October 7th, 2021

завтрак аристократа

Из книги Г.Г.Красухина "Мои литературные святцы квартал 4" - 7

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2909348.html и далее в архиве


                                                   Октябрь




7 октября



Новелла Николаевна Матвеева, родившаяся 7 октября 1934 года, в представлении не нуждается. Кто же не знает известного поэта, барда? Её песни выдержаны в традиции Александра Грина – волнующие таинственной экзотикой. Они у всех на слуху.

Стихов Новелла Матвеева написала много. Она их пишет с детства. Рискну привести не слишком зацитированные. Например, «Погоня»:

Счастливчик
В прозе и в стихах
Толкует о свободе
Но если есть она в верхах,
То нет её – в народе.
Так ущемлён не может быть
Никто в подлунном мире!
Ни свой домишко защитить,
Ни выступить в эфире
Не может русский человек!
А ежели, с разгону,
Негаданно, сквозь мрак и снег
Прорвётся к микрофону, —
То голос у него дрожит,
Как птаха на ладони…
Как будто всё ещё бежит
Он от лихой погони

Или вот это, которое мне тоже нравится выражением горестного чувства, мягким, но принципиальным декларированием собственных принципов:

Вы думали, что я не знала,
Как вы мне чужды,
Когда, склоняясь, подбирала
Обломки дружбы.
Когда глядела не с упрёком,
А только с грустью,
Вы думали – я рвусь к истокам
А я-то – к устью.
Разлукой больше не стращала.
Не обольщалась.
Вы думали, что я прощала,
А я – прощалась.



http://flibusta.is/b/460195/read#t8
завтрак аристократа

Фамильное дело: друзья Лидии Либединской отметили 24 сентября ее столетие

Леонид ГОМБЕРГ

27.09.2021

Фамильное дело: друзья Лидии Либединской отметили 24 сентября ее столетие



Жизнь Лидии Либединской, урожденной Толстой, вместила в себя несколько эпох, о которых она поведала в своих книгах, статьях, выступлениях по радио и телевидению, на встречах с читателями в самых разных аудиториях — от провинциальных библиотек до зарубежных университетов. Ее уход в мир иной был совершенно особенным. Майским днем 2006-го Лидия Борисовна в добром здравии и прекрасном настроении вернулась из туристической поездки по Италии. Вечером разобрала вещи с дороги, позвонила близким и легла спать. А утром не проснулась... «Счастливая смерть», — говорили ее коллеги.



ДЕТИ В ШКОЛУ СОБИРАЛИСЬ



1 сентября 1929 года Лида пошла учиться — в ту самую школу, которая потом станет известна как 25-я образцовая, где будут постигать азы наук дети Сталина, Молотова, Буденного, Бубнова, внучки Максима Горького и другие отпрыски деятелей Советского государства.

Один из самых болезненных ударов судьба нанесла девочке в тот день, когда ее не приняли в пионеры. Причин отказать прилежной отроковице в ношении алого галстука было три: к Толстым в гости ходил буржуазный поэт Хлебников, крестил Лидию эмигрант Вячеслав Иванов, а ее бабушка разговаривала по-французски. И все это, представьте, было правдой!

Однако через год все же приняли.



ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ



В начале февраля 1937-го в кинотеатре «Центральный» прошла премьера фильма Абрама Народицкого «Юность поэта». С огромной афиши на Пушкинской площади смотрел на прохожих смуглый мальчуган в лицейском мундире. Лида не знала, что исполнивший роль Пушкина-лицеиста артист был учеником школы, в которой она училась. Но вот картина вышла на экраны, и Валя вновь стал посещать уроки. Вскоре они оказались в одном классе и даже за одной партой, подружились. Вместе ходили в кино, писали сочинения, спорили о прочитанных книгах.

«Теперь в моей жизни все переменилось, — вспоминала много позже Лидия Борисовна. — Что бы я теперь ни делала, о чем бы ни думала, с кем бы ни разговаривала, я всегда помнила, что всего за несколько кварталов живет смуглый лохматый мальчик, и от его существования ярче светило солнце, оглушительнее звенела капель, выше и крупнее казались звезды. Так пришла первая любовь». Валентин познакомил Лидию с юными актерами, игравшими в фильме о Пушкине. А те сообщили ей, что по окончании съемок решили встретиться «всем лицейским братством» в Ленинграде в гостинице «Астория» — ровно через пять лет, 27 января 1942 года. (Встреча, естественно, не состоится: город на Неве будет задыхаться в кольце блокады, а ребята... кто погибнет на фронте, кто окажется в госпитале после ранения. Следы пропавшего без вести воина РККА Валентина Литовского затеряются в первые месяцы Великой Отечественной.)



БЕЗ ОТЦА



Тогда, в 1930-е, по радио и из газет москвичи чуть ли не каждый день узнавали о чудовищных заговорах против советской власти и лично товарища Сталина. Школьники, в том числе Лида, пытались разобраться в том, что происходило у них глазах, но учителя отвечали им стандартной формулировкой: «По мере приближения общества к коммунизму сопротивление чуждых классов растет». Мама и бабушка отмалчивались. Отец, который мог бы поговорить с дочерью о серьезных вещах, находился далеко: еще в начале 1935-го, после убийства Кирова, экономиста Бориса Толстого за его дворянское происхождение вычистили из Госплана; несколько месяцев он тщетно пытался найти работу в Москве; устроиться удалось в Алма-Ате, где его арестовали в 1937-м. (Борис Дмитриевич погибнет в 1942 году в лагере под Красноярском.)

В связи с арестом мужа у матери Лидии начались неприятности. Подготовленную к печати рукопись издательство вернуло, публиковать Татьяну Владимировну перестали совсем. Чтобы иметь хоть какой-то заработок, ей пришлось поступить на корректорские курсы, а потом трудиться (корректором) в газете «Красная звезда». Деньги теперь нужно было экономить. Весьма пригодилось и бабушкино умение вести хозяйство.



ПЕРВЫЙ БРАК



По окончании школы Лида поступила в Историко-архивный институт и вскоре вышла замуж за театрального художника Андрея Ширмана. В 1939-м у них родилась дочь Мария. Семейная жизнь не заладилась, не сложилась. Когда Лидия окончательно поняла это, она «запеленала Машу, бросила все, даже коляску, села с ней в такси и уехала к маме и бабушке в милый старый дом на Воротниковском».

(Весной 1943-го Андрей геройски погибнет: подхватив знамя из рук сраженного пулей командира, поведет бойцов в атаку.)

Война между тем стремительно приближалась к Москве, бомбежки все чаще накрывали столицу. Татьяна Владимировна настаивала на том, чтобы ее дочь и внучка эвакуировались вместе с писательскими семьями в Чистополь или Елабугу. Лидия упорно отказывалась, не желая оставлять близких. Все решилось само собой: в конце июля 1941-го ее тяжело раненный друг, художник Иван Бруни оказался в госпитале, организованном в клинике МОНИКИ (на Третьей Мещанской). Отныне ежедневно, иногда и ночами, она дежурила в палате, подменяя медицинских сестер.



РОМАН ДЛИНОЮ В ЖИЗНЬ



Однажды друзья попросили Лидию Толстую приглядеть за больным писателем, участником Гражданской войны, автором популярных в 1920–1940-е повестей и романов Юрием Либединским. Когда началась Великая Отечественная, он пошел добровольцем в ополчение и вскоре стал фронтовым корреспондентом газет «Красный воин» и «Красная звезда» (в дальнейшем не раз окажется на передовой в Сталинграде и под Курском, получит контузию). И хотя Толстая была намного моложе, они стали семьей. «Я была его сиделкой, секретарем, возлюбленной, — скажет Лидия Борисовна в одном интервью. — Это был не брак, а роман длиною в 18 лет».

После смерти писателя в 1959-м она оказалась вдовой с пятью детьми — четырьмя девочками и мальчиком. Младшей дочери в ту пору было всего семь лет.

(Всех своих чад Либединская воспитает достойными людьми. Сегодня, пожалуй, больше других известна Татьяна Юрьевна, жена известного поэта Игоря Губермана.)



ГРАФИНЯ ТОЛСТАЯ



Друзья часто называли ее графиней. В доме родителей на стене висел портрет Александры Щетининой кисти неизвестного художника конца XVII — начала XVIII века. Изображенная на картине женщина была супругой графа Андрея Толстого и родила ему множество детей, включая Василия (его правнук — дед Либединской) и Илью, деда великого писателя, которого классик увековечил в своем романе «Война и мир» в образе старого графа Ростова.

Среди прославленных предков Лидии Либединской были не только аристократы: прадед матери, крепостной крестьянин Тихон Ефимов был участником Отечественной войны 1812 года и за свои подвиги, а также безупречную двадцатипятилетнюю службу в армии удостоился потомственного дворянства.

В течение многих лет вокруг Лидии Борисовны в ее квартире в Лаврушинском собирались замечательные люди (писатели, художники, артисты, музейщики), садившиеся, как правило, за большой обеденный стол с самодельной белой скатертью. Оставляли на ней автографы, стихи, рисунки, а потом Либединская вышивала эти памятные знаки на свой особый манер. Со временем скатерть стала настоящим раритетом. На кухне удивляла гостей уникальная, занимавшая целую стену коллекция разноцветных и разноформатных разделочных досок. В канун Пасхи тут во всех комнатах зеленели овсы, повсюду были разложены великолепно раскрашенные яйца.



ЗЕЛЕНАЯ ЛАМПА



Творческое наследие Лидии Либединской велико. Она рассказала в своих книгах о Герцене, Огареве, Блоке, Горьком, а также о Вере Инбер, Борисе Чичибабине, Илье Сельвинском, Давиде Самойлове, Льве Разгоне... Многих из них Лидия Борисовна хорошо знала, с кем-то была дружна.

Старые книгочеи наверняка помнят выдержавшую несколько изданий «Зеленую лампу». Эту книгу высоко оценил Корней Чуковской, который назвал автора «чутким и зорким художником», умело воспроизводящим «дух Эпохи». Повествование там ведется от момента появления на свет Лидочки Толстой до смерти одного из зачинателей большой советской литературы Юрия Либединского. В процессе работы над переизданиями появлялись «вставные главы» о Николае Заболоцком, Алексее Крученых, Михаиле Светлове, Марине Цветаевой.

В 2000 году в одном из интервью Лидия Борисовна высказала свое заветное пожелание: «Хочу, чтобы не было никаких войн... Хочу, чтобы был покой и мир. Блок как-то написал, что все будет хорошо, и Россия будет великой, но ждать этого придется очень долго. Мы все этого так долго ждем, что заслужили право дождаться».





https://portal-kultura.ru/articles/data/335405-familnoe-delo-druzya-lidii-libedinskoy-otmetili-24-sentyabrya-ee-stoletie/
завтрак аристократа

Ю.Л.Менцин «Отступничество» астрофизика Иосифа Шкловского 21.09.2021

Проблема поиска разумной жизни во Вселенной носит гуманитарный, а не научно-технический характер









астрономия, космос, разумная жизнь, инопланетяне, вселенная, человечество, цивилизация Два визионера, английский физик Стивен Хокинг и советский австрофизик Иосиф Шкловский (на втором плане), скептически относились к возможности контактов с инопланетными цивилизациями. Фото с сайта www.master.sai.msu.ru



Успешное начало работы американского и китайского марсоходов вызывает двоякое чувство: с одной стороны, восхищение талантом и упорством коллективов ученых и инженеров, с другой – уныние от вида марсианского пейзажа. Снимки, сделанные на поверхности Луны, и то жизнерадостнее. Там хотя бы над головой ярко сияет наша Земля. Ученые утверждают, что информация, собранная марсоходами, поможет глубже понять историю происхождения и эволюции планет Солнечной системы. Возможно, удастся доказать, что на поверхности Марса когда-то была вода, а значит, и условия для возникновения жизни. Но то, что сейчас там нет смысла искать жизнь, тем более разумную, понятно даже самым романтически настроенным участникам эксперимента. Впрочем, не исключено, что такие поиски обречены на неудачу не только на Марсе.

«Подростковый оптимизм» человечества

В 1976 году выдающийся советский астрофизик, член-корреспондент Академии наук СССР, лауреат Ленинской премии (1960) Иосиф Самуилович Шкловский (1916–1985) опубликовал статью «О возможной уникальности разумной жизни во Вселенной», в которой предостерег от бесплодных, по его мнению, надежд на обнаружение внеземных форм жизни и разума. Шкловский утверждал, что число мест, пригодных для возникновения жизни, на порядки меньше, чем это считалось раньше. Поэтому неудивительно, что попытки обнаружить в нашей Галактике или за ее пределами какие-либо следы разумной деятельности – «космической инженерии», а если повезет, то уловить сигналы, подаваемые разумными существами, и даже установить с ними связь, ни к чему не привели.

Ученый писал, что, стремясь обнаружить во Вселенной жизнь и разум, мы не знаем, как они возникли на Земле, не представляем, какими путями может идти эволюция, но наивно полагаем, что все эти проблемы сможем решить, увеличивая мощность радиотелескопов, хотя уже имеющейся мощности достаточно, чтобы обнаружить сигналы искусственного происхождения с расстояния в несколько сотен световых лет. Если бы, конечно, эти сигналы были.

«Итак, – подвел итог ученый, – как нам представляется, вывод о том, что мы одиноки если не во всей Вселенной, то, во всяком случае, в нашей Галактике или даже в местной системе галактик, в настоящее время обосновывается не хуже, а значительно лучше, чем традиционная концепция обитаемых миров» (выделено И.С. Шкловским. – Ю.М.).

После выхода статьи многие обвиняли Шкловского в неверии в прогресс, мракобесии, предательстве идей, за которые в свое время отдал свою жизнь Джордано Бруно, и т.д. Возмущение критиков подогревало и то, что именно Шкловский, удостоенный Ленинской премии за его вклад в развитие космонавтики, был автором знаменитой книги «Вселенная, жизнь, разум» (1962).

Эта книга о перспективах изучения Вселенной и проблемах поисков внеземных цивилизаций принесла автору мировую известность. Она была шесть раз издана в СССР и несколько раз за рубежом и стала буквально Библией для многочисленных энтузиастов программ CETI (Communication with Extra-Terrestrial Intelligence) и SETI (Search for Extra-Terrestrial Intelligence). Среди них были выдающиеся ученые: Николай Кардашев, Карл Саган, Сергей Троицкий, Фред Хойл и др.

Сам Шкловский несколько раз был организатором и участником научных конференций по проблемам CETI и SETI, в том числе советско-американской конференции, проходившей в 1971 году в Бюраканской обсерватории в Армении. Так что возмущение по поводу «отступничества» ученого можно понять.

Впрочем, дело не только в отказе Шкловского от того, что он позже назвал «подростковым оптимизмом». Сама гипотеза об уникальности земной жизни кажется дикой. Если физические законы одинаковы во всей Вселенной, – а у нас пока нет причин сомневаться в этом, – то почему на каких-то планетах, входящих в иные звездные системы, не могли возникнуть условия, подобные земным, и, как следствие, способные породить разумную жизнь? Правда, мы толком не знаем, какие именно условия для этого нужны. Вероятность же существования планет, чья эволюция в точности повторила бы эволюцию Земли, ничтожно мала.

Отказаться от НИИ-центризма

Аналогичный переход к скептицизму в 1970–80-е годы проделал талантливый астрофизик, ученик академика Якова Борисовича Зельдовича – Викторий Фавлович Шварцман (1945–1987). В статье «Поиск внеземных цивилизаций – проблема астрофизики или культуры в целом?» (1986), вышедшей после ряда переделок за год до рано оборвавшейся жизни ученого, Шварцман писал, что, не зная, кем, о чем и ради чего должны вестись передачи из космоса, мы наивно полагаем, что оптимальным носителем таких передач являются радиоволны. Поэтому проблемы SETI сводят к использованию все более мощных радиотелескопов, а обитателей иных миров представляют себе подобиями современных научных сотрудников.

Эту разновидность гео- или скорее «НИИ-центризма» Шварцман удачно назвал «естественно-научным шовинизмом», поясняя, что проблема коммуникаций с иным разумом лежит в первую очередь в сфере самопознания человека и, следовательно, носит гуманитарный, а не научно-технический характер.

Ученый полагал, что внеземные послания могут быть подобны произведениям искусства, восприятие которых в отличие от научной информации возможно на разных уровнях, начиная с самого примитивного. Не исключено также, что такие послания могут носить характер непрерывно усложняющихся игр, в которые будут постепенно вовлекаться земляне.

Интересно, что задолго до статей И.С. Шкловского и В.Ф. Шварцмана серьезные сомнения в возможности контактов с внеземным разумом выразил польский фантаст Станислав Лем в гениальной, на мой взгляд, повести «Солярис» (1961). Лем отмечал, что, отправляясь в космос, мы должны быть готовыми к встрече с неведомым, то есть к встрече с принципиально новыми ситуациями, не имеющими никаких земных аналогов. Мы должны понимать, что развитие иных миров скорее всего шло путями, радикально отличающимися от земного, поэтому контакт с обитателями таких миров может или оказаться невозможным, или протекать в формах, недоступных анализу нашего разума и мы даже не поймем, что контактируем.

11-11-1480.jpg
Иосиф Шкловский считал, что для прогресса
фундаментальной науки важнее
не престижные и дорогостоящие полеты
к другим планетам, а развитие
внеатмосферной астрономии.
Фото РИА Новости


В качестве примера такой ситуации Лем придумал планету Солярис, единственным обитателем которой является мыслящий океан. Естественно, мыслящий не по-человечески, поэтому поначалу исследователи вообще не поняли, что имеют дело с мыслящим существом. Ну, а позже, когда попытки вступить в контакт были проигнорированы, исследователи попробовали облучить планету жестким рентгеновским излучением. Именно после этого океан-мозг начал с землянами жестокую игру, смысл которой обитателям станции, вращающейся вокруг Соляриса, был совершенно непонятен. В итоге один из членов экипажа станции покончил жизнь самоубийством, а другой, размышляя о взаимоотношениях (точнее, отсутствии таковых) между разумным океаном и людьми, отметил в разговоре о сложившейся ситуации нашу неспособность понимать иное и соответственно неготовность к изучению космоса: «Да не нужно нам других миров. Нам нужно зеркало. Мы не знаем, что делать с иными мирами».

Пытаясь обнаружить какие-либо сигналы от внеземных цивилизаций, мы должны учитывать, что уже сами понятия «сигнал», «цивилизация» и т.п. слишком земные, чтобы служить надежной основой для дальнейших поисков. Не исключено, что слишком земными являются даже такие фундаментальные понятия, как «жизнь» и «разум», и они не приложимы к тем формам бытия, которые мы можем обнаружить во Вселенной.

