October 9th, 2021

завтрак аристократа

Из книги Г.Г.Красухина "Мои литературные святцы квартал 4" - 9

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2909348.html и далее в архиве


                                               Октябрь



9 октября



С Ильёй Львовичем Френкелем (родился 9 октября 1903 года) я познакомился в Харькове, куда мы выезжали от Союза писателей для участия в конференции. Меня попросили выступить с группой поэтов, среди которых был Илья Львович, в местной библиотеке.

Френкель удивил меня тем, что прочитал одно только стихотворение и то – очень известное, ставшее популярной песней «Давай закурим».

Он подробно рассказал историю создания песни. Френкель напечатал стихи в «Комсомольской правде». У них был подзаголовок «Песенка Южного фронта». А на Южном фронте вместе с ним воевал Модест Табачников, который сочинил мелодию. Табачников, приехав в Москву в 1942-м, показал песню Клавдии Шульженко, которая включила её в свой репертуар. С тех пор песня стала популярной.

Слушатели просили Илью Львовича прочитать ещё что-нибудь. Но Френкель мягко, но решительно отказался: «Простите, я не в голосе». А мне, который после этого вечера спросил у него: почему он не стал больше ничего читать, со смущённой улыбкой ответил: «Потому что ничего лучше я уже не написал!»

Он выпустил немало сборников стихов. Дарил мне. Я читал их и вспоминал смущённую улыбку Ильи Львовича: «Ничего лучше я уже не написал».

Это так и есть.

Умер Илья Львович 2 марта 1994 года.


***



Николай Владимирович Станкевич (родился 9 октября 1813 года), основатель так называемого «кружка Станкевича», который поначалу был исключительно студенческим, но потом перерос рамки университета или, лучше сказать, вырос из этих рамок.

Кружок противополагался другому кружку – Герцена и Огарёва, где изучали учение Сен-Симона и французских утопистов-социалистов, следили за жизнью июльской монархии, вспоминали об империи Наполеона. А кружок Станкевича к политике был равнодушен, изучал немецких философов, занимался вопросами эстетики и литературы. Входили в него, кроме самого Станкевича, Белинский, Грановский, И. Аксаков, Катков, Лермонтов, Кольцов, Василий Боткин и ещё несколько менее известных людей. Впоследствии многие из кружковцев станут друг другу оппонентами, будут друг с другом дискутировать и довольно бурно. Но в тридцатые годы их сплачивал вокруг себя Станкевич своим, как вспоминали кружковцы, обаянием, умом, любовью к искусству, к немецкой и французской литературе, своим эстетическим чутьём на таланты. Станкевич не был руководителем, но был организатором. Кружковцы не были его учениками, но признавали его авторитет, который позволял ему быть центром кружка.

В 1834 году Станкевич уезжает в деревню, где решает держать экзамен на магистра по истории. Однако, прочитав Геродота, Фукидида, перечитав древнегреческие исторические памятники, отказывается от этого. Занятия историей представляются ему односторонними. Он соглашается принять должность почётного смотрителя Острогодского уездного училища. На этой должности он хочет осуществить такие радикальные меры, как уничтожение телесного наказания в школах, введение в уездных училищах ланкастерской, взаимной системы обучения. Но даёт знать о себе быстро развивающаяся болезнь, и он оставляет эти занятия.

В конце 1835 года он возвращается в Москву, где знакомится и сближается с Бакуниным и мечтает о поездке за границу, в Германию, на родину любимых философов Шеллинга, Фихте, Канта и Гегеля. Знакомство с сестрой Бакунина Любовью Александровной быстро переросло в роман, который принёс Станкевичу сильные душевные потрясения. В 1837 году, уже объявив Бакунину своей невестой, он вдруг усомнился в собственных чувствах и не смог ни отказаться от брака, ни согласиться на него. По всей очевидности, Любовь Александровна потрясена была никак не меньше Станкевича. Когда он в 1839 году находился за границей, пришло известие о её смерти.

В 1837 году он выехал на воды в Карлсбад, где прошёл успешное лечение и набрался сил для поездки в Берлин и житья в нём. Он снял квартиру в том же доме, где в это время жили его друзья Неверов и Грановский. Он с энтузиазмом посещал лекции некоторых видных профессоров Берлинского университета, брал приватные уроки по философии.

Помимо научных занятий Станкевич окунулся в театральную жизнь Берлина, посещает его музеи. Выезжает в Дрезден ради знаменитой художественной галереи, едет на родину Гёте и Шиллера в Веймар.

Однако болезнь вновь брала своё, и врачи посоветовали Станкевичу ехать в Италию.

По пути в Италию он остановился в швейцарском Базеле, где узнал о смерти Л. А. Бакуниной.

В Риме он встретился с Тургеневым и сдружился с ним. Тургенев оставил воспоминание об этом периоде жизни Станкевича, о том, как однажды, читая вслух Пушкина, он закашлялся, поднёс ко рту платок: на нём оказалась кровь. Улыбнувшись, он продолжил чтение.

В мае 1840 болезнь обострилась, но в июне Станкевичу стало лучше, и он отправляется во Флоренцию, а из неё – в Милан, до которого не доехал. Ему стало плохо, и 25 июня он скончался.


***



Я хорошо знал Владимира Александровича Лифшица, который нередко приходил в «клуб 12 стульев» в «Литературной газете», где периодически в разных жанрах печатался Евгений Сазонов – любимец читателей, имя и фамилия которого был коллективным псевдонимом разных юмористов и сатириков, в том числе и Лифшица.

Я знал его как детского поэта: любил ребёнком его стихи. Например, «Шинель»:

Висит на вешалке шинель
Зелёного сукна
И дождь, и слякоть, и метель
Изведала она.
У ней протёрты обшлага
И выцвел воротник.
И беспощадный штык врага
В её рукав проник.
Отец закончил в ней поход.
Теперь на нём не то:
Он в кепке ходит на завод,
В калошах и в пальто.
А я люблю в его шинель
Зарыться с головой,
И мне мерещится метель
И дым пороховой

Позже прочитал его книгу «Избранные стихи», изданную «Советским писателем» в 1974 году. И оценил его как поэта. Не только как детского. Его стихи грустны и лиричны:

Час придёт, и я умру,
И меня не будет.
Будет солнце поутру,
А меня не будет.
Будет свет и будет тьма,
Будет лето и зима,
Будут кошки и дома,
А меня не будет.
Но явлений череда,
Знаю, бесконечна,
И когда-нибудь сюда
Я вернусь, конечно.
Тех же атомов набор
В сочетанье прежнем.
Будет тот же самый взор,
Как и прежде, нежным.
Так же буду жить в Москве,
Те же видеть лица.
Те же мысли в голове
Станут копошиться.
Те же самые грехи
Совершу привычно.
Те же самые стихи
Напишу вторично.
Ничего судьба моя
В прошлом не забудет.
Тем же самым буду я…
А меня не будет.

Знал Владимира Лифшица как юмориста и пародиста. Со времён освобождения врачей по их знаменитому делу сразу же после смерти Сталина по Москве пошли гулять такие куплеты:

Дорогой профессор Вовси, за тебя я рад,
Потому что, значит, вовсе ты не виноват.
Зря сидел ты, зря томился в камере сырой,
Подорвать ты не стремился наш советский строй.
Дорогой профессор Коган, знаменитый врач,
Ты оправдан, ты растроган, но теперь не плачь.
Вы лечили днём и ночью, не смыкая глаз,
А лягавая зараза капала на вас.
Ты себе расстроил нервы, кандидат наук,
Из-за этой самой стервы, подлой Тимашук.
Слух давно прошёл в народе – это всё мура
Пребывайте на свободе, наши доктора!

Любопытно, что по Москве эти стихи ходили ещё с одним куплетом:

Дорогой товарищ Фельдман —
Ухо-горло-нос,
Ты держал себя, как Тельман,
Идя на допрос.

Я хорошо помнил этот вариант из четырёх четверостиший. И Бенедикт Сарнов в своей книге «Перестаньте удивляться» тоже цитирует приведённый мной куплет. Но я списал три куплета без четвёртого из воспоминаний сына Владимира Александровича – тоже прекрасного писателя Льва Лосева. Похоже на то, что куплеты Лифшица ушли в фольклор и вырастали там.

А пародия Лифшица на оду – «На смерть Хрущёва»? Точнее, не совсем на оду. Просто две первых строчки напоминают о стихотворении Чарльза Вольфа в переводе Ивана Козлова:


Не бил барабан перед смутным полком,

Когда мы Хруща хоронили.

Его закопали почти что тайком,

Он спит в неприметной могиле.

А мог бы Никита Сергеич вполне

Покоиться в урне, в кремлевской стене.

Хотя он, конечно, кой-где подзагнул,

Простится грехов ему тыща:

Невинных Никита из ссылки вернул,

Трудягам построил жилища.

Народ ему много за это прощал

И даже гордился не втуне,

Когда он в ООНе буржуев стращал,

Туфлёю лупил по трибуне.

Не знаю, по чьей это вышло вине

Но с ним обошлись некультурно:

Могла бы, могла бы в кремлевской стене

С Никитой покоиться урна.


Знал я Владимира Александровича и как автора песен к кинофильмам «Карнавальная ночь», «Девушка без адреса» и некоторым другим.

Умер 9 октября 1978 года. (Родился 5 ноября 1913 года.)


***



О Михаиле Матвеевиче Хераскове известно прежде всего, что он автор огромной эпической поэмы «Россиада», читать которую нынче всё-таки затруднительно. Менее известно, что именно Херасков создал университетский благородный пансион, где позже учились В. Жуковский, Ф. Тютчев, М. Лермонтов и другие литераторы.

Херасков был очень плодовитым литератором. Кроме «Россиады», он написал ещё три героических поэмы, три эпических и одну дидактическую. Написал девять трагедий, две комедии, пять так называемых «слёзных драм» (то есть драм в виде сентиментальных трагедий или комедий), издал ещё два сборника лирических стихотворений, книгу басен и три романа.

Именно Херасков автор масонского гимна «Коль славен наш Господь в Сионе» (музыка Бортнянского).

Карамзин сказал: «Мы еще бедны писателями. У нас есть несколько поэтов, заслуженных быть читанными: первый и лучший из них – Херасков».

А Пушкин выбрал из «Россияды» для эпиграфа к одной из глав «Капитанской дочки» стихи, которые вполне можно считать одними из лучших стихотворений своего времени:

Сладко было спознаваться
Мне, прекрасная, с тобой.
Грустно, грустно расставаться,
Грустно, будто бы с душой.

Михаил Матвеевич умер 9 октября 1807 года. (Родился 5 ноября 1733 года.)





http://flibusta.is/b/460195/read#t10
завтрак аристократа

Валерий Попов Лёгкое слово из тяжёлых букв 06.10.2021

Исполнилось 90 лет со дня рождения Глеба Горбовского



Лёгкое слово из тяжёлых букв
Глеб Горбовский сумел сохранить себя как никто. Такого попробуй перевоспитай!
















Поэтам положено летать – а Глеб Горбовский взвалил на себя всю тяжесть жизни. Взлететь пустым шариком – легко, а вот выдернуть застрявший в грязи грузовик – подвиг. И каждый тут выберет своё.

Вначале Глеб вроде не выбирал: бездомное послевоенное детство навалилось само. Но потом уже жил сам, по своему нраву. В 1959 году, в 28 лет, он оказался на каторжном Магадане, прибыв туда добровольно, – и сразу пошли тяжёлые, трагические строки, без какой-либо «молодёжной бодрости»:

Кто бы видел,
           как мы с ней прощались,
На её лице кипели слёзы.
На вокзале дискантом кричали
Маленькие злые паровозы.

И это не юношеская меланхолия – то была выбранная им реальность, именно такую жизнь он считал достойной. «Я серьёзен. Я – камень. Я всё перетрогал и взвесил. / И всего тяжелее – раздетое сердце моё!» – написал он в самом начале своего пути. При этом выбранную им жизнь встречал не с унынием, скорее с лихостью беспризорника.

Я лежу на лужайке –
На асфальте, в берете.
Рядом вкусные гайки
Лижут умные дети.
Я лежу конструктивный,
Я лежу мозговитый,
Не банальный, спортивный,
С чёрной оспой привитой.

Все, конечно, распознали его талант и учили уму: мол, соображай, что к чему! Окстись маленько! Но он у них учиться не стал и выбрал – своё.

Не напрасно, не случайно
Жизнь моя – необычайна!
Не напрасно плоть трещала,
Отлетали пальцы прочь!
Плоть трещала, как мочало,
Но молчала, словно ночь!

Плоть терпела, прикованная к земле, но дух его был свободен. А ещё считается, что вся литература советской поры была «ручной», точнее – «приручённой». А как же тогда поэт Горбовский Глеб?

Да, отрубил себе пальцы, чтобы показать: «Ничего не боюсь!» И так и жил. Сколько штук отрубил? Я почему-то помню лишь один обрубок, наверное, потому, что именно им он постоянно пронзал пространство, читая стихи, чтобы лучше «входили». Путь его был опасен, но ему подходил и сделал ему имя. С форсом бесстрашного забулдыги к славе придёшь быстрее, чем, скажем, сидя в университете пять лет, хотя и там напевали: «Я из пивной иду, я никого не жду, я навсегда побил свой жизненный рекорд!» – и становились смелее. Герои его, да и он сам, выбирали всегда крутые маршруты.

Я режу ели на болванки.
На ароматные куски,
Я пью Амур посредством банки
Из-под томата и трески!

...Тряся кровать, хрипя и воя,
Я сплю в брезентовом дворце,
Я сплю, как дерево большое,
С зелёным шумом на лице.

Он был в самой гуще реальной жизни, с героями, в те годы не допущенными на страницы, – однако именно они рубили лес и рыли котлованы для будущих строек. На этих людях держалась страна, и их поэтом стал Глеб Горбовский. Это и была его Родина, причём настоящая. А малой родиной Глеба был Васильевский остров, в частности так называемый Литейный двор Академии художеств, где трудились и отдыхали художники, радостно принимая там и других «мастеров культуры», впрочем, не всех, а больше таких, как Глеб. Да, была и тогда «могучая кучка», ленинградский литературный шик. Но именно Глеб, ещё с беспризорного послевоенного детства полюбивший простор, стал поэтом не только лишь ленинградским, а всероссийским.

Я шёл и шёл.
           Меня теряла мама
И находила Родина моя!

Наверное, для этого и надо было потеряться, а не сидеть у мамочки на руках до пенсии, как некоторые. А он сразу стал одним из лучших поэтов современности. При этом яростно отрицал казённую литературу, в том числе и патриотическую, и «официальные лица» от него шарахались. Слово из официального лексикона могло вырваться из его груди разве что с каким-то «довеском». А ценил – грязь, как наилучший материал, и, слушая стихи молодых поэтов, тряс изувеченными пальцами: «Грязцы надо! Грязцы!» Но где ж её взять, сидючи дома? А избегал он как раз благопристойности, нормативности. Там, где изнашивали язык банальностями, – там Глеба точно не могло быть. Бессмысленную утечку слов, занимавшую, увы, большую часть жизни, он ненавидел больше всего. И сумел создать себе репутацию человека опасного, к которому с глупостями лучше не приставать. Однажды, когда в Доме творчества в Комарове проходила какая-то конференция и за Глебом в его хибарку послали какого-то новичка на велосипеде (опытный человек не поехал бы), Глеб встретил гонца такими словами: «Чтобы у тебя велосипед во лбу вырос!» Признавал только образы – и гениальные строки: «Встречая людей, ощутив суету, / бесстрашно, как древо, молчать в высоту». Правда, молчал Глеб не всегда. Чаще – «прикладывал». Но именно в его шершавой, колючей оболочке и смогла выжить нежная душа – другую, менее прочную скорлупу, походя раздавили бы, даже не заметив. А так – самые нежные строки своего времени написал он:

Превратиться в мелкий дождик,
Зарядить на много дней
И на город толстокожий
Тихо падать средь огней.
Или трогать гриву леса,
Еле листья шевеля,
Или нежностью небесной
Гладить сонные поля.
Слиться с речкой безымянной.
Целовать людей. Устать.
А потом в рассвет туманный
Поредеть – и перестать.

Это из первой настоящей, неизуродованной книги Горбовского «Тишина», вышедшей с большим опозданием. Опоздали, впрочем, «они», а не он. Он-то работал всегда, несмотря ни на что.

Ранний Горбовский, средний Горбовский, поздний Горбовский. Изменения были, но на девяносто процентов он себя сохранил – как, пожалуй, больше никто. Такого попробуй перевоспитай!

Менялся он сам. Условно говоря, средний Горбовский не пил, писал прозу, вовсе не худую, и даже получил за неё Государственную премию. Вкусил! Сочинял и стихи, ставшие песнями, сам Соловьёв-Седой обожал его, привечал. Вполне достойная жизнь!

Так почему же поздний Горбовский нравом пошёл... не в среднего, а в раннего? Толчком, наверное, послужили перемены девяностых, когда рушилось всё. Помню Горбовского на трибуне – такое было, кажется, в первый и уж точно в последний раз. «Прощайте, коллеги!» – с горькой усмешкой произнёс. И – исчез средний Горбовский. И появился – ранний. Он же – поздний, трагический и прекрасный.

Но – пошли перемены к лучшему! Которые Горбовского почему-то бесили. «Прозектор перестройки!» – изрёк он, глядя по телевизору «Прожектор перестройки». Ну прямо не угодишь ему!.. Да. Такому – не угодишь! «Но как же? За что же мы боремся? Давайте. Горбовского на телевидение пригласим!» – «Давайте!» И пригласили. Ну послушали, конечно! «А можно другое чуть-чуть?.. Замечательно! Но есть одно место –нельзя ли.» – «Понятно, – мрачно произнёс Глеб. – А можно я тогда просто. Блока прочту?» – «Блока? Ну что ж. Блока и в школе учат. Давайте!» Заработали телекамеры – и Глеб выдал (цитирую только часть):

Ты будешь доволен
                       собой и женой,
Своей конституцией куцей,
А вот у поэта –
           всемирный запой –
И мало ему конституций!

Начальники обалдели. «Как – Блок? Не ожидали от него!» А Глеба в эфир так и не пропустили. Хотя все обожали его – именно за то, за что не пропустили. Настоящее полное издание Горбовского, без купюр, осуществила лишь Лидия Гладкая. «Моя первая и четвёртая жена!» – так приласкал её Глеб на своём юбилее. Только с горькой иронией (и часто в свой адрес) он и говорил в последние годы. «Какая я «Покаянная головушка»? Но, представляешь, чуть книгу так не назвал! «Окаянная» – вот это правильно!» С таким названием книга и вышла. Потом, помню, на юбилее выступал его лучший друг и главный соперник на Олимпе Андрей Битов. Сказал, что из тяжёлых букв «ГЛЕБ ГОРБОВСКИЙ» он сложил лёгкое слово – «СОЛОВЕЙ».

