October 10th, 2021

завтрак аристократа

Из книги Г.Г.Красухина "Мои литературные святцы квартал 4" - 10

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2909348.html и далее в архиве


                                             Октябрь



10 октября



Первый русский лауреат Нобелевской премии по литературе Иван Алексеевич Бунин родился 10 октября 1870 года. Сперва писал стихи, дебютировал с ними в печати в 1887 году. За стихи, собранную в книгу «Листопад» (1901), и за перевод поэмы американского поэта Г. Лонгфелло «Песнь о Гайавате» получил престижную Пушкинскую премию в 1903 году. Он ещё дважды получил эту премию за стихи и переводы Байрона (1909) и за стихи, опубликованные в 3 и 4 томе его «нивского» собрания сочинений (1915).

Первую прозаическую вещь – «Антоновские яблоки» опубликовал в 1900-м. Поначалу был близок Горькому и «знаньевцам». Его «Деревня» (1910) и «Суходол» (1911) воссоздают жестокий деревенский быт. И вызывают яростные нападки критиков на позицию писателя. Бунин отвечает им:

Критики обвиняют меня в сгущении красок в моих изображениях деревни. По их мнению, пессимистический характер моих произведений о мужике вытекает из того, что я сам барин.

Я хотел бы раз навсегда рассеять подозрение, что никогда в жизни не владел землёй и не занимался хозяйством. Равным образом никогда не стремился к собственности.

Я люблю народ и с неменьшим сочувствием отношусь к борьбе за народные права, чем те, которые бросают мне в лицо «барина».

А что касается моего отношения к дворянству, это можно увидеть хотя бы из моей повести «Суходол», где помещичья среда изображается далеко не в розовых, оптимистических красках.



     Это заявление он сделал в одном из интервью, которых в те годы даёт много. Журналисты охотятся за ним. Он рано вошёл в число знаменитых писателей. Уже в 1909 году Петербургская академия наук избирает его своим почётным членом по разряду изящной словесности.

Октябрьскую революцию он не принял. Написал о ней очень резко в своей дневниковой книге «Окаянные дни», приветствовал генерала Деникина, взявшего Одессу во время гражданской войны, сотрудничал в его агентстве ОСВАГ.

В феврале 1920 года навсегда покинул Россию. Он и в дальнейшем с ненавистью отзывается о большевистских вождях. К примеру: «Выродок, нравственный идиот от рождения, Ленин явил миру как раз в разгар своей деятельности нечто чудовищное, потрясающее, он разорил величайшую в мире страну и убил миллионы людей…» Он так и не простит им их преступлений. О чём напишет книгу «Воспоминания. Под серпом и молотом» (1950).

В эмиграции он стал одним из вершинных русских писателей, написал лучшие свои вещи «Митина любовь» (1924), «Солнечный удар» (1925), «Жизнь Арсеньева» (1927—1929 и 1933). «Жизнь Арсеньева» по Паустовскому, «одно из замечательнейших явлений мировой литературы».

Его «Освобождение Толстого» (1937) и незаконченное «О Чехове» примыкают к лучшим произведениям, когда-либо написанным об этих писателях. И тем и тем Бунин восхищался.

Сталин, который сумел перед войной заполучить Куприна, правда, уже почти лишённого разума, очень хотел, чтобы лауреат Нобелевской премии Бунин вернулся в СССР. Для уговоров писателя посылал А. Н. Толстого, потом К. Симонова. И Бунин чуть не совершил роковой ошибки. Дело было сразу после войны. Россия для Бунина была страной-победительницей, одолевшей коричневую чуму нацизма. А Сталин стоял во главе этой страны.

Но почти уже готового к возвращению Бунина остановил номер «Правды» с постановлением ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград». Прочитав, как отзывается Жданов об Ахматовой и Зощенко, Бунин распаковал чемоданы. Умер в Париже 8 ноября 1953 года.

Бунин писал прекрасную прозу и прекрасные стихи. Цитирую незацитированное:

У ворот Сиона, над Кедроном,
На бугре, ветрами обожжённом,
Там, где тень бывает от стены,
Сел я как-то рядом с прокажённым,
Евшим зёрна спелой белены.
Он дышал невыразимым смрадом,
Он, безумный, отравлялся ядом,
А меж тем, с улыбкой на губах,
Поводил кругом блаженным взглядом,
Бормоча: «Благословен аллах!»
Боже милосердный, для чего ты
Дал нам страсти, думы и заботы,
Жажду дела, славы и утех?
Радостны калеки, идиоты,
Прокажённый радостнее всех.



***


Игорь Иванович Ляпин, родившийся 10 октября 1941 года, мне помнится всё время чем-то заведующим. То отделом поэзии в издательстве «Современник», то большим начальником (зам главного редактора) в издательстве «Советская Россия», то ещё большим – главным редактором издательства «Детская литература».

Молва связывала это с его удачным браком. Он был женат на дочери Сергея Сартакова, секретаря Союза писателей СССР, начальника всех издательств Союза писателей.

Но Ляпин окончил не только Литературный институт. Он учился ещё и в Академии общественных наук – кузнице номенклатурных кадров. Правда, его пригласили в «Современник» заведующим отделом ещё до учёбы в Академии. Так что, может, молва и права.

У меня с ним, ещё не известным никому стихотворцем, случился прокол. Не помню, кто написал статью в «Литературную газету» об очередном «Дне поэзии». Статью вёл я. Взял этот «День», внимательно прочитал всё, что автор критикует, и со всем согласился.

А наиболее насмешливо автор писал о стихах Игоря Ляпина. Смысл его критики: тема взята достойная, патриотическая, тем обидней, что стихотворец дискредитировал такую тему. Ну, что против этого можно было возразить? И статью напечатали.

А через день вызывает меня наш куратор – зам главного редактора Кривицкий. «Геннадий, – спрашивает, – хороший поэт Игорь Ляпин?» «Я такого не знаю», – пожимаю плечами: я уже и фамилию забыл – не одного только Ляпина критиковал автор статьи. «Ну, как же не знаете? – удивляется Кривицкий. – Вы ведь вели статью о „Дне поэзии“». «Ах, этот, – вспоминаю. – Я о нём и забыл. Какой-то новый графоман». «По поводу этого нового, – в голосе у Кривицкого металл, – Марков полчаса назад звонил Чаковскому и устроил скандал. Теперь думайте, как будем выпутываться». «Да что случилось! – восклицаю. – Кто – этот Ляпин?» – «Это вы должны были знать, а не я, – отвечает Евгений Алексеевич. – Марков из-за простого графомана скандалить не станет. Идите в библиотеку. Посмотрите, не вышла ли у Ляпина книга. Если вышла, срочно дадим рецензию, где заодно и ответим на критику».

Пошёл в библиотеку. Нет у Ляпина книг. Возвращаюсь. «Тогда в номер ставим реплику, – говорит Кривицкий. – Её смысл: нельзя так обращаться с молодым поэтом. Стихи хорошие, патриотические. А мастерство – дело наживное. Лучше всего, если подпишет студент. Обратитесь к Румеру».

Залман Румер заведует отделом писем. У него картотека: телефоны и адреса людей разных профессий. Они подпишут любую нужную газете заметку. Тем более что им выплатят гонорар.