Поэтому, чтобы обнаружить такие формы, необходимо не наращивание мощности радиотелескопов, а совершенствование нашего мышления, преодоление его антропоцентризма, развитие способности видеть иное в хорошо знакомых нам явлениях. Не исключено ведь, что мы уже давно видим иные миры и даже общаемся с ними, но необходимо радикальное изменение взглядов на Вселенную и место в ней человека, чтобы осознать это. Исключительно важным примером такого изменения взглядов в свое время стало учение итальянского философа Джордано Бруно (1548–1600) о бесконечности Вселенной и множественности в ней обитаемых миров.

«О героическом энтузиазме» Джордано Бруно

Свои космологические воззрения Бруно изложил в диалогах «Пир на пепле» (1584) и «О бесконечности, Вселенной и мирах» (1584). Оба диалога, а также ряд других сочинений он издал на итальянском языке в Англии, где находился с 1583 по 1585 год. Позже, в 1592 году, уже будучи арестованным (по доносу) службой венецианской инквизиции, Бруно на вопрос следователя о сути своей философии сказал: «В целом мои взгляды следующие. Существует бесконечная Вселенная, созданная бесконечным божественным могуществом. Ибо я считаю недостойным благости и могущества божества мнение, будто оно, обладая способностью создать, кроме этого мира, другой и другие бесконечные миры, создало конечный мир.

Итак, я провозглашаю существование бесчисленных миров, подобных миру этой Земли. Вместе с Пифагором я считаю ее светилом. Подобным Луне, другим планетам, другим звездам, число которых бесконечно. Все эти небесные тела составляют бесчисленные миры. Они образуют бесконечную Вселенную в бесконечном пространстве».

Аналогичным образом Бруно отвечал и на допросах в тюрьме римской инквизиции, куда его перевели в 1593 году и где он находился вплоть до казни, состоявшейся 17 февраля 1600 года.

Важно подчеркнуть, что, хотя инквизиция проявила несомненный интерес к философии Бруно, казнен он был не за учение о множественности миров, как многие считают, а за антихристианство (Менцин Ю.Л. «Земной шовинизм» и звездные миры Джордано Бруно // Вопросы истории естествознания и техники. 1994. № 1. С. 59–74).

Так, еще будучи молодым монахом-доминиканцем, Бруно выбросил из кельи иконы, считая почитание их язычеством. Скандал, вызванный этим поступком, еле удалось замять. Позже он вновь был обвинен в ереси и, чтобы избежать суда, бежал из монастыря. В доносах на Бруно говорилось, что он издевался над непорочным зачатием, называл Христа обманщиком, дурачившим народ, и т.д. Наконец, изданные (!) им диалоги «Изгнание торжествующего зверя» (1584) и «Тайна Пегаса» (1585) представляли злые пародии на христианское вероучение. Так что оснований для осуждения Бруно у инквизиции было предостаточно.

Иначе дело обстояло с идеей о множественности миров, которую активно и свободно обсуждали античные и средневековые философы. Правда, Бруно внес в эту идею ряд фундаментальных новшеств и, кроме того, сделал частью своего проекта по созданию нового религиозно-философского учения, которое он в диалоге «О героическом энтузиазме» (1585) назвал «философией рассвета».

Бруно надеялся, что его учение преобразит человечество, позволив соединить новейшие научные достижения с древней магией. Кроме того, он мечтал, что «философия рассвета» станет новой религией человечества, придя на смену христианству, погрязшему в распрях и войнах.

11-11-2480.jpg
Проблема поиска внеземных форм жизни –
это прежде всего проблема изучения
человеческого мышления. И марсоходы
в этом не помогут.  Фото Reuters


Важной частью учения Бруно стала величественная картина бесконечной Вселенной, заполненной бесчисленными мирами, подобными земному. При этом Бруно, разрабатывая свои космологические идеи, внес радикальные новшества в древнее учение о множественности миров. В античной и средневековой философии считалось, что другие миры находятся за пределами нашей Вселенной, которая при этом рассматривалась как замкнутый и конечный мир. В центре этого мира находится Земля, окруженная небесными светилами. Другие миры мыслились как такие же, конечные и замкнутые вселенные, в центре которых должна находиться какая-то другая земля, окруженная какими-то другими светилами. В других мирах-вселенных может быть два солнца или три луны, может отсутствовать грехопадение и т.д., но каждый такой мир мыслился как геоцентрический и геоморфный с привычной нам оппозицией «верх–низ».

О том, где находятся эти миры-вселенные, можно только гадать. Видимые же нами небесные светила до Бруно не рассматривались как иные миры, так как считались неотъемлемой частью нашего мира. Именно Бруно был первым, кто увидел в звездах иные миры. Но для того, чтобы это увидеть, мало было считать звезды светилами, подобными нашему Солнцу, – об этом догадывались еще античные мыслители, – надо было еще радикально изменить представления об устройстве нашего мира. В этом Бруно помогла теория Коперника, согласно которой центром мира теперь становилась не Земля, а Солнце, то есть светило, подобное другим звездам. Поэтому Бруно, показывая на звезды, мог сказать – вот они, иные миры! Они перед нашими глазами, и мы видим их каждую ночь.

Несмотря на то что Бруно не был астрономом и его космологические построения не опирались на наблюдения и вычисления, созданная им картина Вселенной оказала огромное воздействие на развитие научного мировоззрения Нового времени. При этом, поместив другие миры в одном пространстве с нашим миром, Бруно превратил проблему их поиска из чисто умозрительной в техническую, подобную мореплаванию. Чтобы узнать что-либо о других мирах, надо «просто» добраться до них и до ряда планет Солнечной системы, пусть при помощи аппаратов, люди уже добрались.

По сути, вопрос о существовании иных миров и наличия в них жизни становился подобным вопросу о существовании и населенности других континентов, на который в эпоху Великих географических открытий был дан утвердительный ответ. Между прочим, ответ далеко не очевидный. Так, отправляясь во второй половине XV века в экспедиции вдоль западного побережья Африки, многие полагали, что на экваторе из-за жары жизнь невозможна. Поэтому обнаружение там лесов, животных и поселений людей вызвало не меньшее удивление, чем впоследствии открытие Нового Света и других земель, о которых ничего не говорилось в Библии.

Математика иных миров

За последние 2–3 десятилетия ученые открыли тысячи экзопланет (планет, принадлежащих другим звездным системам). Кроме того, при помощи аппаратов продолжается изучение планет Солнечной системы. Тем не менее за все время исследований не получено никаких достоверных данных о существовании внеземных форм жизни, а тем более разума.

Но в таком случае нельзя ли изменить направление наших поисков? Согласно космологии Бруно, обитаемые миры находятся в том же пространстве, где находится единственно известный нам обитаемый мир – наш мир. Но, может, и иной разум имеет смысл искать там, где существуют известные нам формы разума, то есть на Земле и даже в глубинах нашего собственного мышления?

В XVII веке, когда закладывались основы науки Нового времени, Джон Локк в споре с Готфридом Лейбницем отстаивал тезис, восходящий еще к Аристотелю, что все человеческое знание проистекает из опыта и что в мышлении нет ничего, что ранее не содержалось бы в ощущениях. Да, соглашался с ним Лейбниц, нет ничего, кроме самого мышления.

Другими словами, человеческое мышление обладает фундаментальной способностью относиться к самому себе как к объекту, анализировать себя и благодаря этому постоянно выходить за свои границы, открывать (или создавать?) принципиально новые миры, например, миры математики, обеспечивающие непрерывный и, если вдуматься, загадочный прогресс в познании законов природы. Не зря лауреат Нобелевской премии по физике Евгений Вигнер назвал свою знаменитую лекцию, прочитанную 11 мая 1959 года на Курантовских математических чтениях в Нью-Йоркском университете, – «Непостижимая эффективность математики в естественных науках» (1959).

Задолго до Лейбница, размышляя о природе человеческого мышления, Платон допустил существование особого мира – мира идей, соприкасаясь с которым человек обретает способность постижения Истины. Прообразом мира идей для Платона стала геометрия, объекты которой не относятся к чувственно воспринимаемым вещам, но и не являются галлюцинациями. Законы математики обладают для человека особой реальностью, большей даже, чем реальность природных явлений, при изучении которых наши чувства нередко ошибаются.

Но нельзя ли в таком случае предположить, что длящееся уже три тысячелетия развитие математики – «языка, на котором Бог написал законы природы» (Галилей) – начало наших контактов с иным разумом? Конечно, такой контакт совершенно не похож на эпизоды «Звездных войн», но ведь и в привычных нам небесных светилах до Бруно никто не видел иные миры. Во всяком случае, надеяться на возможность контактов с «высшим» разумом имеет смысл в тех областях, где наш разум уже умеет выходить за свои границы и достигать максимальных высот. А это в первую очередь наука. Что же касается роли космических полетов, то мне хотелось бы напомнить еще об одной статье И.С. Шкловского.

Бесполезные марсоходы

В 1977 году в статье «Первое 20-летие космической эры и астрономия» Шкловский отметил, что прямые исследования некоторых небесных тел пока не дали астрономам принципиально новых знаний. Скорее были подтверждены уже имеющиеся знания о планетах и других объектах Солнечной системы. Главное же, что, по мнению Шкловского, дала космонавтика астрономии, – выведение наблюдательных инструментов за пределы земной атмосферы, поглощающей большую часть попадающего на Землю из космоса излучения. Размещение специальных телескопов на орбитальных станциях сделало возможным проведение наблюдений во всем диапазоне электромагнитных волн, что позволило получить принципиально новые знания о Вселенной.

Поэтому Шкловский считал, что для развития фундаментальной науки важнее не престижные и дорогостоящие полеты к другим планетам, а развитие внеатмосферной астрономии. К сожалению, писал уже в наши дни профессор Владимир Гдалевич Курт, ученик И.С. Шкловского, идеи о принципиальной важности развития внеатмосферной астрономии не были поддержаны ни руководством АН СССР, ни тем более руководством страны, для которого задачи отправки аппаратов к Венере и Марсу были понятнее и престижнее, чем изучение тонких эффектов аккреции вещества на черные дыры и нейтронные звезды или пространственных флюктуаций реликтового излучения (см. В.Г. Курт. Точка бифуркации отечественной программы внеатмосферной астрономии // Историко-астрономические исследования. 2010. Вып. XXXV. С. 82–101).

На разработку космических программ в немалой степени повлияло и то, что в полетах за пределы Земли поначалу видели подобие новой эпохи Великих географических открытий. Между тем реальное значение для решения множества научных и практических задач имели и имеют не единичные полеты к другим планетам, а систематическая, подобная скорее ирригации, чем мореплаванию, работа по освоению околоземного пространства, где в настоящее время находятся тысячи всевозможных спутников.

По-видимому, аналогичное избавление от прежней, наивной, романтики нужно и при разработке современных программ поисков разумной жизни во Вселенной. Проблемы SETI – это проблемы не только и даже не столько астрономии и космонавтики, что еще в 1970-е годы понял Шкловский. Это в первую очередь проблемы изучения и развития нашего мышления. Тем более что его происхождение остается одной из величайших загадок, не разгадав которую мы рискуем просто не понять, что имеем дело с иным разумом. Ведь если мы часто не понимаем даже самих себя, то как мы сможем правильно поступить в ситуации встречи с ТЕМ, что не имеет никаких аналогов с земной жизнью и разумом? Марсоходы тут не помогут.

Вообще-то задача развития мышления была поставлена очень давно. Еще Платон в своих диалогах оставил потрясающие по глубине анализа уроки того, как следует правильно мыслить. Творцы научной революции XVI–XVII веков Френсис Бэкон, Галилео Галилей, Рене Декарт, Блез Паскаль, Бенедикт Спиноза и многие другие выдвинули целую программу совершенствования мышления как важнейшей предпосылки успешного постижения фундаментальных законов природы. В ХХ веке в мышлении человека были открыты целые океаны подсознательного. При этом само мышление начали рассматривать как порождение гораздо более древней, языковой, стихии. Выяснилось также, что абстрактное мышление возникло сравнительно недавно (у некоторых народностей его нет до сих пор), параллельно с созданием письменности, обусловившей колоссальное расширение коммуникаций в пространстве и во времени.

Возможно, к аналогичным по масштабам и важности изменениям мышления приведет стремительное распространение и Интернета, и эти изменения позволят нам сделать следующий шаг в поисках разумной жизни во Вселенной.





https://www.ng.ru/science/2021-09-21/9_8257_life.html

завтрак аристократа

К.Пульсон Наринэ Абгарян: Мне не дает покоя моя трагикомичная армянская натура 15.09.2021

В маленьком армянском городке умирает старый каменщик, у его гроба пять скорбящих дам, одна из них - законная жена, мать его детей. История каждой из этих женщин - в романе Наринэ Абгарян "Симон", вошедшем в список финалистов "Большой книги" в этом году.

 Фото: Dmitry Rozhkov / wikipedia.org Фото: Dmitry Rozhkov / wikipedia.org
Фото: Dmitry Rozhkov / wikipedia.org



- Похороны мужчины, на которые собираются его женщины, - сюжет нередкий и очень удобный для писателя, чем ваш замысел отличается от литературных предшественников?

Наринэ Абгарян: Сложно говорить о литературном замысле, когда книга начинается с истории, которую ты не планировал брать в произведение. Я гостила у родителей, и мама рассказала мне о случае на поминках, где скорбящие развернули дебаты о том, как придать более светский вид посиневшим ушам покойника. У слушателя выбор небольшой: можно ужаснуться или же рассмеяться. Мне, преданному поклоннику творчества Данелии, всегда легче рассмеяться. Что я и сделала, а потом, дополнив историю вымышленными персонажами, написала короткий рассказ и вывесила его на своей социальной страничке. Но он меня так и не отпустил. Спустя несколько месяцев я к нему вернулась и взяла эпилогом к новой книге. И по ходу написания с удивлением обнаружила, что Симон, предполагаемый быть мимолетным героем, превращается в одного из главных персонажей.

Чем замысел моей книги отличается от замысла предшественников? Может быть, попыткой объяснить беспочвенность обид. Каждая встреча неслучайна: она чему-то нас учит, она делает нас сильнее и мудрее. И всякое расставание не повод для обвинений, оно лишь дверь, которая открывает путь к новому. Выбор за нами - стоять перед этой распахнутой дверью и, словно камни четок, перебирать обиды, или же перешагнуть порог и идти дальше.

- Местом действия книги вы сделали не абстрактный населенный пункт, хотя подобное может случиться где угодно от Крайнего Севера до Латинской Америки, а Берд - ваш родной город, где все друг друга знают. Наверняка, будут искать прототипов, родственников, возможно, обижаться, не боитесь?

Фото: Предоставлено издательством "АСТ"



Наринэ Абгарян: Единственный невымышленный персонаж книги - Вдовая Сильвия. О ее непростой судьбе мне рассказала бывший прокурор нашего городка Нунэ Погосян, которая в свое время пыталась как-то ей помочь. Остальные персонажи - плод моего воображения. Хотя именно они - отражение моего внутреннего мира, моих воспоминаний о родном городке, тени моих забытых и незабытых предков и друзей.

Берд - место, где я родилась и где осталась навсегда. Он - главный герой почти всех моих произведений. Для моих земляков уже привычное дело - ощущать себя частью книжного Берда. Потому они не будут искать прототипы или обижаться на меня. Им достаточно того, что кто-то о них пишет. Я знаю, что они мной гордятся, и это чувство у нас абсолютно взаимно.

- С местом действия разобрались, теперь про время. В основном это советская эпоха со всеми реалиями. Вы ставили перед собой задачу зафиксировать ушедшую, уходящую натуру? Это про мамино и бабушкино бытие или про нас с вами, или про вечное?

Наринэ Абгарян: Эпоха и время романа вторичны, первичны истории, которые умалчивались годами и о которых хотелось рассказать. Советский быт выступает в "Симоне" всего лишь фоном, он ничего особенного не добавляет повествованию, и от него по большому счету мало что зависит.

На мое детство и юность пришлось порядка десяти историй, когда женщины пытались тем или иным способом уйти из жизни. Чаще всего это был жавель, который нужно было выпить одним махом. Представьте отчаяние человека, решившегося свести счеты с опостылевшей жизнью подобным изуверским способом. Представьте ужас и боль тех женщин - ведь они уже были матерями. Мне хотелось написать о них. О женщинах, которые в силу патриархального воспитания и многочисленных запретов так и не смогли отстоять себя, в том числе потому, что не догадывались о своем праве на свободу. О женщинах, которые ничего не знали о сексуальности и не подозревали, что телесная любовь не менее существенней духовной.

Мне важно было избежать лозунгов и обвинений. Ведь много испытаний и горечи пришлось не только на долю женщин, но и на долю мужчин, которые были такими же жертвами лицемерной системы патриархальных, и не только, запретов. Потому "Симон" - это не история о правовой или гендерной обездоленности. "Симон" - история тотального одиночества четырех женщин, которым не удалось бы воспрянуть сердцем и душой, если бы однажды в их жизни не случилась встреча с человеком, научившим их верить в себя.

- "Поверь, дочка, измена - не самое большое испытание, которое случается в жизни женщины. Так что особенно не разоряйся, береги нервы", - говорит одна из ваших героинь. Вы разделяете этот принцип?

Наринэ Абгарян: Нет. Но мать одной из моих героинь в этом не сомневалась. Среди женщин, молодость которых пришлась на послевоенные пятидесятые, много было таких, кто разделял подобное мнение.

- Количество несчастий, бед, страданий на единицу сюжета зашкаливает, получается скорее трагедия положений, чем комедия?

Наринэ Абгарян: Вы меня немного озадачили. Я описывала обычную жизнь, именно такую, которая выпала на долю рожденных после Второй мировой войны женщин. И если читателю показалось, что количество бед и страданий зашкаливает, значит, до чего же невыносимой была та жизнь! Я воспринимаю ее с пониманием, и снисходительности, быть может, во мне больше - в силу того, что я сама выросла в том патриархальном обществе.

Однажды моя двоюродная тетя передала со мной записку своему мужу. Мне было лет семь - бесцеремонный любопытничающий возраст, - и я без зазрения совести прочитала ту записку. "Скучаю по тебе", - писала тетя. Она не могла себе позволить подойти к мужу и шепнуть ему эти слова на ухо, потому что приличия того не позволяли. Но ей очень хотелось это сделать, и она нашла выход - передала ему записку. Он прочитал ее, скомкал и убрал в карман. "Отвечать-то будешь?" - вцепилась в него мертвой хваткой я. Он смутился. Чуть поразмыслив, хмуро выдавил: "Скажи ей - я понял".

Я вспоминаю о той истории с умилением. Я люблю каждую секунду, каждый эпизод той истории. Хорошая это была жизнь или плохая - не знаю. Я не имею права давать оценок, я могу только об этом рассказывать.