Пятый том собрания сочинений Горбовского издан Лидией Гладкой в 2013-м. Гений? Конечно. А вот чтобы издать – тут трудности. Глеб работал над томом серьёзно и с благодарностью. В написанном им предисловии многих благодарит и жалеет лишь о том, что не удалось включить детские стихи. Пожалуйста. Включаю в статью. Наизусть помню, как и многое его:

Лежит налим, как палка, –
его, конечно, жалко...
Лежит лобастая кефаль, –
её, конечно, тоже жаль...
Разрежут рыбу, раскроят,
поджарят рыбу и съедят.
Конечно, это грустно,
но до чего же вкусно!

Конечно, грустно. Но как написано!




https://lgz.ru/article/40-6803-06-10-2021/lyegkoe-slovo-iz-tyazhyelykh-bukv/

завтрак аристократа

Максим Артемьев Язык против языка 29.09.2021

Кто такие бельгийцы, на каком наречии они говорят, откуда взялись и чем отличаются от соседей






37-15-2480.jpg

Брюссель, памятник Петру I.
Фото Евгения Лесина


Мало кто понимает и знает историю Бельгии, этого странного образования, появившегося на карте Европы менее двухсот лет назад. С одной стороны, ее столица Брюссель – на слуху, с другой – кто такие бельгийцы, на каком языке они говорят, откуда взялись, чем отличаются от соседей – не очень известно. Книга Герта ван Истендала восполняет этот пробел в массовом сознании. На первый взгляд она кажется хаотично и поверхностно написанной, но углубившись в чтение, понимаешь как обстоятельно автор разбирает историю и политику родной страны.

Ван Истендал оформляет материал непривычно для русского читателя. Вместо хронологической последовательности он дает сперва быстрый обзор истории, отчего и кажется книжка легковесной, а уже в последующих главах подробно рассматривает важнейшие проблемы страны: Брюссель, Фландрия и Валлония, государственное устройство, политика, и прошлая и текущая, церковь, профсоюзы, партии и даже масонство.

Собственно история будущей Бельгии начинается в конце XVI века, когда испанцы смогли удержать под своей властью Южные Нидерланды. Ван Истендал рассказывает о долгосрочных последствиях раскола страны – экономическом упадке юга во главе с Антверпеном, переселении десятков тысяч человек на север в Голландию. Политическое разделение Нидерландов повлекло и религиозное, юг остался целиком католическим, тогда как север по преимуществу стал протестантским. Отчасти постулат Макса Вебера о соответствующей этике оправдался, в XVII веке Голландия резко рванула вперед, в ней процветали ремесла, торговля и искусства, а в Испанских Нидерландах – будущей Бельгии – наблюдался застой.

Ван Истендал, правда, обходит вниманием такой момент, как постепенный захват Людовиком XIV части фламандских земель, которые затем подверглись офранцуживанию (об этом он уже пишет). Если бы тогда же Король-Солнце захватил и Валлонию, то ни о какой истории Бельгии сегодня писать не пришлось бы. Она бы органично вошла в состав Франции, как Шампань или Пикардия. Но история сыграла так, что во Францию включили много нефранцузских земель, а вот говорящие по-французски Валлонию и Женеву – не включили. Надо заметить, что Ван Истендал почти не касается истории Льежского епископства, которое было самостоятельной политией на территории современной Бельгии и не входило в состав Испанских, а затем Австрийских Нидерландов. Также он не рассказывает историю герцогства Люксембург, почти две трети которого также вошли затем в состав Бельгии.

Ключевой точкой истории стали события 1815–1839 годов. Южные Нидерланды сперва вошли по решению Венского конгресса целиком в состав Нидерландского королевства, а затем в 1830-м в результате революции вышли из него. Тут тоже была пройдена развилка – в 1815 году победители могли присоединить франкоязычную Валлонию к Франции, но не присоединили. А в 1830-м, во время революции, Фландрия могла остаться в союзе с Нидерландами, но не осталась. Так появилась Бельгия – государство, населенное (приблизительно) наполовину говорящими по-французски, наполовину говорящими по-нидерландски. И вот этот факт – ключевой в истории Бельгии. И недаром Ван Истендал столько места уделяет именно языковому вопросу, как никакому другому, в своей книге.

37-15-13250.jpg
Герт ван Истендал. Бельгийский
лабиринт / Пер. с нидерл.
В.В. Ошиса. – М.: Весь Мир,
2021. – 336 с.
(Национальная история).


Сама революция 1830 года была удивительным событием, фламандцы, говорящие на нидерландском, восстали против власти Нидерландов под предводительством говорящих на французском! Грубо говоря, они пошли против родного языка. И ван Истендал подробно рассматривает этот парадокс – как на протяжении длительного времени родной язык фламандцев подавлялся и запрещался, вытеснялся французским и как сами фламандцы одобряли этот процесс, стесняясь нидерландского языка как деревенского и примитивного: «Ведущие классы в нидерландоязычных южных провинциях полностью офранцузились. Социальный языковой барьер ужесточился и поднялся высоко, как никогда прежде. А классы этажом ниже научились презирать свой язык и обожествлять французский… Гентский франкофон, повсюду с гордостью называющий себя фламандцем, как-то выдал мне фразу (на французском, разумеется), суммирующую суть социальной границы языка: «На фламандском говорили c животными и слугами. Именно в такой последовательности».

Автор приходит к выводу: «Таким образом, бельгийское государство возникло в результате лживости католической церкви, военного насилия французских солдат и отчаянного бунта пролетариев. Независимая Бельгия, таким образом, подчинилась насильственным мерам иностранного поработителя. В головах простых людей все глубже укоренялась убежденность в том, что будущее только за французским, что нужно стыдиться своего родного языка и что детям лучше вообще его не знать».

Ван Истендал подробно (излишне на мой взгляд) разбирает диалекты нидерландского в Бельгии. Размышляет и о текущих языковых процессах: «Похоже, что тексты такой рекламы составляются людьми, с головы до пят одержимыми одной-единственной злонамеренной идеей – разрушить нидерландский язык… Добротные нидерландские выражения, предлоги, существительные и т.п. вытесняются настолько активно, что люди воспринимают нидерландский эквивалент слова как нечто неестественное… торжественно возвещают о кончине эталонного языка, потрясая результатами так называемого реалистического анализа и жонглируя прогрессивными, а по сути, регрессивными идеями. Ура! Гип-гип ура! Долой языковую норму! Долой притеснение! Долой языковую полицию! Эти языковеды представляются мне людьми, которые хотят отменить красный свет на перекрестках, чтобы, ухмыляясь, считать столкновения автомашин. Языковеды уверяют, что они лишь изучают явления, а не оценивают их. Вздор. Они выносят приговор хорошему нидерландскому и хотели бы поскорее привести этот приговор в исполнение… Даже на смертном одре я буду сопротивляться искажению языка Фландрии». Все это напоминает нынешнюю ситуацию с русским, стремительно деградирующим под натиском английского под восторги прогрессивной публики.

Главный урок бельгийской истории – отторгнутую часть страны трудно присоединить обратно. Не попав в XVI веке в Нидерланды, а в XVII веке во Францию, Бельгия в итоге обрела собственную идентичность, трудную, сложную, противоречивую, но особую.



https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-09-29/15_1097_nonfic2.html

завтрак аристократа

Игорь Храмов Он был планетой 06.10.2021

Он был планетой


Писать об этом человеке трудно. Лучше, чем это сделала его дочь Ольга в биографии отца, вышедшей ровно 10 лет назад в легендарной серии «Жизнь замечательных людей» издательства «Молодая гвардия», вряд ли получится. Шестьсот страниц читаются на одном дыхании.

В Юлиане Семёнове сошлись лучшие качества, которыми должен обладать каждый журналист: дотошность, настойчивость, бережное обращение с фактами и... знание иностранного языка, что для журналиста-международника (Семёнов был в 1979–1982 гг. собкором «ЛГ» в Западной Европе) – обязательный пункт. Во время работы преподавателем на истфаке МГУ в 1956 году ему доверили переводить переговоры Н.С. Хрущёва с последним шахом Ирана Мохаммедом Реза Пехлеви, а ещё он лихо переводил с пушту афганские сказки, вышедшие даже отдельным изданием. Невероятная фантазия, помноженная на нечеловеческую работоспособность, сделала из журналиста писателя, число поклонников которого насчитывает миллионы.

Но начать хотелось бы с ипостаси Юлиана Семёнова, которая не у всех на слуху, – борца за возвращение культурных ценностей. В Ливадийском дворце Ялты экскурсии непременно останавливаются у роскошного гобелена с изображением царской семьи – подарка иранского шаха. Этот ковёр был выкуплен на аукционе в Германии знаменитым меценатом – лихтенштейнским бароном Эдуардом фон Фальц-Фейном и безвозмездно возвращён им в Россию, туда, где он был до Великой Отечественной войны. Случилось это благодаря эмоциональному телефонному звонку Семёнова. Их знакомство в 1979 году завязалось на почве возвращения русских сокровищ на родину. Как вспоминает режиссёр Никита Михалков: «Юлиан был планетой. Попадая в любую компанию, он мгновенно становился магнитом для всех. Он фонтанировал рассказами, острым, весёлым и едким диалогом. Будучи самим собой, он совершенно обезоруживал».

Именно так, «обезоружив», втянув в свою орбиту, а затем и подружившись с подлинным русским аристократом Фальц-Фейном, Юлиан Семёнов стал полпредом русской культуры за рубежом. Он был инициатором перезахоронения праха Фёдора Шаляпина: попросил Фальц-Фейна уговорить сына Шаляпина дать согласие на возвращение праха из Парижа в Россию. Письменное разрешение было составлено в присутствии барона и собкора «ЛГ», Юлиан Семёнов дошёл с этим письмом до генерального секретаря ЦК КПСС Юрия Андропова. Историческое событие – перезахоронение останков Шаляпина на Новодевичьем кладбище в Москве – состоялось. Семёнова и Фальц-Фейна на церемонию позвать позабыли.

podarok450.jpg
Подарок иранского шаха к 300-летию дома Романовых вернулся в СССР благодаря Юлиану Семёнову


Не тая обид, они с азартом мальчишек занимались поиском знаменитой Янтарной комнаты – «восьмого чуда света» из Екатерининского дворца Царского Села, вывезенного немцами при отступлении в годы войны. В международную группу поиска, созданную Семёновым и Фальц-Фейном, тогда вошли Георг Штайн, Жорж Сименон, Джеймс Олдридж, Марк Шагал. Янтарную комнату они так и не нашли, но с неменьшим энтузиазмом взялись за содействие её восстановлению. Точно так же на волне перестройки Юлиан Семёнов «раскрутил» немецких медиамагнатов на участие в реставрации архитектурного памятника Немецкой слободы в Москве. В последний день визита Михаила Горбачёва в Бонн, уже после пресс-конференции, с чисто журналистской настойчивостью пробился к советскому лидеру, обрисовал суть идеи. «Это было бы историческим событием», – живо отреагировал Горбачёв. «Можно рассчитывать на поддержку?» – «Бесспорно». Дальше обещания дело, как водится, не пошло.

Юлиан Семёнов всё видел шире и глубже, раздвигая рамки чисто журналистских задач. Когда же журналист превратился в писателя? Собственно, тогда, когда появился и Юлиан Семёнов – псевдоним, несмотря на свою невероятную простоту ставший абсолютным, как модно сейчас выражаться, брендом. «Во всех поездках и командировках отец вёл дневники, – рассказывает Ольга Семёнова, – на их основе написал в 1957–1958 годах цикл ярких романтических рассказов, которые были напечатаны в толстом московском журнале. Тогда и взял литературный псевдоним Семёнов (сын Семёна)». Следы этого «переходного периода» неожиданно обнаружились в оренбургском архиве.

Об умении Юлиана Семёнова работать с архивами слагали легенды. Режиссёр Борис Григорьев, снявший несколько экранизаций романов Семёнова, в том числе «Петровка, 38», «Огарёва, 6» и первый фильм о разведчике Владимирове – Исаеве – Штирлице, «Пароль не нужен», рассказывал, что, когда отправился во Владивосток, чтобы в местном архиве посмотреть дела, почувствовать «дух эпохи» 20-х годов ХХ века, за какую бы папку ни брался, везде стояла пометка «Просмотрено. Ю. Семёнов». По-видимому, любовь писателя к документам оказалась взаимной. Этот материал уже готовился к печати, когда из Объединённого государственного архива Оренбургской области прилетела приятная новость: считавшиеся утраченными отметки Ю. Семёнова о знакомстве с делами обнаружились. Но не в 1958 году, как ожидалось, а годом ранее, в июле 1957-го. Именно тогда корреспондент журнала «Огонёк» Юлиан Ляндрес (настоящая фамилия писателя) знакомился с перепиской губернатора Перовского, делами тайного агента России в Хиве, Бухаре и Кабуле Яна Виткевича, подписываясь «Ляндрес-Семёнов». Здесь зарождалась первая в обширной библиографии книга писателя Юлиана Семёнова. И называлась она «Дипломатический агент».

После странного полувекового забвения, уйдя в тень «Семнадцати мгновений весны» и прочих семёновских бестселлеров, эта повесть была переиздана в Оренбурге отдельной книгой к 85-летию со дня рождения автора. В ней на Оренбургской земле замысловато переплелись судьбы путешествующего по России немецкого учёного Александра фон Гумбольдта, легендарного оренбургского губернатора В.А. Перовского, В.И. Даля, служившего при губернаторе чиновником по особым поручениям, А.С. Пушкина, которого в Оренбург привела работа над «Историей Пугачёвского бунта». И здесь же главным действующим лицом стала большая политика – противостояние России и Великобритании в Афганистане. Тема, как мы видим, не потерявшая своей актуальности и по сей день. Недаром Юлиана Семёнова считают, в частности об этом говорил Юрий Бондарев, основателем нового жанра литературы: политического романа.

О творческом наследии Юлиана Семёнова пишут, его творчество исследуют, защищают диссертации, экранизируют. Но главное – его читают. 15 сентября исполнилось 28 лет, как этот замечательный писатель и человек ушёл из жизни, но он всё ещё с нами.

В день выхода этого номера «ЛГ» в пешеходной зоне Оренбурга по улице Советской на здании областного архива открыта мемориальная доска Ю.С. Семёнова.



https://lgz.ru/article/40-6803-06-10-2021/on-byl-planetoy/



А.В.Кротков   

Те, кому положено бдеть, бдят неусыпно


К 90-летию Юлиана Семенова






38-14-2480.jpg

Юлиан Семенов: образцовый советский
интеллектуал литераторской профессии.
Фото РИА Новости


Когда в конце весны 1990 года тяжело заболел известный писатель, пресса ничего об этом не сообщила – тогда еще было не в обычае обнародовать такие сведения из частной жизни. А когда в начале осени 1993 года писателя не стало, на это известие мало кто обратил внимание – не до того. Уж очень тревожно и суетливо жилось на дне кризисной ямы и в предощущении крупных политических потрясений…

На дворе 2000 год. Пять серых томов, выпущенных издательством «Современник» в 1983 году, читаны прежде и еще раз прочитаны насквозь – от задней переплетной крышки первого тома до передней переплетной крышки последнего. Цель мероприятия – составить окончательное впечатление и вынести обоснованное суждение.

Москва, середина 1970-х. Юлиан Семенович Семенов (многие со смаком уточняют природную фамилию – Ляндрес) широко известен, очень популярен, весьма влиятелен. Энергичен, но не суетлив. Приветлив, но не фамильярен. Разговорчив, но не болтлив. Заметная полнота при невысоком росте, короткая стрижка, окаймляющая круглое лицо щетинистая борода, приверженность табачному зелью. Образцовый для своего времени советский интеллектуал литераторской профессии. Плюс к этому журналист и дипломированный востоковед, владеет языками пушту и дари. Никому не приходит в голову называть его детективщиком или автором шпионских романов, хотя работает он именно в этих жанрах. Сочинения Семенова не нуждаются в рекламе, в библиотеках на его книги стоят очереди, в розничной продаже их не бывает (характерный признак ходовой советской литературы, отличающий ее от годами валяющейся на прилавках советской макулатуры). Семенова читают, почитают, экранизируют. И внимательно слушают все, что он просто и доходчиво, безо всякой рисовки повествует со студийной сцены телецентра «Останкино» во время встречи с читателями.

Москва, лето 2021 года. Молодые люди студенческого возраста на вопрос, знают ли они писателя Юлиана Семенова, в ответ растерянно пожимают плечами и виновато улыбаются – не знают, не читали. Из трех десятков опрошенных лишь один припоминает эту фамилию в связи с сериалом «Семнадцать мгновений весны», который он недавно от нечего делать смотрел по телевизору, но до конца не дотерпел. Нерепрезентативная выборка, как говорят социологи? Может быть. Но тридцать несведущих подряд – показательно. Уходящему поколению Семенов еще интересен, грядущему поколению безразличен (…).

Литературный кумир Семенова – Эрнест Хемингуэй. Однако хемингуэевские телеграфная манера и сплошной подтекст не подходят Семенову – в его детективных и шпионских романах все должно быть ясно и внятно, как в разведчицком донесении, и выразительно, как в хрестоматии. По этой причине Семенову решительно не даются лирические и бытовые эпизоды – в его текстах они выглядят инородными телами, вставками, сделанными рукой неумехи. Зато семеновская проза выгодно отличается от пикулевской отсутствием кудрявой бульварщины.

Среди героев прозы Семенова мало живых людей. Почти все его персонажи – психотипы, удобно ложащиеся в задуманные сюжетные схемы. В «Семнадцати мгновениях весны», семеновском opus magnum (главном произведении), этот схематизм виден особенно ясно. Холодный аналитик Штирлиц, безошибочно просчитывающий наперед все комбинации и ходы, в своей непогрешимости почти божественный. Суперинтеллектуал и размагниченный интеллигент профессор Плейшнер, которого анекдотическая рассеянность сталкивает в могилу. Абстрактный гуманист пастор Шлаг, в условиях нацистского режима готовый опасно откровенничать с любым незнакомцем. Двуногая полицейская ищейка Генрих Мюллер. Провокатор Клаус, преданный профессии профессионального предателя и более ничего не умеющий. Хорошая девушка Габи, способная только к бессловесному обожанию. Плохая девушка Барбара, образец глубокой нацистской индоктринации (Семенов знал, что в кадрах СС женщины не служили, однако не удержался от соблазна изобразить эмбрион дьяволицы). Персонажи поданы готовыми и статичными – они ни в каких обстоятельствах не меняются. Не меняется и сквозной герой детективной серии Владислав Костенко: в «Петровке, 38» и в «Противостоянии» он один и тот же – прямолинейный до грубости и в то же время человеколюбивый; в представлении автора хамоватая бесцеремонность отождествляется с большевистской прямотой.

Литературная работа Семенова аккуратно уложилась в последние тридцать лет существования советской власти. За этот срок писатель разработал и создал обширную мифологию отечественной истории XX века в ее военно-политическом аспекте. В этой мифологической концепции все отрицательные явления и персонажи наползают исключительно оттуда, а противостоявшие им безупречные рыцари революции и светлые паладины справедливости происходят исключительно отсюда. Отдельные недостатки изживаются, отдельные перегибы преодолеваются. Созидательного пафоса коммунистического строительства в семеновской мифологеме нет. Есть строгая прохладная атмосфера закрытых департаментов, сотрудники которых днем расставляют капканы на шпионов и уголовников, а вечером на даче читают Камю или едут в филармонию слушать Дебюсси. Легкая тревожность жизни в сплошь враждебном окружении снимается без труда: подмигивая читателям, автор дает понять, что те, кому по должности положено бдеть, бдят неусыпно, а стало быть, бояться нечего.