Что ж. Напечатали мы такую реплику. А через короткое время передаёт мне Кривицкий книжку, подписанную Александру Борисовичу Чаковскому. Автор – Игорь Ляпин. «Только что вышла, – говорит Кривицкий. – Чаковский дал месяц сроку».

Всё ясно. Звоню, заказываю рецензию. Сразу получаю согласие. «С удовольствием, – говорит мне поэт-середняк, – напишу». «А кто этот Ляпин?» – спрашиваю. «Не знаешь? – удивляется собеседник. – Он уже неделю, как заведует отделом поэзии в „Современнике“».

Давно это было! С тех пор Ляпин, как я уже говорил, – постоянно на руководящих должностях. Последняя – первый секретарь Союза писателей России, правая рука председателя Союза Валерия Ганичева. На этом посту и умер 2 июня 2005 года.




http://flibusta.is/b/460195/read#t11
завтрак аристократа

Владимир Снегирев Его последнее приключение 08.10.2021

Мое первое впечатление от живого Семенова: он явился к нам в редакцию молодежной газеты, шел по нашему длинному коридору, отовсюду выскакивали сотрудники - посмотреть. Юлиан Семенович уже тогда, в 70-е, считался классиком. И носил в ухе серьгу, что по тем строгим нравам было делом совершенно неслыханным.

Свои книги он охотно дарил, всегда неформально подписывая их. Фото: Владимир СнегиревСвои книги он охотно дарил, всегда неформально подписывая их. Фото: Владимир Снегирев
Свои книги он охотно дарил, всегда неформально подписывая их. Фото: Владимир Снегирев



Семенов был частым гостем в редакциях московских газет. Одного писательства ему было мало, наша профессия так до конца и не отпустила его, он начинал свой путь репортером, а завершил главным редактором и издателем медиахолдинга "Совершенно секретно". Поставив точку в очередном романе или сценарии, он ехал от "Комсомолки" или "Литературки" в горячие места и там, на войне, подпитывался не только новым материалом, но еще какой-то необыкновенной, необходимой ему энергией. Он ценил такие поездки, а редакции главных газет считали за честь выписать Юлиану командировочные удостоверения. Афганистан, Куба, Вьетнам, Лаос, Никарагуа... Уже только одни газетные репортажи из этих мест могли сделать его знаменитым.

Наша дружба получилась недолгой, но зато была связана с одним из тех приключений, которые всю жизнь сопровождали Юлиана Семенова.

Летом 1989 года мне позвонил Артур Чилингаров:

- Ты отпуск как собираешься проводить?

- Пока не знаю, а что?

- Давай с нами в Антарктиду. Первый в мире рейс тяжелого самолета к Южному полюсу в условиях полярной зимы. И команда хорошая подбирается. Юлиан Семенов с нами летит.

Последняя эта фраза сразу решила дело в пользу антарктического рейса, и несколько дней спустя все мы оказались на борту самолета Ил-76, который стартовал из аэропорта Шереметьево-1 и вначале взял курс на Северную Америку. По плану полета нам надлежало после непродолжительных остановок в Гандере и Монреале перелететь в американский город Миннеаполис, где принять на борт участников международной трансантарктической экспедиции, а также их груз и сорок ездовых лаек. Предприимчивый Чилингаров хотел не просто установить очередной рекорд в виде посадки тяжелого самолета на ледовый аэродром в условиях полярной зимы и ночи, но также произвести эффект, доставив в Антарктиду эту экспедицию, которая уже до старта имела хороший пиар в мире.

Вначале у нас все шло вполне благополучно, но как раз на подлете к Штатам, прямо над Великими Озерами, случилось ЧП: накрылся один из четырех двигателей. Мы, немногие пассажиры спецрейса, почувствовали это по тому, как суетливо забегали по чреву самолета техники и инженеры, обслуживавшие Ил, а потом и Чилингаров снизошел сверху, из пилотской кабины, молвил мрачно: "Идем на трех двигателях. Летчики обещают, что до Миннеаполиса дотянем".

Одним из пассажиров был знаменитый тассовский фотокорреспондент Валя К., добрейший парень, но имевший сходство с фантомасом по причине точно такого же лысого черепа. И вот этот Валя К. из добрых побуждений пытается разбудить великого писателя, тормошит его, дескать, не время спать, вот-вот разобьемся. И великий писатель, открыв глаза и увидев перед собой лысый череп, громко восклицает: "О! А вот и смерть пришла".

Нехитрая эта шутка сразу изменила тревожную атмосферу в салоне, напряжение спало, мы как-то поверили, что все будет хорошо. А великий писатель, вяло махнув рукой, снова погрузился в глубокий сон.

Так начался наш долгий полет в Антарктиду и обратно: Гандер, Монреаль, Миннеаполис, Майами, Гавана, Лима, Буэнос-Айрес, Пунта-Аренас, остров Кинг-Джордж, Рио-де-Жанейро, Кабо-Верде, Париж, Прага. Это места посадок.

Юлиан с первых же минут стал душой всей компании. И мы сразу сблизились, я понимал, что мне выпала редкая удача: часами разговаривать с классиком русской литературы и советской журналистики, возможность расспрашивать его о чем угодно, выпивать с ним, а если повезет, то и разгадать тайну семеновского успеха.

Он умел располагать к себе. Со всеми был удивительно доброжелателен - со всеми, невзирая на должности и титулы. Если ему доводилось представлять меня кому-то из встреченных иностранцев, то Юлиан неизменно произносил: "Это знаменитый журналист, великолепный парень, мой друг". На самом-то деле он, скорее всего, знать не знал, какой я журналист и какой я парень, но ему было не жалко - раз мы в одной лодке, значит, будет, как он сказал.

С автором в США сразу после аварийной посадки. Фото: Из архива Владимира Снегирева



Прежние знаменитости, которых я встречал, так себя не вели, за редчайшим исключением они были зациклены на собственном величии, держали дистанцию и даже, будучи живыми, отсвечивали бронзой или гранитом. Юлиан же излучал тепло, доброжелательность, готовность удивиться и прийти на помощь.

Если нам доводилось селиться в отель (а этих отелей на маршруте оказалось множество), то он не отходил от стойки ресепшен до тех пор, пока последний из группы, включая полярников, летчиков, техников, журналистов, не получал свой ключ - он поступал так, потому что единственный из всех знал много иностранных языков и мог решить с гостиничным персоналом любую проблему.

Но вернусь к нашему уникальному рейсу. В аэропорту города Миннеаполис инженеры и техники тщетно пытались оживить сдохший двигатель самолета, мы же несколько дней изучали местную жизнь и общались с аборигенами. Когда выяснилось, что двигатель реанимации не поддается, то руководители рейса приняли решение скорректировать маршрут, завернуть на остров Куба, где, по их сведениям, неисправный мотор можно было заменить на исправный.

Однако там, на Кубе, нам выпали новые испытания. Был июль. Самое жаркое время да плюс к этому еще и тот самый знаменитый гаванский карнавал. На острове, похоже, никто не работал, все только пили, танцевали и веселились. А у нас на борту сорок элитных северных собак - им не то что жара, а просто плюсовая температура была противопоказана.

Мы поселились в одном номере отеля "Гавана Либре". Руководители рейса сразу мобилизовали все свои усилия на то, чтобы договориться с кубинцами насчет замены двигателя. Семенов тоже принялся активно трамбовать своих местных друзей - в правительстве, мэрии, в силовых структурах. На Кубе Юлиан был страшно популярен, мальчишки, завидев его на улице, бежали следом и восторженно кричали: "Штирлиц!".