- Вы умело управляете, едва удерживаюсь, чтобы не сказать манипулируете, персонажами, их судьбами. И - читательскими чувствами. Точно знаете, какую струну тронуть, чтобы вызвать слезы, смех. Всегда можно сказать - в жизни так бывает, бывает, конечно, но это не совсем про литературу. Как вам кажется?

Наринэ Абгарян: Скорее, мне не дает покоя моя трагикомичная армянская натура. Мы - народ, которому, простите, шило в одном месте покоя не дает. Если все хорошо, надо сделать так, чтобы немедленно стало плохо. И наоборот. На той опасной грани мы и умудряемся выживать. Потому, видимо, и мои персонажи существуют в некоем пограничном состоянии. По-моему, они до того бесхитростны и иногда даже беспомощны, что всякая попытка манипулирования моментально вычисляется читателем. Так как читатель у меня снисходительный, он смотрит на это сквозь пальцы. За что я ему бесконечно благодарна.

Наринэ Абгарян: Расставание не повод для обвинений, оно лишь дверь, которая открывает путь к новому. Фото: Наринэ Абгарян/ facebook.com



- В одном интервью вы сказали, что хотите быть "ироничной к себе, милосердной к другим". Интонация "Симона" несколько иная, вашей фирменной самоиронии и вообще вас, как мне кажется, меньше, чем в других ваших книгах. Это начало нового этапа в вашем творчестве?

Наринэ Абгарян: Я очень рада, что меня в "Симоне" мало. Мне не нравится присутствие автора в произведении, и я старалась свести это присутствие на нет. Если мне это хоть немного удалось, значит, ура. Значит, я на верном пути.

- Может быть, вашему герою вообще не стоило жениться, как Дон Жуану или Казанове, стал бы ангелом-утешителем и, возможно, его женщины были счастливее?

Наринэ Абгарян: Ну уж нет! Свою Меланью Симон заслужил. Он весьма упрям и неуступчив в ухаживаниях, но достаточно слабодушный при расставаниях: ни одну из своих женщин он не отстоял, ни за одной не последовал. Если бы не деловитая, вечно жужжащая под ухом и выедающая ему мозг Меланья, он бы никогда не стал посланником любви: именно в несвободе ты учишься по-настоящему ценить свободу, именно от будничного, превратившегося в привычку чувства убегаешь туда, где у радуги не семь, а семьдесят семь цветов, и каждая - о любви.

- Жители Берда, окруженного горами, мечтают о море, слышат его, чувствуют, хотя никогда его не видели. Что значит МОРЕ для вас?

Наринэ Абгарян: Место тишины, место внутреннего очищения. Я люблю часами ходить по берегу, по самой кромке воды, но никогда не плаваю. Мне кажется - море этого не любит. Ему больше нравится, когда ты просто рядом. Потому, если есть такая возможность, я просто присутствую рядом.

- Женский роман, названный мужским именем и посвященный сыну, который, видимо, главный мужчина в вашей жизни... Посвящение обязывает. Что в него вложено - предостережение, напутствие?

Наринэ Абгарян: Ему 25, впереди - огромная прекрасная жизнь. Мне бы очень хотелось, чтобы он был счастлив в любви. Все, что для этого нужно, - чуть лучше понимать женщин. И если "Симон" этому его научит, я буду только рада.



https://rg.ru/2021/09/15/narine-abgarian-mne-ne-daet-pokoia-moia-tragikomichnaia-armianskaia-natura.html

завтрак аристократа

Анастасия Першкина 7 цитат из дневника Анны Достоевской

Анна Григорьевна Достоевская вела свой дневник в 1867 году, во время путешествия с мужем по Европе. Мы выбрали семь отрывков из этих записей, которые дают представление о жизни и характере великого писателя



Федор Михайлович и Анна Григорьевна Достоевские поехали за границу вскоре после свадьбы — в апреле 1867 года. Анне было двадцать, и она впервые покинула Россию. Готовясь к путешествию, она начала вести дневник и продолжала делать заметки в течение нескольких месяцев жизни в Берлине, Дрездене, Баден-Бадене и Женеве. В трех тетрадях описан каждый день 1867 года: это рассказы о новых местах, поведении мужа и собственных переживаниях. Записывая, Достоевская использовала специальные стенографические значки. В начале XX века — видимо, думая об издании дневника — она начала их расшифровывать, но обработала только первую тетрадь. В этой отредактированной версии Анна Григорьевна постоянно оправдывает мужа, который все время раздражался, кричал на нее и делал в ее адрес обидные замечания. И все же, стараясь пред­ставить великого писателя в лучшем свете, его жена не искажает историю их отношений: дневник — самое подробное и авторитетное свидетельство о жизни Достоевского в 1867 году, и по нему можно не только восстановить события, но и узнать многое о характере писателя и его жизни с женой.

1. О стоимости товаров и услуг

«<…> Здесь мы отдали письма. (С нас взяли за 3 письма 12 зильб. — 36 копеек, — это очень мало) <…> Мы заходили купить папирос, с нас взяли 4 зильб. (12 коп.) за те, которые в Петербурге стоят 25, ровно вдвое. Чем дальше, тем дешевле становятся папиросы».

5 мая (23 апреля)

В своем дневнике Анна Григорьевна записывает все траты. Сначала в уме пере­водит их на российские деньги и оценивает дороговизну, потом сравнивает цены на одни и те же товары в разных городах. Кроме того, она подробно опи­сы­вает вид монет и экономические привычки населения. Сначала Достоевские живут в Берлине и Дрездене, где в ходу талеры, гульдены и зильбергроши  . Обедают в среднем на 2 талера на двоих, пьют кофе, покупают фрукты, цветы, сувениры, одежду. На все это Анна Григорьевна охотно тратит деньги, потому что еда и вещи здесь дешевле, чем в Петербурге.

Главная претензия к местному населению — это постоянные попытки обмануть путешественников, пользуясь тем, что они не разбираются в местной валюте. В Баден-Бадене им пытаются разменять деньги старыми прусскими монетами, которых они никогда не видели и цены которых не знали. Однако Достоевские, уже пару раз попадавшие в руки мошенников, отказываются.

2. Об игре в рулетку

«Сегодня у нас было утром 20 золотых — это слишком маленький ресурс, ну да что делать, может быть, как-нибудь и подымемся. Федя отправился, а я осталась дома, но он скоро пришел, сказав, что проиграл взятые 5, и просил еще 5; я дала, и осталось 10; он пошел и проиграл и эти 5; взяв еще 5, он воротился и сказал, что и эти проиграл, и просил у меня один золотой. У нас осталось 4. Я дала 1 золотой, Федя пошел, но через ¼ часа воротился, да и где же было держаться с одним золо­тым. Мы сели обедать очень грустные. После обеда я отправилась на почту, а Федя пошел играть, взяв с собою еще 3. Остался всего только один. Я долго ходила по аллее, поджидая его, но он все не приходил. Наконец пришел и сказал, что эти проиграл, и просил дать ему сейчас же заложить вещи».

18 июля (6 июля)

После переезда в Баден-Баден, где Достоевский постоянно играет в рулетку, текст дневника меняется: автор фиксирует только количество оставшихся денег. Чаще всего это подсчет последних монет, которые приходится отдавать мужу, хотя нужно починить одежду и приготовить обед. Достоевские больше не ходят по ресторанам, а едят дома, постоянно задерживая квартплату. Анна Григорьевна расплачивается платьями, накидками, шубкой, обручальными кольцами.

Игровой зал в Висбадене. 1871 годDiomedia

При первых проигрышах Анна Григорьевна сохраняет спокойствие:

«Когда я пришла домой, то немного спустя пришел и Федя и, весь бледный, сказал, что проиграл и эти, и просил ему дать последние четыре талера. Я отдала, но была уверена, что он непременно их про­играет, что иначе и не может быть. Прошло более с полчаса. Он воро­тился, разумеется, проиграв…» 

Позже, когда потери становятся масштабными, у нее начинаются истерики. Она тайком прощается с вещами, которые надо заложить, и плачет. Федор Михайлович винится и страдает после каждого проигрыша, хвалит жену, говорит, что недостоин ее, ругает себя, называя подлецом, но все равно заби­рает последние деньги и уходит играть.

3. О причинах проигрышей

«<…> …он говорил: „Нет, ведь у меня было 1300 франков, в руках было третьего дня, я велел себя разбудить в 9 часов, чтобы ехать на утреннем поезде, подлец лакей не думал меня будить, и я проспал до половины 12-го. Потом пошел в вокзал и в три ставки все проиграл. Потом зало­жил свое кольцо, чтобы расплатиться в отеле. Потом на остальные тоже проиграл“».

7 октября (25 сентября)

Сообщая жене о проигрышах, Достоевский всегда старался объяснить их при­чину. С его точки зрения, это происходило потому, что его постоянно толкали у игрального стола. Не в силах сконцентрироваться, он делал плохие ставки. Также ему мешали люди, разговаривающие у него за спиной, шум в зале и даже сама Анна Григорьевна, пришедшая с ним в игральное заведение. Позже Федор Михайлович придумывает и другие объяснения — как проигры­шам, так и ре­ше­ниям пойти играть. Например, его не разбудили, у него появилось свобод­ное время, и поэтому он пошел попытать счастья. Поначалу его оправды­вав­шая, Анна Григорьевна начинает упрекать и подозревать мужа.

4. О ссорах

«<…> …Федя заметил мне, что я по-зимнему одета и что у меня дурные перчатки. Я очень обиделась и ответила, что если он думает, что я дурно одета, то нам лучше не ходить вместе. Он повернулся и пошел назад, и я отправилась ко дворцу».

30 апреля (18 апреля)
Анна Григорьевна Достоевская. 1878 годГосударственный музей А. С. Пушкина, Москва

Фрагменты с описанием ссор подверглись наибольшей правке  . Но даже несмотря на правку, указания на постоянные ссоры сохраняются. В большин­стве случаев именно Достоевский выступает в роли агрессора. Он делает жене замечания, если ему не нравится, как она выглядит или что говорит, раздража­ется на нее, если им долго не несут кофе, из-за потерянных вещей, из-за не­удач­ной ставки на рулетке и проч. Во всех этих случаях Федор Михайлович утверждает: Анна Григорьевна приносит неудачу или специально так все под­страивает. Она же старается смеяться и переводить все в шутку. Но чем чаще Достоевский проигрывает, тем сильнее меняется ее реакция: она начинает говорить с мужем резче, ставить его на место и отрицать свою вину.

5. Об уродливых и бесячих людях

«<…> Вчера мы ходили по городу и встретили ужасное множество различных калек: то горбатых, то с вывернутыми ногами, то криво­ногих; вообще Дрезден — город всевозможных калек. Это самое некрасивое население, которое только я вижу, все старики и старухи просто отвратительны, смотреть не хочется, так они безобразны».

13 мая (1 мая)

Весь 1867 год, путешествуя по разным странам, Достоевские постоянно ругают местных жителей, предъявляя им самые разные претензии. Главная проблема немцев в том, что они глупые и непонятливые; Анне Григорьевне местные нравы кажутся дикими: ее удивляет и почти возмущает, что оказывающие разного рода услуги люди не отвлекаются от своих сторонних дел, когда к ним приходит клиент. Например, повивальная бабка, к которой Анна Григорьевна приходит проконсультироваться насчет своей беременности, принимает ее за завтраком.

Бесят Достоевских и русские. Анна Григорьевна смотрит на наряды женщин-путешественниц, считая их безвкусными, а Федор Михайлович скандалит в рос­сийском консульстве — из-за того, что его попросили предъявить паспорт.

6. О русских писателях, которые тоже бесят

«Федя, по обыкновению, говорил с ним [с Тургеневым] несколько резко, например советовал ему купить себе телескоп в Париже, и так как он далеко живет от России, то наводить телескоп и смотреть, что там происходит, иначе он ничего в ней не поймет, Тургенев объявил, что он, Тургенев, реалист, но Федя говорил, что это ему только так кажется. Когда Федя сказал, что он в немцах только и заметил, что тупость, да кроме того, очень часто обман, Тургенев ужасно как этим обиделся и объявил, что этим Федя его кровно оскорбил, потому что он сделался немцем, что он вовсе не русский, а немец».

10 июля (28 июня)

Встречая за границей русских писателей, Достоевские тоже бесятся: их раздра­жает незнание русской жизни. Так, Тургенев считает себя немцем, а Огарев не читал «Преступление и наказание». Лучше всех Гончаров — потому что не обсуждает с Достоевскими российскую и европейскую действительность.

7. О припадках эпилепсии

«<…> Федя лежал очень близко головой к краю, так что одна секунда, и он мог бы свалиться. Как потом он мне рассказал, он помнит, как с ним начался припадок: он еще тогда не заснул, он приподнялся, и вот почему, я думаю, он и очутился так близко к краю. Я стала вытирать пот и пену. Припадок продолжался не слишком долго и, мне показа­лось, не был слишком сильный; глаза не косились, но судороги были сильны».

13 августа (1 августа)
Эпилептический припадок. Гравюра А. Бассана к справочнику «Les Remèdes de la bonne femme». Конец XIX векаMary Evans / Diomedia

Эпилептические припадки случались у Достоевского на протяжении всей поездки и пугали его жену куда больше проигрышей в рулетку. Постепенно она начинает отличать сильные от слабых и осваивает правила первой помощи. Главное — зажать бьющегося в судорогах мужа, чтобы он не ударился и ничего себе не сломал, и вытирать пену, чтобы не захлебнулся. При сильных припад­ках она переживает, что у него могут выпасть вставные зубы и что он ими подавится. Самое страшное для нее — скошенные глаза и посиневшее лицо. В такие моменты Анна Григорьевна начинала молиться, чтобы муж не умер. Иногда она вставала по ночам, чтобы проверить, жив ли он, и трогала его за нос. Федора Михайловича, вполне себе живого, просто крепко спящего, это пугало.



Источники

  • Достоевская А. Г. Воспоминания.
    М., 1971.

  • Достоевская А. Г. Дневник 1867 года.
    М., 1993.

  • Достоевский Ф. М., Достоевская А. Г. Переписка.
    М., 1979.

  • Житомирская С. В. Дневник А. Г. Достоевской как историко-литературный источник.
    Достоевская А. Г. Дневник 1867 года. М., 1993.




    https://arzamas.academy/mag/579-dostoevskaya

завтрак аристократа

Княгиня Лидия Васильчикова Петроград, 1918 (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2922363.html


Из книги воспоминаний


Организовать свое дальнейшее путешествие в Москву оказалось задачей нелегкой. Или я могла поступить медсестрой в госпитальный поезд, или переодеться крестьянкой. Когда же мне предложили проехать в исключительно комфортабельных условиях, я, конечно, с радостью этим воспользовалась. Моя давнишняя подруга, княгиня Bichette Радзивилл узнала, что в Москву направляется в специальном вагоне один «украинский» министр и что он готов позволить мне с моей горничной его туда сопроводить. Он, нечего сказать, был не более «украинцем», чем я, но так как эта поездка считалась официальной, вагон был не только удобным, но он пользовался экстерриториальностью и не подлежал обыскам. Княгиня «Bichette» сняла с меня все мало-мальски драгоценное, что я на себе носила, и мы с Элизой тронулись в путь с довольно беззаботным чувством, не думая о том, какие опасности подстерегали нас впереди. Наш хозяин оказался очень любезным и гостеприимным и кормил нас с утра до вечера. Помимо моей горничной и меня самой, с нами ехали еще двое, одним из которых был известный профессор международного права Санкт-Петербургского университета Пиленко.

Четырехдневное путешествие прошло очень приятно. На границе — кажется в Могилеве — поезд долгое время задерживали. Стоя в проходе у окна, я увидела на соседнем пути другой поезд, наполненный солдатами самого грязного и угрожающего вида, которые начали глумиться над опрятностью нашего вагона. Один из них крикнул: «Чей это вагон?» Из нашего вагона прозвучало: «Украинский!» — «Украинский или нет, но они не внушают доверия». Профессор Пиленко умолял меня отойти от окна, добавив затем в шутку, что у меня, якобы, «вызывающий вид». Я спросила, как это возможно, раз я вся в трауре. «Да даже цвет ваших волос старорежимный!» Но никто не пытался к нам приставать, и только изнуренный, голодающий вид крестьян, моливших у нас милостыню на остановках, и общая картина развала и запустения напоминали, куда мы направляемся.
По нашем прибытии в Москву мой брат посетил меня в украинском вагоне, но сказал, что возвращаться со мной в Крым он пока не может, так как у него еще остаются кое-какие дела в Москве. Эти слова показывают, до чего мы еще недооценивали опасностей положения или, что хуже, что мы к ним уже привыкли.



* * *


Мы приехали в Петербург рано утром следующего дня. У выхода из вокзала мы заметили красноармейца, проверявшего документы у всех приезжающих. Стоящую перед нами крестьянку с мешком картошки он заставил повернуть обратно. Когда пришла моя очередь, он меня сурово оглядел, развернул мой немецкий «ausweis», увидел немецкую печать и буркнул: «Можете пройти».
Я никогда не забуду первых моих впечатлений. Ведь мы покинули Петербург лишь год с небольшим тому назад! На главной улице города, Невском проспекте, я насчитала одиннадцать мертвых лошадей, которых никто даже не потрудился убрать. Запустение было так поразительно, что оно казалось искусственным. Я никогда не поверила бы, что буквально за несколько месяцев город смог так драматично измениться. Когда мы поехали вдоль обычно шумной набережной, безлюдность была еще более ужасающей. В этот ранний час Петербург скорее походил на оперную декорацию, чем на многолюдный город.
Первый день я провела, посещая оставшихся там немногих знакомых, и возвратилась в наш вагон лишь поздно вечером. Там меня поджидал управляющий городскими домами моей матери. Мы поговорили о делах, и он обещал достать для меня пропуск в наш дом на Фонтанке, теперь занятый каким-то санитарным ведомством, с тем, чтобы я смогла забрать там то, что мне нужно. Пока мы прохаживались взад и вперед по платформе, мы заметили наблюдавшего за нами человека, но так как мы находились в Советской России, это нас не удивило. Позднее выяснилось, что это был «шпик», всюду за мной следовавший с момента моего прибытия.