Жизнеподобие и правдоподобие семеновской мифологемы были убедительны. Его умение хорошо рассказывать о плохом и светло о темном подкупало. Его охотно и много читали. Ему верили – не так, как верят сочинителю утешительных сказок, а как верят надежному знающему человеку. Тот факт, что герои его главной книги, пропущенной через экранизацию, сразу сделались персонажами анекдотов, говорил отнюдь не о читательском ехидстве. Напротив, свидетельствовало, что сюжет штирлициады ушел в фольклор, внедрился в массовое сознание и стал чем-то вроде черты национального характера – «что немцу здорово, то русскому еще здоровее».

Юлиан Семенович Семенов всего три недели не дожил до 62-летия. Его кончина немедленно обросла конспирологическими домыслами насчет преднамеренного убийства, но никакие доказательства представлены не были.

Алексей Константинович Толстой в детстве якобы сидел на коленях у Гете. Юлиан Семенович Семенов в детстве якобы сидел на коленях у Сталина. Как это важно – в детстве посидеть на подходящих коленях, а если коленей не было, то выдумать их.



https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-10-06/15_1098_semenov.html

завтрак аристократа

Драматург Алексей Куралех о спектакле «Достоевский. Miracle impossible»:

«Любить небожителя сложно, а живого, ошибающегося человека — вполне»



Юлия ЩЕТКОВА, Новосибирск

27.09.2021

Драматург Алексей Куралех о спектакле «Достоевский. Miracle impossible»: «Любить небожителя сложно, а живого, ошибающегося человека — вполне»



В Новосибирском драматическом театре «Красный факел» поставили байопик о жизни Федора Михайловича Достоевского по пьесе донецкого драматурга Алексея Куралеха. Спектакль «Достоевский. Miracle impossible» показал писателя не забронзовевшим классиком, но живым человеком.

Алексей Куралех родился в Донецке, на Востоке Украины. Окончил филфак Донецкого государственного университета, много лет занимался малым бизнесом, а в 2014 году, с началом известного военного конфликта, неожиданно для себя начал писать сценарии и пьесы. Самую знаменитую — посвященное событиям на Донбассе «Перемирие» — не заметили на родине автора. Как он сам объясняет, «люди там и так устали от войны». Зато пьесу успешно поставили в театрах Новосибирска, Омска и Санкт-Петербурга.

Miracle impossible — шестой текст в драматургическом багаже писателя. Спектакль в новосибирском «Красном факеле» (режиссер Владимир Золотарь) — первое воплощение пьесы на театральных подмостках. В центре сюжетных перипетий оказывается сам «великий грешник и святой», чей образ подан сквозь призму воспоминаний второй жены писателя — Анны Григорьевны Сниткиной.

Формально «Достоевский. Miracle impossible» приурочен к 200-летию со дня рождения писателя. Однако никакой юбилейной «датскости» в масштабном действе нет. Есть сложная личность, окруженная заботой любимой женщины и вместе с тем обремененная самыми банальными бытовыми проблемами, литературные звезды XIX столетия и попытка справиться с собственными бесами в душе. О тонкостях работы над художественным произведением, основанным на реальной биографии писателя, драматург Алексей Куралех рассказал в интервью «Культуре».

— Как родилась идея создать сценическую версию биографии Достоевского?

— Меня давно интересовала возможность написать байопик. У меня уже есть пьеса, посвященная биографии Сталина, но она другого формата. А здесь захотелось рассмотреть сквозь призму драматургии именно фигуру Федора Михайловича. Причина простая: Достоевский близок мне как человек, если, конечно, можно так выразиться по отношению к величине такого масштаба. Задумавшись над идеей, я решил перечитать биографию и личную переписку Достоевского. В процессе выяснилось, что 11 ноября 2021 года весь мир отмечает юбилей писателя. Мое намерение совпало с желанием новосибирского театра. Насколько я понимаю, это не частый случай, когда драматурги создают пьесу на основе реальной биографии писателя.

— С каким материалом вам было сложнее работать — с собственной фантазией, как в предыдущих пьесах, или с реальными обстоятельствами жизни известного человека?

— Писать биографическую пьесу довольно сложно. С одной стороны, в реальной истории жизни известного человека для драматурга много удобного: есть герои, которых не надо придумывать, характеры, которые уже описаны в письмах и воспоминаниях, готовые реплики и фразы, которые остается только добавить в повествование. С другой стороны, это огромный объем информации, который нужно сделать интересным для воплощения на сцене. Если просто взять и пересказать в пьесе биографию писателя, получится довольно скучная история. Жизнь, в отличие от пьесы, развивается по другим композиционным законам. Поэтому поневоле начинаешь искать какие-то кульминационные точки, сгущать краски, концентрировать обстоятельства, выстраивать сцены в определенной последовательности, объединять события, на самом деле происходившие в разное время, чтобы подогреть интерес. Но с творческой точки зрения жанр, конечно, благодатный. Открываешь себя по-новому как пишущий человек.

— Много ли вымысла вы себе позволили?

— Разумеется, мне многое пришлось домысливать, но в целом все сюжетные повороты, присутствующие в пьесе, реальны, разве что немного художественно расцвечены мной в угоду жанру. Я добавлял лишь то, что не имело документальных подтверждений и в то же время не было никем опровергнуто. Например, встреча Достоевского с Тургеневым. Официально принято считать, что классики встречались всего один раз. Эта встреча была задокументирована и нашла отражение в воспоминаниях Тургенева и в пересказе Федора Михайловича Анне Григорьевне. Вторая встреча, описанная в пьесе, была придумана мной, хотя есть свидетельства того, что классики пересекались на литературных вечерах. К тому времени они уже помирились и могли общаться друг с другом более-менее спокойно, без ссор, а вот о чем они говорили — тут я посчитал, что имею право на фантазию, тем более что истине это не противоречит.

— Почему вы выбрали именно жену писателя как человека, через которого раскрывается образ Достоевского?

— Во-первых, Анна Григорьевна оставила очень подробные воспоминания. Во-вторых, для сцены это был самый удачный драматургический ход — увидеть писателя глазами любящей женщины: ведь именно благодаря сильной женской любви его натура преобразилась. Он ушел из этой жизни совсем другим человеком. Именно любовь и безоговорочное служение помогли Федору Михайловичу выбраться из душевного ада, в котором он временами пребывал. Для меня их отношения оптимистичны. Выражаясь в христианском смысле, их души спаслись. И это ощущение появилось у меня именно после прочтения воспоминаний второй жены писателя.

— Но вы же понимаете, что эти воспоминания были тщательно отредактированы Анной Григорьевной, которая знала, что они будут преданы огласке?

— Конечно, она написала достаточно сдержанные воспоминания, но страсть за всем этим ощущается. Понятно, что, с ее характером и с характером Федора Михайловича, жизнь их семьи была очень непростой. И очевидно, что создавались эти воспоминания через много лет после всего произошедшего, но в том, что между Федочкой и Анечкой, как они друг друга называли, искры пробегали постоянно, можно не сомневаться. Я не биограф, в задачу которого входило доскональное изучение и подтверждение всех фактов. Мне нужен был материал, благодаря которому мои герои смогли бы задвигаться в рамках драматургического действия.

— Изменилось ли ваше отношение к Достоевскому после такого глубокого погружения в его жизнь?

— Достоевский стал мне еще ближе. После школы и университета я мало читал о нем как о человеке, и мне Достоевский представлялся таким возвышенным философом, который сидит на своем олимпе, размышляет о Боге и к нам, смертным, имеет очень отдаленное отношение. Когда же я прочитал корпус биографических текстов, Достоевский неожиданно открылся мне с другой стороны. Я ощутил человека живого, сложного, совершающего ошибки, падающего, встающего. Через свою боль и переживания он как будто чуть-чуть спустился к нам, и от этого нам стало легче сочувствовать и любить. Любить небожителя сложно, а живого и ошибающегося человека — вполне. И я надеюсь, что мне удалось передать эту любовь и актерам, и зрителям. Конечно, все, что я прочитал, к этому не совсем располагало, но, несмотря на все, Достоевский действительно был добрым человеком. Человеком, способным любить и отзываться на любовь. Способным встать после падения, а это тоже многое значит.

— Ваш Достоевский получился, пожалуй, даже слишком живым человеком для писателя, чей образ давно превращен в памятник. Вы готовы к тому, что не все смогут принять такое видение?

— С неприятием созданного мною образа Достоевского я впервые столкнулся еще до того, как пьеса обрела свое первое сценическое воплощение. Одна моя знакомая, чьим мнением я дорожу, категорически не приняла пьесу именно потому, что такой Достоевский показался ей неправильным. В ее представлении он был другим. Но я воспринимаю это нормально. Если человеку категорически не нравится такой Достоевский, у него появляется лишний повод перечитать воспоминания и сравнить свои впечатления. Пусть опровергнет, пусть скажет, что я неправильно все сделал. В любом случае моя пьеса станет поводом к тому, чтобы еще раз обратиться к Достоевскому и поразмышлять о его личности. Когда человек повешен в рамочку и размещен на самом видном месте в кабинете литературы, с ним перестаешь ощущать связь. Он воспринимается как некая данность, которая не подлежит живому общению.

— Насколько далеко ушла первая постановка «Достоевского» от вашего текста?

— Спектакль близок пьесе процентов на 90-95. Мне показалось, что стилево и интонационно какие-то акценты можно было сделать по-другому, но в целом у меня после просмотра остались очень хорошие ощущения. Это достойная работа и удачная реализация биографии и фигуры Федора Михайловича. И я не сомневаюсь, что спектакль со временем вырастет и будет жить долго.




https://portal-kultura.ru/articles/theater/335399-dramaturg-aleksey-kuralekh-o-spektakle-dostoevskiy-miracle-impossible-lyubit-nebozhitelya-slozhno-a-/

завтрак аристократа

Г.Медведева, А.Сорокин А Ленин успел съехать до суда... 2017 г.

Как большевиков летом 1917 года выселяли из особняка Матильды Кшесинской



Санкт-Петербург. Дом М.Ф. Кшесинской.
Санкт-Петербург. Дом М.Ф. Кшесинской.


Судья Чистосердов. Мировой


Имя Михаила Гавриловича Чистосердова, мирового судьи 58-го участка Петрограда, малоизвестно, он не был политиком. Внимание современных исследователей привлекает преимущественно один факт его служебной деятельности, связавший имя мирового судьи с именем известной и в наши дни балерины Матильды Феликсовны Кшесинской (1872 - 1971). Именно Чистосердов 5 мая 1917 г. вынес решение о выселении партии большевиков из незаконно занятого ими в феврале 1917-го особняка Кшесинской1.

История с ленинцами составляет лишь часть воспоминаний, красочно описывающих перемены в петроградской жизни после Февраля. Автор рассказывает о том, как он пытался оградить от разграбления "камеры" мировых судей, защитить права собственности, спасти граждан от скорого революционного суда. После активной работы в новой, формирующейся системе мировых судов 1 декабря 1917 г. представители новой, уже советской власти освободили Чистосердова от исполняемых обязанностей. Не приняв революции, судья эмигрировал в соседнюю с Петроградом Финляндию, работал учителем русской словесности в реальном училище в Териоках (ныне пригород Санкт-Петербурга Зеленогорск), а жил на станции Келломяки (ныне Комарово). После советско-финской войны Михаил Гаврилович остался в Финляндии, он скончался в 1957 году, захоронен на православном кладбище в Хельсинки.


Матильда Кшесинская, артистка балета и педагог, прима-балерина Мариинского театра. 1900 г.


Воспоминания Чистосердова существуют в двух тетрадях, одна из них называется "Выселение большевиков из особняка Кшесинской" и полностью посвящена делу Матильды Феликсовны. Вторая тетрадь, часть которой мы публикуем ниже, носит название "Революционные дни 1917 г.", это полный текст воспоминаний, включающий в себя и эпизод с выселением. Оба документа не датированы, не содержат правок, литературно обработаны и, скорее всего, написаны спустя какое-то время после описываемых событий. Хранятся документы в ГА РФ, в фонде Владимира Николаевича Тукалевского (1881 - 1936), члена Совета общества Толстовского музея, редактора журналов "Толстовский ежегодник" и "Вестник мелкого кредита". В 1918 г. Тукалевский эмигрировал в Финляндию и проживал в Териоках, с 1923 г. обосновался в Праге, руководил библиотекой "Земгора". Вероятнее всего, знакомство Чистосердова с ним произошло в Финляндии, там же были переданы тетради с воспоминаниями. Исходя из вышеупомянутых особенностей текста, можно предположить, что автор планировал публикацию своих воспоминаний, но, к сожалению, при жизни Михаила Гавриловича этого не случилось.


Фрагмент воспоминаний Чистосердова публикуется по современным правилам орфографии с сохранением стилистических особенностей.

Публикацию подготовила ведущий специалист отдела научно-информационной и справочной работы ГА РФ Галина Медведева.


Из воспоминаний мирового судьи М.Г. Чистосердова

"Революционные дни 1917 г."



Незванные гости во дворце*



Во время хаоса первых революционных дней лица, близкие к трону, правительству, и так называемые верхи общества в ужасе метались, не зная, что предпринять. Большинство, опасаясь народной мести, бежали из своих дворцов и особняков.

Опустел и роскошный особняк бывшей царской фаворитки, известной балерины М.Ф. Кшесинской.

Особняк находился на Петроградской стороне, на Троицкой площади, вблизи Петропавловской крепости. Выстроен был в 1907 году архитектором фон Гогеном и обошелся Кшесинской более миллиона рублей.

Внутренняя отделка дома отличалась богатством и пышностью.

Всюду мрамор, позолоченные украшения.

Комнаты, отделанные в стиле ампир, Людовиков и модерн, были роскошно меблированы.

Судя по газетным сведениям, Кшесинская, убегая из своего дома, сначала поселилась в квартире своего брата балетмейстера И.Ф. Кшесинского, а впоследствии переехала в квартиру артиста балетной труппы Владимирова.

Толпа черни неоднократно посещала особняк и многое похитила и уничтожила.

Жилище понравилось большевистским военным организациям, и они заняли его для собственных потребностей.

По приезде из заграницы главарей большевизма дом Кшесинской был приспособлен для центральных партийных организаций.

В нем поселились и сам Ленин, и некоторые из его ближайших сотрудников. Впоследствии Ленин из особняка уехал.

Необходимо отметить, что занятие дворцов и частных домов в первый революционный период было обычным явлением. И Временное Правительство, и Совет рабочих и солдатских депутатов, и социалистические партийные организации, и анархисты брали в свое распоряжение облюбованные помещения.

Причем между правительством и советами возникали даже конфликты по поводу занятия этих или других зданий, понравившихся тому или другому учреждению. Припоминается случай, когда мировой судья Н.А. Окунев получил для нужд детского суда новый дом Охранного отделения на Таврической улице. По распоряжению Временного правительства, - но принять в свое ведение не мог, так как этот дом советским заправилам из Смольного института приглянулся для собственных целей.

Соблазн был велик, и лица, и новоявленные революционные организации стали захватывать помещения, принадлежащие частным лицам. Исполнительный комитет совета рабочих и солдатских депутатов был встревожен таким бытовым явлением и в заседании 28 апреля 1917 г. подтвердил, что подобного рода захваты недопустимы и, безусловно, вредят делу революции.

Было постановлено опубликовать воззвание к населению, резко осуждающее самовольные захваты, и предложить виновным очистить занятые ими помещения.


А.Моравов. Выступление В.И.Ленина с балкона дворца Кшесинской. 1955 г.

Прошение о выселении



По мере внедрения в доме Кшесинской всех центральных большевистских организаций дом этот стал очень популярен среди петроградского населения. По вечерам, с беседки у наружной садовой стены лучшими партийными ораторами, а иногда и самим Лениным стали произноситься программные речи на темы: долой войну, вся власть советам, смерть буржуям, мир без аннексий и контрибуций. Происходили митинги. И стар и млад спешили по вечерам на Петроградскую площадь.

Письмоводитель моей судебной канцелярии ежедневно отправлялся слушать первоклассных большевистских ораторов и очень огорчался, если по каким-либо причинам речей не было.

Для характеристики народных собраний у дома Кшесинской необходимо отметить, что ораторствовать с беседки полагалось лишь партийным большевистским краснобаям, всякое инакомыслие не разрешалось. "Здесь могут говорить только языком Ленина" - обычный ответ всякому желающему возразить на тезисы большевиков.

Когда первый революционный испуг прошел, по мере организации новой власти и порядка, убежавшие из своих жилищ граждане пожелали возвратиться в свои гнезда - в том числе и М.Ф. Кшесинская.

Все переговоры ее поверенного с большевиками об освобождении имущества не привели ни к какому результату. Временное правительство рекомендовало поверенному Кшесинской вчинить у мирового судьи иск о выселении большевиков.

Поверенный Кшесинской, присяжный поверенный В.С. Хесин2 и обратился с прошением столичному мировому судье 58-го участка о выселении из дома его доверительницы, по Б. Дворянской ул. N 2-1 следующих ответчиков: центральный комитет социал-демократической рабочей партии, Петроградский комитет социал-демократической рабочей партии, центральное бюро профессиональных союзов, Клуб военных организаций и граждан: кандидата права В.И. Ульянова (Ленина), помощника присяжного поверенного С.Я. Богдатьева3 и студента Горного института Г.О. Агабабова.

Как вручить повестки ответчикам?



Еще задолго до процесса периодическая печать с увлечением дебатировала этот революционный казус. Создавался около дома шум, и атмосфера таким образом сгущалась, и трудно было предвидеть, что в действительности произойдет в день разбора дела.

Судебный аппарат, исправно работавший до революции, переворотом был или упразднен, или поставлен в затруднительное положение, лица и учреждения, которые содействовали судебной власти при всякого рода исполнительных действиях, в этот период были упразднены, и суд сам должен был изыскивать средства, способы для правильного отправления своих обязанностей.

Прежде всего предо мной встал вопрос: как вручить повестки ответчикам?

Обычный способ вручения через наших камерных рассыльных для настоящего дела был неприемлем. Особняк Кшесинской представлял собою цитадель, где обитало ядро большевизма, и который охранялся не хуже Зимнего Дворца в былые времена. Проникнуть туда рассыльному, да еще с судебными вызовами повестками, которые нужно было кому-нибудь вручить, получить расписку в принятии повестки - при нравах и обычаях особняка явно невыполнимая.

Полиция уничтожена, городская милиция имела хаотическую организацию, без точного регламентированного предела ведения, с новым плохо профильтрованным наличным составом, а посему, как закономерно функционирующий аппарат, оставляла желать многого.

Тем более и попытки городской милиции проникнуть в учреждение, где, главным образом, действовали кронштадтские матросы - "краса и гордость революции" - вряд ли могли дать большой результат, чем опыты наших судебных рассыльных4.