Кубинцы по поводу ремонта вроде бы соглашались, но явно не спешили, у них на все был один ответ: "маньяна", то есть "завтра". И "завтра" это могло длиться бесконечно. А собаки наши, оставшиеся в клетках на борту самолета, от жары стали натурально дохнуть. Одна, другая... Запахло скандалом. Каждый их этих псов стоил пять тысяч долларов - сумма по тем времена немалая. Сопровождавшие рейс американские журналисты встали в стойку: русские хотят угробить международную экспедицию, которая организована под эгидой ООН.

На третий день, когда мы оказались перед угрозой потерять очередного пса, Семенов направил телеграмму на имя генсека Горбачева, где вкратце обрисовал трагическое положение и просил вмешаться. Представляю, что подумали в Кремле, получив депешу о том, что на Кубе дохнут полярные собаки. Затем он купил на свои деньги два ящика рома и передал их местным авиаинженерам. Так и не ясно, что сработало: телеграмма Михаилу Сергеевичу, визиты в правительство или банальная взятка в виде рома. Но кубинцы в итоге предоставили нам новый двигатель вместо неисправного.

Поздно вечером мы возвращались к себе в отель и всегда были изрядно уставшими: тропическая духота, бесконечные встречи, сопровождаемые непременной выпивкой - я падал на кровать как подкошенный и тут же проваливался в сон. А проснувшись ночью, заставал одну и ту же картину: мой новый друг сидел за столом в клубах сигаретного дыма и правил рукопись. "У меня норма, старичок, - объяснял он мне. - Я должен успеть".

Затем наш полет продолжился, и следующая продолжительная остановка выпала на чилийский городок Пунта-Аренас, который находится на крайнем юге континента, то есть уже в непосредственной близости к Антарктиде.

Мы с Юлианом, пользуясь случаем, изучали чилийскую действительность. Было интересно. Нас повсюду сопровождали ребята из местной контрразведки. К Семенову они относились с особым почтением, потому что по миру тогда широко гулял слух, что он генерал КГБ. Очень скоро обаятельный и широкий Юлиан так выстроил отношения с филерами, что они стали возить нас в своем старом "Форде" и все вместе мы громко распевали "Катюшу". Пособники чилийского диктатора Аугусто Пиночета слова этой песни знали не хуже нашего.

Честно признаюсь, мы тогда хорошо выпивали. Юлиан это дело любил, да и я тоже был не прочь пропустить стаканчик-другой. А за выпивкой и разговор душевный получался. Он мне много рассказывал - о своем отце, который работал секретарем Бухарина, был репрессирован, о своей первой длинной загранпоездке в Афганистан, который и мне был близок, о своих поисках "янтарной комнаты", командировках на всякие войны и революции, встречах с яркими людьми... Какой же я был дурак, что не записывал тотчас же все эти разговоры, а не записывал я их исключительно потому, что был уверен: наша дружба продолжится, мы еще встретимся не раз и вволю поговорим.

К исходу вторых суток пребывания в захолустном чилийском городке ситуация опять приняла критический оборот. У нас на борту нашелся человек, который стал подбивать других членов экипажа на откровенный шантаж: вот, дескать, заплатят нам по три тысячи долларов каждому, тогда и полетим в Антарктиду, совершим там рискованную посадку. То есть опять, уже в который раз, судьба всей чилингаровской затеи оказалась под угрозой.

Когда я пересказал Юлиану весь этот сюжет, он обрадовался:

- Вот теперь-то, старик, и начинается самое настоящее. То, ради чего мы с тобой здесь. Всегда, в любой ситуации, есть герои и трусы, мародеры и романтики.

Да, он был счастлив в этот момент, мой старший товарищ, он явно пребывал в эйфории оттого, что завтра нам предстоит нешуточное испытание, связанное со смертельным риском.

24 июля 1989 года ровно в 14.00 наш Ил покинул аэродром "Родольфо Марч Мартин" и через полтора часа оказался над антарктическим островом Кинг-Джордж. Наступил заключительный акт этой удивительной авиационно-полярной драмы.

Тот самый "Ил-76" на острове Кинг-Джордж. Фото: Владимир Снегирев



Начальник рейса Николай Таликов потом вспоминал: "Мы очень точно с первой же попытки зашли на ВПП. Было видно, что полоса начиналась прямо от обрыва. Когда самолет находился еще над морем, у самого края полосы, на высоте примерно пять метров, командир экипажа Близнюк скомандовал: "Реверс внутренних!" Машина резко потеряла высоту и почти сразу ударилась о торец полосы. Я почувствовал силу удара своей головой, под глазом тут же образовался фингал. "Реверс внешних!" - скомандовал Близнюк, полностью отдал штурвал от себя и начал интенсивно тормозить. "Техникам - открыть двери!" Самолет, пробежав метров семьсот, остановился. За креслом второго пилота во время посадки стоял Артур Чилингаров. Я обратил внимание, что он был почему-то в одной перчатке. Когда он ее снял, то я увидел: сжимает в кулаке свою золотую звезду Героя. Как талисман".

Вот такое у нас случилось совместное приключение, для Семенова - последнее в его бурной жизни.

Потом мы с Юлианом бродили по заснеженному острову Кинг-Джордж, гостили у наших полярников на станции Беллинсгаузен, у чилийских полярников на соседней станции и у китайцев неподалеку.

Была полярная ночь. Июльский снег скрипел под ногами. На вершине холма, подсвеченный прожекторами, стоял крест. Он был виден отовсюду, с любой точки острова, этот распростертый в ночи крест, он как магнит притягивал взгляд.

Этот символ во тьме полярной ночи поразил меня больше, чем все остальные чудеса далекого континента. Синяя полярная ночь. Свинцовые воды пролива Дрейка. Тишина. Подсвеченный прожекторами, словно хрустальный, крест.

Мы оба застыли у подножия того холма. Каждый думал о своем. Я впервые увидел своего друга печальным. Что-то происходило в его душе, мне неведомое. Кто же знал тогда, что спустя год случится инсульт, после которого Юлиан будет прикован к постели и затем все кончится. "Умру я ненадолго - отоспаться" - строчка из его стихотворения. Ведь это правда: писатель - не тот, кто пишет, а кого читают. При жизни книги Ю. Семенова печатались миллионными тиражами. И сейчас их переиздают, а значит, они пользуются спросом - в этом легко убедиться, если зайти в любой книжный магазин.

...Несколько лет назад из рук Ольги Семеновой я получил диплом, свидетельствующий о том, что отныне являюсь лауреатом премии "За достижения в области экстремальной геополитической журналистики имени Юлиана Семенова". Ольга - дочь писателя, по ее инициативе эту премию учредили.

Мне было чертовский приятно. Будто привет от старого друга получил. Словно бы Юлиан, как когда-то давным-давно, похлопал меня по плечу: "Ну, что, старикашка, все воюешь?"

Пока держусь, Юлиан Семеныч.



https://rg.ru/2021/10/08/segodnia-pisateliu-i-zhurnalistu-iulianu-semenovu-ispolnilos-by-90-let.html

завтрак аристократа

Сценарист Юрий Арабов: «Если Автор умер, то почему мы все еще живы?..»