На следующее утро я поехала на извозчике в Александро-Невскую лавру, где был похоронен замученный в августе 1917 года мой старший брат Борис. Я нашла наш семейный Левашовский склеп в безупречном состоянии, даже драгоценные камни в окладах икон были не тронуты! Я это отмечаю, потому что на этом начальном этапе большевистского режима мы были вправе думать, что и наши драгоценности, хранящиеся в банковских сейфах, останутся в безопасности.
На следующий день мы отправились с Элизой к нам на Фонтанку, откуда я намеревалась поехать ужинать к знакомым в Царское Село. Нас встретили в передней уже упомянутый мною управляющий и заведующий санитарным ведомством большевистский доктор. Он с гордостью показывал мне с детства знакомый дом, при этом обращая внимание на некоторые повреждения, обнаруженные им, по его словам, при вступлении в должность, и которые ему удалось исправить. И все же впечатление было удручающее. Мне вспомнились те оставленные хозяевами дома, которые я видела в Восточной Пруссии в первый год Великой войны. Не только мебель, стоявшая в одной комнате, была теперь свалена кое-как в другой, но книги и вырванные из своих драгоценных рамок фотографии были разбросаны по полу. Мои комнаты находились в верхнем этаже, и доктор любезно меня туда повел и предложил забрать все, что мне хочется. Пока мы с ним разговаривали, Элиза подошла и шепнула мне по-немецки: «На лестнице стоит человек с двумя бомбами в руках!» Я оглянулась и увидела субъекта явно еврейского типа в кожаной куртке. Подойдя ко мне, он спросил: «Это вы, гражданка, княгиня Васильчикова?» — «Да». Тогда, вынув из кармана какую-то бумагу, он сказал: «Тут у меня ордер на ваш арест. Прошу следовать за мной». Он протянул мне документ, подтверждавший его слова. Затем, повернувшись к доктору, спросил: «А вы кто такой?» — «Я — революционер!» — «Революционер вы или нет, мы еще посмотрим! Во всяком случае, вы тоже следуйте за мной!» Элиза, белая как полотно, храбро объявила: «Я горничная княгини!» Что же касается управляющего и дворецкого, то и теперь, и во время последовавшего в ЧК допроса, они всячески уверяли, что никакого отношения не имеют к моему посещению дома и оказались в моем обществе чисто случайно.


Когда мы вышли на улицу, к нам подъехала машина, в которую мы уселись. Один солдат сел рядом с водителем, другой встал на подножку. Человек в куртке повернулся ко мне с саркастической улыбкой: «Как видите, мадам, чтобы вас не испугать, я велел водителю парковать за углом!» — «Почему же меня должна испугать машина?» Улыбка стала еще более нахальной: «Но не все такие мужественные, как вы, мадам!» — и он подмигнул в сторону управляющего и дворецкого. В машину мы еле поместились, так как, помимо нас четверых, он прихватил и доктора.
Выехав с Фонтанки на Невский, мы помчались вниз, мимо Адмиралтейства, и, повернув налево, остановились на углу Гороховой, у здания бывшего банка, который захватила местная ЧК, сделавшая его своей штаб-квартирой. Уже тогда здание приобрело жуткую репутацию, так как даже Красному Кресту доступ к нему был закрыт. Пока мы ехали, я нарочно заговорила оживленно с горничной Элизой, чтобы наши сопровождающие не заметили, что я чувствовала себя, по меньшей мере, «неуютно». Правда, я тогда не предвидела ничего особенно тревожного, предполагая, что когда они проверят наши личные документы, нас тут же отпустят. Но события развернулись по-другому.


Нас повели наверх в то, что походило на бальный зал с белыми по сторонам колоннами и золоченой, покрытой белой парчой, мебелью. В одном конце этого зала, за деревянным прилавком, которые бывают в банках, находился ряд наудачу расставленных столов, покрытых грудами бумаг. Чумазой внешности субъекты сидели или расхаживали между этими столами. Один из них немедленно привлек мое внимание. Он давал им указания и был, по-видимому, их шефом. Черноволосый, в пенсне и с как-то особенно отвратительно торчащими ушами. Лишь потом я узнала, что это знаменитый Урицкий, глава Петербургской ЧК, который славился своей садистской жестокостью. Рассказывали, как однажды какая-то старушка, изнуренная голодом и лишениями, пришла к нему заступиться за сына, сидевшего где-то под арестом. «Сожалею, мадам, но вы пришли слишком поздно!» Бедняжка тут же рухнула в обморок. Очнувшись, она спросила: «А когда же его расстреляли?» — «Почему расстреляли? — ответил Урицкий с насмешливой улыбкой. — Его сегодня утром отпустили домой!» Таких рассказов было множество, увы, немногие так благополучно завершались. Не удивительно, что месяц спустя этот изверг был в отмщение застрелен молодым поэтом Каннегиссером. Что в свою очередь привело к массовому истреблению нескольких сотен сидящих по тюрьмам заложников. Будь я еще в тюрьме, когда это случилось, я, весьма возможно, разделила бы их участь.


Мы прибыли в ЧК около 17 часов. Минуты растянулись в часы, и все еще никто не обращал на нас внимания. Легко выглядеть беспечным, скажем, полчаса или даже час. Совсем другое дело казаться поглощенным чтением газет, которые уже прочел раз десять, или болтать со своими сопровождающими о том, о чем уже много раз говорили. Наконец вызвали Элизу и тут же отпустили. За ширмой газеты я ей шепнула, чтобы она попросила нашего «украинского» министра попытаться добиться моего освобождения. Объявившего себя революционером доктора, все еще дрожащего дворецкого и управляющего тоже отпустили. Проходя мимо меня, последний шепнул: «Искренно надеюсь, что вас отпустят еще до наступления ночи, так как говорят, что тут происходят ужасные вещи!» И на этом утешительном замечании он тоже скрылся.


После шестичасового ожидания и меня наконец вызвали, и начался мой допрос. Мои однокамерницы меня потом уверяли, что быть допрошенной самим Урицким большая честь, которую оказывали только считавшимся опасными заговорщиками. И все те, которые удостоились этой чести — или, скорее, те, которые выжили, — уверяли, что он им ночью снится как кошмар. Своим издевательским тоном, хитроумными улыбками, постоянным беганием из одной стороны в другую, Урицкий меня так извел, что мои ответы были, признаюсь, гораздо более агрессивными, чем позднее, когда в два часа ночи меня допрашивал профессиональный следователь этого почтенного заведения. Со злобным взглядом искоса он спросил ехидным тоном:


— Почему вы променяли крымский рай на наш ледяной Север? (Стоял исключительно жаркий июльский день.)
— Я сюда приехала по делам.
— А почему вы приехали в таком роскошном вагоне?
— Чтобы избежать общества клопов и вшей. — К моему удовольствию за его спиной кто-то хихикнул. Он свирепо подскочил:
— Что вы делали в доме на Фонтанке?
— Забирала свои вещи.
— Ничего вам больше не принадлежит!
— Ваш же собственный доктор мне разрешил забрать все, что мне нужно! — Урицкий показался удивленным и через спину: «Это правда?» — «Да!» Я в свою очередь усмехнулась.
— Вы, очевидно, привезли важные письма от бывшего главнокомандующего великого князя Николая Николаевича к немецкому послу? — С презрительным жестом — Какая-то немецкая интрига!
— Никаких писем я немецкому послу не привезла. К тому же, после Брест-Литовска ведь советское правительство и Германия стали нежными друзьями? — Он злобно пожал плечами.
— А вы часто встречались с членами бывшей императорской фамилии в Крыму?
— Да, часто.
— Из кого состоит их немецкая охрана?
— У них немецкой охраны никогда не было. А русская охрана состоит из матросов!
— Каких матросов?
— Да из тех же, которые их охраняли перед приходом немцев и которыми они остались так довольны, что великий князь Николай Николаевич попросил их оставить!
К моей радости, Урицкий взорвался как ракета. Ведь это доказывало, что некоторые матросы, которых большевики окрестили «красой и гордостью революции», были более лояльны к их бывшему главнокомандующему, чем к ним самим.
— Вы, по-видимому, беспокоитесь о своих письмах? Они, что ли, так важны? От кого они?
— Например, от нашего повара к его жене!
На этот раз хихиканье за его спиной стало звучнее. Он чуть меня не схватил за горло:
— Я вас спрашиваю не о вашем поваре! — И обращаясь к кому-то за его плечом, прошипел: — Что бы ни показало следствие, ее ни в коем случае не отпускать!



Я осталась сидеть еще пару часов, после чего около 2 часов ночи меня повели к следователю. Мне показалось, что он не знал, о чем, в сущности, он должен меня расспрашивать, к тому же, он был явно таким же усталым, как и я. Но после часовой беседы с этим полузаспанным господином стало ясно, что Урицкий не только знал все о моем двухдневном пребывании в Санкт-Петербурге, но что он также был полностью осведомлен о моей жизни в Крыму, кого я там видала и что каждый там делал. Сегодня всему миру известно, как хорошо налажена большевистская разведка, но в те первые месяцы советской власти я была этим искренно поражена. Однако я явно не была заговорщицей и не было никаких причин меня арестовать. Когда я это сказала следователю, тот зевая ответил: «Не я вас задержал, не я вас держу!» После чего меня, эскортируемую двумя солдатами, через множество комнат и по бесконечным коридорам и лестницам отвели через двор в чекистскую тюрьму.
У входа за письменным столом сидел матрос с трубкой во рту. Хотя бы этот, несмотря на поздний час, казался бодрым и веселым, принял меня, как старого друга, предложил мне сесть, взял мой зонтик и успокаивающе сказал: «С вашего разрешения, мадам? Я вас уверяю, что вы у нас останетесь недолго!» И тут же стал вносить мои данные в тюремный регистр. Он не спешил, был очень остроумен, и мы весело поболтали. Он спросил, знаю ли я госпожу Брасову, морганатическую жену великого князя Михаила Александровича, брата государя, добавив, что я с ней буду жить в одной камере. «Вы увидите, мадам, что пребывание у нас вовсе не так неприятно, как вы думаете, — наоборот, это будет для вас очень интересно!» После чего галантно поцеловав мне руку, он передал меня двум солдатам, которые опять повели меня по разным лестницам и через лабиринт проходов, стены которых были уставлены полками с сотнями папок, содержимое которых частично высыпалось на пол.


Я оказалась четвертой обитательницей нашей камеры. Трое других были: графиня Брасова, одна медсестра и госпожа Х., очаровательная женщина, которая, по-видимому, знала всех моих петербургских мужских друзей. Она была арестована, потому что во время очередного налета у нее нашли письма от знакомых офицеров. Медсестра сидела за то, что ее обвинили в работе на чехословацком фронте, графиня Брасова за то, что она замужем за братом государя, а я — потому что я приехала в слишком роскошном железнодорожном вагоне, общалась с членами императорской фамилии в Крыму и подозревалась в том, что приехала по их поручению.
Наша камера была так мала, что, сидя на своих койках, мы могли кушать за столом. Единственное окно выходило на заасфальтированный внутренний двор. Так как камера находилась на пятом этаже, мы могли видеть краешек неба, но было так душно, что окно оставалось открытым круглосуточно. Шум со двора, казалось, не прекращался, особенно ночью, когда машины выезжали со двора, по крайней мере, так мы думали. Позже я с ужасом узнала от тех, кто, как и я, сидели арестованными летом 1918 года, но уже после убийства Урицкого, и чудом уцелели, что шумом заведенных моторов заглушались расстрелы осужденных, происходившие в том же дворе. Дверь нашей камеры была снята с петель, так что нам легко было посещать соседнюю камеру, где вопреки правилам, койки стояли в один ряд. Пока я сидела в тюрьме, трое из сидевших там заболели дизентерией. Одна молодая девушка была воришкой, и мы ей платили, чтобы она убирала нашу камеру.


Хотя меня посадили в 4 часа утра, никто из моих сокамерниц и не думал спать. Я скоро поняла, что в тюрьме понятие времени другое, чем на воле, — ночь становится днем и наоборот. После того как я «устроилась», мы друг с другом познакомились, и так как я была последней, «подышавшей воздухом свободы», меня бомбардировали вопросами. Мои три однокамерницы были трогательно гостеприимны, налили мне кофе, и пока я отвечала, я не снимала даже шляпку и непромокаемое пальто. Они спросили, почему я не раздеваюсь? Я ответила, что не стоит, ведь недоразумение, которым вызван мой арест, скоро выяснится и меня отпустят. На что мне сказали, что вряд ли меня скоро выпустят и убедили обустроиться. Графиня Брасова одолжила мне кожаную подушку, и я расположилась на своей койке, оказавшейся твердой, как дерево. Я спала урывками, чаще днем, чем ночью, так как днем шума на дворе было меньше. Этот постоянный шум, духота, но и отсутствие движения меня особенно утомляли. Более всего меня тяготила необходимость обходиться без ванной. Нездоровый режим отразился на графине Брасовой, ее прелестное лицо было белым как полотно. Она провела уже несколько месяцев в этой камере, и хотя она смирилась со своей судьбой и ей принесли из дома постельное белье, ее здоровье так пошатнулось, что через три дня после моего прибытия ее увезли в больницу, откуда она, опять чудом, много месяцев спустя тайком бежала за рубеж.


Наши тюремные дни проходили монотонно, мы болтали, читали (так как у графини Брасовой было множество книг)… Правда, я прибегла к хитрости: еще в Крыму у меня за плечом появился нарыв, который был успешно оперирован, но шрам еще не полностью зажил. Я его слегка расцарапала, стала от мнимой боли во сне стонать и добилась разрешения ежедневно посещать тюремную хирургию. И хотя меня эскортировал солдат (солдаты нас сопровождали, куда бы мы ни ходили!), эти длинные прогулки туда и назад по лестницам и коридорам доставляли мне истинное удовольствие и, главное, обеспечивали столь нужное физическое движение. Доставив меня в хирургию, солдат меня обыкновенно покидал, чтобы вернуться, когда хирург его вызовет. Сама хирургия была относительно чистой, и пока ассистент готовил перевязку, я продолжала прогулку, кружа по комнате, как цирковая лошадь. Когда я туда вторично пришла, ассистент меня огорошил вопросом, не родственница ли я князя Васильчикова, который одно время командовал гвардейскими гусарами и позже Гвардейским корпусом? Оказалось, что он сам бывший гусар и что мой брат Адишка обучал его в учебной команде, где его очень любили. После этого мы стали приятелями. Он расспрашивал, что стало со всеми офицерами его полка и т.д., и когда мой солдат заглядывал узнать, не готова ли я, разговор переходил вновь на медицинские темы, и ему велели ждать. В этом помощнике хирурга не было ничего революционного, он даже однажды мне сказал: «Знаете, ваше сиятельство, я с удовольствием взялся бы передать письмо вашим друзьям, но если меня поймают, то я лишусь своего места и даже могу быть арестован. А я семейный…» Я поспешила его успокоить, что я ни за что не стала бы его компрометировать.


Монотонность нашей жизни прервали первые передачи из дома. Тюремная еда была до того ужасной, что раз попробовав, никто из нас ее не трогал. Она состояла из какой-то бурды под названием «суп» и селедки достопочтенного возраста и соответственной свежести. К счастью, родные и друзья посылали нам корзинки с домашней едой, так что мы ни в чем не нуждались. Мы также получали письма, которые наши «охранители», конечно, уже тщательно просмотрели. Чем безобиднее было их содержание, тем сильнее наши тюремщики беспокоились, не кроются ли в них какие-нибудь зашифрованные сообщения. И если таковых не оказывалось, они еще более злились за потерянное впустую время. Однажды я получила письмо, приведшее их в бешенство, так как написано оно было по-английски и наши безграмотные «церберы» не могли ничего понять.


Хотя «украинский» вагон уже возвратился в Москву и моя горничная Элиза в нем тоже уехала, она успела мне переслать чемоданчик с некоторыми вещами. Решив, очевидно, что наступил момент мне готовиться к «лучшей жизни», она включила и мое евангелие, в котором хранились в виде закладок детские рисунки и письма моих погибших братьев. Солдат, обыскивающий чемоданчик, начал их вынимать, я взорвалась и выхватила их: «Не смейте их трогать своими грязными руками!» Он не запротестовал и схватил другую закладку. Я указала на дату «1915» и название фронтового города, откуда это было послано, заметив, что раз в том году никакой революции еще не было, письмо не могло никого интересовать. Он снова на них взглянул и наконец удалился, бормоча что-то нелестное о женском поле и значении, которое они придают ерунде.
В начале большевистской власти — и я подчеркиваю слова «в начале» — «вершители наших судеб» склонны были поддаваться нажиму, особенно когда он исходил именно от женщин.
На деле же у нас не было оснований жаловаться на наших солдат-охранников, большинству их которых явно наскучили их нудные обязанности. Ведь им с утра до вечера нечего было делать, кроме как нас сопровождать, куда бы мы ни ходили, и глядеть на нас через открытую дверь, курить и играть в шашки. Должна признать, что во все свое тюремное пребывание они нам никогда не грубили. Раза два я даже подсела к ним поиграть в шашки. Помню, как однажды один из них к нам вошел и начал прикладом винтовки вбивать в стену гвоздь. Одна из наших дам воскликнула в мнимом испуге: «Вы что, пришли с нами покончить?» — «Что вы, сударыня, разве рука подымется на женщину?» Хотя этот ответ не очень-то успокаивал в отношении мужчин, но нас он успокоил.


Мужская тюрьма находилась по ту сторону двора, напротив нашей. Однажды наша милейшая г-жа Х. мне сказала: «Посмотрите, княгиня, там у окна князь Юрий Трубецкой!» Она была права, но так как он стоял к нам спиной, то нас он не увидел. Этот эпизод произвел на меня впечатление, которое не поймет тот, кто никогда не сидел в тюрьме. Дело в том, что наша тюрьма стала особым миром, ни на какой другой не похожим, со своей шкалой ценностей, который, если исключить неприятные стороны, был даже довольно занимательным. Увидеть вдруг кого-нибудь из нашей прошлой жизни, значило вернуться с неприятной внезапностью к реалиям нашего нынешнего положения. На следующий день после моего выхода из тюрьмы, я случайно наткнулась на улице на князя Юрия Трубецкого. К удивлению прохожих, он мне крикнул по-французски: «Vive la liberté!» («Да здравствует свобода!») Я потом узнала, что хотя он находился в большой опасности и большевики хотели с ним покончить, он так искусно и остроумно отвечал своим обвинителям и парировал все опасные ловушки, что сама его беспечность их очень впечатлила и его отпустили. Но будь он еще в тюрьме, когда убили Урицкого, он, конечно, погиб бы среди первых1.
Горничная Элиза мне потом рассказала, что когда наш ставший другом «украинский» министр узнал об аресте той, которая, фактически, являлась его гостем, он пришел в бешенство, закатил скандал и в оставшиеся перед отъездом из Петербурга 24 часа добился первых мер к моему освобождению. Он также письменно направил советским властям официальный протест по поводу ареста персоны, приехавшей на экстерриториальном поезде, которую посмели задержать, не пытаясь даже объяснить причину такого возмутительного поступка. Я позже узнала, что именно этот весьма агрессивный письменный протест, вместе с вмешательством датского посланника Скавениуса, и привели к моему освобождению.