После переворота весь город был разбит на районы, и во главе каждого района стояли районные думы с исполнительным органом в лице районного головы и районной управы.


Обложка воспоминаний М.Г.Чистосердова

Помощь комиссара рабочей полиции



Петроградским районом ведал присяжный поверенный Н.Н. Шнитников, старый общественный деятель: к нему я и обратился за советом, кому поручить вручение повесток большевикам.

После продолжительного обсуждения мы пришли к выводу, что лучше всего обратиться к районной организации рабочей милиции, которая, в силу своего социалистического происхождения и назначения, единственно и могла бы осуществить вручение судебных повесток.

Рабочая милиция стояла особняком от общегородской милиции и действовала вполне самостоятельно и независимо. [...]

Но согласится ли подобная организация содействовать, хотя и выборному, но буржуазному суду?..

- Узнал, что во главе местной рабочей милиции стоит комиссар по фамилии Миллионщиков. Решил повидать и поговорить с означенным начальником.

В понедельник, 17 апреля, окончив разбор текущих дел, я отправился по указанному адресу к комиссару.

В одном из переулков Петроградской стороны, во дворовом флигеле находилось присутственное место нового образца. Я поднялся по грязной лестнице, и мне указали комнату, в которой находился товарищ Миллионщиков. Я постучал в дверь, но никто не отозвался.

Тогда, растворив дверь, я вошел в комнату, где находилось несколько человек: двое или трое штатских и столько же военных.

Все о чем-то оживленно беседовали и не обратили на меня никакого внимания.

В комнате стоял стол, несколько искалеченных стульев и грязная оттоманка.

Не зная, кто из беседующих комиссар, я скромно сел на валик оттоманки, ожидая конца разговора.

Пришла женщина с тарелкой супа и хлебом и поставила все на стол перед молодым человеком в сером пиджаке. Тот с поспешностью схватил ложку и стал торопливо есть. Собеседники тотчас все удалились.

Видя голод и торопливость, с которой поглощал принесенный суп сидящий передо мной человек, я не рискнул прерывать его еду.

И только лишь после второго блюда - телячьих почек, я привстал, отрекомендовался, назвал свое звание и фамилию и попросил уделить мне несколько минут.

Это и был сам комиссар рабочей милиции, товарищ Миллионщиков.

- Что вам угодно, гражданин судья?

Я пространно объяснил, что район вверенного мне судебного участка совпадает с районом, коим ведает он, товарищ Миллионщиков, и что у меня на днях слушается серьезное дело, для правильного и спокойного течения которого необходима его помощь.

- Какое дело?

- Дело о выселении большевиков из дома Кшесинской, - отвечал я ему.

- А мне-то какое дело до вашего выселения? Делайте, как знаете: я вам не слуга!

Пришлось объяснить товарищу комиссару, что процесс имеет огромное принципиальное значение, что ему, как блюстителю тишины и порядка, необходимо принять меры и создать ту спокойную атмосферу, которые нужны для столь важного дела.

- В чем же мои обязанности? - спросил комиссар.

Я ему пояснил, что прежде всего необходимо вручить повестки, а затем иметь бдительный надзор во время суда как в самой камере, так и около нее, чтобы не произошли те эксцессы, о которых в городе идут упорные слухи.

Комиссар после некоторого колебания согласился и, как хороший службист доброго старого времени, заявил: "Все будет в порядке, господин судья! Не извольте беспокоиться".

Мы распрощались.

Кто явился в суд?



Миллионщиков свои обязанности выполнил великолепно: повестки были вручены, и порядок в день заседания в камере и около нее был образцовый.

Сам комиссар явился первый, был изысканно одет, напомажен; на широком ремне висел огромнейших размеров наган.

При моем появлении в камере отрапортовал, что все обстоит благополучно, и во время процесса выполнил все мои распоряжения.

Процесс был назначен на 11 часов 5 мая 1917 года.

Ввиду того что помещение камеры невелико, было сделано распоряжение, чтобы в день суда было допущено не более 45 человек, кроме корреспондентов газет, для которых вход был беспрепятственный.

Публика, наполнившая зал заседаний, состояла: из партийных товарищей, разодетых представителей петроградского коренного балета - сослуживцев по сцене М.Ф. Кшесинской и молодых адвокатов.

Мне передавали, что в то время, когда я объявил перерыв для изложения резолюции, в зале заседаний присутствовавшая публика, разделившись на группы, устроила ряд летучих митингов на тему о выселении.

Мой судебный рассыльный, черниговец-хохол, лукаво допрашивал огромного солдата броневого дивизиона, одного из обитателей особняка Кшесинской: почему солдаты облюбовали чужой дворец, когда они могли свободно занять "Кресты"5.

Взъерошенный солдат, потрясая кулаками, сердито говорил: "Пусть попробуют выселить, мы им покажем, что значит иметь дело с нами"...

Заседание началось с запозданием, так как поверенный Центрального Комитета социал-демократической рабочей партии, присяжный поверенный Козловский6, не мог получить раньше доверенность.

В 11 час. 40 минут он приехал и тот час же было открыто заседание. На этот день было назначено к слушанью лишь одно дело.

Из посланных сторонам повесток оказались неврученными, по указанным истцом адресам, повестки на имя В.И. Ульянова (Ленина), за непроживанием в особняке Кшесинской и Г.О. Агабабова, студента Горного института, социалиста-революционера, как он себя рекомендовал, который также не проживал в особняке.

Явились в суд: поверенный истицы присяжный поверенный В.С. Хесин, поверенный Центрального комитета присяжный поверенный М.Ю. Козловский, проживающий в доме помощник присяжного поверенного Богдатьев, и Агабабов.

Жена Богдатьева сделала заявление, что она хотя и не получила повестки, но состоя секретарем Отдела пропаганды, организации, имеющей пребывание в доме Кшесинской, считает, что иск относится и к этой организации. Просила допустить ее в качестве ответчицы по делу.

Поверенный Кшесинской присоединился к просьбе Богдатьевой.


Предписание судебного пристава начальнику городской милиции Д.А.Крыжановскому о направлении вооружённого отряда к особняку Кшесинской. 23 июня 1917 г.

Иск в отношении Ленина остался без рассмотрения



Было оглашено исковое прошение поверенного Кшесинской, в котором заявлено ходатайство о выселении учреждений и лиц, самовольно, вопреки смыслу закона гражданского о праве собственности, завладевшими чужим имуществом. В подтверждение юридической правильности иска имелась ссылка на целый ряд решений Правительствующего Сената по Гражданскому Кассационному Департаменту.

Поверенный Кшесинской поддерживал свой иск, подробно изложив институты собственности по действующему русскому праву, ссылаясь на Сенатские решения. Просил выселить в кратчайший срок учреждения и супругов Богдатьевых. Иск в отношении ответчика Агабабова просил прекратить за непроживанием его в доме Кшесинской. Иск в отношении Ульянова (Ленина), за необнаружением его места жительства, просил оставить без рассмотрения.

Первым со стороны ответчиков давал объяснения присяжный поверенный М.Ю. Козловский. Он представил доверенность от имени Центрального Комитета партии и произнес длинную речь, содержание которой сводилось к следующему: он - деятель революции, явился сюда в суд не для того, чтобы отрицать право собственности и не для того, чтобы в "банальном смысле" выиграть процесс, - но лишь для того, чтобы выяснить перед судом и перед русским обществом смысл совершившегося революционного сдвига, который, отметнув все старые нормы, создает новые правоотношения, базирующиеся на воле коллектива, взявшего в свои руки устройство новой социально коммунистической жизни. Ведь нельзя говорить о законном и незаконном в революции. Вся революция незаконна, с точки зрения старого закона. Если бы броневой дивизион не занял дома, он был бы уничтожен толпой. Ведь все считали этот дом очагом реакции, жилищем бывшей царской фаворитки.

- Какая речь может быть о законности 27 февраля под грохот ружейной и пулеметной стрельбы?

- И странно мне слышать, заключил Козловский, - ссылки на решение Сената, учреждения, которому, конечно, нет места в новом политическом и экономическом переустройстве государства и общества".

Просим в иске Кшесинской отказать, за отсутствием у истицы права на иск.

Доводы ответчиков: революция диктует новое право



Вторым говорил Богдатьев. Он начал с того, что иска не признает.

Имущество, в момент его занятия, было брошено прежними обитателями, и лица и учреждения, там вселившиеся после революционного переворота, действовали по праву первых, нашедших и овладевших этим, ни кому не принадлежавшим имуществом.

Броневой дивизион занял дом по распоряжению революционной власти, для охраны брошенного имущества. Все другие организации и лица поселились в доме "по праву революции". Броневики пригласили их вселиться в дом, как своих гостей.

Революция, в своем разрушительном порыве первого периода, сметает все препятствия, которые мешают проявлению Свободной воли освобожденных масс. Первый революционный момент - это полная и окончательная ликвидация старых норм, привычек, традиций и трафаретов, - а посему и ссылка истицы на свое право собственности владения, является запоздалой для новых форм новой жизни.

Новый революционный период продиктует новое право, и старым обветшавшим нормам нет места в новых построениях. Новое право создается сейчас, завтра, послезавтра: здесь, там, везде, где революция. Улица, площадь, митинг, толпа - вот настоящие носители новых форм жизни, новых норм правоотношений. Чуткое ухо революционного вождя должно прислушиваться к перемежающемуся гулу толпы, схватывать сущность волевых импульсов и творческим гением претворять в общечеловеческие законы.

- Теперь, когда состоялось распоряжение военной власти об оставлении дома Кшесинской броневым дивизионом, возникает вопрос и о нашем уходе. Но в настоящее время трудно найти помещение, подходящее для всех наших организаций. Один солдатский клуб насчитывает до 2000 членов. Если Земско-Городской Союз имел возможность реквизировать помещения для своих нужд - то тем более наша партийно-политическая организация.

Мы не грабители с большой дороги, мы - огромная политическая партия; как только Исполнительный комитет солдатских и рабочих депутатов даст нам соответствующее помещение, мы уйдем.

Нам не до того, чтобы охранять чужое имущество, которое и теперь не гарантировано от ярости толпы.

На основании вышеизложенного прошу в иске отказать.

Если же суд не согласится с нашими доводами и удовлетворит исковые требования, то прошу дать более продолжительный срок на выселение ввиду трудности найти помещение. [...]

Доводы истцов: отрицание законов - анархия



Затем ответчик Г.О. Агабабов объяснил, что он социалист-революционер, явился в дом Кшесинской по распоряжению военной комиссии Государственной Думы для реквизиции автомобилей Кшесинской, в гараже автомобилей Кшесинской не нашел и поставил туда свои две машины.

Остался в доме для охраны своих машин, а также и по просьбе покинутой на произвол судьбы прислуги балерины для сохранения имущества.

Прислуга оставлена хозяйкой без денег и без провизии. Броневой дивизион из своего котла кормил прислугу Кшесинской.

- Прошу в иске отказать, так как я сейчас в доме Кшесинской не проживаю.

Поверенный Кшесинской дополнительно заявил: "В революции есть закон; пока нет новых - действуют старые. Если совершенно отрицать закон - то это уже анархия.

Организации, которые мы выселяем, говорят, что оказали нам услугу - охраняли имущество. Благодарим за услугу, но охрана не создает право на имущество.

Напрасно здесь говорили о толпе, о царской фаворитке, об угрозах разгромом. Сюда в суд не нужно вносить слухов и разговоров с улицы.

Мало ли что говорит толпа? Толпа говорит и о поездках в запломбированных вагонах через Германию, и о немецком золоте, привезенном в дом моей доверительницы. Я ведь всего этого не говорил перед судом.

Приказ броневому дивизиону занять помещение моей доверительницы никто не давал. Здесь говорили, что Кшесинская бросила свою прислугу на произвол судьбы без денег и без провизии. Я утверждаю, что запасов провизии было на несколько месяцев; что непрошеные гости не только все съели, но еще и выпили два ящика шампанского из погреба моей доверительницы.

Поддерживаю свой иск, прошу выселить в кратчайший срок. Если ответчики вселились в течение двух-трех дней, то в такой же срок свободно могут и очистить чужое помещение".

На мое предложение, как мирового судьи, окончить дело миром - стороны к соглашению не пришли.

Был объявлен перерыв для изложения резолюции.

По изложении резолюции таковая была оглашена в 2 [1]/2 часа дня в зале заседания.

1. Кулегин А.М. Дело об особняке Кшесинской: Как знаменитая балерина пыталась освободить свой дом от незваных хозяев // Санкт-Петербургские ведомости. 2012. N 128.
2. Хесин Владимир Савельевич (1867-1948) - юрист, с 1921 г. в эмиграции в Париже.
3. Богдатьев (традиционное написание фамилии - Багдатьев) Сергей Яковлевич (1887-1949) - большевик, советский партийный деятель.
4. Внизу листа сноска: "Рассыльный, который пришел в дом Кшесинской для вручения повесток, караульным матросом послан "к черту", добавив, "что если явится еще раз - то ему обломают ноги".
5. Внизу листа сноска: "Кресты - одна из самых больших тюрем Петрограда, опустевшая после того, как чернь во время переворота освободила заключенных".
6. Козловский Мечислав Юльевич (1876-1927) - юрист, большевик, советский дипломат и государственный деятель.
7. Внизу листа сноска: "Поручик А.И. Кузьмин - революционный деятель 1905 г. Он во главе восставших войск в Красноярске организовал красноярскую республику и был первым красноярским президентом. При ликвидации восстания был приговорен к каторжным работам".
8. Внизу листа сноска: "Император Николай".


https://rg.ru/2017/07/12/rodina-osobniak-matildy-kshesinskoj.html

завтрак аристократа

Г.Медведева, А.Сорокин А Ленин успел съехать до суда... 2017 г. (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2930339.html



Решение суда: выселить!



Именем Временного Правительства России было определено: выселить из дома Кшесинской, по большой Дворянской ул. д. N2-1, в течение двадцати дней - Центральный Комитет социал-демократической рабочей партии, бюро профессиональных союзов, Клуб военных организаций, отдел пропаганды, супругов Богдатьевых, со всеми проживающими лицами и очистить помещение от их имущества. Решение обратить к предварительному исполнению.

В иске о выселении Агабабова отказать.

Иск об Ульянове (Ленине) оставить без рассмотрения.

По окончании чтения резолюции, которая была выслушана стоя, я пошел в канцелярию, куда вслед явились и супруги Богдатьевы с просьбой подготовить решение в окончательной форме для обжалования в Мировом Съезде.

В частной беседе по поводу процесса и вообще по вопросам идеологии социал-большевизма супруги Богдатьевы обнаружили любопытное явление: в вопросах теории социализма это были знатоки - доктринеры; в вопросах же практики, в вопросах применения теории - это были наивные дети.

Особенно это было заметно у госпожи Богдатьевой.

Муж являл собой типичный шаг способного ученика чьих-то теоретических построений. Идеи учителя стали его идеями, дерзания вождя - его дерзаниями. Своей мысли нет, но зато все, что предложено учителем, становится законом жизни, и уже нет никаких колебаний у подобного ученика при приведении в жизнь фантазий и грез учителя.

Это фанатик, хотя и чужой, но органически воспринятой идеи.

Жена - хорошая, идеалистически настроенная русская женщина. Она вся в порыве, в страстном искании общечеловеческой правды. Типичнейшая русская курсистка, готовая на все во имя идеалов, ею воспринятых. Идеи еще носят бредовый характер, за каждую из них она берется со всем пылом, но прошло очарование, или действительность оказалась иною - подобная женщина без особых потрясений бросит все, чему поклонялась сегодня, и готова создать новую иллюзию.

Она, с первых слов, заявила мне: "Ах, как, господин судья, у вас интересно! Я в первый раз в русском суде. Мы, эмигранты, совершенно оторваны от русской действительности: нам совершенно не знакомы все переливы русской жизни.

- Ведь все время приходилось из прекрасного далека наблюдать русскую действительность и предположительно создавать картины русской жизни.

- Я осенью думаю держать государственный экзамен по юридическим наукам. Разрешите мне бывать в вашей камере и пользоваться вашими указаниями в затруднительных случаях.

На мой вопрос: а почему же ее супруг, юрист по образованию, адвокат по профессии, изложил нам довольно-таки странную теорию возникновения правовых норм на улице, среди митингующей толпы?

- Да он у меня всегда так, у него есть природный заскок: он свои планетарные умозрения иногда смешивает с живой действительностью. Но в общем он добрый, хороший человек.

Во время разговора Богдатьев держал себя мрачно, сосредоточенно, едва улыбаясь. Зато жена болтала без умолку, хохотала, теребила за рукав своего мужа и говорила, говорила без конца, как бы любуясь своими мыслями и фразами.





Большевики подчиниться суду отказались



Большевики моего решения не обжаловали: оно вошло в законную силу. Мною был выдан поверенному Кшесинской исполнительный лист, в тексте которого было сказано, что: по Указу Временного Правительства все лица и учреждения, до коих изложенное в сем листе имеет отношение, должны всемерно содействовать приведению сего в исполнение.

Но вот исполнительный лист выдан, предъявлен поверенным Кшесинской к исполнению - но лица и учреждения бездействовали, и даже само Временное Правительство оказалось бессильным выполнить то, что его Указом постановлено.

Большевики и их учреждения отказались очистить добровольно помещение Кшесинской, а аппарата принудительного в руках Правительства не оказалось.

Министры Керенский и Переверзев безуспешно вели переговоры с большевиками - министр Переверзев даже лично подыскивал помещение, куда бы могли переселиться организации из особняка Кшесинской. Но все было тщетно...

Имелось у Правительства законное право при нежелании ответчика подчиниться решению суда применить даже военную силу - но компромиссная политика Керенского не могла допустить такой антисоциалистический прием. [...]

Таким образом, попытка путем судебного определения выселить захватчиков чужого имущества не удалась.

Лишь только после опыта вооруженного восстания 3 июля 1917 г. Временное Правительство пришло к решению ликвидировать цитадель большевизма, особняк Кшесинской. Это событие произошло 6 июля в 9 часов утра.

Накануне сдачи, в течение целого дня штаб-квартира большевиков укреплялась. На крыше дома были расставлены пулеметы. Главнокомандующий военного округа ночью отдал приказ взять особняк Кшесинской.


Особняк силой заняли правительственные войска



В 8 часов утра в июле к дому Кшесинской подошли: рота моряков Дальнего Востока, части Семеновского полка, части Петроградского, части Кексгольмского полка и рота инвалидов. Военными командовал недавно назначенный помощник главного командующего военным округом поручик Кузьмин7.

Кузьмин со своим штабом вошел во двор дома Кшесинской, за ним последовала рота инвалидов. Обитателям дома Кшесинской было предложено сдаться, и те немедленно и беспрекословно выполнили приказание помощника главнокомандующего. Всех немедленно разоружили и выпустили, а особняк Кшесинской был занят правительственными войсками.

Второпях ленинцы оставили в доме Кшесинской множество интересных документов, которые по распоряжению поручика Кузьмина и были переданы в распоряжение военной контрразведки.