Артем КОМАРОВ

28.09.2021

Сценарист Юрий Арабов: «Если Автор умер, то почему мы все еще живы?..»



Юрий Арабов поэт, писатель, автор сценариев к множеству советских и российских картин, среди которых фильмы Сокурова, Прошкина, Досталя и других известных кинорежиссеров. Недавно Арабов дебютировал как режиссер с фильмом «Гирокастра».



— Юрий Николаевич, существуют две философские концепции. С одной стороны, Ницше сказал: «Бог умер» (в дальнейшем этот тезис подхватили постмодернисты, преобразовав в концепцию «смерти Бога»). А с другой стороны — «Автор умер», как писал Ролан Барт. Последнее многократно использовалось теми же «московскими концептуалистами»: Владимиром Сорокиным, Львом Рубинштейном, Дмитрием Приговым и другими. Не ведут ли подобные концепции если не к тупику, то к гуманитарной катастрофе?

— Катастрофа всегда больше любого поколения художников. В том смысле, что тенденция времени всегда сильнее личных усилий. При этом у нас с Дмитрием Александровичем Приговым были хорошие, дружеские отношения. Как мне кажется, он ценил, что я киношник и напрямую в литературный процесс не лезу. Пригов, кажется, действительно считал, что время авторства прошло, в этом смысле он был в «прогрессивном тренде». Не знаю, приходило ли ему в голову, что Барт слегка ошибся и потянул вслед за собой очень многих людей. Сам автор как был, так и есть (тот же Барт тому пример), то есть он существует, но ушло время многочисленного читателя, который делает Барта социально-политическим явлением. Я не первый, кто говорит об этом. И здесь уже совсем другая ситуация. В мире (а это планетарный процесс!) произошла своего рода разгуманизация, косвенно связанная с проблемой, о которой мы с вами говорим.

— Разгуманизация, простите, звучит как разгерметизация…

— Совершенно верно. В моей памяти существует кошмар, случившийся наяву. Из космоса прилетел звездолет с тремя космонавтами. Штатная, мягкая посадка… Встречающие открывают люк — а все трое космонавтов мертвы. Оказывается, в верхних слоях атмосферы произошла разгерметизация. Все эти ребята были похоронены у Кремлевской стены. Так вот, разгуманизированный современный человек — это тот же погибший космонавт. На своем рабочем месте, в штатном режиме, но не живой. Без культурных целей и задач, без идеи самопожертвования, без чувства ответственности не только за себя, но и за других… Это не жизнь. Литература всегда писала об ответственности одного человека за целый мир, и читатель внимал, покуда сам был беден и помнил о лишениях, например о войне. Но — сытое брюхо к учению глухо… Нужда каким-то образом связана с культурными задачами. А сытость — только с развлечением и гедонизмом в различной упаковке. Разгуманизация в обществе потребления может быть задержана высоким уровнем образования. Но если зажиточность сопровождается ЕГЭ и сокращением программ по литературе и истории, то мы имеем то, что имеем... Считается завиральной идея о том, что человек должен жить не только для себя… Живите для себя, и этим вы решите все проблемы… Нет, не решите. Мы отказались от ответственности за других, но почему-то жить легче не становится. Гуманистические «завиральные» идеи (например, что смысл жизни может быть вне заработка больших денег) изгонялись из русского сознания тридцать последних лет по простой причине: считалось, что это мешает построению капитализма. Его же определенные люди «наверху» строили и пестовали. Характер этих людей известен, что они делали, тоже известно…

— «Население деморализовано неистовством демократии», как писал Василий Аксенов.

— Разгуманизация произошла с ростом потребительского общества. Оно, в частности, заменило собой религиозные институты. Церковь и на Западе, и на Востоке стала похожей на супермаркет. Вы платите определенные деньги, вам отпускают грехи, то есть дают индульгенцию делания одних и тех же ошибок вновь и вновь. Культура — вещь вертикальная, она не может говорить о том, что все вещи в мире одинаковы и равны. Что такое культура? В широком смысле — это описание связей. Между человеком и человеком, между человеком и природой, между человеком и государством и между человеком и Богом. Люди могут прожить без этих описаний, как можно прожить без музыки или поэзии, но это будет уже не тот хомо сапиенс, который известен со времен Античности. «Сытое брюхо» лишено творческого начала, оно не знает, что такое творить и выдумывать, оно может лишь молчать и снисходительно улыбаться, подразумевая, что «все правы».

— А что тогда с «московскими концептуалистами»?

— Они, как и все мое поколение, — архив. В нем много приятного, но есть и ошибочные вещи, — та же самая бартовская идея смерти автора. Однако Пригов и сейчас для ряда людей «живее всех живых», и это не случайно… Как была талантливая литература, так она и сейчас есть, ей просто не хватает общественного отклика, потому что из общества изгнана культурно-духовная составляющая, частицей которой является литература. Любой отклик теперь укладывается в парадигму «мели, Емеля, твоя неделя»… Приговский «Крик кикиморы в лесу» (был такой перформанс) трудно признать творческим актом. Однако весь корпус вещей Дмитрия Александровича, это, конечно же, творчество… И говорить про него, что все это написано «мертвым автором», несправедливо. И реалистов, и концептуалистов, и имажинистов, и футуристов не выкинешь из истории — это все куски человеческого опыта, художественной мысли. Но востребован ли этот опыт сейчас? Люди с формальным высшим образованием ничего не знают. Они лучше прочтут какого-нибудь свежего лауреата «Большой книги» и забудут его через месяц, потому что супермаркет выкинет на прилавок какой-нибудь новый товар… Это похоже на жизнь в забвении без традиций и связей не только с прошлым, но и с настоящим. И опыт, конечно же, не покупается, в том числе и художественный. Он выскребается каждым персонально из горной породы прожитой жизни, и из-под ногтей сочится кровь…

Мощно вы сказали, однако! Альтюссер говорил об искусстве так: «Искусство дает нам видеть идеологию, из которой оно рождается, в которой оно пребывает, от которой оно, будучи искусством, себя отделяет и на которую оно намекает…» В вашем понимании, что такое искусство?

— Искусство — один из инструментов артикуляции связей. Есть и другой инструмент — научное познание. Другое дело, что сегодняшнее искусство часто описывает само себя, то есть уже сделанное… Мы описываем свое отражение в фантастическом зеркале и бесконечно любуемся им. И тем самым кастрируем всякий интерес к себе как феномену. Ряд авторов не замечают этой проблемы. Они вполне счастливы стилистическим пережевыванием ранее сделанного… Этот путь не для меня, хотя я и причислен к постмодернизму рядом критиков. Как нас называли? «Восьмидерасты»… Забавный «ценник» для того же супермаркета.

— Константин Паустовский говорил: «Писателем может быть тот, кому есть, что сказать людям». А кто тогда писатель в вашем понимании?