Когда графиню Брасову перевели в больницу, она, как я сказала, оставила мне свои книги. И все же дни тянулись очень долго. Оживлялись мы при получении корзин с едой. Мать нашего близкого друга, министра иностранных дел Сергея Терещенко, очень умно мне переслала складной матрац, так как моя койка походила на каменную лестницу, по которой, как снилось Иакову, согласно Ветхому Завету восходили и нисходили ангелы.


Наконец, мне посоветовали написать официальный протест с требованием моего немедленного освобождения. Что я и сделала, подчеркнув, что я принадлежу «украинскому» поезду и, следовательно, не подлежу изматывающему заключению. И около 7 часов вечера на четвертый день появился солдат и сказал, что я и г-жа Х. свободны! Я готовилась потребовать возвращения того, что было изъято из моей сумки, но мои подруги по камере меня от этого отговорили, сказав, что, пытаясь сводить счеты с Урицким, я рисковала бы своей жизнью. Собрав наши вещи, сопровождаемые благими пожеланиями оставшихся, мы вышли из камеры. Матрос, который меня так любезно принимал, вычеркнул мое имя в своем регистре, выдал мне свидетельство об освобождении (которое сохранилось у меня и по сей день) и сказал: «Как видите, мадам, я был прав, сказав, что вы у нас останетесь недолго и что вам все это будет интересно. Согласитесь, что это было не чересчур неприятно, не правда ли?» И поцеловав мне вновь ручку, он пожелал нам счастливого пути.
Когда мы вышли на улицу, г-жа Х. мне предложила зайти с ней по дороге домой в Исаакиевский собор. К моему удивлению, мои колени так дрожали, что я еле смогла подняться по ступеням. Моя спутница сказала, что это часто бывает с людьми, привыкшими к физическому движению и долго его лишенными. До самого этого момента и ранее, в тюрьме, она никогда не показывала ни малейшей нервозности, была всегда весела и болтала без умолку. Теперь же, едва мы переступили порог собора, она упала на колени, долго рыдала, и прошло немало времени, пока она не пришла в себя. Вскоре после этого мы расстались, к сожалению, навсегда. «К сожалению», потому что трудно было бы найти более веселого и жизнерадостного человека.


Я провела ночь у дяди моего мужа князя Бориса Александровича Васильчикова и весь следующий день обходила и благодарила тех, кто хлопотал о моем освобождении, начиная с датского посланника Скавениуса и его супруги. Многие русские были обязаны им своей жизнью. Они стали как бы ангелами-хранителями всех заключенных, никогда не боясь скомпрометировать себя перед советскими властями, заступаясь за всех, кого большевики притесняли, будь они членами императорской фамилии (как, например, графиня Брасова), друзьями, знакомыми или даже людьми, которых они никогда не встречали. В Петербурге в те годы были и другие иностранные дипломаты, но как-то о них мы никогда не слыхали.
Это показывает, что в подобных случаях важно личное мужество и благородство данного дипломатического представителя, а не размер его страны. На фоне всеобщего безразличия большинства дипломатического корпуса и вообще иностранцев к большевистскому террору, имена тех, кто себя повел по-другому, заслуживают быть увековеченными. Наряду со Скавениусами, назову королей Альфонсо XIII испанского, Альберта бельгийского и Александра югославского. Когда король Альфонсо в марте 1917 года предложил гостеприимство только что отрекшемуся от престола нашему государю и его семье, он это сделал, потому что был мужественным человеком и из монархической солидарности. А когда через много лет после захвата власти большевиками бельгийское правительство готовилось признать советскую власть, король Альберт объявил своим министрам, что как конституционный монарх он этому не может противиться, но что он лично никогда советского представителя не примет, так как тот будет представлять убийц его бывшего верного союзника российского императора. Престиж короля Альберта был столь велик, что признание было надолго отложено. Что касается короля Александра, то он пример того, что вопреки мнимому историческому правилу, согласно которому в политике благодарности не существует, она иногда все же бывает. С тем чтобы защитить Сербию, Россия объявила Австро-Венгрии и ее покровителю, Германии, войну и потерпела поражение, развал и господство красных извергов. Он этого никогда не забывал, и в послевоенной Югославии наши соотечественники нашли первое убежище и многолетнее сердечное гостеприимство. А пример обратного — безобразное поведение короля английского Георга V, двоюродного брата нашего государя, повелевшего своему премьер-министру Ллойд Джорджу отказать нашему государю в гостеприимстве!


Хотя первые дни после освобождения считаются наиболее безопасными, Скавениусы посоветовали мне как можно скорее покинуть Петербург и тем самым спастись от возможной мести Урицкого. В течение последних 24 часов, которые я там еще провела, моя бывшая вторая горничная, в отличие от эстонки Элизы, русская, бывшая замужем за железнодорожником, не покидала меня ни на минуту. Она очень ко мне привязалась и, совершив налет на наш бывший дом на Фонтанке, спасла оттуда все фотографии погибших братьев с тем, чтобы я их отвезла моей матери. К ужасу дворецкого, она объявила его теперешним большевистским обитателем: «Вам, ворам, хватит и ценных рамок!»
Я снова убедилась в том, что ЧК была так хорошо информирована о всех моих передвижениях, когда Оболенские, у которых я должна была ужинать в день моего ареста, были также вызваны к следователю. К счастью, их тут же отпустили.
Прибыл и главный садовник имения матери Левашово. Он доложил, что дом в полной сохранности. Много лет спустя, проживая беженцами во Франции, я получила из Америки газетную вырезку, где Левашово описывалось как «образцовое имение», благодаря, конечно, большевистскому правительству! А еще позднее, проживая в Литве, я пошла с детьми в кино смотреть советский фильм «Дубровский», оторопела и воскликнула: «Смотрите, дети, это же Лотарево!» Действительно, усадьба, перед которой прохаживались одетые по моде пушкинских времен владелец со своим гостем, была, несомненно, Лотарево. Правда, края каменных ступеней были отбиты, краска со стен облупилась, цветов нигде не было и парк стал джунглями, но помимо этого, все казалось в порядке. На следующий же день я отправилась в агентство, импортировавшее этот фильм, и спросила, могу ли я получить копию этого эпизода. «Конечно, мадам, с удовольствием!» — ответил мне хозяин этого учреждения явно иудейского происхождения. — «Но, разрешите спросить, зачем вам это нужно?» — «Да потому что это наше имение!» — «Вы хотите сказать, мадам, что это было ваше имение?» — «Ну да, конечно, было!» Но копию я получила.

1 Уже после благополучного выезда за границу с бедным Трубецким произошел полный нервный коллапс, и он скончался в психиатрической клинике.





М.С.Урицкий, председатель Петроградской ЧК

М.С.Урицкий, председатель Петроградской ЧК






Дом петербургского градоначальника (Гороховая, 2), где размещалась Петроградская ЧК. Фотография начала 1910-х годов

Дом петербургского градоначальника (Гороховая, 2), где размещалась Петроградская ЧК. Фотография начала 1910-х годов






Журнал "Наше наследие" 2003 г. № 66

http://www.nasledie-rus.ru/podshivka/6613.php
завтрак аристократа

Надежда Ивановна Голицына Воспоминания о польском восстании 1830-31 гг. - 8

Н.И. Голицына (1796-1868) — дочь камердинера Павла I, графа И.П. Кутайсова и сестра командира русской артиллерии А.И. Кутайсова, погибшего в Бородинском сражении; оказалась невольной свидетельницей Варшавского восстания и последовавших за ним военных действий.


Начало см.
https://zotych7.livejournal.com/2910859.html и далее в архиве




ГЛАВА 11. От моего приезда в Гродно до Цодена

Мне надобно было проехать всего 50 верст до Гродно, где я надеялась заночевать, но на дорогах было столько снегу, что я не могла продвигаться вперед. Адъютант Безобразов, тоже направлявшийся туда, сопровождал меня и был мне большой поддержкой в пути. Ему я обязана тем, что избежала опасности свалиться вместе с дормезом с вершины холма или замерзнуть, застряв в снегу. Проделав почти половину пути, мои лошади вдруг встали, не могши двигаться дальше, так как при остановке полозья примерзли к снегу. Ямщики выпрягли лошадей из дормеза и уехали верхом под предлогом найти других. Долго прождав и не видя их возвращения, г-н Безобразов взял одну из лошадей второго экипажа и пустился галопом через занесенные снегом поля и леса, по незнакомым местам. За два с лишним часа он, словно странствующий рыцарь, преодолел пространство в 4—5 верст, добрался до какой-то деревни, нашел людей и привел мне лошадей и 14 мужиков, которые после многих трудов вытащили меня из снега, в котором я просидела в течение трех часов, на исходе дня и при морозе 20°. Ямщики так и не вернулись, и г-н Безобразов сел вместо кучера на козлы моего дормеза и несмотря на темноту повез меня ужасною дорогою, с крутыми оврагами по сторонам, покуда в 12 верстах от Гродно нам не встретился жидовский шинок, где мне пришлось провести ночь. Г-н Безобразов, имея в городе дела, взял небольшие сани, поехал вперед и предупредил губернатора (г-на Бобятинского [62]([62] Бобятинский Михаил Трофимович (1773— 1832), сенатор. 30 октября 1824 г. назначен Гродненским гражданским губернатором с производством в статские советники. 9 мая 1831 г. за поддержание порядка в губернии во время восстания произведен в тайные советники.), ожидавшего меня, обо всем, что случилось.

Только к полудню следующего дня добралась я до Гродно (22 января/3 февраля). Губернатор принял меня самым любезным образом, предложил остаться на целый день, уступил мне покои своей жены, бывшей в отъезде, угостил обедом и взял на себя хлопоты о лошадях до Вильны. Я провела день в обществе губернатора, Безобразова и кн. И. Голицына, который также направлялся в Митаву. Я повстречала там нашего бедного Грессера [63]([63] Грессер Петр Александрович (1799—1865), генерал-лейтенант или Грессер Александр Александрович (1801—1868), генерал-майор.), одну из первых жертв варшавского мятежа. Весь израненный, чуть живой, этот храбрец получил от Хлопицкого паспорт для проезда в Берлин, где бы он мог отдать себя в руки самых знаменитых докторов. Но едва переступив границы Царства Польского, вовсе не помышляя о поправлении здоровья, он спешил присоединиться к своему шефу. Я ужаснулась, взглянув на несчастного молодого человека. Страдания, которые он перенес, будучи в плену, столь сильно изменили его, что он имел вид инвалида лет пятидесяти: с обритою головою, худым лицом, желтым и изуродованным, со сломанною рукою, вывихнутым пальцем и широким шрамом на лбу. На него тяжело было смотреть, и разглядывая его, я испытывала чувство боли, смешанное с восхищением. Я всегда уважала Грессера и желала ему добра, но на сей раз я смотрела на него как на брата. Я поцеловала его в лоб, туда, где была рана. Понятно, что беседа наша была интересною, мы торопились узнать все обстоятельства его нахождения в плену. Подробности первых двух дней были ужасны. К примеру, он рассказал, что будучи послан с поручением от Великого Князя, он был остановлен двадцатью вооруженными людьми, и несмотря на его сопротивление, они стащили его с лошади. Его прежние товарищи по службе, польские офицеры, неразлучные его спутники, не только не остановили насилие, которое чернь творила над несчастным Грессером, но присутствуя при отвратительных сценах, они ограничились тем, что отвернулись от него и предали его на волю толпы. Истекая кровью, отведен он был на гауптвахту, где оставался более суток, и никто не пришел перевязать его раны. Все, что он нам поведал, было таково, что мы возненавидели бы поляков, если бы можно было добавить еще что-нибудь к тому, что мы видали своими глазами. Вопреки плачевному состоянию своего здоровья, Грессер поспешил покинуть нас и отправился к Великому Князю, чтобы быть на своем посту к тому моменту, когда войска вступят в Царство Польское. Он уже мог садиться на лошадь и держать пистолет, хотя еще плохо владел правою рукою. Не смея удерживать храбреца, мы от души пожелали ему добра и всяческих успехов, коих он и добился на войне.

Прежде чем оставить Гродно, я навестила г-жу Жандр [64]([64] Жандр (урожд. Альбрехт) Дарья Ивановна (1784—?), вдова генерал-майора А.А.Жандра. [63] Гомзин Алексей Григорьевич (1792—1851), действительный статский советник. С 1813 г. состоял в Варшаве при Н.Н. Новосильцеве), вдову генерала, убитого в Бельведере. Она покинула Петербург, где находилась во время варшавской катастрофы, чтобы быть ближе к Великому Князю и постараться разузнать о своем единственном сыне, оставшемся в плену у мятежников. Я простилась с губернатором, который был столь любезен со мною, и с моим спутником Безобразовым, храбрым и честным молодым человеком, с благородною душою, восторженным, преданным Государю, любящим Отечество. Я пожелала ему всяческих успехов, коих он заслуживал, поблагодарила за его заботы и 23 января/ 4 февраля отправилась дальше на почтовых. В то же самое время Великий Князь со своею гвардией и походным штабом выступил в поход из Брестовицы на Белосток. В тот день я намеревалась заночевать в Лиде, и на мое счастие там случился русский офицер, который по просьбе моего славного казака, посланного вперед, уступил мне свою квартиру и предложил напиться чаю, уже приготовленного к моему приезду. То была истинная услуга по такому морозу.

На другой день, 24 января/5 февраля, я собиралась заночевать в Вильне. Так как я приехала туда только после 10 часов вечера, то никого не видала, я только послала к г-ну Гомзину, состоявшему при г-не Новосильцеве [66]([66] Новосильцев Николай Николаевич (1761— 1836), граф (1833). С воцарением Императора Александра I произведен в действительные камергеры и назначен состоять при особе Его Императорского Величества по особым поручениям. Член «Негласного комитета». В 1813 г. назначен вице-президентом временного совета Герцогства Варшавского. С образованием Царства Польского состоял при его правительстве в качестве Императорского комиссара (1815). С 1821 г. состоял при Вел. Кн. Константине Павловиче. Член Главного правления училищ и попечитель Виленского учебного округа (1824—1832). С 1831 г. член Государственного Совета. Председатель Государственного Совета и Комитета министров (1832—1836).), с просьбою побывать у меня. Я была рада собрать какие-нибудь сведения о положении в городе и с удовольствием узнала, что там был достаточный гарнизон и что генерал-губернатор Храповицкий [67]([67] Храповицкий Матвей Евграфович (1784— 1847), генерал-адъютант, генерал от инфантерии. Участник войн с Наполеоном. В 1831 г. виленский и гродненский военный губернатор. С 1846 г. петербургский военный генерал-губернатор, член Государственного Совета и Комитета министров.) принял меры против всякого волнения. Я провела ночь спокойно, но не спала, так как остановилась в корчме, и на другой день, 25 января/6 февраля, продолжила путь. Снова проехав занесенными глубоким снегом дорогами, весь день продвигаясь только шагом, прибыла я в Вилькомир, самую отвратительную литовскую дыру, населенную жидами. Мне было бы совершенно невозможно найти там место для ночлега, если бы не гостеприимство некоего <...>*(* Пропуск в оригинале. (Прим. публ.), который любезно предложил мне свое жилище, состоявшее из нескольких опрятных, теплых и даже изящно убранных комнат. То было истинное благодеяние, и подобные услуги не забываются.

Из-за скверных дорог я тащилась черепашьим шагом, и все это путешествие было столь же долгим, сколь и скучным. До Цодена было еще 150 верст, и выехав из Вилькомира в 7 часов утра, я добралась за 12 часов пути лишь до Поневежа (26 января/7 февраля), в 80 верстах от Цодена. Там я обратилась к некоему Скальскому, который любезно согласился достать мне лошадей, что тогда становилось затруднительно, так как по этой дороге шли наши войска и доставлялся провиант. Не найдя лошадей для двух моих экипажей, я принуждена была оставить часть моих людей и дормез, наняла жида-возницу, который взялся доставить их ко мне, и взяв с собою сына, его гувернера и горничную, я бросилась в кибитку и выехала в 7 часов утра 27 января/8 февраля. Я в первый раз ехала в кибитке и, признаюсь, ожидала худшего. Я думаю, что эти крытые сани, продукт хладного воображения, возможно усовершенствовать. В нынешнем виде кибитка не служит достаточным укрытием от холода и особенно от ветра, но я полагаю возможным, сохранив ее первоначальную легкость, переделать ее так, чтобы она защищала от холода, например, подбить верх клеенчатой тканью, ватою или мехом и еще устроить скамьи для сиденья.

Мы мчались во весь опор, и к 2 часам я приехала в Рот-Поммуш, имение, расположенное на границе Литвы и принадлежащее г-ну Роппу [68]([68] Ропп Фридрих (Федор) (Р-1840), барон.), где тогда жила его дочь, красавица Матильда [69]([69] Гёрштенцвейг (урожд. бар. Ропп) Матильда Федоровна, жена генерала Д.А. Герштенцвейга.), супруга генерала Герштенцвейга, о котором я уже имела случай говорить. Во время варшавского возмущения г-жа Герштенц-вейг оказалась в числе дам, оставшихся в плену. Позже она, как и прочие, получила паспорт для выезда из Царства Польского и приехала к нам в Высоко-Ли-товск, но провела там лишь 2—3 дня и тотчас отправилась к отцу. Я знавала ее в Варшаве. Итак, я остановилась у нее, чтобы пообедать, но она удержала меня до другого дня, уверяя, что я не смогу добраться к себе в Цоден раньше ночи. Я позволила убедить себя и очень приятно провела день. Г-жа Герштенцвейг приняла меня самым любезным образом, а затем дала мне своих лошадей. Ее отец был в  отъезде. Я познакомилась у нее с г-жою Линденбаум, муж которой служил в <...>*(* Пропуск в оригинале. {Прим. публ.) гусарском полку. Эта бедная женщина была в самом большом беспокойстве на его счет, давно уже лишенная вестей от него и зная, что он подвергается всем опасностям войны.