Большевики, уходя из особняка, устроили разгром. Мебель была поломана, мелкие вещи унесены. Все помещение загажено, заплевано.

Интересно отметить, что после очищения особняка владелица имущества пожелала посетить свой дом. Организации уехали, но всякий сброд, и военный и штатский, продолжал пользоваться особняком для своих целей.

Когда М.Ф. Кшесинская со своим поверенным вошли в свою, некогда роскошно устроенную столовую, - то встретили группу матросов, которые расположились там, как у себя в казармах. При входе владелицы матросы, узнав ее, занялись зубоскальством по адресу Кшесинской: "Ишь, ты, балетчица, какая тощая! Мы думали, что Николашка[8] любит рыжих да толстых, а поглядитко: эта - черномазая и тоща, как кошка драная". Далее уже следовало нечто нецензурное, что затруднялся передать присяжный поверенный Хесин.

Кшесинская была близка к обмороку, и попытка поверенного остановить гаерство матросов потерпела неудачу. По его адресу была отпущена соответствующая доза сквернословия, и он, скорее подхватив свою клиентку, вышел из дома на улицу.


Оратор из дворца призвал к восстанию



Вспоминается жуткая ночь 3 июля 1917 г. Я с двумя сослуживцами судьями возвращался домой на Петроградскую сторону после вечернего заседания в Мировом Съезде. Поразила нас необычайная суматоха на улицах. Военные грузовики, переполненные вооруженными матросами и рабочими, мчались по разным направлениям. Куда-то бежали большие и малые группы вооруженных солдат. Обыватели смущенно жались к стенкам домов. Большинство не знало и не понимало, что такое происходит. В ответ на наш вопрос: "Куда вы бежите?" - солдат Финляндского полка скороговоркой прокричал: "Велено жидов бить".

Только у особняка Кшесинской, к которому мы подошли около 11 часов ночи, удалось понять, что означает ночной переполох: что это не шутка, что это призыв к гражданской войне, что идет борьба за власть, что большевики решили ликвидировать Временное Правительство, что наступил черед коммунистического эксперимента. В полутьме петроградской июльской ночи огромная толпа слушала оратора, который с открытой беседки особняка призывал пролетариев сплотиться во имя социальной революции. От особняка и к нему ежеминутно подъезжали и отъезжали грузовики, автомобили и броневики. Происходило как бы благословение оружия заговорщиков. В прилегающих улицах такали пулеметы, толпа шарахалась из стороны в сторону.

Состояние духа было подавленное.


https://rg.ru/2017/07/12/rodina-osobniak-matildy-kshesinskoj.html

завтрак аристократа

Надежда Ивановна Голицына Воспоминания о польском восстании 1830-31 гг. - 10

Н.И. Голицына (1796-1868) — дочь камердинера Павла I, графа И.П. Кутайсова и сестра командира русской артиллерии А.И. Кутайсова, погибшего в Бородинском сражении; оказалась невольной свидетельницей Варшавского восстания и последовавших за ним военных действий.


Начало см.
https://zotych7.livejournal.com/2910859.html и далее в архиве



ГЛАВА 13. Отъезд из Цодена, пребывание в Риге, поражение отряда Серавского


Так жила я в тиши до 21 марта, когда началось возмущение в Самогитии. Эта весть скоро дошла до меня, и хотя я предчувствовала это событие, но была до крайности встревожена. Этот очевидный результат происков поляков непременно должен был затянуть войну, а мои суждения на сей счет оправдались сверх меры. При первом же слухе об этом прискорбном известии, я послала собрать вокруг верные сведения, сама же поехала за более подробными новостями к г-ну Дерперу, жившему в 6 верстах от меня. Я узнала, что в нашем краю запасаются оружием, что Самогития охвачена восстанием, что посмели задержать фельдъегеря из армии к Государю, что пакеты, бывшие при нем, запечатали печатью нового Царства Польского и отправили его с оными в Петербург, что в Тельше, в Россиенах и других местах произошли убийства, что мятежники действуют успешно и в своей дерзкой самонадеянности имеют виды на Либаву, стремясь захватить какой-нибудь морской порт. Для них это было главным, Польша не могла продержаться без порта. Данциг ускользнул из ее рук, и потому Либава сделалась в тот момент предметом ее стремлений. Тем самым поляки все еще надеялись открыть для Франции способ поддержать их, так как они знали единственно свой интерес, не предвидя препятствий, разбивших их надежды, не заботясь, будет ли это выгодно союзной державе, не думая, что Франция ни в коем случае не может выступить против России, что она ограничится бранью против нас в своих газетах, но не сделает ни малейшего жеста ради Польши и что для нее легче дать полякам деньги, нежели войска. Но мятежники вообразили, будто французский флот сможет подойти к Либаве и, проникнувшись столь блестящей мыслию, подстрекали литовцев захватить порт.

Столь же храбрые, сколь непригодные воевать, шли они вперед и, надо сказать, сначала были ободрены некоторыми успехами. Они взяли Поланген и возгордились этим триумфом. В самом деле, это место было важно тем, что являлось сопредельным между Россией и прусскими провинциями, и оказавшись в руках литовцев, наши прямые сношения с Европой были тем самым прерваны или, вернее, затруднены. И действительно, иностранная почта не приходила несколько дней. Но тем и ограничились предприятия этих новых Дон-Кихотов. Курляндские лесничие, числом шестьсот, с графом Мантейфе-лем [82]([82] Мантейфель Карл Карлович, граф, главный лесничий (обер-форстмейстер) Курляндии.) во главе, бросились на мятежников и отбили Поланген, который дважды переходил из рук в руки. Наконец, наши войска подошли со всех сторон, и скоро отдельные шайки мятежной армии, без управления, без дисциплины, одетые в лохмотья, со знаменами из нижних юбок и носовых платков, с деревянными пушками, были измотаны и великая армия рассеяна. Но она не была еще уничтожена, несмотря на значительное число пленных, которых ежедневно приводили в Ригу.

Оставалось еще важное дело: следовало очистить дорогу, связывающую Петербург с Царством Польским, она была во власти литовцев, и наши военные припасы попали к ним. Поневеж сделался их главным запасным магазином, Виль-комир был в их руках. Таким образом, отказавшись от своего завоевательного проекта на берегу моря, они ринулись в Виленскую губернию. Там их ожидала участь, сообразная их безумию. Но прежде, чем уступить в столь неравной борьбе, они не оставляли нас в покое, словно моська, донимавшая слона. Их гнали — они появлялись в другом месте. Их преследовали — они, казалось, бежали только затем, чтобы соединиться с сообщниками. Словом, то была гидра, коей головы снова вырастали и которую современный Геркулес сумел поразить, как будет видно потом, лишь после многих трудов.

Едва узнав про возмущение в Самогитии, я храбро принялась готовиться к отъезду. В 30 верстах от меня сражались, в 14 — учинили беспорядки. Зная толк в мятежах, я полагала, что даже если лава пощадит мои земли, я все же рискую быть потревожена и напугана появлением какой-нибудь шайки, из тех, что нападали на соседние замки в поисках оружия и фуража. А потому, хорошенько все обдумав и собрав самые достоверные сведения, я решилась переехать в Ригу и. 21 марта*(* Ошибка автора. Правильно: 24 марта. (Прим. публ.) /5 апреля покинула свой скромный приют в Цодене, полная сожалений, что оставляю имение, где могла вести мирную жизнь, что нарушаю уединение, из коего, словно из ложи, заделанной решеткою, я могла рассматривать то, что происходило на мировом театре, могла следить за сценами, вызывавшими всеобщий интерес, и видеть все, в то же время наслаждаясь прелестью покоя. Ничего более утешительного не пришло тогда мне на ум. Горизонт, казалось, омрачался все больше, кругом были одни волнения, измена, ужасы всякого рода, война становилась бесконечною. Со слезами на глазах простилась я со славным Вестфалем и его женою, со священником, который очень старался удержать меня и, казалось, был обижен тем, что его красноречие столь мало на меня действовало, с моими крестьянами, которые в один голос просили меня остаться с ними и уверяли, что ежели литовцы и посмеют показаться в моих владениях, тогда все 500 человек, как один, подымутся, чтобы защитить меня. Благодаря их за заботу и искренно тронутая таковою преданностью, я полагала, однако же, что коль скоро война затягивается, то я долго еще не увижусь с кн. Александром, и что надобно, наконец, уступить пожеланиям моего батюшки, который настоятельно просил меня приехать.

Жребий был брошен, я отправилась. Едучи на крестьянских лошадях, я потратила целый день, чтобы проехать 54 версты до Риги. Мой мальчик позабавил меня в пути. У него выпал зуб, и бросая его на дорогу, он сказал мне: «Вот увидите, маменька, из этого зуба вырастут богатыри и победят литовцев!» После, когда до нас дошла весть об их поражении, он не преминул напомнить мне про зуб, посеянный им на дороге. Уже смеркалось, когда я приехала в Ригу, и потому я принуждена была заночевать в Митавском предместье, так как было слишком поздно, чтобы переправляться чрез Двину, по которой неслись уже льдины, что затрудняло переправу. Я провела в предместье две ночи и воспользовалась курьером, ехавшим в армию, чтобы послать весточку кн. Александру. Чрез Двину я перебралась лишь 23 марта*(* Ошибка автора. Правильно: 26 марта. (Прим. публ.)( /7 апреля. С каждою минутою переправа становилась все опаснее. Я смогла переправиться только в 3 часа утра, пешком, по доскам, положенным на льдины (протяженьем с версту), а мои разобранные экипажи люди перенесли на руках. Не найдя, где поселиться в центре города, переполненного приезжими со всех сторон, я поместилась в Петербургском предместье (в «Золотом орле»), в трех небольших скверных комнатах.

Первою моею заботою было отыскать графиню Эльмпт [83]([83] Эльмпт (урожд. фон-Баранов) Анна Ивановна (1777—1845), графиня, жена Филиппа Ивановича Эльмпта (1764—1818), генерал-лейтенанта.). Она приняла меня со всею любезностью. Я была мало ей известна и совсем не ожидала найти столь ласковый прием и столь искренное участие. Она живо расспрашивала меня про все, что случилось в Варшаве, про наше отступление, про горести, испытанные лично мною. Тема была неисчерпаема, а так как я хорошо ее знала, то сделалась интересною для общества особою. Всякий спешил составить себе ясное понятие о событии, коего подробности были неизвестны в Риге, как и повсюду, кроме тех мест, где все это происходило. В России или не пишут о происходящем, или ждут, чтобы написать, покуда пройдет полвека после события. Например, во время этой польской войны наши публичные листки потчивали нас реляциями кампании Орлова-Чесменского в царствование Екатерины II. Читая их, я ожидала, что с окончанием польской войны нам расскажут про нашествие Наполеона. И случилось так, что Господь отдалил срок новых несчастий России, а потому про польское восстание 1830 года речи нет.

Меня забрасывали вопросами, и так как я была занята единственно тем, что случилось в Варшаве, всеми последствиями роковой ночи и теми, которых еще следовало ожидать, то могла удовлетворить общее любопытство. Ни о чем ином не было и речи, и только интерес, который вызывал мой рассказ, позволял графине и ее друзьям терпеть мою тогдашнюю склонность к молчанию. Такое настроение было в тягость мне самой, но ко мне были снисходительны и очень хотели и даже старались меня развлечь. Заботами графини, ее прелестных дочерей и гостей дома я понемногу избавилась от тревожного состояния, в котором находилась почти все время. Всякий вечер с 8 часов до полуночи со мною случался своего рода нервический припадок, который доставлял мне много мучений: на меня находил страх, я едва дышала, нервы мои были напряжены. Наконец, в полночь наступало какое-то изнеможенье, погружавшее меня в сон. Ни за какие сокровища не согласилась бы я выехать вечером, и все шутки этих дам не поколебали меня. Так продолжалось долго: днем я бывала у графини, но в 8 часов вечера спешила к себе. Мало-помалу я вышла из этого нервического состояния, а неизменные заботы графини возвратили меня, наконец, к светским привычкам.

В Риге я захворала, и тут началось новое мученье из-за моей квартиры. Вечный шум, хожденье по коридору, беспрерывный лай собаки за стеною и, хуже того, — скверная игра начинающего музыканта, пленные над моею головою, бессонными ночами шагавшие по комнате в подбитых гвоздями сапогах, — все это не давало мне ни минуты покоя. К счастию, нашелся отличный доктор, г-н Мобес, который доставил мне облегчение, но в течение 10 дней я не покидала комнаты. Графиня Эльмпт выказала мне большое участие и часто навещала меня. Я не имела никаких известий от кн. Александра, а те, что приходили из армии, были неутешительны. Вместо наступления наши войска пятились или же бродили по Царству Польскому, без определенного плана, без намеченной цели. Наконец, подробно ознакомившись с дорогами и болотами Польши, фельдмаршал приказал армии возвратиться в свои пределы, чтобы не допустить, говорил он, восстания Литвы и Волыни. Таким образом, был оставлен план взять Варшаву и отдален срок наказания тех, кто начали мятеж. Это отступление было полной неожиданностью для простого солдата. До крайности обескураженный отказом от наступления, раздраженный невозможностью отомстить за оскорбление, сокрушаясь о напрасно пролитой крови, с грустью и унынием возвращался он в Россию, которую покинул, чтобы пожать лавры и, особенно, чтобы покарать изменников, и куда нес теперь свои обманутые надежды.

И вдруг, в тот самый момент, когда армия ступила на русскую землю, милосердый Господь, наш всегдашний заступник, озарил нас новым лучом славы. Покуда главные силы армии переходили границу, отряд Серавского, силою в <...>*(* Пропуск в оригинале. (Прим. публ.), направлявшийся к Ломже, был почти полностью уничтожен Ридигером [84]([84] Ридигер Федор Васильевич (1784—1856), граф (1847). Участник наполеоновских, русско-шведской (1808—1809) и русско-турецкой (1828—1829) войн. Генерал-лейтенант (1826). При подавлении польского восстания командовал 4-м резервным кавалерийским корпусом на Волыни. За отличие получил звание генерал-адъютанта и произведен в генералы от кавалерии.), который преследовал его до Казимержа, где неприятелю удалось переправиться чрез Вислу. Почти в то же самое время отряд Дверницкого [85]([85] Дверницкий Юзеф (1779—1857), генерал. В составе польских легионов французской армии принял участие в кампаниях 1805—1807, 1812—1814 гг. С 1815 г. командир бригады армии Царства Польского. Принял деятельное участие в восстании 1830—1831 гг. на Волыни и в Подолии.) был разбит <...>**(** Фамилия пропущена в оригинале. (Прим. публ.). Оба эти сражения слишком известны и подробно описаны в публичных листках, и я не стану о них говорить. Можно вообразить себе перемену, которую это произвело в армии. Ее снова заставили повернуть, и уже не было речи о возвращении в Россию. Таким образом, Волынь избегнула опасности польского вторжения, что предало бы ее огню и мечу, и сия победа позволила нам перейти в наступление. Фельдмаршал смог возобновить действия в Царстве Польском, а солдаты, воодушевленные этим известием, горели стремленьем возвратиться туда. Эта вторая кампания или, вернее, та же самая, но возобновленная и лучше устроенная, позволяла нам надеяться на большие успехи, нежели первая.



ГЛАВА 14. Продолжение пребывания <в Риге>, отъезд в Петербург

Я решилась остаться в Риге еще на некоторое время и ехать не раньше, чем получу достоверные известия о том, что сталось с кн. Александром. Война, казалось, шла к концу, он приехал бы ко мне, и в этом случае я вернулась бы с ним в Цоден. В такой отрадной надежде я провела в Риге 6 недель. Дом графини Эльмпт был единственным моим прибежищем, и я не устану повторять, сколь много обязана ей за дружеский прием, который я там находила. Я бывала у графини почти каждый день, и под конец со мною обходились, словно с родною. Я всегда находила там приятное общество. Брат ее, г-н Б<аранов>, почтмейстер, женат на милой и любезной молодой женщине, и их дом сделался еще одним прибежищем для меня. Я познакомилась с графом Макгоули, шотландцем родом, состоявшим на русской службе. Это человек, коего приятные манеры тотчас вызывают к нему расположение, а его любезность укрепляет в таковом расположении. Г-н Мефреди, французский консул, также был весьма приятен в обществе. Он славный малый, и стоит только выказать ему некоторую благосклонность, как он готов развлекать гостей. Были еще два английских негоцианта, из которых один был человек умный, но суждения его были мне несносны, особенно в злополучную эпоху, когда, воюя с поляками, мы вели войну и со всеми разрушительными идеями, с так называемым успехом просвещения, которое, по сути, есть затмение умов.

Я встретила там молодого Коцебу, сына сочинителя [86]([86] Коцебу Август (1761—1819), немецкий драматург и романист. В царствования Екатерины II и Павла I находился в русской службе. С 1802 г. жил в Германии, числясь при русском Министерстве иностранных дел.), и Крузенштерна, сына мореплавателя [87]([87] Крузенштерн Иван Федорович (1770— 1846), адмирал (1842). Первый русский кругосветный мореплаватель (1803—1806). Директор Морского кадетского корпуса (1826—1842). По увольнении по болезни с должности директора назначен состоять при Особе Его Императорского Величества. Учредитель Русского географического общества. Его сыновья: Александр Иванович (1807— 1888), действительный тайный советник, сенатор. С конца 1830 г. состоял при генерал-фельдмаршале гр. Дибиче. С 1832 г. чиновник дипломатической канцелярии наместника Царства Польского И.Ф. Паскевича; Николай Иванович (1802 — 1881), флигель-адъютант. Впоследствии генерал-майор Свиты Его Императорского Величества. Сенатор.) и брата флигель-адъютанта Его Величества, бывшего тогда в плену у поляков. Оба молодых человека особенно привязались к моему сыну. Несколько дней в Риге находились семейство Шоппинг, г-жа Шурмер — супруга генерала, воевавшего тогда в Литве, и, наконец, граф Строганов [88]([88] Строганов Сергей Григорьевич (1794—1882), граф, генерал-адъютант, генерал от кавалерии, член Государственного Совета. Участник Отечественной и русско-турецкой (1828—1829) войн. Генерал-майор (1828). Исполнял обязанности военного губернатора в Риге и в Минске (1831—1834). Попечитель Московского учебного округа (1835—1847). Воспитатель Вел. Кн. Николая, Александра, Владимира и Алексея Александровичей.), генерал-адъютант свиты Государя, посланный на время в Ригу. Последний был опорою для всех. Всеми уважаемый, склонный к добру, просвещенный патриот, деятельный, беспристрастный, в Риге, в критических обстоятельствах, он был почитаем, как столп, на который можно опереться, и как безупречный судия в трудном деле. В городе было много поляков. Шлагбаумы на дороге в Литву не охранялись, и при менее строгом надзоре могли бы иметь место беспорядки. Генерал-губернатор барон Пален [89]( [89] Пален Матвей Иванович (1779-1863), барон, генерал от кавалерии, член Государственного Совета. Участник Отечественной войны. Генерал-губернатор Лифляндии, Эстляндии и Курляндии (1830-1848). тогда отсутствовал. Обязанный лично выступить против мятежников Самогитии, он оставался там, покуда длилось восстание. Граф Строганов замещал его.