— Писатель — тот, кто сформулирует особенности времени, невидимые для многих… И сможет это описать с помощью слов. Естественно, что для подобного надо иметь определенные способности, но, в конце концов, технике письма можно научиться, а вот что именно сказать — это очень и очень важно… Это то, что называется «личным дискурсом» и «личной темой». Этого добиваются десятилетиями. Просто так успеха на подобном пути не найти, он достигается редко и с большим трудом. Это только часть проблемы — «есть, что сказать». Да, желательно бы… Личные звуки издают все: и корова искренняя, и котенок искренен, это как Алексей Парщиков говорил: «Корова молчит, молчит, а потом что-нибудь скажет»…

— В вашем романе «Столкновение с бабочкой» вы пишете: «Я понял одну вещь — границы человеческой свободы определяет честность». И там же: «Человек слаб только потому, что лжет». Мы знаем русских классиков, которые призывали «жить не по лжи». Это и Солженицын, и Шукшин. Были ли идеи, положенные в основу этой книги, напоминанием людям о правде? Подчас болезненной, подчас непереносимой?

— Первоначальной интенцией книги была простая вещь — мы можем избежать катаклизмов в России, кооптируя во власть людей с различными взглядами, пусть и неприятными для нас. Я считаю, что подобная кооптация уберегает государство от сильных потрясений, которые, конечно, обывателю абсолютно не нужны. Сохранять поле для относительной политической свободы — это, конечно, весьма трудная система управления, с ней не справлялись даже такие исторические фигуры, как Иосиф Сталин. А Ленин, кстати, справлялся. «Закручивание гаек» Сталиным исходило из того, что разноголосой политической системой довольно трудно управлять, нужно учитывать различные интересы, где вопросы решаются не топором, а скальпелем. Но зато для устойчивости ее совсем не обязательно «тащить и не пущать»… Это, так сказать, идеологическая, политическая основа моей «бабочки», а уже фабульная — представить, что реальная русская революция «пошла не так», и Ленин стал премьер-министром, при том, что царь его на дух не переносил… Утопическая идея, но для литературы подходящая.

А про свободу или честность, что тут можно сказать? Крайне важна ответственность человека перед другими: перед близкими, перед семьей, перед обществом, перед государством, и граница собственного эгоизма определяет честность. Персональное эго — это очень маленькая территория, не больше Лихтенштейна, а все остальное — местность, к которой надо относиться бережно, которая требует раздумия и небыстрых решений. В моей последней книге — «Случай с Кадастровым» — как раз речь идет о том, о чем мы сейчас говорим, в том числе о разгуманизации постсоветского человека. Нам с вами кажется, что роман «Столкновение с бабочкой» получился, но трое моих режиссеров писали письма еще к прошлому министру культуры с просьбой экранизировать эту книгу, и согласия они так и не получили (смеется). Роман собрал несколько второстепенных литературных премий, но жюри «Большой книги» его в упор не увидало. Я, наверное, книгой доволен, хотя это было несколько лет тому назад и ценности прошлого для меня мертвы в творческом плане. Я хочу делать что-то новое вне зависимости от того, находит ли это признание.

— Другой ваш роман — «Биг-бит» повествует о мальчишке, влюбленном в «Битлз» и мечтавшем о личной встрече с Ленноном и Маккартни. Роман автобиографичен?

— Да, автобиографичен, потому что я еще в школе играл в рок-группе «Перпетуум Мобиле» (она существовала еще до «Аквариума» и до всего нашего питерского рок-движения с бит-музыкой и электрогитарами). Группа была, честно сказать, никудышная, играли мы очень плохо. Мы музицировали на самодельных инструментах, и, собственно, через этот комплекс поиграть с «Битлами» я пытался отобразить то время, которое застал и пережил в юности.

Вы были убежденным битником. Вы переболели этой болезнью, битломанией?

— Это не болезнь, это качественная музыка, наподобие Моцарта. Казалось бы, чего проще… Сочиняем главную тему, лепим бридж в середине (срединная часть композиции), меняем тональность, чтобы минор и мажор дополняли друг друга, и хит готов. Но попробуй сочини его при кажущейся простоте приемов… Она (подобная простота) не подвержена тлену, поскольку строится на тех же принципах гармонии, что и классическое музицирование. Но, естественно, быть в 50 или 60 лет битломаном — это как-то глупо. Я слушаю много новой музыки. И я, как мне кажется, хорошо разбираюсь в сегменте индепендент рока современного извода. Это, кстати, разговор о том же самом: говорят, музыка умерла. Ничего подобного! Это слушатель умер. Звук превратился в электронный шум, который делается на коленке программистом. Это шум для нищих духом. Он подчинен лишь ритму, который как первичную стихию воспринимает даже ухо папуаса. Это такой музыкальный «фастфуд»... Поведи его потребителя в серьезный ресторан, а он, потребитель, все равно попросит биг-мака. Порченый желудок, как и порченое ухо, может умереть от печени фуа-гра… А серьезные музыканты-авторы есть и сейчас. Просто они обитают не в сегменте радиостанций.

— Хочу вас спросить про историю Зои Карнауховой, которой вы посвятили роман «Чудо». А современная российская реальность преподносит нам подобные любопытные сюжеты, которые могут лечь в основу романа?

Застывшая Зоя для меня — это метафора народа, который впал в кому. Вот только вопрос: выйдет ли он из нее? Естественно, под комой я считаю то, что происходит со всеми нами. В моем детстве, в 60-е годы, моя бабушка мне рассказывала историю этой Зои, не упоминая фамилии, и странный рассказ как-то осел в памяти. И я с удивлением в 90-е годы прочитал, что оказывается Куйбышевский обком партии обсуждал эту тему. Стало понятно, «что-то было». В обкоме же работали серьезные люди. После выхода романа я стал получать письма довольно любопытные. Например, я получил письмо от женщины, которая в детстве стояла в оцеплении около этого дома, где якобы застыла дева с иконой Николая-угодника в руках. И автор письма, сообщила, что якобы трамвайные пути были перенесены на сто метров в бок и стояло оцепление солдат. И что она влюбилась в одного солдатика, который был в оцеплении у абсолютно затемненного дома. Вскоре молодые поженились и в счастливом браке прожили четверть века. Любопытная история, да? Женщина не знает, что там было. Она знает, что было выставлено оцепление, но в этом оцеплении она нашла свое счастье. Вот, это как бы структура романа, который я написал. Я уж не знаю, хорош он или нет, сейчас я бы не рискнул писать подобную вещь, потому что очень изменился контекст моего немногочисленного читателя. Если в 80–90-х у него, у читателя, были отчасти клерикальные настроения (церковь воспринималась как надежда), то сегодня мы видим с вами отток людей из церкви. Ее обвинили во всех грехах: в мздоимстве, в богатстве столичных священников, которое, безусловно, существует, и в недостаточном внимании к пастве... Я сам считаю, что социальная сторона церкви весьма неприятна, однако ее духовная сторона не может быть поставлена мной под сомнение. Под нею есть мировая история последних двух тысяч лет и есть мистическое содержание.

А что касается странных историй сегодняшнего дня… Я лично знаю человека, который может описать район, в котором я живу, и что со мною будет, и как я должен поступать в каких-то определенных ситуациях… Его пророчества работают как автомат. Он живет в Канаде и в России никогда не был. Сверхчувственное существует всегда. Например, в церкви Ризоположения в селе Леоново вдруг стало мироточить кровью большое Распятие. Это было лет 10-15 назад. У меня как раз жена в это время работала и убиралась в храме.. Она позвонила и рассказала о произошедшем. Я решил: «Ну, подмазали деревяшку краской, не без этого…» И вскоре, пойдя туда, увидел следующее. Гигантское Распятие было закрыто плексигласом на ржавых болтах. А под этими винтами — пятна, напоминающие кровь. Я посмотрел — винты явно не трогали. А по старым винтам всегда можно понять — отвинчивали ли их… После этого странного происшествия уволили с треском настоятеля и стали один за другим умирать новые священники, вновь назначенные. То есть в этой конкретно церкви было предсказание о неблагоприятном будущем. Я думаю, любой опытный священник вам может рассказать подобные истории.