Мы долго беседовали о состоянии дел в Литве. В ту пору этот предмет чрезвычайно занимал меня, и мне любопытно было собрать все о нем сведения. Они утвердили меня во мнении, которое всегда было противно мнению нашей молодежи, — касательно верности литовцев. Я полагала, что тотчас по прохождении Императорской гвардии, Литва, очистившись от войск, дождется первой же неудачи нашей армии в Польше и возмутится. В Литве национальный дух был еще хуже, если сие возможно, нежели в Царстве Польском, которое всегда видело в бывших польских губерниях верную опору и поддержку мятежу. Вилен-ский университет давно уже приготовлял молодежь к возмущению. Лелевель был изгнан из него за высказываемые им мнения. Г-н Новосильцев, верно о нем судивший, поспешил удалить его, и странное дело, Лелевелю удалось получить в Варшаве то самое место, которое потерял он в Вильне. За две недели перед восстанием в Варшаве Лелевель делал неоднократные попытки вернуться в Виленс-кий университет, предлагая свои услуги за жалованье, в четыре раза меньшее получаемого им в Варшаве. Но г-н Новосильцев, будучи проницателен и зная, с кем имеет дело, остался тверд в своем отказе. Тому, кто знал все эти обстоятельства, не трудно было предвидеть, какой оборот примут дела в Литве, лишь только она получит возможность действовать. Я узнала, кроме того, что католическое духовенство не только не направляло умы к согласию, послушанию или, по крайней мере, к спокойствию, но своею ревностию оно разжигало возбуждение так называемых патриотов и с крестом в руках проповедовало крестовый поход; что разговоры в обществе становились все вольнее; что дамы усвоили себе новое любимое занятие: вышивать знамена с рыцарскими девизами; наконец, что в Литве имели место все приготовления к мятежу.

Все собранные мною сведения весьма укрепляли мои собственные опасения, и я удивлялась тогда, как удивляюсь еще и сегодня, что лица, коих долгом было наблюдать за общественной безопасностью, и все те, кто имели возможность видеть и судить о происходящем, обратили столь малое внимание на то, что было тогда столь важно. Как скоро взбунтовалось Царство Польское, за Литвою следовало бы наблюдать, как никогда. Военные припасы, провиант нашей армии доставлялись в Польшу через Самогитию [70]([70] Самогития — историческая область на северо-западе Ковенской губернии (часть современной Литвы)., и весь этот обширный край был очищен от нашего войска! Ни единой меры не было принято противу населения, во все времена не надежного, а тогда опасного. Но никто не желал видеть в начинающейся кампании длительную, гибельную войну, а видели лишь триумфальный поход, два-три сражения, которые приведут нас прямо в Варшаву. Это вечное презрение опасности, столь часто сопутствующее презрению ко врагу, позволяло пренебрегать мерами предосторожности, которые, будучи взяты, избавили бы нас от значительных потерь и суровых испытаний.

Но я не хочу упреждать события. 28 января/9 февраля я простилась с г-жою Герштенцвейг, будучи от души признательна ей за гостеприимство. Мне оставалось проехать только 35 верст, и я прибыла к себе в Цоден в 2 часа пополудни. Мой приказчик Вестфаль и его жена приняли меня с живою и искренною радостью. Добрые супруги счастливы были видеть, что я избегнула столь многих опасностей и вернулась к своему очагу после стольких трудностей и переживаний. Сама же я впервые после отъезда из Брестовицы испытала тогда приятное чувство. Столь многие волнения, беспорядок и шум бивачной жизни сменялись для меня домашним покоем, я вновь, наконец, обретала житейский уют. Аегко понять, что долго обходясь без самого необходимого, я ценила тогда малейшие вещи, составляющие удобство существования, коих полезность недоступна притуплённым ощущениям сибаритов, избалованных роскошью. Теплый и уютный кров, мягкая постель, превосходный стол, просторные комнаты с мебелью, самая необходимая одежда, ванна, книги, фортепьяно, бумага и чернила заключали в себе все земные блага, и, наверное, я более других способна была оценить оные. Но душа моя все страдала, меня не покидала мысль о бедном кн. Александре, которому грозила суровая погода, а, быть может, и вражеское нападение, а также мысль о войне, коей случайности пугали меня. Я помнила, в каком хаосе оставила я Польшу и все пережитые мною неприятности. Но более всего меня томила печаль при мысли о той будущности, которая мне представлялась.





http://elcocheingles.com/Memories/Texts/Golitsina/golitsina.htm

завтрак аристократа

Никита Окунев Дневник москвича 1917–1920 Книга первая - 13

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2897322.html и далее в архиве


1917 г.






28 ноября. Вчера вечером приехал в Москву Леля. Как я и ожидал, положение офицеров сделалось невыносимым. Солдаты глядят на них, как на злейших своих врагов. И не боявшийся страшных и непобедимых врагов-немцев мой бедный вояка забоялся своих родных солдатиков и, заявив о своей болезни в ноге, о которой молчал перед призывом на военную службу, получил возможность эвакуироваться для лечения в Москву. Что-то Бог даст дальше, но ясно, что добытые им через учение и ратные подвиги почетное звание офицера и знаки отличия будут отняты у него солдатской властью. Ну, его еще дело такое, что лишение присвоенного и заслуженного заденет лишь его самолюбие, а вот каково кастовым офицерам и генералам и их семьям. Ведь если они не достигли 39-летнего возраста и не избраны на командные должности, то всех их низводят в солдаты, причем предстоят для дальнейшей жизни солдатские нары, солдатский котел, солдатское жалование, а для семей солдатский паек. И только достигшие 39-летнего возраста будут уволены в отставку. Значит, более молодые, хочешь не хочешь, — служи солдатом, хоть бы ты, начиная с кадетского корпуса, чуть не 30 лет учился военному искусству и завел большую семью, которую доселе имел возможность воспитывать и содержать в культурном порядке вещей.

Что же делается у нас? И что эти «трое», Ленин, Троцкий и Муралов, за законодатели превращения интеллигентных людей в каторжников? Неужто это их законное право и никто никогда не отменит их ужасных, бесчеловечных «декретов»? События последних дней не сулят скорого избавления от такого неслыханного произвола. Большевики сильны безусловно и даже там, где, казалось бы, они должны были встретить могучий отпор, т. е. на Украине, на Дону и в других «самоопределившихся» краях. Они победоносно завоевывают себе властное значение: несколько дней уже идет активная борьба большевиков с казаками, юнкерами и офицерами в Ростове-на-Дону, в Нахичевани, в Белгороде, и, по-видимому, Каледину и Корнилову не сдобровать. Значит, нет такой силы, которая могла бы урезонить ликующих большевиков. «Буржуазные» газеты надеются на образумление «темных масс», но я не вижу этого вскоре и склонен думать, что террор родины прогрессирует и может быть остановлен только союзом европейских государств, но для этого там нет теперь таких гениев, как Наполеон или Бисмарк.

Иерусалим англичанами еще не занят, а только окружен. А вот у нас большевики уже «заняли» Сенат, Петр/оградскую/ Судебную палату и друг. судебные установления (в исполнение декрета об устранении суда).

Бедный генерал Духонин! И мертвому ему не дают покоя: привезли было его прах на Киевское кладбище, но явились солдаты и не дали хоронить его там — хорони где хочешь, только не на кладбище. Что за дикий народ! Неужели у них нет никакой совести и она не гложет их хоть ночной порой, наедине с самим собой?

«Всероссийская Комиссия по выборам в Учредительное собрание» — освобождена от ареста, а Учредительное собрание по декрету Ленина-Троцкого открывается не сегодня, а тогда, когда на него съедется не менее 400 чел. Собственно, это такая штука, что если большевики не захотят, то Учредительное собрание никогда не съедется. Вообще, с каждым днем все безотраднее.

Все наши послы при заграничных дворах получили отставки.

Сенсационный арест: посадили в тюрьму главного парламентера с немцами — Шнеура.

Петроградские «буржуазные» газеты опять прихлопнуты, а также и наше «Русское Слово» (с сегодняшнего числа).

В Кремль все еще не пускают. Видно, стыдно показать, как осквернены там братоубийственной войной Успенский собор, Церковь 12-ти Апостолов, Патриаршая ризница, Чудов монастырь и Малый дворец.

Театры Большой, Малый и Художественный открылись только на днях. В Малом театре засело в боевые дни 200 красногвардейцев, которые там так набезобразничали, что артисты плакали. Много из личного и казенного добра расхищено, растерзано и переломано.

Вот иллюстрация существующего в Москве внешнего порядка: в центре города, на Большой Лубянке, лежит уже пять дней дохлая лошадь, и если бы не морозная погода, то этой улицей не пройти бы. Мы морщим носы, когда читаем в описании Пекина, что там на улицах валяются дохлые кошки, а у самих-то под носом что делается?



29 ноября. Расклеено воззвание народных комиссаров «Всем, всем и всем». Предостерегают верноподданных большевиков, что буржуи взбунтовались всерьез. Каледин на Дону, Корнилов на юге, Дутов на Урале. Им объявлена беспощадная борьба; туда и сюда шлются и сами едут матросы, красногвардейцы и все другие, кому делать кроме нечего, а главное те, у коих совесть нечиста или готова на всякое, даже братоубийственное дело. И всех пуще орудуют матросы. Откуда взялась храбрость, завоевательные приемы и работоспособность не только морская, но и сухопутная?! Некоторые суда проникли в Ростов н/Д. и Таганрог, и производится форменная бомбардировка, а тысячи две матросов, кроме того, разъезжают в воинских поездах и то там, то тут орудуют, как в добрые старые времена орудовали против турок.

Воинственному азарту наших преторианцев помогает винное зелье. В Петрограде приступом взяты дворцовые винные погреба, и по всей России громятся всякие винные склады. Вино льется рекой, в нем товарищи прямо купаются. Никакими силами нельзя приостановить это пьянство. Сам Луначарский заявил в Смольном, что в Петрограде царит пьяный ужас…

Кое-где заранее вино выливают в реки, в канализационные трубы и т. п. Так например, в Москве уничтожены громадные запасы Удельного вина.

Вчера в Петрограде к Таврическому дворцу, месту Учредительного Собрания, весь день шли громадные толпы «штатских». Это была мирная и внушительная демонстрация с лозунгами «Вся власть Учредительному Собранию». Самое Собрание официально, конечно, еще не могло открыться. Но собравшиеся 40–50 членов собрания (соц.-револ. и кадеты), однако, вошли в зал заседания и под председательством В. М. Чернова поговорили против большевиков (их не было), против их декретов и выразили единодушный протест против арестов членов Учредительного Собрания (Кокошкин, Шингарев и Кн. Долгоруков арестованы) и против отмены свободы печати. Решили собираться таким же порядком до тех пор, пока не соберется кворум, и тогда уже объявят официальное начало заседаний.

Наш рубль ценится теперь за границей в 4 копейки. В Москве курица стоит теперь 9 рублей, мясо 2 р. 80 к. фунт, масло коровье 6–7 р. фунт, сахар 5–6 р. фунт, башмаки стоят 200 р., мужской костюм 500–900 р. Банкротство России наступило. «Жалкие остатки великой страны», как вчера вслух помыслил какой-то почтенный господин, обходивший труп той несчастной лошади, которая все еще валяется на Лубянке…

Телефоны только начинают налаживаться, но и то больше для большевицких учреждений, да за особую единовременную плату в 150 р., а в целостном порядке заработают, говорят, еще не раньше как через месяц.

Трамвай, по обыкновению, наполовину занят бесплатными пассажирами (солдатами, красногвардейцами, милиционерами и «советскими» ревгусарами), а мы платим двугривенный за станцию. И то еще благодать, когда как-нибудь повиснешь на лесенке, а извозчик за расстояние, равное станции, дерет 10–15 р. Ломовые берут за воз 60–70 р., что на пуд груза ложится 1–1 р. 50 к.



30 ноября. Вот тебе, «бабушка, и Юрьев день, и Милюков!» Декретом народных комиссаров все кадеты признаны «врагами народа», а их вожаки, не исключая и таких «неприкосновенных» лиц, как члены Учредительного Собрания, арестуются и предаются Военно-революционному суду. В первую голову вчера арестован Ф. И. Родичев, уже участвовавший в первом частном заседании Учредительного Собрания. Это будет почище гонений на Госуд. Думу. Штык-социалисты чувствуют себя всемогущее немцев, которые, как говорил Бисмарк, никого кроме Бога не боятся, — эти в первые голову «Бога не боятся», а про людей что уж говорить!



2 декабря. Родичев, должно быть, не арестован еще, но он, как и другие видные кадеты, приговорен к этому и, по-видимому, скрывается. Арестован Н. Н. Кутлер — это подтверждено.

Писал ли я, что Иерусалим наконец занят англичанами?.. А «мы» взяли Калугу, Белгород, Ростов и Нахичевань (по сообщению большевиков).

Павшую на Лубянке лошадку, наконец, убрали, но вчера я видел в разных местах еще три лошадиных трупа. Около них стаи собак. Все пошло попросту. Социализируемся вовсю!

Во всех газетах сегодня сообщается слух о побеге из Тобольска Николая Второго. Еще раньше писали о том, что его дочка Татьяна, переодевшись в мужской костюм, бежала в Англию.

† Застрелился генерал Скалой, участвовавший от русского генерального штаба в переговорах о перемирии с немцами. Трагическую его кончину приписывают несогласию его с демократическими делегатами, не останавливающимися на подписании сепаратного перемирия. В частности, таковое уже заключено нашим Румынским фронтом, в окончательной форме.

По Москве свободно разгуливают австрийцы-пленные. Кажется, заражаются от наших чудо-дезертиров и катаются себе на трамваях да околачиваются около рынков и калошных магазинов. Тоже в «коммерцию» вступают. «Торговые гости», выходит!

Мне хотелось встать «вверх ногами». Нет, должно быть, идет к тому, что всех нас, россиян, перекувырнут вверх тормашками, независимо от того, какое мы сами, «свободные» граждане, желали бы иметь положение…



5 декабря. Слухи о побеге Николая Второго опровергаются.

Итальянские подводные лодки в Триестской гавани потопили австрийский броненосец «Вена» и повредили броненосец «Монарх».

3-го декабря в Москве произошла манифестация в защиту Учредительного собрания. Я на улицу не выходил и сам ничего не видел, но по газетам можно вывести заключение, что манифестация имела внушительные размеры и порядочно-таки рассердила большевиков, которые даже не допустили гласных Думы в Университет Шанявского, где предполагалось заседание Думы. Оно состоялось под открытым небом на Миусской площади. Высшие служащие старой Городской Управы бастуют, и вообще сейчас никакой управы над городом нет. Хозяйствуют районные большевики и какой-то Афонин. Впрочем, «какому-то Афонину» выдано уже на нужды города из Гос. банка 16 млн.

Судебные учреждения в Москве вчера закрыты военной силой, явившейся по распоряжению Муралова (Маралова или Мурлова — как его зовут «близко знающие»).

Но Ростов-на-Дону и Нахичевань заняты казаками. Значит, большевики не везде еще воцарились. Точно так же в Киеве и Харькове им дан отпор со стороны Украинской Рады.

Перемирие с немцами, австрийцами, турками и болгарами заключено до 1-го января 18 г.; сейчас же начнутся переговоры о мире, в которых наши союзники, должно быть, участвовать не хотят. Не говоря уже о кадетах, и социал-революционеры предсказывают, что будет заключен похабный мир.

Японцы уже совершили оккупацию Владивостока. Вот это дело!

Только что же немцы не делают этого в отношении Петрограда, а англичане — в отношении Архангельска? Кажется, в этом только и есть проблески спасения России от самоуничтожения.



9 декабря. В Петрограде «осадное» положение, а в Москве с 8-го по 20-е объявлено «военное положение», причем газеты и всякие печатные произведения на это время подвергаются предварительной цензуре, вследствие этого сегодня ни одна не только «буржуазная», но и «эсеровская» газета не вышла. Видно, переговоры насчет «мира» и объявленная война малороссийской Раде, а также действия Каледина, Корнилова и Дутова не по носу их величествам большевикам. (Сам Горький в «Новой жизни» сознается уже, что у нас сейчас не революция, а типичный «русский бунт». Он же подсчитывает, что было за время «свободы» 10.000 самосудов.)

Последнее развлечение солдат и красногвардейцев — срывать погоны с несчастных офицеров. Публика вступается за последних, но это только разжигает страсти. Были случаи убиения и избиения сопротивляющихся расстаться с признаками своего почетного звания.

Свод «заборных законов», как называются остряками декреты народных комиссаров, утолщается каждый день, но, кажется, они никем не выполняются, хотя за неисполнение их угрожают тюрьмой и конфискацией всего имущества. А так как старые законы упразднены Лениным-Троцким-Луначарским (собственно по законам комиссарствует особая штучка — Стучка), то теперь царит полное беззаконие. Преступления не караются, об них даже некому заявить, налоги и повинности не вносятся — боятся, как бы потом не заплатить их вдругорядь, — но жить жутко: каждый мало-мальски порядочный человек теперь «враг народа», и любой из них — страшный преступник, потому что он не принимает участия в разбоях, захватах, поруганиях над лучшими людьми, обысках и доносах, что только и находится сейчас под защитой «заборных законов».



15 декабря. Так долго не писал, но что писать-то? Мир еще не заключен, и переговоры об нем окружены какой-то тайной, а война «внутренняя» продолжается. Ничего отрадного не предвидится в ближайшем будущем. Учредительное Собрание все еще не открыто. Шествует царь-голод, бесхлебица и царица нищеты — безработица. Чернорабочие требуют уравнения платы с рабочими обученными, солдаты — с красногвардейцами, красногвардейцы — с офицерами. Заводы и фабрики вешают на двери замки; банки по неделе совсем закрыты. Арестуют фабрикантов, банковских директоров, городские служащие бастуют. Воровство, грабежи повсеместные. Если кто еще не обворован, то не потому, что он принял какие-то меры, а потому, что до него очередь не дошла. «Не разорваться же грабителям! Везде сразу не успеешь!»

В Москве установилась настоящая зима: 10–15 гр. мороза и отличный санный путь.



22 декабря. Каждый день выходят новые «декреты», и их было столько, что, кажется, все уже теперь у нас разрушено и в жизни такой сумбур, с которым не справятся никакие силы. Недаром Вильгельм ведет переговоры о мире. Видно, он не думает когда-либо дождаться в России внутреннего порядка и уже не отказывается взять, стало быть, русские векселя за подписью доверенных «без доверенности». Но в последние дни после ликующих сообщений Троцкого, Луначарского, Крыленки и Каменева о полном согласии немцев на наши условия пошли оговорки, что «а вот на это немцы не согласны, но мы заставим их согласиться, а иначе будем воевать». Да разве мы можем теперь воевать? После разгрома офицерского института, после обнажения всех фронтов и разграбления дезертирами прифронтовых хозяйств — наше военное значение свелось к нулю. «Вперед» идут теперь только красногвардейцы, да и то не против внешнего, а против «внутреннего врага». Значит, на немца и они не пойдут, ибо не изменят своему лозунгу «долой войну».

† В Сочи убили обыкновенным разбойничьим манером старика Горемыкина, его жену, дочь и зятя. Несколько недель тому назад умер Штюрмер. Старые греховодники не могли дождаться земного справедливого суда. Прости им Господи!