В Ригу ежедневно приводили пленных литовцев, в большинстве своем крестьян, недавно набранных и взявшихся за оружие поневоле. Участь этих несчастных была ужасна. Принужденные своими господами присоединиться к мятежникам, они делали это без охоты, а ежели хотели вернуться домой, то помещики гнали их за отказ драться, и потому они старались попасть в плен к русским. Для них это было средством спасения, и особенно они бывали счастливы попасть в руки гр. Строганова. Жители Риги так были разгневаны на поляков, что если бы им позволили, они бы побили их камнями. Однажды в месте для прогулок нашли листки, в которых говорилось, что предместья будут преданы огню. Этого оказалось довольно, чтобы национальная гвардия проснулась и чтобы никакая мера предосторожности не была позабыта. Но этого было довольно, чтобы встревожить и меня, ведь я знала толк в мятежах.

Приближалась Пасха, и разнесся слух, будто ночью, когда все верующие будут в церкви, пожаром в предместьях будет дан сигнал к мятежу. Это сделало такое впечатление, что никто не подумал покинуть свой дом, и горожане, которые не были в карауле, стояли у своих ворот. Обычные гулянья, качели — любимая забава русского народа — и прочие народные увеселенья были отменены. Пасхальные дни прошли в благоговейной сосредоточенности, без мыслей о развлечениях. Первый день этого прекрасного христианского праздника прошел тихо, второй также был спокоен, но следующая ночь опять сделалась для меня ночью волнения и страха. В полночь, едва я легла спать, как вдруг услыхала крики солдат на улице. Крики становились все сильнее, так что я вскочила с постели, будучи уверена, что это восстание. Я позвала горничную, велела разбудить гувернера и вся дрожа, еще не опомнившись ото сна и поспешно одеваясь, послала узнать, что случилось. Ответ был таков, что я принялась смеяться, как безумная: просто солдаты кричали что было мочи, чтобы остановить обоз, въезжавший через Петербургскую заставу, а так как возчики молчали, то солдаты и раскричались до того, что перепугали тех, которые не забыли польское восстание и могли опасаться такового и в другом месте. Успокоившись, на сей раз я крепко уснула, чего давно со мною не случалось, ведь по миновании опасности хорошо спится. На другой день графиня с дочерьми много смеялись моему рассказу. Эти дамы не упускали ничего, чтобы сделать приятным мое пребывание в Риге. Они придумывали развлеченья и часто вывозили меня вопреки моему желанию. То обед в публичном саду, в прелестном обществе, то загородные прогулки с закускою на свежем воздухе, то поездка на левый берег Двины. Наконец, они заставили меня поехать даже в спектакль! Но немецкий театр не привлекает меня, и я побывала там только ради общества этих дам. Однако, я нашла там кое-что, доставившее мне удовольствие: то был один артист, который в перерывах между действиями так хорошо играл на тромбоне, что удостоился рукоплесканий.

Как-то раз, в одну из наших прогулок на другой берег Двины, мы задержались, и мост развели, чтобы дать пройти баржам. Нам пришлось ждать более двух часов, покуда его сведут, и стоя под ярким солнцем, мы очень бы досадовали, если бы не повстречали двух оригиналов, которые много нас позабавили. Сначала с нами заговорил небольшого роста француз, в первый раз приехавший в Россию. Услыша, что мы разговариваем по-французски, он обратился к нам со свойственной его нации непринужденностью: «Сударыни, вы француженки? — Нет, сударь. — А я подумал так, услыша, что вы говорите по-французски.» Мы вступили с ним в разговор и прежде всего узнали, что он сын негоцианта и что отец послал его в Россию для занятий торговлею. Так как он приехал из Парижа, то мы принялись его расспрашивать про дела в его стране, про Короля, и он отвечал: «Король славный человек, вот и все, но он сердит на вашего Императора. — Отчего же? — Да оттого, что Он хочет воевать с Королем. — Что за выдумки, Государь и не думает об этом. — У нас, однако, все говорят о войне и боятся, как бы снова не взяли Париж.» Я не могла удержаться от чувства национальной гордости, видя, что вопреки нашим неудачам в Польше, вопреки всем бедствиям, которые нас осаждали, мы все еще внушали страх одной из самых могущественных держав Европы, а память о наших подвигах во Франции все еще заставляла ее трепетать. Нам так и не удалось разубедить французика в том, что Государь имеет враждебные намерения против его отечества, и он остался при своих опасениях.

Затем два русских купца приняли нас за мещанок или горничных и вступили с нами в разговор. Мы узнали, что в тот же вечер им надлежит быть в карауле (так как с момента восстания в Самогитии купеческое сословие Риги образовало национальную гвардию). Один из них, которого мы назвали «серна» по цвету его платья, все обращался к гр. Марии Эльмпт и был по-своему любезен. Она же, с присущим ей остроумием, поддерживала разговор, не выдавая себя. Эти господа намекали нам, что хотя ворота крепости запираются рано, но если нам надобно, мы всегда можем свободно выйти, потому что они сами стоят в карауле, и им было бы приятно нам услужить. Мы поблагодарили их, и я не знаю, куда завел бы нас разговор, если бы графиня Эльмпт, потеряв терпение от долгого ожидания, не предложила нам, наконец, сесть в лодку и переправиться на другой берег. Мне трудно было решиться на это, так как я боюсь воды. В конце концов графиня прибегла к хитрости: когда лодка пристала к берегу, она села в нее с одною из своих дочерей и увлекла моего сына. Аодка отчалила. Тут уже мне пришлось преодолеть свое отвращение к воде. Графиня Мария и ген. Рокоссовский [90]([90] Возможно, Рокоссовский Алексей Иванович (1798—1850), генерал-майор (1830), сенатор, товарищ Главноуправляющего путями сообщения и публичными зданиями. С 1822 г. производил изыскания для устройства водяного сообщения между Неманом и Балтийским морем. С 1828 г. управляющий работами VII Округа путей сообщения в Риге.)(он бывал в доме графини), который приплыл за нами, поневоле занялись моею особою, и под их покровительством я отдалась волнам.

Мое существование в Риге, едва сделавшись приятным, вскоре должно было закончиться. Графиня, по обыкновению, расположилась провести лето в своей деревне (Свитен), на границе Курляндии с литовской стороны. Беспорядки отодвинулись дальше в Литву, и графиня могла жить в своем имении в безопасности. К Риге приближалась холера, таким образом, все побуждало покинуть город. С отъездом графини ничто уже не могло задержать меня, я с еще большею безопасностью, нежели она, могла вернуться в Цоден. Но я решила, что настала, наконец, минута уступить пожеланиям моего семейства, так как я не могла уже расчислить время моей встречи с кн. Александром. Наши дела в Польше, подошедшие, казалось, к развязке, снова запутались. Итак, я тоже готовилась к отъезду. В один из последних дней нашего пребывания в Риге, 6/18 мая, английский негоциант, о котором я говорила выше, устроил прогулку на свою дачу в окрестностях города. Я была в числе приглашенных, и хотя этот человек мне не нравился, я посчитала долгом принять его приглашение, потому что принадлежа к обществу графини и прочих дам, было бы невежливо отказаться. После недолгих уговоров я согласилась участвовать в этой прогулке, которая, впрочем, должна была стать последней. Общество было довольно многочисленно, дача красива, хозяин дома предупредителен, и мы почти целый день гуляли. В 9 часов мы вернулись к графине, и я простилась с нею, как с подругой. Я была взволнована, а мой сын заливался слезами. Эти дамы дали мне столько доказательств участия и дружбы, что расставаясь с ними, я испытывала самые горькие сожаления. Это они избавили меня от глубокой печали, в которую погрузили меня события, коих я была свидетелем или жертвою. Это они подняли мой дух и утешили в отсутствие кн. Александра. Беспрестанно занимаясь мною, они избавили меня и от того нервического состояния, в котором я находилась после стольких невзгод, они вернули меня к привычкам моей прежней жизни. Я очень им обязана, и мое сердце всегда будет полно чувством самой живой признательности.

7/19 <мая> графиня уехала в Свитен, а я, прежде чем предпринять путешествие в Петербург, пожелала еще раз побывать в Цодене. В тот же день я отправилась туда с сыном и его гувернером, оставив часть людей со всеми вещами в трактире «Франкфурт». 8/20 <мая> я приехала в Цоден, где мне были очень рады. Мой сосед Дерпер нанес мне визит и сопровождал меня в поездке на одну из моих ферм. Затем я съездила в Альт-Роден, имение моего отца, расположенное в 11 верстах от моего. Я остановилась у Румма, батюшкина конторщика. Славные люди были польщены моим визитом и угостили меня завтраком. Я заглянула на минуту к г-же Арнольди, жене управляющего. Воротившись к себе, невыразимая грусть охватила меня. На сей раз я столь же торопилась покинуть Цоден, сколь сожалела оставить его шестью неделями раньше. Однако, я провела там ночь и 9/21 <мая> окончательно простилась с доброю четою Вестфалей и вернулась в Ригу.

Моя поездка не имела ничего примечательного, хотя дорога от Риги до Цодена представляла тогда своего рода опасность: бешеный волк необыкновенной величины разорял окрестности, особенно Балдонский лес, чрез который я проезжала. Сей хищный зверь уже наделал бед, и за ним охотились. Одна девочка стала его жертвою: волк бросился на нее и откусил нос. Все сопровождавшие меня были вооружены, но волка мы нигде не заметили. Но едва мы выехали из лесу, как он выскочил оттуда, улегся на берегу Кеккау, верстах в 25 от Риги, и заснул. Тут местные крестьяне окружили его и, спящего, забили. На обратном пути, проезжая чрез Кеккау, мне объявили об этой виктории.

Я вернулась в Ригу 9/21 <мая>, в 4 часа пополудни. Я тотчас послала к г-же Барановой за экипажем и провела вечер у нее. Я получила вести о графине и повидала некоторых особ из того общества, в котором столь приятно провела 6 недель своей жизни. На 10/22 <мая> был назначен мой отъезд. Г-жа Баранова, гр. Строганов, Макгоули, Мефреди, кн. И. Голицын, г-жа Линден явились проститься со мною, и в 2 Уг часа пополудни я села в почтовую карету, направлявшуюся в Петербург. За три дня перед тем я отправила туда кучера с парою лошадей, моих верных спутников в невзгодах.



http://elcocheingles.com/Memories/Texts/Golitsina/golitsina.htm


завтрак аристократа

Никита Окунев Дневник москвича 1917–1920 Книга первая - 16

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2897322.html и далее в архиве


                                                                            1918 г.




18 января. Финляндское буржуазное правительство низвергнуто, и там составился «совет народных уполномоченных» под председательством социал-демократа Маннера. Совет подчинен «главному совету рабочих». Ленин послал по поводу этого приветственную телеграмму.

Объявлена с 25 января демобилизация призывов 1904, 1905 по 1907 г. Одним словом, кому исполнилось 31 год, тех с военной службы увольняют.

В Петрограде арестовано несколько купцов гостиного двора за невзнос штрафа в 900.000 р. (за неуборку снега), и бедные богачи, из коих Карбасникову уже 70 лет, работают под командой красногвардейцев на улицах по сколке снега. По поводу французской революции сказано: «Цель демократии — добродетель, а средство ее — ужас!» По поводу нашей можно сказать, что и цель, и средства — все ужас!

Дневник московских происшествий за одно число: грабежей и краж наличными деньгами и вещами на 396.575 р., вооруженных налетов на частные квартиры — 7, вооруженных нападений на отдельных лиц, проезжавших и проходивших по улицам, — 5, угнан автомобиль, у другого сняты колеса, найдено два автомобиля, брошенных грабителями; увезено и унесено: на 100.000 мануфактуры, на 10.000 окороков, 10 ящиков ваксы, несколько ящиков ниток, 400 шт. хлебов, украдена масса паспортов, сняты с прохожих брильянтовые серьги, 3 золотых перстня, трое золотых часов, несколько пальто и шапка, расстреляно на улице два подозрительных лица, на Никитской улице была перестрелка из револьверов и винтовок, совершено крупное мошенничество, украдено 32.000 жалования милиционеров и т. д. и т. д. — и все это за один день! А сколько было незарегистрированных грабежей, краж и выстрелов, и не сочтешь, конечно, и это за такой день, когда обыкновенно говоришь, прочитавши газету, — «так, ничего особенного». Большевики забирают в свои руки и Киев и Одессу. Вообще, они теперь для внутренних «врагов» сила сильная, настойчивая, трудно с ними бороться и украинцам, и казакам, и так называемым «юнкерам». Пока «на ихней улице праздник».


20 января. По «Известиям…» в Берлине бастует 500.000 рабочих, в Рейнской области всеобщая забастовка, и вообще по всей стране революционное движение развивается. В Берлине образовался тоже совет р. и с. д. и выдвинул требование всеобщего демократического мира, всеобщего избирательного права, освобождения арестованных рабочих и их вождей и реорганизации распределения продуктов. Либкнехт освобожден от тюремного заключения.

Третий всероссийский съезд СРКД закрылся. Все декреты народных комиссаров он утвердил, а их самих признал не только временным, но — постоянным правительством. На закрытии опять был оркестр. «Интернационал» и «Марсельеза» повторялись многократно. Послесловие, конечно, сказал Ленин. По его словам, «Украина теперь верный друг Советской республики. Буржуазная рада свергнута, и на Украине власть перешла к Советам… Казаческая трудовая масса энергично борется с Калединым. В Финляндии началось освобождение трудящегося класса. Буржуазная белая гвардия выступила против рабочих, но финляндская буржуазия уже навсегда погибла… И мы видим, что мировая социалистическая республика растет. Недалеко ее торжество, когда победа трудящихся будет достигнута и социалистический переворот произойдет во всех странах. Буржуазия будет свергнута навсегда.»

Немцы сделали налет на аэропланах на Париж, и при этом убито 36 чел. и ранено 190 чел.

Итальянцы на плоскогорьи Ассиаго повели наступление, и как будто — успешно.

Патриарх «Московский и всея России» Тихон обратился «ко всем чадам православной Церкви российской» с посланием, начинающимся текстом из Апостола (Гал. 1,4): «Да избавит нас Господь от настоящего века лукавого». В нем он запрещает творящим «кровавые расправы» приступать к Тайнам Христовым, анафемствует их, если они по рождению своему принадлежат к Церкви православной, а «верных чад православной Церкви Христовой» заклинает не вступать с ними в какое-либо общение. В послании говорится, что обряды крещения, брачные «открыто объявляются ненужными, излишними. Святые храмы подвергаются разрушению, ограблению и кощунственному оскорблению. Обители святые (Александро-Невская и Почаевская) захватываются безбожными властелинами тьмы века сего и объявляются каким-то якобы народным достоянием.» Послание заканчивается призывом всем встать в защиту оскорбляемой и угнетаемой ныне Церкви и «если нужно будет, и пострадать за дело Христово».

То, что творят сейчас солдаты, при всей своей малоразвитости будто бы сознательно уразумевшие безнравственность войн и ненужность религий, — не явилось бы в таком всесокрушающем масштабе, если бы Милюков и К° были подальновиднее. Я уже говорил на этих страницах, что кадетская воинственность, даже после свержения царя требовавшая от солдат, чтобы они завоевали России Константинополь, приведет к отвращению масс от кадетской платформы, но не отметил, что кадеты все время свысока посматривали на русскую религию. Для них «попы», монастыри и все сопричастное с ними было ненужным, вредным, безнравственным и разоряющим народ. Теперь они спохватились уже, поняв, какую огромную силу они подточили, или «срыли», как это было пред войной в отношении крепостей, «срытых» в русской Польше по совету Вильгельма. Как бы пригодились теперь кадетам приверженцы церкви, но их (считая и себя в числе таковых), к глубокому прискорбию, осталось так мало. За последнее 15-летие было как-то стыдно рассказывать, что я, мол, хожу в церковь, говею, крещусь на церковь, люблю церковное пение и т. д., «черносотенником» считали за это. А вот все эти дни и в «Русск. ведом.» и в «Утре России» и в других «буржуазных» газетах уже запестрели статьи, что церковные деятели могли бы и должны вступить в защиту разрушаемой жизни, против анархии, против безверия и проч. Выходит, «что имеем — не храним, потерявши — плачем».

«Новая жизнь» по поводу работ 3-го съезда Советов говорит, что члены съезда не пытались иметь свое собственное суждение, не проявляли признаков инициативы и просто ставили свои штемпеля на готовых решениях, принятых за кулисами небольшой группой петербургских лидеров, а мандаты членов Совета составлялись по указке этой группы. Значит, на съезде не было и оппозиции. Где же плоды «всеобщего избирательного закона»? А Максим Горький там же говорит: «Г.г. народные комиссары совершенно не понимают того факта, что, когда они возглашают лозунги «социальной» революции, — духовно и физически измученный народ переводит эти лозунги на свой язык несколькими краткими словами: «Громи, грабь, разрушай…»

И разрушает редкие гнезда сельскохозяйственной культуры в России, разрушает города Персии, ее виноградники, фруктовые сады, даже оросительную систему, разрушают все и всюду. А когда народные комиссары слишком красноречиво и панически кричат о необходимости борьбы с «буржуем», темная масса понимает это как прямой призыв к убийствам, что она доказала.»


23 января. Вчера был с одним приятелем в ресторане средней руки. Пришлось познакомиться вот с какими ценами: тарелка ухи из судака — 3 р. 25 к., огурец соленый — 60 к. штука, кусок говяжьего студня (0,5 порции) — 3 р. 25 к. и полбутылки спирта, разведенного на 2/3 водой, — 25 р.

Арестован бывший военный министр Верховский.

† При занятии Александро-Невской лавры убит протоиерей Скипетров. Все эти печальные церковные события возбудили в петроградской массе народа религиозный подъем. В Лавре красногвардейцы чуть-чуть не были растерзаны громадной толпой, сбежавшейся к Лавре по набатному звону. В воскресенье 21 января был организован из всех петроградских церквей крестный ход в Лавру. Газеты насчитывают участников чуть не полмиллиона. Однако такая «оппозиция» ныне царствующему классу нисколько их не напугала. Сегодня напечатан декрет Совета Народных Ком. об отделении Церкви от государства. «Каждый гражданин может исповедовать любую религию или не исповедовать никакой… Никто не может, ссылаясь на свои религиозные воззрения, уклоняться от исполнения своих гражданских обязанностей… Преподавание религиозных вероучений во всех учебных заведениях не допускается… Никакие церковные и религиозные общества не имеют права обладать собственностью, прав юридического лица они не имеют. Все имущество их объявляется народным достоянием.»


25 января. По российским деревням рассылаются особые агитаторы, которые должны упрашивать, чтобы рабочие и крестьяне записывались в «красную армию» (таковая учреждается взамен старой, существовавшей по принципу всеобщей воинской повинности. Теперь армия будет только «добровольческая» с жалованием солдату 50 р. в месяц и с полным содержанием его и его семьи за счет казны). Так вот, этим агитаторам Ленин говорил напутственную речь, в которой между прочим сообщил, что на 1918 г. доходы государственные будут равняться 8 млрд., а расходы 28 млрд. Чтобы «вытащить эту государственную телегу, которую царская власть погрузила в болото», по мнению Ленина, надо вести внутреннюю войну, т. е. большевики теперь открыто благословляются «грабить награбленное».