— Хочу вас спросить про книгу «Механика судеб». Вы там ставите очень важные вопросы и для философии, и для миропонимания в целом. Вы рассматриваете там судьбы Наполеона, Гоголя, Пушкина, спрашивая: можно ли изменить судьбу, как строится жизнь, что значит необычная судьба и по каким законам она развивается? Что вами двигало на пути создания этой мистической книги?

— Онтологический интерес, который есть у каждого молодого и не очень молодого человека, и вопрос: как строить жизнь и есть ли справедливость в мире? Вопрос справедливости чудовищно важен. Например, весь атеизм построен на том, что не может Бог создать такой жестокий мир. Если Бог создал такой несправедливый и жестокий мир, то подобный Бог — садист по человеческим меркам… Это происходит, на мой взгляд, из одного богословского заблуждения, которое говорит: «Бог ответственен за все, потому что всеведущ». На мой взгляд, за страдания ответственен не Бог, а противосила — та, которую человек абстрактно называет «дьяволом» и «сатаной». Действительно, в мире идет борьба, и в этом плане всемогущество Бога весьма специфично. Как говорят те же богословы, он попустительствует злу, когда зло наказывает тех, кто переступил через нравственный закон. И здесь начинается самое интересное. Здесь начинается судьба и фатум, за которые Бог, на мой взгляд, ответственности не несет. А еще существуют блюстители кармы, которые, по Даниилу Андрееву, есть «бесстрастные, холодные, демонические существа», призванные наказывать зло на земле путем зла, путем страданий. И, собственно, книга о том, как это происходит и как этого избежать. Все это можно признать за крайнюю наивность автора, а я и не возражаю, — если вы такие умные, напишите что-нибудь от себя, не пережевывая цитаты из священных книг… Для меня сегодня в «Механике» есть только одна бесспорная вещь, о которой я умолчу, потому что она крайне опасна. Как можно избежать, творя зло, заслуженной кармы? Как можно отложить наказание себя, как можно создать «зависание» причинно-следственной связи и ввести в заблуждение этих самых «блюстителей кармы»? Мне кажется, в онтологическом смысле только это рассуждение важно из написанного, хотя о подобном знании лучше молчать. Мне несколько раз предлагали переиздать эту книжку, но я не давал согласия именно из-за вреда, который может нанести текст неопытному сознанию читателя. Но сейчас, я, возможно, изменю свое решение, потому что мною написана пара новых глав, как мне представляется, с важными уточнениями, сделанными в русле христианской традиции. Мне эта книжка, кстати, спасла жизнь. Я в 2009–2010 году тяжело болел атипичной пневмонией, я умирал, и мое лечение оплатил очень богатый человек, который читал эту книгу и является ее поклонником (улыбается). Но следовать истине довольно трудно, поскольку «скотское начало» в человеке весьма сильно. И я, зная «истину» с 90-х годов, тем не менее часто срывался, отягощая судьбу… Но здесь уже совсем другой сюжет: сколько можно экспериментировать на собственных костях? Я люблю прыгать в пропасть, а потом, болтаясь на камнях, обвинять самого себя и мироздание в том, что «мир создан несправедливо».

В вашем романе «Флагелланты» рассказывается история музыканта Якова, который изменил своему призванию и попал на работу в таинственный подземный офис. В результате он решает наказать свое тело, а потом просит похоронить себя заживо в конце книги. Вам когда-нибудь приходилось изменять своему призванию и были ли в российской истории примеры флагеллантов, которые вы сегодня можете назвать?

— Я думаю, что их, флагеллантов, разливанное море, и если вы посмотрите на кинематографический процесс, то увидите, что там абсолютное большинство тех, кто изменил самим себе. Человек делает первую картину, она более-менее искренняя, он делает вторую картину, потому что под нее дают финансирование, и она уже никого не волнует, а потом режиссер уходит в сериалы или госзаказы. Это касается девяти людей из десяти. Мне очень хочется сказать, что я никогда себе не изменял, но это звучит пафосно. Так что, наверное, измены были и, наверное, главная измена состоит в том, что я хотел делать духовную карьеру, то есть я после школы хотел поступать в семинарию и стать священником. Но на дворе было советское время, когда это все, мягко говоря, преследовалось, и я не рискнул и пошел по художественному пути, противоположному духовному. Духовный путь — это аскетика и самоограничение. Художественный путь — это снятие всех ограничений. Про это знала Античность: в древнем Дионисе отображено то, что философы называют оргиазмом. Мы сжигаем себя в излишествах и за счет этого творим… Но, как сказал Высоцкий, «не лучше ли при жизни быть приличным человеком»? Я избрал художественный путь, постоянно думая об аскетике. И погрузился в совсем уже странный жизненный сюжет.

В книге «Солнце» есть как поставленные, так и не поставленные ваши киносценарии. Какие из этих киносценариев вы особенно выделяете сегодня?

— Сценарий не живет в одиночку, сценарий живет вместе с фильмом. Я люблю фильм «Молох» и фильм «Фауст» Александра Сокурова. И в этом плане сценарии живы. Те же сценарии, которые не поставлены, не могут считаться до конца состоявшимися. Сценарий — это всегда полуфабрикат, и если он не притворен в действие, то в литературном плане грош ему цена. Я всегда против издания своих сценариев, поскольку это все-таки полуфабрикаты по «гамбургскому счету». Но здесь издательство настояло, и книжка разошлась. Я пошел на компромисс (улыбается). Для меня сценарий тот хорош, из которого получился приличный фильм. Вот, скажем, «Юрьев день», поставленный Кириллом Серебренниковым, — приличный фильм, он оставил след и до сих пор оказывает влияние, пусть и опосредованное, на художественный процесс. Или мне до сих пор звонят какие-то люди, находящиеся под впечатлением от фильма «Господин-оформитель», книги про это пишут, а я всегда считал этот фильм юношеской шуткой. Но шутка произвела впечатление, ну, значит, там тоже был какой-то художественный потенциал… С другой стороны, у меня масса вещей не поставленных, которые я сам хочу воплотить в жизнь как режиссер… Один «заблудший» сценарий, который лежал в столе десять лет, недавно мною снят. Называется «Гирокастра». В итоге получился большой интернациональный проект (в воплощении, кроме России, принимала участие Албания и на первых порах Италия). Я думаю, в ноябре будет уже известно о судьбе проката в РФ, картина мне кажется неплохой… Сюжет посвящен «неизвестной странице» истории — геноциду советских женщин во времена построения социализма на Балканах. Картину наконец-то пригласил в конкурс один европейский фестиваль класса «А», и это внушает смутные надежды на ее прокатную судьбу.

Кстати, о «Гирокастре». Вы сказали, что есть сомнение, выйдет или нет в российском прокате этот фильм. Так он все-таки выйдет?

