по-крупному — гасить водилу и уводить фуру с металлом. Либо по мелочи — тырить катушку медного кабеля через одну интересную дыру в заборе. Затихариться на заводе и дождаться ночи проще простого. Привезти катушку погрузчиком к дыре тоже не проблема. С катушкой вернее, но выхлоп всего пол-ляма. С фурой можно загреметь, зато и навар пять миллионов. Подельники не олени. Я не олень. Опера из УГРО не олени. Слишком много неоленей, чтобы все прошло гладко. Доиграв круг-стук, я остановился на катушке кабеля. Нахер. От пяти лямов мокрым пахнет, а тут еще эта Ксения.

К банку я подошел без пяти семь. Отгуляю скромно, завтра стырю катушку — и привет-пока. На юг мотану. Люблю гастроли. Там вообще можно просто спать с женщинами, а утром уходить с их сумочками в рассвет. Ксения пришла ровно в семь. В сарафане. Легкая такая струящаяся ткань аппетитно-бежевого цвета. И лицо другое. Будто она на работе маску надевает, а тут сняла, а под маской — жизнь. Блин, нет ничего вульгарнее влюбленного маравихера.

— Потрясающий сарафан!

— У вас все потрясающее, Антон.

— В смысле?

— Ну, сначала вышивка, теперь сарафан.

— Я вам не льщу. Говорю, что вижу.

— Куда пойдем гулять?

— Я недавно переехал, так что плохо знаю эти места. Ведите!

— Можно погулять по экологической тропе.

— Тут такая есть?

— Да. На Сочинской начинается.

— Тогда вперед!

Когда мы вошли в лес (до леса мы шли не молча, но так — обмениваясь ничего не значащими фразами), Ксения вдруг взяла меня под руку и прошептала:

— Не оборачивайтесь. За нами идет мой муж.

Я, понятно, обалдел. Какой муж — картина же?! Будущее утонуло в нитяном море.

— Простите, я не понимаю...

— Я недавно развелась. Он меня избивал. А теперь преследует.

— А как же полиция? Полиция как же!

Первый раз в жизни я заговорил про полицию.

— Участковому все равно. Я обращалась. Писала заявление. Насилу упросила, чтобы его приняли. Витя так-то неплохой, но когда выпьет или с кем-то меня увидит — в него прямо дьявол вселяется.

У меня в голове шумели сосны. Какой-то херов Витя, видите ли, идет за нами. Как же я неаккуратно «прочитал» эту Ксению. И чего теперь с этим Витей делать? Он ведь драться полезет, чучело.

— Ксения, а зачем вы пригласили меня на прогулку, если знали о таких... особенностях мужа?

— Ну, во-первых, меня пригласили вы.

— А во-вторых?

— Вам правду?

— Да уж будьте любезны.

Тропа сделала поворот, и я коротко глянул через плечо. За нами действительно шел мужик, и он был здоровенным. Вот что я за человек? Буквально на ровном месте влип. Ничего еще не украл, а уже страдаю.

— У вас широкие запястья. У моего мужа такие же, потому что он занимался боксом. Значит, вы тоже занимались. Плюс у вас плечи, толстая шея, тело тренированное.

— Про тело-то вы откуда узнали?

— А по движениям чувствуется. Движения-то не спрячешь.

Я посмотрел на Ксению новыми глазами. Врожденная способность к мимикрии, это ж надо. Она даже под речь мою моментально подстраивается. Блин, если я ее заполучу, мы такую кашу заварим, что любо-дорого!

— Ксюша...

— Да?

— Я тебя правильно понимаю — ты решила столкнуть нас лбами?

— Не совсем. Я просто положилась на случай. То есть согласилась пойти с тобой на прогулку.

— Лихо. И чего теперь будет? Предскажи будущее, Кассандра.

— А что тут предсказывать? Скоро Витя нас догонит и попытается тебя избить.

— Я ведь могу и убежать...

— Ты не бросишь меня в лесу с этим чудовищем.