Закрыта газета «Утро России» (газета Рябушинского), а на ж.д. московских вокзалах воспрещена продажа всяких других газет, кроме социал-демократических. Веду «умную» переписку с приятелем своим П. А. Олениным и вот сегодня, между прочим, написал ему: «Не пора ли все эти контроли, карточки, продовольственные, хлопковые, водные и иные комитеты и всякие «центропыли», «центрохамы», «центронадувалы» отменить, закрыть, распустить. Целые века жаловались на засилье бюрократизма, а сами того не замечаем, что сейчас этот аппарат удвоен, если не утроен. И столько народных денег он пожирает! Теперь о чем все, от «Смольного» до «Домостроя», мечтают наипервейше: чтобы все были сыты. И так оно будет быстро, чудесно и легко, если «распределению производства» дать полную свободу, т. е. возродить конкуренцию, а она, как известно вам, ученым людям, — «рычаг народного благосостояния». От конкуренции вылетали в трубу купцы, капиталисты то есть, а жизнь была дешевле. Конечно, не мне, заурядному мозгляку, развивать такую великую мысль, но она должна теперь сверлить мозги мудрецов нашего времени. Вообще, надо искать спасения не в прописях, не в хрестоматиях, не в катехизисах, а в простой человеческой сметке. Чем проще мысль, тем она, вероятно, благотворнее. Иглы у ежа, хвост у петуха, Смирновская № 40, соловьиное майское пение, платье Покэна, Самолетский «Добрыня Никитич» — вещи, безусловно, приятные, но ведь они от конкуренции, а не от карточек, а карточки не от недостатка производств, а от перепроизводства комитетов.»


27 января. Объявлена реформа календаря в таком виде: «Первый день после 31 января с/г считать не 1-м февраля, а 14-м, второй день считать 15-м» и т. д.

Декреты: 1. Акционерные капиталы бывших частных банков переходят к Российской республике на основах полной конфискации.

2. Все банковские акции аннулируются, и всякие выплаты дивидентов по ним безусловно прекращаются.

3. Все судоходные предприятия, принадлежащие акционерным обществам, паевым товариществам, торговым домам, и единоличные предприятия со всем движимым и недвижимым имуществом, активом и пассивом, объявляются национальной неделимой собственностью советской республики.

Последний декрет меня очень близко касается. Я так же, как и бедный мой Леля, «бывший» офицер, — могу в один момент потерять все, что заслужил за 19 лет своей службы московским агентом в 1899 г. у О/бщест/ва «А. А. Зевеке», в 1900–1907 у П/ароходств/а М. К. Катиной, в 1908–1909 у О-ва «Русь», в 1910 у О-ва «Кавказ и Меркурий» и с 1-го февраля 1911 г. по настоящий день у О-ва «Самолет». Меня не сегодня-завтра может сместить какой-нибудь «товарищ» в виде комиссара, матроса или масленщика, т. е. и я моментально лишусь если не «генеральского», то «штаб-офицерского» по своей должности звания и буду рядовым конторщиком или приказчиком, если только меня оставят на привычной мне службе и если я сам, по нужде, спущусь до такого положения, в котором был тому назад 35 лет в начале своей «карьеры». Божья воля! Ведь это все-таки не так уж обидно, как какому-нибудь генерал-адъютанту с георгиями и с разными лентами, бантами, мечами и шашками «за храбрость» снять весь этот блеск и идти в какой-нибудь «домовой комитет» проситься в управители дома.

В «Новом слове» пишут, что румыны завладели всей Бессарабией и утвердились в Бендерах и Кишиневе. Тут же сообщают, что готовится новый декрет об аннулировании государственных займов, и о том, что бывшие министры Коновалов, Кишкин, Терещенко, Смирнов и Бернацкий наконец освобождены из Петропавловской крепости на поруки членов политического «Красного креста».

Разрабатывается декрет о монополизации страхового дела. Все активы и капиталы страховых обществ конфискуются в пользу государства. На брильянты хотят ввести налог в размере 20 % стоимости драгоценных камней.

Почти все волостные земства разогнаны большевицкой властью; по-видимому, начинается полная ликвидация Земства.

Если верить «Новому слову», то выходит, что Каледин отстранился от командования казаками и «юнкерами», потому что хотел охранять от большевиков свой Дон, а за это дело взялся теперь Алексеев, будто бы 26-го числа занял уже Воронеж и туда, помимо регулярного войска, «вошло несколько десятков тысяч крестьян, присоединившихся к Алексееву во время его похода из Ростова на Воронеж. Они вооружены вилами, граблями, ломами и топорами»… Что делается у нас на Руси! Прямо «пугачевщина»! Я как раз перечитал пушкинскую историю пугачевского бунта и смотрю в нее, как в зеркало настоящих событий. Одни указы Пугачева столько таят в себе такого творческого материала, который переработался теперь в «декреты народных комиссаров». А Советы думают, что кладезь их премудрости от Маркса!


28 января. Вчера за всенощными бдениями, а также сегодня во время обеден в православных храмах Москвы читались воззвания Патриарха и Церковного Собора и говорились проповеди по поводу начинающихся гонений советской власти на Церковь. Многие исповедовались и причащались, чтобы сегодня закончить это религиозное торжество участием во всенародном крестном ходе из всех московских православных церквей на Красную площадь. Грешный человек — я в церкви ни вчера, ни сегодня не был, но на крестный ход пошел вместе с дочерью и без лицемерий говорю, что не из любопытства, а по душевному побуждению — погрустить и молитвенно вздохнуть в единении с верующими, — погрустить и вздохнуть об угнетении нашей Церкви. Дорогою к Красной площади видел множество наклеенных свеженьких объявлений Совета РСД «Ко всем гражданам». Там сказано, что крестному ходу «они» не помешают, но разъясняется «сознательным солдатам, рабочим и крестьянам», что «великая русская революция разрушает до основания все виды рабства» и отбирает у попов монастырское и церковное землевладение, состоящее будто из 2-х млн. десятин. Духовенство, мол, было потатчиком и крепостного права и расстрелов и вешаний, а также распутинских кощунствований, войны и т. д. Заканчивается это новое произведение советского президиума: не идти на это церковное торжество вместе с «помещиками, капиталистами и их прислужниками», которые восстали «на защиту богатств, имений, земель, жалования в 200 тысяч руб. митрополитам, миллионов, накопленных в монастырской казне, сытой, спокойной и бездельной жизни сотен тысяч праздных и богатых людей». Последние суммирования так же преувеличены, как и в былых выпадах кадетов против «попов». Однако участниками этого церковного протеста, т. е. сегодняшнего Крестного хода, в большинстве, я думаю, были теперь именно кадеты. «Не плюй в воду, пригодится воды напиться»… Приближаясь к Красной площади, я примкнул к одной из бесчисленных процессий и так дошел до Лобного места, где, в первом часу дня Патриарх отслужил молебен. В ожидании его выхода из Спасских ворот, в предшествии многочисленных хоругвей, икон и сонма духовенства, на Красной площади (как и в пути до нее, и по окончании крестного хода, в пути по церквам) духовенством и народом распевались разные песнопения и между прочим «Христос Воскресе». Все чувствовали себя, безусловно, благоговейно, но вместе с тем и нервно. Как завидят какого-нибудь сорванца из той породы, которая так свирепствовала в срывании погон с «униженных и оскорбленных» офицеров и чиновников, как завидят его, демонстративно идущего чрез толпу в шапке, то возбужденно кричали все «снять шапку!». На этой почве были, должно быть, пререкания, и толпа то и дело шарахалась в разные стороны, ожидая, что эти шапочные товарищи будут стрелять.

В общем, народу для Красной площади вполне достаточно, но все-таки это была далеко не вся Москва. И не только мало было простого народа и солдат, не много было и «капиталистов и помещиков», и были, стало быть, в подавляющем количестве «их прислужники», вроде меня, да богобоязненные кухарки и мастеровые старого типа. Вот наше русское несчастье: неуменье объединиться в чем-нибудь отменно-благородном. Либо боимся, либо сидим дома, потому, мол, «моя хата с краю».

Кажется, что революционная вспышка в Германии, в Австрии и вообще за границей — начинает угасать. Даже «Известия» уже намекают на это. Там же сегодня напечатана телеграмма «главнок. восточным против Киевской Рады фронтом тов. Муравьева» следующего содержания: «После пятидневных ожесточенных боев сегодня окончательно овладел г. Киевом. Успел уже сформировать революционный комитет.» И по «Известиям» выходит, что генерал Алексеев около Воронежа потерпел поражение. А по «Новому слову» большевики терпят поражение в Финляндии, на Дону и в Минской и Могилевской губерниях, в которых против большевиков пошли польские легионы. Черт знает кому верить!


30 января. День величайших сюрпризов в мировой жизни и в моей личной. Большевицкая делегация в Брест-Литовске отказалась подписать мирный договор с Германией и Австрией и заявила вместе с тем о полном прекращении войны. В декларации Троцкого так и говорится: «В ожидании того близкого часа, когда угнетенные трудящиеся классы всех стран возьмут в свои руки власть, как это сделал рабочий народ в России, мы выводим нашу армию и наш народ из войны… Мы выходим из войны; мы извещаем об этом все народы, все правительства. Мы отдаем приказ о полной демобилизации всех армий, противостоящих ныне войскам Австро-Венгрии, Германии, Турции и Болгарии. Мы ждем и твердо верим, что другие народы скоро последуют нашему примеру… Мы отказываемся санкционировать те условия, которые германский и австро-венгерский империализм пишет мечом на теле живых народов. Мы не можем поставить подписи русской революции под условиями, которые несут с собой гнет, горе и ожесточение миллионам человеческих существ». Декларация кончается так: «Совет Нар. Ком., правительство Российской Федеративной республики, настоящим доводит до сведения правительств и народов воюющих с нами, союзных и нейтральных стран, что, отказываясь от подписания аннексионистского договора, Россия объявляет со своей стороны состояние войны с Германией, Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией — прекращенным. Российским войскам отдается одновременно приказ о полной демобилизации по всем линиям фронта.»

Этот знаменательный документ подписан 10-го февр. (нов. стиль) в Брест-Литовске Троцким и членами делегации: Биценко (кажется, женщина), Карелиным, Иоффе, Покровским, Караханом и «председателем всеукраинского центрального комитета Медвединым и народным секретарем по военным делам Украинской республики Шохраем». К этому надо присовокупить, что раньше украинцы представляли на конференции не настоящую раду, а прежнюю, уже смещенную теперь, и те представители успели заключить мир с Германией и Австрией, о чем граф Чернин, представитель Австрии, тут же заявил в таких выражениях: «Центральные державы действительно заключили сегодня мирный договор с представителями Центральной Украинской народной республики, которую они признали. Каковы взаимоотношения Украинского государства с Петроградским правительством, это — вопрос, который нас не касается. Мы с Украиной заключили не союз, а только мирный договор. Украина есть не союзник, а нейтральное государство, и если бы мы пришли к мирному договору с Россией, то и Россия сделалась бы для нас также нейтральным государством…»

То, что проделывал Троцкий за эти три месяца во исполнение торжественного обещание большевиков немедленно заключить почетный и полный мир, и вот эта последняя «декларация» Брест-Литовского вдохновения похожи на такую штуку: однажды балетный танцовщик в лихой русской пляске закончил ее такой отчаянно-молодцеватой фигурой, что не утерпел сам и, притопнув последний раз, воскликнул: «Вот как по-нашему!» Конечно, в шантане или под песни русского хора — можно и балетному артисту поговорить с публикой, но в балете это уж совсем не полагается, так и в Брест-Литовске наш обер-балерина, то бишь прима-дипломат, взял да ляпнул: «Мира не хотим и воевать не желаем! Нате-ка, мол, выкусите!»

Слухи об освобождении министров-кадетов оказываются еще преждевременными.

Учреждения Синода закрыты. Чиновники (свыше 700 человек) уволены, деньги конфискованы. Красногвардейцы производят опись всего синодального имущества.

На Трапезунд и его окрестности движутся орды курдов.

В Воронеже тоже был Крестный ход по поводу занятия большевиками Митрофаньевского монастыря, и вот красногвардейцы принялись стрелять в толпы богомольцев, а потом и богомольцы в красногвардейцев. На подмогу последним прибыли даже броневики и пулеметы. Их трескотня смешалась с звоном колоколов. Пострадавших пока зарегистрировано 17 чел.

Пошли и такие войны: воюют теперь между собой города Саратов и Астрахань.

При захвате большевиками от украинцев Одессы считают убитых и раненых более 500 чел. А в Киеве погибли, должно быть, целые тысячи!

А это вот и меня самого задело очень чувствительно: в исполнение декрета о национализации торгового флота сегодня заявился к нам в контору конторщик «Восточного общества», некто Александр Герасимович Лукашев, и заявил, что он назначен СРСД комиссаром над московскими пароходными конторами и пристанями и что ему предоставлено право назначить по его выбору в каждое отдельное предприятие своего комиссара, причем он пояснил нашим служащим (их у нас здесь, кроме меня только 11 человек), что было бы желательно, чтобы они наметили кандидата в комиссары из своей среды. Когда те единогласно выразили желание иметь своим комиссаром не кого иного, как меня, — Лукашев категорически заявил им, что это не пройдет, так как все директора, управляющие и вообще администраторы должны быть отстранены от участия в делах и могут оставаться пока в качестве «советчиков», а если бы они заявили согласие на занятие более низших должностей (что ныне, пожалуй, выгоднее по окладам), то на это не соглашаться и вообще стараться совсем обходиться без них. После беседы со служащими он удостоил и меня коротенькой и довольно сухой беседой, из которой я узнал, что в громадном соединенном предприятии «Восточного общества» и «Кавказ и Меркурий» уже назначен комиссаром один молоденький конторщик, а двое главных управляющих — старый, опытный и заслуженный А. Е. Шевченко и молодой, высокообразованный и симпатичнейший Г. Л. Минскер — совсем отстранены от должностей и не оставлены даже «советчиками». Вот как распоряжаются с нами, с «приспешниками капиталистов», товарищи! Бывало, старые хозяева, даже за наши провинности, смещали нас, увольняли или «переводили» на иные должности с джентльменской конфузливостью: придумывали какой-нибудь не оскорбляющий человеческое достоинство компромисс, предлог, давали какую-нибудь компенсацию, а тут — черт знает что! Ждал награды, горд был сознанием, что служишь честно и на пользу доверителей, и на благо своей семьи и подчиненных, и все это — насмарку, моментально — в 24 минуты. Это хуже, чем с генералами, тех могут выбрать в писаря, в кашевары, а нам не дали и такой перспективы: так и сказали: вам и в конторщики нельзя! Странное теперь наше положение: мы распоряжались чужим добром по доверенности известных лиц и должны в силу этих доверенностей возвратить это добро им же, конечно, но вот приходят неизвестные лица и строго-настрого говорят: отдай все хозяйское им и сам убирайся на все четыре стороны, а что касается твоего собственного добра в виде залогов, взносов в сберегательную служебную кассу и в виде заслуги по годам служения, — на это ответ: это нас не касается, или «это будет обсуждаться в особой комиссии». А когда она соберется, где, из кого, — господин главный комиссар и сам не знает. Но, как теперь часто говорят, «Бог не выдаст, свинья не съест».


31 января. Если у этой скучной записи найдется когда-либо читатель, то я прошу его простить меня, что я нет-нет, да и — пропишу тут о себе, то о своих присных, и вот сегодня та же скучная история, а именно, о себе. Впрочем, на этот раз у меня есть оправдание: надо же закончить то, что вчера значилось на этих листах. Одним словом, о комиссаре, долженствующем заменить меня. Им выбран мною любимый молодой человек, конторщик лет 23−24-х, некто Николай Сергеевич Григорьев, в сущности, мой ученик, за 7 лет моего руководства научившийся недурно составлять деловые бумажки и, надо правду сказать, отличавшийся среди других служащих добросовестностью и усердием. Сегодня в полдень он уже не без волнения вручил мне официальную бумагу, по содержанию своему заслуживающую, так сказать, общественного интереса, а потому я ее списываю тут полностью, буква в букву: «Комиссар над национализированными пароходными предприятиями г. Москвы. Января 30-го дня 1918 г. № 14. Копия рабочей группы президиума районного экономического комитета. Агенту о-ва «Самолет» Н. П. Окуневу. В силу полномочии, предоставленных мне президиумом СРСКД, мною, впредь до утверждения рабочей группою президиума районного экономического комитета, назначен комиссаром всех московских учреждений В/о-ва Н. С. Григорьев. Сообщая об этом, предлагаю вам немедленно сдать ему все дела, имущество, денежные средства и сложить свои служебные обязанности, впредь до особого извещения. Комиссар А. Лукашев.»

Что добавить по поводу этого манускрипта? Разве только то, что мое бывшее правительство, т. е. правление общества, никогда мне в бумагах своих ничего «не предлагало», «не предписывало», а всегда только «просило» сделать то-то и то-то.

Саратов воюет с Астраханью, Жлобин с Могилевым, Воронеж с Новочеркасском, Киев с Дарницей, Одесса с Кишиневом, Севастополь с Симферополем и т. д., и т. д. Не сосчитать, сколько же войн ведет в каждый данный момент это жаждущее мира население не воюющей с немцем страны. Она не Российская федеративная республика, а просто «чресполосная»!

Судили знаменитого Шнеура, в первые дни за особые заслуги Ленину и К° произведенного из поручиков или корнетов прямо в полковники и назначенного начальником главковерхштаба и делегатом для переговоров о мире, а потом и проворовавшегося, и оказавшегося служившим в царской тайной полиции, — судили в революционном трибунале и приговорили «к лишению всех гражданских прав, общественного доверия (разве теперь все это существует в нашей жизни?) и высылке за пределы Российской республики» (теперь эти пределы российские — сущая каторга, а не рай какой-нибудь). Какое же это наказание?

Обокрадена Московская Патриаршая ризница. Похищена масса исторических драгоценностей на сумму не меньше чем 1 млн. рублей.





http://flibusta.is/b/346233/read#t6

завтрак аристократа

Павел Селуков из сборника "Халулаец" - 16

Луций и Венера



Пермь. Август. «Центральная кофейня». Я сижу на мягком, как облако, диване. Бесшумный кондиционер облизывает лицо. За окном-витриной снуют прохожие. Они отбрасывают длинные тени. Я наблюдаю за прохожими, как рыба из аквариума. Холодно, вскользь, равнодушно. Я вообще равнодушный человек. Это все из-за того, что я эгоист. Не какой-нибудь нарочитый эгоист, а природный, кристаллический. Мне и правда плевать на других людей, понимаете? Не вижу в них ничего особенного. Мещанчики, буржуйчики, трусишки... Про них Гессе в свое время очень точно написал. Не будем об этом.