— «Гирокастра» сделана «против шерсти» того, что любит массовый потребитель. В ней много страдания, есть тюрьмы и пытки. В ней сплошь новые актеры для российского глаза, в том числе и не профессиональные. Длится действие два с половиной часа. Мне говорят: «Это не формат. Слишком длинно». А я им отвечаю: «Посмотрите на ряд современных фильмов. Многие из них идут чуть меньше трех часов, на наших глазах рождается новый метраж». В этом, наверное, виноваты интернет-платформы, которые как раз любят длительность в действии. Особо важно, чтобы фильм не был скучным. И я надеюсь, что на нашей «Гирокастре» особо не заскучаешь. По статистике, репрессированных русских женщин в Албании как бы и нет, и официальные историки не лезут в эту тему, предпочитая говорить о терроре Энвера Ходжи в целом. Но общество политзаключенных в Тиране называет все-таки приблизительную цифру — около 1000 человек. Эта цифра мала по сравнению с геноцидом армян. Мала по сравнению с геноцидом евреев. Но тем не менее…

Это 1000 филологов, выпускниц московских вузов, в частности МГУ, которые преподавали русский язык и литературу в Албании, а вскоре были отправлены в каменоломни, и из них уцелели лишь человек десять.

Я писал эту историю в сотрудничестве с Исмаилом Кадаре, албанским литературным классиком. В двух главных ролях снимались Полина Лиске и Лоредана Джечи, превосходные актрисы, имя которых, думаю, будет на слуху у тех, кто картину посмотрит. Моя же работа заключалась лишь в контроле обстоятельств, с помощью которых картина делалась. Похоже, что она снимала сама себя без моих особых усилий. А может быть, ее снимали те самые невинные жертвы, претворенные в лагерную пыль, албанские и русские. Вся группа работала как один человек. Александр Сокуров из Петербурга помогал мне своим авторитетом решить многие административные проблемы. Снимали во время землетрясения в 8 баллов… Что еще сказать? Для меня материал картины — вовсе не история, поскольку террор государства против личности до сих пор актуален в различных частях света.

— В мире социума вы известный персонаж из мира кино, но в то же время крупный поэт и писатель. Какую роль в вашей жизни играет поэзия?

— Как мне хочется сказать: никакой роли не играет, не поэт я… Почему-то с юности я стыжусь называть себя поэтом. Но это было бы враньем. Стихи я писал и пишу, просто сейчас не время называть себя новым Пушкиным или Бродским. Ведь даже картина «Зеркало» Тарковского, которая демонстрировалась в трех кинотеатрах в Москве, собирала больше аудитории, чем иная книга. Этот факт нельзя недооценивать. И то, что я взялся за кино, это внутреннее осознание смерти литературного слова. Хотя, повторюсь, музыку и поэзию я ставлю значительно выше, чем кинематограф. Хотя есть фильмы, сопоставимые с большой литературой, — скажем, лучшие фильмы Феллини сопоставимы, «Блоу-ап» Антониони, «Зеркало» Тарковского, да и картины Хичкока, такие как «Головокружение», безусловно, сравнимы по художественному качеству с хорошей литературой.

По поводу же интернет-кино… Мы получаем «дутые», купленные рейтинги плохих фильмов, которые купил тот или иной ресурс. Это явление повсеместное, и очень жаль, что молодежь прежде всего смотрит на рейтинг, а потом на кино. Рейтинг очень часто — дутый и лживый, выше, чем у Феллини. А значит, мы имеем дело с массовой манипуляцией сознанием, и всемирная Сеть сегодня в этом преуспела. Еще несколько лет тому назад считалось, что если каждый на мобильный телефон снимет фильм, то будет расцвет кинопроизводства. На мобильный телефон снимают все. Оно, снятое, собирает свои лайки в Сети — на что они оказывают влияние? Фильмы становятся лучше?




https://portal-kultura.ru/articles/cinema/335426-stsenarist-yuriy-arabov-esli-avtor-umer-to-pochemu-my-vse-eshche-zhivy-/

завтрак аристократа

Сценарист Юрий Арабов: «Если Автор умер, то почему мы все еще живы?..» (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2932270.html



А вы помните, когда начался закат качества в мировом кино? Когда оно стало тотально развлекательным?

— Со «Звездных воин». Выяснилось, что они доходнее нефти. Но, несмотря на это, в конце 80-х — начале 90-х встречались очень интересные сценарные работы, в основном голливудских авторов, построенные на эксперименте… Тогда появилась контрструктура: фильмы Джармуша, фильмы Тарантино, даже в каком-нибудь «Дне сурка» вы увидите настоящие новации в плане драматургии. Я очень люблю этот период, несмотря на то, что эстетически меня фильмы того же Тарантино не трогают. Но запутывание причинно-следственных связей, кольцевые композиции, отказ от линейности, отказ от трехактного построения — это весьма интересно. К сожалению, крупных фильмов в 2000-х снято мало. Есть картина Ларса фон Триера «Меланхолия», которую я очень ценю и считаю по-своему выдающейся. Есть «Три билборда на границе Эббинга, Миссури» Макдонаха… Есть эксперимент Сокурова под названием «Русский ковчег». Он дал целое направление однокадрового фильма. И, в частности, картина «Бердмэн» сделана подобным образом, но у Сокурова все снято честно: камеру включили и выключили через полтора часа съемок, а в «Бердмэне» и других картинах заметны следы электронного монтажа, когда несколько кадров выдают за один… Из отечественных успехов есть опыты Звягинцева по скрещиванию острой социальной проблематики с «поэтическим кино». В телесериалах есть также весьма интересные работы. Конечно, очень заметное явление — сериал «Чернобыль» компании HBO. Интересна тенденция, когда антагонист и протагонист выступают в одном лице в ряде сериалов. То есть герой может быть «хорошим и злым» одновременно… Может, не так все плохо?

— Мы знаем замечательный многосерийный фильм «Доктор Живаго» по вашему сценарию, основанному на романе Бориса Пастернака. Очень странной была реакция ряда кинокритиков, которые считали, будто допущены искажения, некие фривольности по отношению к тексту Пастернака. Мы знаем слова мудреца: «Хвалу и клевету приемли равнодушно и не оспоривай глупца…» Мы примерно представляем себе, как относиться к похвале. А как надо относиться к клевете?

— Лучшим рецептом является осознание. Те, кто так писал, они роман не читали. И это — не фантастическое допущение, а вероятностная оценка. В их памяти остались образы американской экранизации: балалайки, березки, сладкий Омар Шариф… Образы юности (они смотрели это давно) всегда очень сильны. Они не догадываются о том, что эта проза прямой экранизации не поддается. Процесс экранизации был в том, что смысловые узлы Пастернака были выписаны в тетрадку, и я, не заглядывая в книгу, написал эти 12 серий. Это был труд на износ… Поскольку я люблю Пастернака, то этот странный опыт работы попал все-таки если не в десятку, то в восьмерку. Я это твердо знал. А режиссер Саша Прошкин, конечно, крайне тяжело переживал хулу, которая упиралась в тезис: вы — не Омар Шариф. А кто спорит? Не омары мы, точно не омары… У нас же вообще нет контекста разбора российских картин последних двух или даже трех десятилетий. Просто нет истории. Это заслуга кинокритики. У нас все российское кино 90-х упирается в две картины Балабанова «Брат» и «Брат 2», где браток-патриот мочит всех, в кого попадет его пушка. Вам это интересно? Мне — не особенно.