Да и какой теперь суд в России — суд Александра Второго, со всеми «новеллами», отменен и введен «Революционный трибунал», который судит только тех, кто «не большевик». Всякие другие преступления, должно быть, караться не будут.

Учредительное Собрание назначено к открытию 5-го января, но опять при условии сбора 400 членов.

Теперь взялись за эсеров и на днях арестовали Авксентьева.

Декретом народных комиссаров отныне в России церковные браки аннулируются и признаются только «гражданские».

Дают хлеба по карточкам 1/4 ф. на чел. в сутки. Но на Сухаревке открыто торгуют ржаным хлебом и мукой, но Боже мой! — какие цены: черный хлеб — 2 р. 50 к. за фунт, белая мука — 150 р. за пуд. Курица дошла уже до 10 р., окорок ветчины до 150 р., чай — 12 р. фунт, сахар — 6 р. фунт, ситец — 2–4 р. аршин, шелковые от 51 р., трико — 100–120 р., женские ботинки — 200–250 р., сапоги простые — 100–150 р., молоко — 1 р. 25 к. кружка (два стакана), спиртом торгуют по 1.500 р. за ведро, водкой — 50–60 р. за бутылку. Как это все ни нелепо, но «бойкота» продавцам нет и даже, что называется, «рвут нарасхват» все, что ни продавалось бы.

Ждем не дождемся немецких товаров и, кажется, они не за горами, но тогда что будут делать наши миллионы безработных? Вот тогда, должно быть, и начнется самая-то главная «революция», т. е. истребление друг друга из-за куска хлеба. Теперь класс на класс, а тогда брат на брата. Господи! Помилуй нас, грешных, не прогневайся до конца Своего долготерпения!

С «национализацией» частных банков и с ревизией стальных комнат, где в несгораемых ящиках хранятся частные бумаги и драгоценности, — пока ничего не выходит. И банки, и кладовые пока что закрыты. Некому там работать. Служащие бастуют, а у большевиков на службе одни только «красногвардейцы», способности которых довольно-таки однообразны.

Угроз о взносе казенных повинностей и налогов сколько угодно, но касс и людей для приема их нет, и кто даже хотел бы выполнять веления народных комиссаров, — постоит-постоит около закрытых дверей банковских или казначейских касс, а потом плюнет и решит предать себя самой судьбе. И вот, таким образом, вся финансовая жизнь России запуталась до безвыходного положения.

Немцы со своими союзниками сказали нашим делегатам, что из Польши, Лифляндии, Курляндии и Эстляндии они своих войск не выведут, потому что поляки, прибалтийские немцы и латыши уже «самоопределились», т. е. предпочитают германское иго русской свободе. Правильно! Финляндия теперь уже совершенно независима от России, и назначила к нашему «двору» своего посла. Мы, конечно, ответили ей тем же, делегировав послом какого-то матроса-большевика.

В газете М. Горького «Новая жизнь» Крыленко назван «фельдмаршалом». У нас до него было много генералов и офицеров, но не было «фельдмаршала», а теперь нет ни генералов, ни офицеров, зато есть Крыленко.

Вот как редко стал я пописывать. Конечно, история от этого не пострадает — за ней следят теперь в оба мужи науки и искусства. Но, я думаю, и они ошеломлены всем происходящим, и их мозги не могут работать спокойно в такое время, когда волосы дыбом встают от ужасов современности.

С 20-го числа московские «буржуазные» газеты стали опять выходить (кроме «Русского слова»), но я не вижу в них ни ярких статей, ни утешительных известий. Тошнит от них, как тошнило все это время от «Правды», «Социал-демократа» и «Известий с.р. и с. д.».



28 декабря. «Русские ведомости», критикуя новые «декреты» о земле, приходят к заключению, что «таким образом, полное уничтожение частновладельческого хозяйства, обострение продовольственного кризиса, обезземеливание значительной части крестьянства, лишение заработка деревенских рабочих и огромная подушная подать в пользу комитетчиков — вот краткий перечень результатов большевицких декретов о земле, если бы кто-нибудь принял их всерьез».

В полночь на сегодня часовая стрелка переведена на час назад, т. е. восстановлено нормальное исчисление времени. К слову сказать, это сделано по «декрету» народных комиссаров, и единственно этот декрет принят и исполнен всеми беспрекословно.

«Верх. главнок.» Крыленко издал «приказ по армиям», где говорится, что: «Дело мира в опасности… Американские и французские капиталисты дают деньги на вооружение калединцам. Немецкая буржуазия готова войти в союз с ними, чтобы удушить русскую революцию внутри страны». Далее — призыв «к священной войне против российской, немецкой, англо-французской буржуазии», для чего «должна быть создана всюду революционная, народная, социалистическая гвардия на фронте и в тылу» Знаем мы эти гвардии!

Троцкий сам поехал в Брест-Литовск пугать немцев.

Английский посол Бьюкенен уехал из России «в отпуск по болезни» и, вероятно, навсегда. «Болезнь», разумеется, «дипломатическая».

† Убили (солдаты, конечно) атамана Терского казачества Караулова, бывшего членом последней Государственной Думы.

Большевики, однако, оказались необыкновенно воинственными. Перенеся войну с вражеских фронтов на своих соплеменников — буржуев, юнкеров, офицеров и казаков, — теперь поговаривают уже о войне с немцами. Сам Ленин-Ульянов сказал на днях: «Я боюсь, что нам придется приостановить демобилизацию и готовиться к войне. Если Германия и ее союзники не примут наших условий, то мы объявим революционную войну Германии. На позорный мир мы не пойдем.»





http://flibusta.is/b/346233/read

завтрак аристократа

Никита Окунев Дневник москвича 1917–1920 Книга первая - 14

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2897322.html и далее в архиве


1917 г.  (окончание)




29 декабря. † В Севастополе матросы убили 62 офицера (в том числе нескольких адмиралов), а всех других арестовали. Вот что делается у нас!

Перемирие продлено с 5-го января еще на месяц.

Украинцы воюют с большевиками не на шутку. В Харькове и Полтаве форменная война.

Нехорошо и в Сибири. В Иркутске междуусобица продолжалась 10 дней, и тогда погибло до 8.000 человек. Население бежит, нет ни продовольствия, ни освещения.

Пьяные погромы, голодные бунты и всякого рода вооруженные безобразия приняли затяжной и все разрастающийся характер. Было много случаев ограбления самих большевицких вождей. Вот уж поистине «своя своих не познаша»!

Ходил в Городскую Управу. Нужно было оформить дело по аренде пристани пароходства «Самолет». Никакого толка не добился. Одни отделения совсем закрыты, в других сидят 2–3 штрейкбрехера, ничего не знающие, ничего не понимающие и на вид подозрительные. И так теперь в банках, в казначействах, во всяких присутственных местах. Денег мало кто несет, их или взять уже негде, или страшно платить штрейкбрехерам — не пришлось бы платить потом в другой раз, а главное, никто не знает, за что платить, сколько платить, куда платить. Все в недоумении и даже в страхе;. с одной стороны неизвестность, с другой — грозные «заборные» декреты — платить без повесток, а иначе — арест и конфискация имущества. В «Утре России» Н. Устрялов пишет сегодня, что «всероссийское правительство средь бела дня и на виду у всех занимается грабительством и шантажом». Что верно, то верно!

Друг мой П. А. Оленин, по-теперешнему «черносотенный» писатель, живет в эту зиму в Касимове и просит писать ему о московских действиях. Не мог я исполнить его просьбы, но нацарапал ему, как видите, «эскизно», следующую картину моих настоящих настроений, начав послание словами Пушкина из А. Шенье, как будто отвечающими нашему времени:

…Закон,
На вольность опершись, провозгласил равенство,
И мы воскликнули: «блаженство!»…
О горе! о безумный сон!
Где вольность и закон? Над нами
Единый властвует топор.
Мы свергнули царей? Убийцу с палачами
Избрали мы в цари! О ужас, о позор!

Дальше что — сам вспомнишь потому, что знаешь наизусть не только Пушкина, но и Оленина-Волгаря.

12-го ноября ты пишешь мне, что ждешь от меня как «правдивого летописца» описания московского действа. Я записал его, но уж очень длинно вышло, так что давай отложим это удовольствие до тех времен, когда, Бог даст, наступит «на земле мир и в человецех благоволение». Да и в газетах все было описано без утайки. Я думаю, что ты достаточно информировал себя.

Для меня, человека в сущности необразованного, теперь совершенно ясно, что «свобода» — это самое страшное рабство. Все теперь взрослые люди обвиты, спеленуты, затянуты политической дисциплиной, профессиональными союзами, советами, комитетами, мандатами, карточками, декретами, нормировками, налогами, обысками, самоохраной, экспроприациями, уплотнением, углублением, на всех точно надели серые мешки, всех занумеровали, всех ограничили и всем наказали: «Лопай, плюй, спи и не разговаривай». И только неосмысленным подросткам теперь такая свобода, какой никто из нас не имел, да и не нуждался. По московским тротуарам и бульварам шляются на коньках отчаянные мальчишки с папиросами в губах, а около бань прохаживаются для продажи своих хилых прелестей их сверстницы, лишенные стыда и надзора, потому что теперь нет ни проституции, ни церковных браков. Все свободно, все ограждено, но не ограждено ни от преступлений, ни от ужасных болезней. Впрочем, их будущность ужаснее переживаемого нами — взрослыми. Да и вообще все то, что впереди, — не возрадует ни одной глубокой души. Не будет такого поколения, появление которого примирило бы человечество с его теперешними поношениями. Не будет ни голубых, ни синих, ни карих глаз. Нельзя и не демократично любоваться голубым небом, синевою морей и зеленью лесов и лугов. Будут все «красноглазые», от непрестанного зрелища красных тряпок и от кровавого похмелья. Счастливое животное царство! Порода там никогда не потеряет значение: пойнтер с дворняжкой не смешается, и тот же красногвардеец, слямзивший винтовку для охоты по уткам, посвищет себе в помощь лягаша, а не подворотного лаятеля.

Христос, — говорили мне, — социалист, и все его учение сводилось к тому, что Царство Небесное внутри нас, и мы должны стремиться сделать рай на земле. Нечего сказать, сделали, но рай серый, «сахалинский», все из общего котла. Все пожалуйте в дворняжки! Тебя из командиров в матросы, меня в сторожа, офицера в кашевары, студента — в приготовишки, а дезертира — в начальники штаба «вверх ногами». Не лучше ли сделать, как говорил Гартман: «Жизнь есть зло. Когда это ясно сознает наконец все человечество, тогда актом единодушной воли оно уничтожит себя, тем же ударом оно уничтожит и божество. Такова будет развязка всеобщей мировой трагедии.» И не идет ли дело к такому концу?

Божественное, царственное и человеческое — вот три кита, на которых зиждились история, красота, блеск, богатство, бедность, горе, радость, изящество, искусство, труд, изобретательность, природа, преступление и все то добро и зло, которые спокон веки существовали и, по наивному, может быть, представлению людей, давали им ключи в рай или в ад.

«Цари и убогие в равном бе достоинстве» — предстанут на суд Царя Небесного. Вот оно настоящее-то равенство, вот оно где начиналось! Не здесь, а на рубеже жизни и смерти! Вдумайся в это. В неравенстве людей — величие Бога. Уравнение их — все без погон, без имени, занумерованные — арестанты земли, а не небожители.

Читал ли ты, что сказал про капиталистов Троцкий? Они, — говорит, — собирают деньги и учреждают фабрики, дома терпимости, типографии и тем разоряют народ (значит, «кровушку» их пьют). А что ты скажешь про такое коммерческое предприятие, как их Совет? Ведь там теперь не собрано, а с народа содрано столько денег, что они дали возможность Совету разбойничать напропалую: захватывать чужую собственность, разорять отцов наследие, кощунствовать, святотатствовать, междуусобничать, унижать, оскорблять и т. д. Допустим, что это грандиозное коммерческое предприятие, скажем, «дом русской нетерпимости», оплачивая широко труды своих агентов-дезертиров, автомобильных наездников и разных «ревгусаров», переместит денежки и пожитки «буржуев» к пролетариату, тогда-то что же делать смятенному русскому человечеству, какое еще «углубление» предстоит ему?

Передо мной, «буржуем», неотступно проходит видение прошлой собственной жизни. (Много значит прожить полвека, можно сказать, что только в эту пору человек и достоин права голоса. Сколько десятков миллионов белогубых юношей, баб и девок отдали свои голоса большевикам только потому, что не знают еще жизни, и сколько из них, придя к нашему возрасту, сознаются потом, что они не ведали, что творили.) Я родился в деревне, и хотя меня с двух лет сделали горожанином, но лет 10 потом я был ближайшим свидетелем крестьянских трудов своих дядей, теток, двоюродных братьев и сестер. Я не помню, но знаю, что и родители мои пахали, боронили и молотили. Я много спал на полу, в сенях, в сенных сараях, на постоялых дворах, а потом и в казармах. Ранние годы ел суровую пищу, и копеечный пряник был для меня таким же лакомством, как впоследствии итальянская лягушка от Кирпикова. Лет с 15 я был в отцовском амбаре «мальчиком», то есть ходил за кипятком и водкой для господ приказчиков, а с 17 лет меня стали посылать по ярмаркам, и мне приходилось выезжать на лошадях зимнею порою по 150−350−560 верст (например, от Нижнего до Вятки). В этих поездках я видел и бедность народную, а где и довольство. Никогда не забуду, как проезжал по Вятской губернии в одну из суббот. На каждой станции были задержки, — все деревни дымились от бань, и из них выходили красные от пару мужики и их бабы. Кто извозничал, тот сейчас же, почти не застегнувшись, садился на облучок и вез меня градусов в 30 мороза до следующей станции, которая отстояла от той верстах в 30, т. е. часах в 4-х хорошей езды. Там только он начинал «озябать», но стакан водки, чашек 15 чаю да каравай хлеба живо согревали этого, тогда еще святого и веселого богатыря, и он, со своей тихоструйной песней, садился уж в повозку, и его, сонного, верная парочка каких-нибудь чалых привозила к своей бабе на теплую печку, где он сейчас же, разумеется, займется продолжением своего рода и, может быть, вот в это наше разнесчастное время плод такой своего рода уютной и свободной жизни — 30-летний бородач прикатил на крыше вагона в свою деревню, тогда еще не видавшую никаких поездов, и привез из-под Риги накраденное казенное добро да французскую болезнь, с лексиконом новых слов, которых мы тогда с его папашей совсем не знали. Одного я тогда не видал: скота в человеке. И никогда я не боялся таких поездок ни днем, ни ночью. Всегда со мной были большие деньги («хозяйские», стало быть), и притом никакого со мной вооружения не было. После этого, т. е. за последние 30 лет, пошли разные железнодорожные строительства, телефоны, электрические освещения, трамваи, граммофоны, автомобили, и жить стало с каждым годом все труднее и труднее. Чем культурнее становилась страна, тем, думается, невежественнее сделался наш народ. Я и раньше косился на засилие электричества, а теперь глубоко убежден, что оно не от Бога, а от дьявола. Все нервы, все извращения, все жульничество, все безверие, вся жестокосердечность, вся безнравственность и вырождение людей — от этих проклятых звонков, хрипов, катастроф, миганий, смрада, гудков и чудес!

Видел я, те же 30 лет тому назад (и позднее), не только труженическую крестьянскую жизнь, но и купеческую. В Симбирске я квартировал в доме бакалейщика Банцекова. Он был такой тип, в котором сразу сидели и Катерина и Тихон. Царство Небесное, и умер-то раньше, чем следует, вероятно, от того, что уж очень трудна тогда была «жизнь купеческая». Он такой красивый, видный, веселый, добрый, а дома — строгая мамаша, некрасивая жена и стены без картин, окна без цветов, а шкафы без книг. Зато щей, пирогов, варенья и перин сколько угодно. Но когда ему было читать и заниматься ботаникой, когда надо было в 6 часов открывать лавку и, стоя, торговать там на холоде, без перерыва, до 9-ти часов вечера. Так жили и прозябали его дедушка и отец.

Так же жили (ни лучше, ни хуже) и их «молодцы» и мальчики. Теперь какой результат: заминка в делах, несостоятельность, сделка, и снова торговля с маленьким оборотом до накопления маленького капитальца, а потом «в равном бе достоинстве с царем» кончина. Панихиды, похороны, блины и т. д., а в лавочке его мать или вдова, или подросший сын, и за полстолетия такого каторжного труда, глядишь, завелся собственный двухэтажный домик, и вот тогда, когда предки наших настоящих вождей проживали денежки в свое удовольствие, — эти буржуи сколачивали медными пятаками домишки и думали, умирая, что их тяжкий труд не пропал даром и покормит их вдов и детей (Бог их знает, какие они будут, т. е. в состоянии ли сами-то прокормить себя). Но настало царствование Ленина, Луначарского, Троцкого, Крыленки и К° — молодые бездельники закричали: социализировать, национализировать, монополизировать все буржуйское добро!

Бедный Банцеков! Стоило столько лет недосыпать, зябнуть, мокнуть, запивать и унижаться пред кредиторами и покупателями!

Там же был и еще тип, по наружности и по питью — Курослепов, а по любви к труду и по общественной складке — Кузьма Минин. Я видел его на Волге наряду с наемными рыбаками, производящего собственноручно лов, потрошение и разделку осетров, сазанов и стерлядей. Видал его и в лавочке, на базаре, где он поучал хозяек, поваров и кухарок, что взять для щей, для жареного и для начинки пирогов. Вид был и там и тут солено-засаленый, но видел его шествующим в Думу, в качестве гласного. Тут надевались лисья шуба, черный сюртук, белая манишка, бобровая шапка и золотые часы. Соленым уж не пахло — пред этим ходил нарочно в баню. Значит, шел вершать общественные дела, как в храм Божий. И не было человека на моей памяти более любознательного, более общительного и более справедливого. Вот аристократ мысли, вот кладезь природного старорусского ума! И притом — изумительная память, кстати сказать, почему-то особенно проявлявшаяся на творениях Некрасова. Он знал их наизусть. И после бутылки водки, выпитой наполовину с бальзамом, он всем нам читал наизусть и пел Некрасова. А на каждый житейский пример, для характеристики кого-нибудь или для отметки чего-либо, у него моментально находился подходящий афоризм из того же Некрасова. При всем этом он был безбоязненно правдив в своих определениях и делах. Когда его, в мое отсутствие, познакомили с моей женой, он сказал ей: «Очень приятно, стало быть (такая у него была поговорка), я вашего супруга знал еще мальчиком, молите Бога, стало быть, что Ванька Банцеков издох раньше времени, а то бы они, имейте в виду (тоже его поговорка), спились бы с ним.»