Я помолчал. Дать стрекоча, конечно, очень соблазнительно. А если он ее убьет? Мусоров вызвать? Пока приедут. Витя, наверное, подшофе, так что медлить не будет. Что же делать? Да пошел он нахер! Порву, суку, первый раз что ли?

— Не брошу. Но за тобой должок.

— Переспать со мной хочешь?

— Нет. Хочу кабель.

— Какой кабель?

— Который на заводе лежит.

Короче, рассказал я Ксюше подноготную. А чего? Либо вербану, либо... Она все равно ничего не докажет.

— Ну хорошо. Украдешь ты кабель. А что потом?

— Потом поедем с тобой на юг. Месяца на три. Познакомимся поближе.

— То есть все-таки переспим?

— Ну конечно.

— Хорошо. Но давай поговорим об этом, когда выйдем из леса.

— Давай, правда, я...

Договорить не успел. За спиной хрустнули ветки. Я обернулся. Набыченный Витя несся к нам со всех ног.

— За дерево, Ксюша. Быстро!

Просить дважды не пришлось. Ксюша спряталась за дерево, а я остался на тропке. Витя оказался набыченным только с виду. Во всяком случае, ко мне он подбежал уже легкой трусцой, а метров за пять вообще остановился.

— Ксюха, пошли домой!

— Никуда я с тобой не пойду! Мы разведены! Исчезни из моей жизни, Витя, прошу тебя!

— Это ебарь твой, Ксюха? Ты ебарь ее, да?

Витю надо было вывести из равновесия, чтобы он кинулся. Мочить людей, когда они не в себе, проще, чем всяких хладнокровных засранцев.

— Конечно, ебарь. В жопу сегодня драл твою Ксюшеньку. Тебе, небось, в жопу-то не давала? А знаешь почему? Потому что ты олень, Витя.

Витя одновременно озверел, побагровел и кинулся в бой. Я скользнул вбок и подсек ему опорную ногу. Витя повалился на землю. Попытался встать. Я пробил с подъема в голову. Попал в зубы. Витя сплюнул и замотал башкой. Я ударил снова. Перевернул Витю на спину. Таких типчиков надо бить основательно, иначе они ничего не поймут. Я сел на него сверху и стал месить толстое лицо. Левой-правой, левой-правой, левой-правой. В такие минуты я ни о чем не думаю. В такие минуты я сосредотачиваюсь на костяшках. Указательная и средняя — больно ему. Безымянная и мизинец — тебе.

Тут из-за дерева выбежала Ксения:

— Что ты делаешь? Пусти его! Ты убьешь Витеньку!

Она налетела на меня с кулаками, а потом схватила за волосы и попыталась стащить с бывшего мужа. Я легко освободился от захвата и кувырком ушел в сторону. Ксения упала Вите на грудь и стала гладить его раскуроченную морду. Ну вот еб твою мать, а?

— Что ты с ним сделал? Что ты с ним сделал, убийца? Я тебя посажу, слышишь? Посажу!

Я приблизился и нащупал пульс. Нормально все. Я ведь не первый раз человека избиваю, чего уж прямо так-то... Хрен теперь мне, а не медный кабель. Хорошо, что не рассказал Ксении про поддельные документы.

— Ксюш...

— Пошел вон!

— Ты ебнутая, ты знаешь?

— Пошел вон, урод!

— Щас уйду. Один вопрос только. Та вышивка в отделе кадров... Она твоя?

— Нет. Дочь подарила.

— Ааа... Ну слава богу. А то я, знаешь, начал в себе сомневаться.

— Ты что несешь? Витенька? Витя?!

Витя стал приходить в себя. Не так уж сильно я его избил, как вы могли подумать.

Короче, Ксения сосредоточилась на муже, а я тихонько свалил. Нахер этот заводик, который я по-прежнему отказываюсь рекламировать. И Ксению с Витей нахер. И вообще всю Пермь. На юга поеду. Лучше уж курортные романы крутить, чем по таким блуднякам лазить. Вот уж где сладость так сладость, не то что здесь.




http://flibusta.is/b/585579/read#t23