В «Центральную кофейню» я пришел, потому что хотел убить время. Стриптиз-клуб «911» открывался только в десять. В общем-то он мне уже поднадоел, как и Диана с Алисой, с которыми я там развлекался. Они были ничего, но жутко тупые. Иногда мне хотелось заклеить им губки скотчем. Иногда я их действительно заклеивал. Короче, назрела потребность в девчонке поутонченней. Не сказать чтобы я желал душевной близости, это было бы уже слишком, однако интеллектуального флирта и разговорчиков в стиле Хемингуэя мне бы хотелось.

Ладно. Вот вам правда. Я пришел в эту хипстерскую кофейню, чтобы подцепить какую-нибудь высоколобую нимфу. Студентку истфака, например, или филологиню. Лучше рыжую, конечно, но в принципе годилась любая, лишь бы поговорить флиртово, постмодерново, с огоньком. И вот сижу я такой в этом облачном кресле, пью кофеек и наблюдаю. Не то чтобы озираюсь по сторонам, но головой шевелю, интересуюсь. Вы, наверное, встречали таких крутых парней: кеды из «Гута», джинсы «Левис», футболка с мордой Карлина, очки Терминатора. Будь я телкой, сам бы себе дал, честное слово.

Подходящая девушка появилась где-то через час. У меня на подходящих нюх. Не знаю даже, как это объяснить. Просто возникает непреодолимое желание с такой заговорить. Что-то в лице, пожалуй. Или запах, походка. Иногда — жест. Увижу, например, как она прядку со лба отбросила, и сразу понимаю: приплыл. Раньше-то я пацанок выбирал, стриптизерш всяких, а тут к высоколобым пригляделся. Серенькие в основном, но эта... Она едва вошла, я сразу смекнул: мой вариант. Во-первых, рыжая. Во-вторых, кожа белоснежная. Бродский со своим паросским мрамором тихо курит в сторонке. В-третьих, она зал оглядела как львица. Так хозяева жизни смотрят, мелочь пузатая так смотреть не умеет. В-четвертых, мы с ней взглядами встретились. Так встретились, что хоть электриков вызывай. Она замерла, я замер. И улыбаемся оба одной улыбкой на двоих. До того неожиданно получилось, что я даже на секундочку испугался к ней подойти. Со мной подобной херни лет десять уже не случалось.

Такое бывает, кстати. Иногда проще человека убить или ювелирку грабануть, чем какую-нибудь ерунду сделать. Однако в этот раз я быстро взял себя в руки. Меня потому что к рыжей как под действием гравитации тянуло. Вблизи она оказалась еще интереснее, чем с моего дивана. Брови густые, очерченные скулы, нос нормальный, не кнопка, губы упругие, настоящие. А самое крутое — платьице и босоножки. Есть у меня фобия: я терпеть не могу человеческие ступни. Мне даже собственные не нравятся. Как-то беспомощно-жалко они выглядят. Иной раз смотрю на девчонку — конфетка, а на ступни гляну и думаю: «Потерялась бы ты уже где-нибудь, милая!» Здесь я тоже на ступни сразу посмотрел. То есть я периферией подсек, что она в босоножках, и сначала решил ни за что не смотреть, но тут же посмотрел. Первый раз в жизни не разочаровался, честное слово. Офигенные ступни, никогда раньше таких не видел. Я щас долго рассказывал, а в голове у меня все это за секунду промелькнуло. Со стороны это выглядело так: парень подошел к столику, наклонился к девушке, поймал ее взгляд и сказал:

— Привет. Хочу выпить с тобой кофе.

— Привет. Ты уверен?

— Конечно. А почему я должен быть не уверен?

— Не знаю. Может быть, потому, что я жду своего парня. А может быть, потому, что со мной опасно пить кофе.

— Так ты ждешь своего парня или с тобой опасно пить кофе?

— Не устраивай сцен. Сядь уже.

Начало разговора меня позабавило. Я сел за столик.

— Ты не ответила на вопрос.

— А ты настырный...

— В маму.

— Правда? А какая она — твоя мама?

— Ты это щас серьезно? Хочешь послушать про мою маму?

— На самом деле нет. Я и так про нее все знаю.

— Неужели?

— Какой ты лаконичный. Мне нравится. Ладно. Слушай. Как тебя зовут?

— Евген. То есть Евгений. Можно — Женя.

Рыжая рассмеялась. Хрустально так, будто окно на верхнем этаже разбили, а стеклышки на мостовую сыплются, ударяясь о булыжники.

— По-твоему, Евгений — это смешно?

— Смешно. Если знать все факты.

— Какие факты?

— Я — Евгения. Можно — Женя.

Я усмехнулся. Не то чтобы это было уж очень смешно, но позабавило. Конечно, Женя могла бы смеяться менее откровенно. Хотя она так смеется, ну и пускай. Все равно она не похожа на идиотку.

— Рассказывай, Женя.

— Подожди. Нам надо договориться.

— О чем?

— Как мы будем друг друга называть.

— Давай договоримся. Ты будешь Женей, а я Евгением.

— А почему так?

— Не знаю. Просто предложил.

— Так не бывает. У всего есть внутренняя логика. Это потому, что я девушка, да?

— В смысле? Как это связано?

— Евгений — строгое официальное имя. А Женя — его уменьшительная легкомысленная форма. Я бы даже сказала, уменьшительно-ласкательная.

— Ласкательная — это Женечка.

— Пусть. Все равно ты думал только о себе.

— То есть?

— Тебе придется произносить меньше букв, а мне больше. Это несправедливо, не находишь?

— Ты издеваешься, что ли?

Разбитое стекло снова посыпалось на мостовую.

— Немножко.

— А зачем?

— Не знаю. А зачем вообще люди издеваются?

— Ты скачешь с темы на тему. Давай вначале определимся с именами, потом ты расскажешь мне про мою маму, а уже после этого мы поговорим про издевательства.

— Любишь порядок, да?

— Люблю. Он помогает избежать путаницы.

— Ты не прав, но об этом позже. Что там у нас первое? Имена?

— Они, Женя.

— Значит, Женя?

— Как вариант.

— Мне кажется, мы попали в ловушку.

— Продолжай.

— Искусственно себя ограничили, понимаешь? Тебе не обязательно быть Евгением, а мне — Евгенией. В мире полно имен, мы можем выбрать себе любые. Как бы тебе понравилось, если бы меня звали Диана?

Этого мне еще не хватало. И почему приличных девушек так тянет на стриптизерские псевдонимы?

— Нет. Только не Диана.

— Почему?

— Не люблю Древнюю Грецию. Мне по душе Рим.

— То есть ты предпочитаешь Венеру?

Уже лучше. По крайней мере, с такой стриптизершей я не спал.

— Венера мне нравится. И раз уж мы обратились к Риму, зови меня Марс.

— Только не Марс.

Неужели она спала со стриптизером по имени Марс? Неприятно.

— Почему? Бог войны. Легендарная фигура.

— Шоколадка. Нуга, карамель и молочный шоколад. Нет, тебе нельзя быть батончиком.

— Вот, значит, как ты смотришь на Рим. Хорошо. Предложи свой вариант.

— Катилина.

— Да ладно?! На Катерину похоже. К тому же он был бестолковым революционером.

— Зато он был страстным. Ты ведь тоже страстный, скажи?

Повисла пауза. Наши взгляды опять столкнулись. Давно на меня не смотрели так прямо.

— Как Везувий. Огонь и лава. Хочешь проверить, Венера?

— Нет, Катилина. Блин, действительно по-дурацки звучит!

— Может, Катилину надо называть по имени?

Венера улыбнулась и тихо, как бы пробуя имя на вкус, произнесла:

— Луций Сергий... Серега, если по-простому.

— Венера и Серега. Как детей назовем?

— Обсудим через девять месяцев.

— Ты слишком фривольна для богини.

— О боги, ты знаешь слово фривольно?

— Не так уж это и удивительно. Я и Катилину знал.

— Многие мальчики знают Катилину. А что ты еще знаешь, Луций?

— Тебе откровенно или шутливо?

— Попробуй совместить.

— Я знаю, что ты обещала рассказать про мою мать. А еще знаю, что меня не раздражают твои ступни.

— Что? Почему мои ступни должны тебя раздражать?

— До сегодняшнего дня меня раздражали все ступни в мире. Поэтому то, что меня не раздражают твои ступни, — великое открытие.

— Хочешь сказать, ты к ним равнодушен?

Голос Венеры оброс серьезностью.

— Нет. Они мне нравятся. Глядя на них, я даже не уверен, ходишь ли ты по земле.

— Ты странный, Луций.

— Думаешь?

— Уверена. Я тоже странная.

— Чем же?

— Например, мне очень нравится, что тебе нравятся мои ступни. А еще я не люблю человеческие уши.

— Уши? — Я окинул Венеру взглядом. — Поэтому ты закрываешь их волосами?

— Да.

— Покажи. Нет, правда. Мне кажется, твои уши вряд ли уступают твоим ступням.

— Ох ты! Это самый чудной комплимент, какой я слышала. Спасибо!

Я протянул руку к Венере, чтобы отвести прядь. Она обхватила мое запястье прозрачными пальцами. Маленькая, сухая, сильная ладошка. Приятно.

— Не надо. Сначала ты.

— Что — я?

— Сними кеды. Хочу увидеть твои ступни.

— Прямо здесь снять? С носками?

Мой голос сочился иронией, хотя внутренне я уже снимал чертовы кеды.

— Да. С носками. Бартер, понимаешь? Ты показываешь ступни, я показываю уши. Идет?

— А ты реально странная. Хорошо.

Я нырнул под столик и быстро стащил кеды и носки. Глупые грабли глянули на мир остриженными ногтями. Вот сколько живу, столько они топора и просят, честное слово. Когда я вынырнул, Венера улыбнулась.

— Готово. Можешь смотреть.

— Я не хочу лезть под стол. Давай я сяду к тебе на диван, а ты положишь ноги мне на колени.

— С ушами ты хочешь поступить так же?

— Да. Я хочу, чтобы ты посмотрел на них сверху. Если смотреть сбоку, их уродство не так заметно.

— А ты хочешь, чтобы было заметно?

— Конечно. Иначе теряется весь смысл нашего заголения.

— То есть смысл в этом все-таки есть?

— Согласна, словами его сложно выразить. Но ты ведь чувствуешь? Вот здесь?

Венера протянула руку через стол и прижала ладошку к моему сердцу. Подлый моторчик сразу забился часто-часто, с готовностью. Как собака хвостиком завиляла, понимаете?

— Чувствую. Иди ко мне.

Венера пересела на диван. Мягкое облако притянуло нас друг к другу. Запах вполз в ноздри. Со мной явно творилась какая-то хрень.

— Ложись, Луций.

Я лег на диван. Забросил ступни на колени девушке.

— У тебя отличные ступни, Луций.

— Правда?

— Нет. Ты не из Шира, случайно?

Я быстро сел и спрятал ноги под стол.

— Хоббитом всякий обозвать может.

— Глупый. Фродо спас нас от страшной беды. Тебе нечего стыдиться.

— А я и не стыжусь. Уже не стыжусь. Показывай уши.

— Мне сразу лечь или сначала сидя?

— Давай сидя.

Венера поднесла руку к волосам, но я перехватил ее запястье:

— Я сам. Пожалуйста.

Девушка кивнула и придвинулась вплотную. Я медленно провел кончиками пальцев по волосам. Всей ладонью огладил круглый затылок. Обнажил левое ухо.

— Господи, да ты же эльфийка!

— Не торопись с выводами. Дай я лягу.

Когда Венерина голова легла на мои колени, она легла не совсем на мои колени. Я давно не разговаривал с членом, но тут взмолился: «Пожалуйста, Билли Бой, не вставай! Не надо, Билли Бой! Ты упрешься ей прямо в щеку. Не делай этого!»

— Ну что? Как тебе мое ухо с такого ракурса?

— Оно и вправду уродливое.

Венера села. Ее лицо застыло и вытянулось:

— Уродливое... Ты действительно так считаешь?

Олененка Бэмби видели? Примерно такая же фигня. Стыдно до чертиков.

— Нет. Просто я боялся, что мой член упрется тебе в щеку.

Повисла пауза.

— Знаешь, мне кажется, настал психологический момент поговорить о твоей матери.

Такого я не ожидал. Хрюкнул даже от удивления, а потом заржал. Девушка ко мне присоединилась. Булыжники и стекло посыпались на мостовую. Тут зазвонил мой телефон. На дисплее высветилось имя Череп.

— Я отойду на минутку, ладно?

— Конечно, Луций. На самом деле мне тоже...

После «конечно, Луций» я не слушал. Моим вниманием завладел Череп. Через десять минут я вернулся из туалета. Венеры за столиком уже не было. Пустой диван, понимаете? Все вокруг обшарил — записку искал. Не нашел. Чертово облако превратилось в топь. К стриптизершам я не пошел. Сидел в «Центральной кофейне» до закрытия. И на следующий день — тоже. И после послезавтра. И потом. Целую неделю там сидел. С утра до вечера. Как Хатико. На дверь смотрел. Вздрагивал, когда девушки входили. Ужас просто. Еле-еле водкой отошел. Равнодушный эгоист. Ага, как же.

Два месяца прошло. На днях я снова в «Центральную кофейню» зашел. Сижу, настоящий американо прихлебываю. Гессе листаю. Между прочим, спиной к входу. Потому что надоело мне собаку из себя изображать. Вдруг чувствую: Венера в носу. Ее запах. «Ну, — думаю, — здравствуй, Банка! Приехали». Тут и голос подоспел:

— Привет, Луций! Я так скучала!

По-моему, я в обморок упал. Лицеист хренов. Но меня понять можно. Представьте, вот вы загадали, что щас по небу чувак на метле пролетит, а он возьми и пролети. Кому угодно крышу снесет. Вот и мне снесло. Я весь вечер Венеру за руку держал, чтоб она не исчезла. В туалет даже не ходил. Чуть не обоссался от высоких-то чувств. Брет Эшли и Роберт Кон, господи прости!

В тот день мы с Венерой до закрытия просидели. А потом как-то совершенно естественно уехали ко мне. Пришлось, конечно, с женой объясняться, выгонять ее к родителям, шмотки собирать. Да и Венерин муж, к которому мы заехали по дороге, распсиховался и подпортил настроение. Но его можно понять. И жену мою можно понять. И меня можно понять. И Венеру можно понять. Всех можно понять. Любовь, чего тут.




http://flibusta.is/b/585579/read#t30

завтрак аристократа

Н.Соколова Цитаты из любимых фильмов с Евгением Евстигнеевым: 95 лет со дня рождения 09.10.2021

Любимому актеру были подвластны любые роли - интеллигент, художник, коварный авантюрист, гений медицины, подпольный миллионер, священник, генерал армии, степист и саксофонист. Более 120 персонажей.






Он родился в Горьком. После школы работал электромонтером, слесарем и занимался в самодеятельном драмкружке, играл джаз, сам научился играть на пианино, гитаре и даже на вилках. Евстигнеев приехал в Москву из Владимирского театра драмы: туда его распределили после Горьковского театрального училища. Ему было 28. Евстигнеева сразу зачислили на второй курс Школы-студии МХАТ, а после ее окончания его приняли в труппу "Современника". Однокурсниками Евстигнеева были Олег Ефремов, Михаил Козаков, Татьяна Доронина, Галина Волчек.


В кино больших ролей Евстигнееву долго не давали, первая большая работа ждала его в 38 лет - в любимой миллионами зрителей комедии "Добро Пожаловать, или Посторонним вход воспрещен".


Вспомним лучшие фильмы с Евгением Евстигнеевым и цитаты из них.

Товарищ Дынин в "Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен"

"Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен" - дипломная работа Элема Климова. Брать на роль начальника пионерского лагеря - товарища Дынина - Евстигнеева не хотели. Но Климов во всех инстанциях отстоял Евгения Александровича. Фильм давно разобрали на цитаты.

- Сегодня - подкидной, завтра - азартные игры… Отвлечение от созидательного труда! Понятно говорю?

- Когда я был маленьким, у меня тоже была бабушка. Но за все эти годы я не смог огорчить ее до смерти. А Иночкин смог!

- "Бодры" надо говорить бодрее, а "веселы" - как? - Веселее?

Профессор Преображенский в "Собачьем сердце"

С "Собачьим сердцем" вышла другая история - Евгений Александрович сам не хотел сниматься в этом фильме. Долгие годы уже подводило сердце, был инфаркт. Да и запрещенную повесть Михаила Булгакова актер не читал. Но Владимиру Бортко удалось уговорить Евстигнеева сыграть профессора Преображенского. Другого Преображенского мы и не представляем, даже когда читаем книгу.

- Если вы заботитесь о своем пищеварении, мой добрый совет: не говорите за обедом о большевизме и о медицине. И, Боже вас сохрани, - не читайте до обеда советских газет.

- Да ведь других нет

- Вот никаких и не читайте.

- Разруха не в клозетах, а в головах

Мастер чечетки Беглов в "Зимний вечер в Гаграх"

На роль Беглова пробовались и Олег Ефремов, и Евгений Леонов, но лучшим стал Евстигнеев. Музыкальная драма Карена Шахназарова "Зимний вечер в Гаграх" была одной из самых любимых у актера. Ведь джазом он увлекался с ранней юности. А еще фильм будто стал репетицией прощания со зрителем, хотя до кончины оставалось еще семь лет.

- Я все-таки прожил очень хорошую жизнь.

Мне нравилось танцевать - я танцевал. Было много людей, которых я любил.

Многие меня любили. И слава у меня была, и все было.

И все-таки я вспоминаю один только вечер за всю мою жизнь.

Это было много лет назад. Зимой в Гаграх.

Была такая маленькая эстрада. Сезон кончился и зрителей было не много.

Я танцевал в тот вечер с дочкой. Она попросила, и мы танцевали вместе.

Никогда в жизни я так не танцевал, никогда в жизни.

И знаешь, если б можно было хоть на миг вернуть тот вечер, я бы все отдал.

Все, что осталось мне прожить.

Режиссер драмтеатра в "Берегись автомобиля"

В комедии Эльдара Рязанова у Евстигнеева роль не главная, но запоминающаяся. Режиссер народного театра Евгений Александрович, который постоянно призывал к порядку и необходимости "замахнуться" на классику.

- Не пора ли, друзья мои, нам замахнуться на Вильяма, понимаете, нашего Шекспира?

- Прекратите нести отсебятину! Во времена Шекспира не было сигарет "Друг"!

- Товарищи, зрителей полный стадион. Прошу всех на сцену!

Подпольный миллионер Корейко в "Золотом теленке"

У героя Евстигнеева в фильме Михаила Швейцера был реальный прототип - миллионер Коровко, который за свои тайные несметные богатства был осужден еще накануне Первой Мировой войны. Александр Корейко в исполнении Евстигнеева получился невероятно убедительным и даже по-своему обаятельным.

- За что же вы хотите получить столько денег? Я их заработал, а вы?

- А я не только трудился, я даже пострадал на этом деле. После знакомства с вашим прошлым и настоящим, я потерял веру в человечество. Разве это не стоит миллиона рублей - вера в человечество?



https://rg.ru/2021/10/09/citaty-iz-liubimyh-filmov-s-evgeniem-evstigneevym-95-let-so-dnia-rozhdeniia.html