И надо принять, что он очень любил Ваньку Банцекова и тоже пил с ним, да для такого богатыря не было опасения, что он мог спиться. Однако и этот труженик, энергичнейший и по-своему просвещенный человек, оставил своим дочерям только дом, ну и вот что теперь выходит из его родительских заслуг!

Между прочим, он при новом с кем-нибудь знакомстве вкратце рассказывал свою биографию и завершал ее фразою: «Теперь живу слава Богу, имею, стало быть, жену, двух дочерей, дом в 40.000 рублей, товару на 20.000, деньгами 10.000 р., стало быть, имейте в виду, имеем 60.000 р. в среднем, стало быть, рыбачеством заработал по 4.000 в год.» Значит, считал своего труда 32,5 года.

Я глубоко уважаю его память и жалею, что он не дожил до наших лукавых дней.




http://flibusta.is/b/346233/read
завтрак аристократа

Павел Селуков из сборника "Халулаец" - 14

Попался!



Раннее утро. Пасмурная весна. Город труб и огней. Люди разбегаются по делам. Людям нужны деньги, еда, погашенные кредиты и путевки к морю. Я стою на балконе девятого этажа. Курю. Лениво стряхиваю пепел в бутылку из-под шампанского. Рядом стоит Марина. Она кутается в теплый халат и выглядит бледно. Такие утренние стояния после восхитительной пьянки я называю длинно: выйти на балкон, поплевать на рабочий класс. В общем-то к рабочему классу у меня нет претензий. Он более-менее одинаков во всех уголках планеты. Скорее я не согласен с жизненной стратегией именно российских работяг. Ну зачем, скажите на милость, всю жизнь честно впахивать, если пенсия все равно лишит тебя человеческого достоинства?

Докурив, я достал из кармана пакет ганджубаса. Вырвал из пачки фольгу. Прикрепил ее к горлышку маленькой «Бонаквы». Вытащил из халата английскую булавку. Сделал в фольге четыре дырочки. Прикурил вторую сигарету. Прожег круглое отверстие в нижней части бутылки. Насыпал траву. Прижался губами. Поджег. Едкий ароматный дым хлынул в легкие. Я сдержал кашель и протянул бульбулятор Марине. Девушка замотала головой и сухо обронила: «Не буду». Я знал, что она в депрессии, потому что приболела и уже две недели не веселилась как следует. Пришлось вступить в диалог.

— Мара, не начинай. Тебе надо расслабиться. Последнее время ты сама не своя.

Марина вскинула руки и завела роскошные волосы назад. Я люблю этот жест. Как будто пантера потягивается в джунглях Амазонии.

— Нам надо поговорить.

Ее тон подразумевал абсолютную серьезность. Мне это сразу не понравилось. Нельзя быть серьезным, когда куришь ганджубас.

— О чем ты хочешь поговорить?

— О нас. Пойдем в комнату.

Я вздохнул и ушел с балкона вслед за Мариной. В комнате она легла на кровать. Я лег рядом. Нарушать тишину не входило в мои планы. Если Марина хочет поговорить — пусть говорит. Помогать ей не буду.

— Мне все надоело, Олег.

Я молчал. Не вижу смысла отвечать на реплики, в которых нет вопроса.

— Мне надоело бухать, нюхать, трахаться, путешествовать. Надоело переезжать с места на место. Надоело жить без детей и своего дома. Я хочу родить ребенка. Хочу большой коттедж и золотистого ретривера. Хочу обычных домашних хлопот. Хочу варить борщ и ждать тебя с работы. Ты меня понимаешь, Олег?

Я закурил. Пустил в потолок три колечка. Закинул ногу на ногу.

— Понимаю. Ты ведь знаешь, где находится дверь?

— О чем ты?

— О том, что ты рвешься к мещанскому счастью, а для меня это ад. Если ты действительно всего этого хочешь — уходи.

— Куда, Олег? Я пять лет езжу за тобой по всему миру. Мне тридцать пять, ты понимаешь? Я ничего не умею.

— Ну, ты достаточно красива...

— Достаточно красива, чтобы жить с кем попало, но не с тем, кого я люблю?

— Ты полюбишь. Обязательно полюбишь. Наверное, это будет какой-нибудь инженер. Или бизнесмен средней руки. Родишь ему ребенка. Тело деформируется. Вылезут растяжки. Муж начнет тебе изменять. Потом придут бессонные ночи. Зубки режутся, грязные памперсы, очередь в детсад. Зато каждый год Турция, шашлыки в сосновом лесу, предсказуемость и стабильная бедность. Дерзай. Это, видимо, то, чего ты хочешь.

— Какой же ты дурак! Я хочу всего этого с тобой!

— То есть всерьез подумываешь обречь меня на унылость? Не выйдет, Мара. До тебя со мной ездила Катя. Между нами произошел точно такой же диалог. Теперь она брюхата вторым ребенком и живет где-то под Краснодаром. Возможно, счастлива, хотя не уверен.

— И зачем ты мне это рассказываешь?

— Ну, как... Чтобы ты понимала степень моей свободы. Я не поддаюсь на уговоры, шантаж, угрозы и причитания. Я иду своим путем, и либо ты идешь со мной, либо я двигаюсь один. Никто и ничто не изменят вектор моего движения.

Марина перевернулась на бок и заглянула мне в лицо:

— Хорошо. Я уйду. Но пообещай, что будешь помогать своему ребенку.

Я приподнялся и уставился в лукавые глаза:

— Какому ребенку? Что ты несешь?

— Я беременна, Олег. От тебя. Это правда, милый. У нас будет ребенок.

— Чушь! Я на такое не поведусь. Ты же пьешь противозачаточное! «Ярину» эту или как там ее?

— Я пила «Ярину». А потом решила, что хочу ребенка, и перестала. Ладно. Пойду собирать вещи.

Марина попыталась встать, но я прижал ее к кровати:

— Какой срок?

— Пять недель.

— Понятно, понятно... И куда ты пошла?

— Ну, ты ведь идешь своим путем. А я пойду своим. Бизнесмен средней руки, говоришь? Или все-таки инженер? Как думаешь, кто лучше воспитает твоего сына?

— Сына? А ты точно уверена, что будет сын?

— Не точно. А разве девочка что-то меняет?

— Да нет, в общем-то. Девочка даже лучше.

— Чем это?

— Проживет дольше. А еще девочки поспокойнее.

— Да. Если родится мальчик, назову Антон. А если девочка — Василиса.

— Ужасные имена. Мальчика назови Матвей. А если девочка, то пускай будет Даша.

— Ну, это уж мы с моим будущим мужем как-нибудь вдвоем решим. Пусти, Олег. Мне пора.

— Куда тебе пора? Я чемпион мира по покеру с бриллиантовым браслетом! Куда тебе может быть от меня пора?

Марина посмотрела на меня с улыбкой, а я понял, что попался. Будет и большой коттедж, и золотистый ретривер, и зубки режутся, и грязные памперсы, и галиматья с выбором имени, и поиск лучшего роддома, и Маринина мама приедет, чтобы возиться с Матвеем и страшно меня раздражать...



Аватар Олега



Олег не был умен, талантлив или, скажем, богат. Он не был даже статен, внушителен или ослепительно красив. Если б вы увидели его бредущим по Компросу в золотом закате, когда косые лучи выигрышно подсвечивают в спину, и тогда бы он вряд ли произвел на вас впечатление. Среднего роста, среднего телосложения, с чуть великоватой головой, Олег смотрелся со стороны... Никак он не смотрелся со стороны. Тридцатилетний мужик, каких пруд пруди по Перми. Но это если смотреть со стороны. Потому что в упор у Олега обнаруживалась особая черточка: магнетизм. «Магнетизм» — плохое слово. Сродни словам «вечность», «любовь» или «талант». Ничего конкретного и однозначного за ним не скрывается. Как пустая стеклянная банка: так можно потрясти, сяк потрясти, на солнце сквозь нее посмотреть. Пусто. Поэтому я его перед вами разверну. Набью эту банку содержанием.

Олега хотели девушки, причем хотели остро и как-то сразу, минуя даже букетно-конфетный период. Долгое время я не мог понять, почему так происходит. Официантки, стюардессы, кондукторши, продавщицы, начальница на работе, попутчица в поезде, моя жена — все попали под его чары и легли к нему в постель.

Когда Олег бросил мою жену и та вернулась ко мне, я попытался расспросить ее. Я долго готовился к разговору, но все равно замямлил, и получилось плохо. То есть меня понесло в чистую физиологию. Я думал, Олег как-то виртуозно занимается любовью и поэтому Ольга ушла к нему. Помню, я спросил ее про петтинг, куннилингус, размер члена, нежность и протяженность полового акта. Ольга рассмеялась. Она сказала, что Олег бы никогда не сказал «половой акт». Он бы сказал: «секс-шмекс», «ебля», «потрахушки», «праздник пестика и тычинки», «порево». Ольга на полном серьезе считала, что Олег был самым свободным мужчиной в ее жизни. Если б он попросил меня вернуться, я бы не задумываясь снова ушла к нему, сказала она. Я не знал, как реагировать на такую откровенность. То есть я не понимал, как жить с Ольгой дальше, как заботиться о ней, как заниматься любовью. Хоть она и ушла от Олега, его тень стояла между нами, и я решил препарировать ее, выяснить, что за человек сломал мой брак. Почему скучным сентябрьским утром Ольга сошла с ума и бросила меня, как фантик.

Понятно, что пойти к любовнику жены я не отважился. Я не боялся Олега, просто не представлял, что ему скажу. Поэтому все свои вопросы я адресовал жене. Вначале я задавал их изредка и как бы между делом. Однако вскоре все наши вечера заполнил Олег. Я заметил, что Ольге нравится рассказывать о нем. В такие минуты она становилась необыкновенно красноречивой, в деталях описывала свои похождения и будто бы мстила мне за то, что я не он. Понимаешь, говорила она, с ним жутко необычно. Он заговорил со мной в кафе, а уже через час я раздвинула ноги. Он сделал мне куни прямо в туалете. У меня никогда не было такого оргазма. Но дело даже не в этом, хотя и в этом тоже. Он... Как бы тебе сказать. Для него каждая девушка идеальна. Ты это просто чувствуешь. Это потрясающе. Ты знаешь, у меня была куча комплексов. Ну, что я худая, зубы неровные, грудь маленькая. Рядом с ним комплексы исчезли. Я реально была Скарлетт Йоханссон. Я видела себя такой в его глазах. Он, знаешь, очень свободный. Мы ходили по квартире голыми. Трахались по всему городу. А самое крутое — это разговоры. Он так со мной говорил, будто мы с ним вдвоем на Земле остались. Запредельная искренность, полная свобода и сумасшедший секс. Он не умный при этом. Ничего такого. Просто естественный, непосредственный, в жестах, в словах, во всем. Вот. Я поняла, как сформулировать. В нем больше жизни, чем вообще во всех, кого я знала. Ты мертвец по сравнению с ним. Ну, и я тоже. Я лежу в постели с тобой и ничего не испытываю. Это как воду из крана пить после родниковой.

Я молчал. С одной стороны, фигура Олега слегка прояснялась, с другой — она напоминала фигуру восемнадцатилетнего парня. Это смущало и как-то не увязывалось. Была и третья сторона. Третью сторону я озвучил: если Олег такой замечательный, почему он тебя бросил? Ольга ответила мгновенно, будто ждала этого вопроса. Я сама виновата. Кроме меня, у него были и другие девушки. Иногда он приводил их домой, и мы занимались групповым сексом. А я хотела, чтобы он был только моим. Я виню в этом желании своих родителей и советские догмы. Короче, я решила от него забеременеть и проколола презервативы иголкой. Но дело тут не только в девушках. У Олега есть концепция. Встречаться не больше полугода. Он ненавидит быт, власть привычки, мещанство. Он называет это самоцитированием. Типа первые полгода секс — это секс, а потом обычный онанизм при помощи вагины. Он бы меня в любом случае бросил, вот я и проколола презервативы. Я старалась сделать это аккуратно, но Олег все равно заметил. Он поставил меня раком, трахнул в задницу, а потом отхлестал ремнем и выгнал на улицу. Я кричала от боли и кайфа. Ты когда-нибудь кричал от боли и кайфа? Если честно, у меня вторую неделю жопа горит. Хочешь ее поцеловать?

Я посмотрел на Ольгу и увидел, что она сильно возбудилась. Я понимал, что она хочет не меня, что она хочет Олега, но мне было плевать, потому что я тоже сильно возбудился. Это странно, я понимаю. Просто у меня пять месяцев не было женщины, а видение Ольги, стоящей раком перед другим мужчиной, воспалило мое и без того воспаленное сознание. Конечно, кто-то может удивиться, почему я не бросил жену, почему позволил ей вернуться, почему выслушиваю все эти излияния. На самом деле, ответ тут такой же примитивный и тупой, как с магнетизмом. Я люблю Ольгу и совершенно ничего не могу с этим поделать. Во время секса она три раза назвала меня Олегом.

Постепенно секс через воспоминания о ее любовнике стал повседневным. То есть я возбуждал Ольгу как аватар Олега. Я знаю, что это порочная практика, но почему-то и сам стал находить в ней мазохистское удовольствие. С каждым месяцем фигура Олега обрастала подробностями. Я купил зажигалку «Зиппо», как у него. Перешел с «Мальборо» на «Парламент». Коротко постригся. Наколол змею на бицепс. Перестал брить подмышки. Посмотрел видеосеминар про куннилингус. Подсел на творчество группы The Who. В августе Ольга привела меня в кафе, где познакомилась с Олегом. Мы выпили кофе. Потом она сказала, что не надела трусики, и ушла в туалет. Я хотел не идти за ней, но через пять минут побежал бегом. Я вылизывал свою жену в той же кабинке, где семь месяцев назад ее вылизывал любовник. Из кафе нам пришлось уходить стремительно: Ольга залила своим соком мою рубашку, а я испачкал трусы.

Через неделю жена стала называть меня Олегом, а себя попросила называть Лили. Я сживался с ее любовником уже на каком-то экзистенциальном уровне. Ольга больше ничего не стеснялась. В постели она могла сказать: «Олег входил глубже». Или: «Олег шлепал меня по заднице». Или: «Олег брал меня на столе». И я послушно входил глубже, шлепал по заднице, брал на столе. То есть я подчинялся не Ольге, а как бы сам хотел быть Олегом и делать все то, что делал он, чтобы жена была счастлива. Ну, и потому, что меня самого это возбуждало. Мы смотрели фильмы, которые смотрел Олег, ели блюда, которые ел он, планировали посетить те страны, где он уже побывал. В каком-то смысле моя личность исчезала. Я взял ее в кавычки, и кавычки становились все выше и чернее, а я сидел внутри и с восхищением смотрел, как над ними восходит новый Олег. Будучи перфекционистом, я хотел, чтобы мой Олег был идеальным. Мне вдруг стало казаться, что я фальшивлю, что настоящий Олег совсем другой. Я превратился в мнительного актера, которому нужно непременно познакомиться с Джонни Кэшем, чтобы сыграть Джонни Кэша. Это желание зудело во мне две недели. Потом я не выдержал и исподволь вызнал у Ольги адрес Олега.

В понедельник после работы я поехал к нему. Мои ладони вспотели от волнения и оставляли следы на руле. Олег жил в ничем не примечательной десятиэтажке на Плеханова. Я припарковался, оплатил парковку, подошел к подъезду и закурил. Я совершенно не представлял, что скажу своему божеству. Я много раз представлял Олега голым. Видел его эрегированный член. Держал Ольгу за руки, когда он входил в ее узкую жопу, притрагиваться к которой она не разрешала никому. А он не только притрагивался, он хлестал и топтал ее, как маленькую сучку. Не знаю. Наверное, в тот момент я сошел с ума, потому что захотел позвать Олега к себе, чтобы он посмотрел, как я трахаю Ольгу, и сказал, правильно ли я ее трахаю. Трахаю ли я ее, как он, или все это сплошная халтура.

Решившись, я набрал домофон. Мне никто не ответил, но дверь открыли. Я поднялся на восьмой этаж. Двести пятая квартира. Направо. Я вдавил кнопку звонка и замер. Момент истины вызывал коленную дрожь. Лязгнул замок. Из квартиры вышла неопрятная старуха.

— Тебе кого?

— Олега.

— Нет его. В монастырь ушел.

— Как в монастырь?

— А так. Наблудил с женой бандита и в монастырь ушел. А может, в Москву уехал. Я ему раньше сдавала, а теперь сама живу. Твою, поди, тоже оприходовал?

— Оприходовал.

— Морду пришел чистить?

— Нет. В глаза посмотреть.

— Да нет там никаких глаз. Кобель он и есть кобель. У самого жена с детьми в Краснокамске, а он здесь блядует.

— Как жена и дети? Не может быть!

— То-то и оно, что может. Он гипнотизер патентованный. Раньше в цирке выступал. Выгнали. Всех гимнасток перетрахал, лишенец.

Подъезд поплыл перед глазами. Мне вдруг захотелось схватить нож и срезать с бицепса татуировку. И никогда не слушать группу The Who. И отрастить волосы. И купить «Мальборо». И побрить подмышки. И вообще вымыться и все-все рассказать Ольге. Я достал зажигалку «Зиппо» и сунул ее старухе. Не дожидаясь лифта, я скатился по лестнице, прыгнул в машину и рванул домой. Прямо с порога я все-все рассказал Ольге. Она мне не поверила. Ни единому слову. Она просто смеялась надо мной. Неожиданно для нее, я тоже рассмеялся. Ну нравится девочке быть Олеговой сучкой. Зачем лишать ее такого удовольствия?

Рассмеявшись, я отвесил Ольге тяжелую пощечину. Она упала. Я вытащил ремень и отхлестал ее. Сначала она кричала: «Олег, не надо!» А потом заскулила: «Антон, ну пожалуйста-а-а...» Тогда я поднял ее с пола и отнес в кровать. Неделю мы не разговаривали. Я предложил ей развод, если она хочет. Она промолчала. А через неделю наша жизнь вошла в русло. Не в прежнее доолегово русло и не в русло олегово, а в какое-то новое русло, потому что Олег из меня никуда не делся, а как бы мутировал от соприкосновения с Антоном, и я стал каким-то Антолегом, уж простите за словообразование. Конечно, между мной и Ольгой выросла стена отчуждения, но чем выше она становилась, тем яростнее мы преодолевали ее праздником пестика и тычинки. Настоящего Олега я встретил через год. Он шел по Компросу на закате, а мы с Ольгой сидели под липами. Он не произвел на меня никакого впечатления. «Вот идет Олег», — равнодушно сказала Ольга. А я сказал: «Ну и пусть».



http://flibusta.is/b/585579/read#t27