Когда какая-нибудь крупная газета отдает полосу обсуждению посредственного фильма «Робин Гуд» Ридли Скотта, а отечественные любопытные картины, вроде «За Маркса» Светланы Басковой, не удостаиваются слова… Что тут скажешь? По-видимому, мы превращаемся в африканскую колонию.

— Кого из современных российских писателей вы могли бы отметить?

— Нового я ничего не скажу. Безусловно, Улицкая, то, что она делала несколько лет назад. Можно вспомнить Прилепина и Сорокина. Из критическо-художественных работ, пожалуй, отмечу Быкова и Варламова. Хороша Полозкова, особенно когда сама читает свои тексты. Но такого автора, на котором бы сошлись все лучи, пока не вижу.

— Вы преподаете сценарное мастерство. Чему учите своих студентов?

Я учу от обратного. Преподаю, что: а) многое в драматургии есть ложь про жизнь и b) чтобы делать фильм, нужно прекрасно знать, как эта ложь построена и работает (улыбается). Однако хороший фильм зарыт чуть-чуть не там… Он «зарыт» возле парадокса в персонаже, сюжете и жанре. Парадоксу как технологии в широком смысле я и учу. Как его выдумывать и что с ним делать.



https://portal-kultura.ru/articles/cinema/335426-stsenarist-yuriy-arabov-esli-avtor-umer-to-pochemu-my-vse-eshche-zhivy-/

завтрак аристократа

Е.В.Скородумова Ленинград. Блокада. Шварц 06.10.2021

«Последний настоящий сказочник» переделывать пьесы не умел, он умел только писать







38-14-1480.jpg

Евгению Шварцу пришлось пережить в своей
жизни многое.  Фото из книги Евгения Шварца
«Позвонки минувших дней»


«Неслыханные, неистовые будни» – так «последний настоящий сказочник в мире» Евгений Шварц описывал пережитые блокадные ленинградские дни 1941 года. О них он рассказал в пьесе «Одна ночь». Ее всегда относили к числу второстепенных произведений писателя. Но сам драматург считал пьесу лучшей в своем творчестве.

…Евгений Шварц призыву на фронт не подлежал. Но засобирался в народное ополчение сразу, как только началась запись добровольцев, то есть в первые же дни войны. Назначенная в июне 1941 года ответственным секретарем Ленинградского отделения Союза писателей СССР Вера Кетлинская позже вспоминала, что записывать его не хотели. Все знали – у Шварца есть проблема, у него сильно тряслись руки, он не мог владеть пальцами. Тремор – такой вот печальный «привет» от времен Гражданской войны и жизненных коллизий. В 1918 году Щварц в составе юнкерского добровольческого отряда штурмовал Екатеринодар, был тяжело контужен. Треволнений тоже хватало, как и у всех советских людей, а особенно у ленинградских интеллигентов: один 1937 год чего стоил.

А написавшего заявление Евгения Львовича стали убеждать, что он не сможет держать в руках винтовку и тем более стрелять. И удивительно мягкий, даже застенчивый Шварц проявил неожиданную твердость: «…в армии не только стреляют из винтовки. Я могу пригодиться. Я не могу иначе. Вы не имеете права отказать мне».

Ему не посмели отказать. Но на медосмотре, конечно, забраковали.

Когда 8 сентября кольцо блокады сомкнулось, Шварц и его жена Екатерина могли уехать из Ленинграда незамедлительно. Они были в первоочередных списках на эвакуацию. Но остались. Писателю казалось непорядочным бросать любимый город, когда над ним «занесена коса». Вера Кетлинская писала:

«…весь период ожесточенной круглосуточной бомбежки они с Катей простояли на посту, на крыше нашего дома. Евгений Львович – пожарным, Катя – санитаркой. Они спускались вниз после отбоя и поднимались на крышу при первом сигнале тревоги всегда вдвоем.

Если бомба – так вместе».

А днем – работа. Вместе с Михаилом Зощенко в считаные дни была написана комедия «Под липами Берлина» – для поднятия боевого духа ленинградцев. По решению обкома партии группа Союза писателей поступила в распоряжение радиовещания, и Шварц писал антигитлеровские сценки, пьесы для радио. И успевал выступать в госпиталях, на призывных пунктах. Как-то ночью на крыше во время очередного дежурства поделился с поэтом и переводчиком Сергеем Спасским: «Главная подлость в том, что если мы выживем, то будем рассказывать о том, что пережили, так, будто это интересно. А на самом деле то, что мы переживаем, – прежде всего неслыханные, неистовые будни».

Голод Шварц переживал стоически. Пытался шутить: «Вы подумайте, как просто похудеть! А в мирное время чего я только не предпринимал!» Но один раз сказал очень серьезно Вере Кетлинской: «Кажется, идет к концу, Вера? Сколько мы еще продержимся?»

Его не раз пытались убедить уехать из Ленинграда. Он согласился на эвакуацию только в декабре 1941 года, когда так ослабел, что едва мог передвигаться самостоятельно. С собой было разрешено вывезти только 10 килограммов. Писатель взял в самолет самую важную свою вещь – тяжелую пишущую машинку. А перед этим уничтожил целый чемодан рукописей, дневники, которые вел с 1926 года. Не захотел их оставлять в неизвестности, а ну как эти откровенные записи попадут в лапы чекистов? После жалел, что сжег.

…На стене в их крохотной квартирке в доме на канале Грибоедова, 9, остался висеть настенный календарь. Заведующая отделом выставок и программ Государственного литературного музея «XX век» Татьяна Рамшакова рассказала, что этот самый отрывной календарь чудом дошел до наших дней. И на нем остался неоторванным листок за 10 декабря 1941 года. Календарь передала в дар музею внучка драматурга Мария Крыжановская вместе с записными книжками, письмами, фотографиями и многими другими реликвиями. К слову, на музейной выставке одного предмета в честь грядущего 125-летия Шварца покажут один из его рабочих инструментов – любимую чернильницу, помогавшую создавать шедевры.

Друг Евгения Львовича, драматург Леонид Малюгин вспоминал, как, приехав в Киров и поселившись в общежитии, Шварц «…на следующее утро отправился на базар. После ленинградской голодовки, микроскопических порций, он ахнул, увидев свиные туши, ведра с маслом и медом, глыбы замороженного молока. Денег у него не было, да торговцы и брали их неохотно, интересуясь вещами. Шварц в первый же день, видимо, думая, что это благоденствие не сегодня-завтра кончится, променял все свои костюмы на свинину, мед и масло – он делал это тем более легко, что они висели на его тощей фигуре, как на вешалке.

В эту же ночь все сказочные запасы продовольствия, оставленные им на кухне, напоминавшей по температуре холодильник, были украдены. Украли их, вероятно, голодные люди; кто был сытым в эту пору – только проходимцы да жулики. Но все равно тащить у дистрофика-ленинградца было уж очень жестоко.

Однако Шварц не ожесточился, успокоил жену, которая перенесла эту кражу как бедствие, и сел писать пьесу».

Сам писатель сделал в дневнике такую запись:

«…с утра 1 января 1942 года уселся я за работу. Писать пьесу «Одна ночь». Я помнил все. Это был Ленинград начала декабря 1941 года. Мне хотелось, чтобы получилось нечто вроде памятника тем, о которых не вспомнят. И я сделал их не такими, как они были, перевел в более высокий смысловой ряд. От этого все стало проще и понятней. Вся непередаваемая бессмыслица и оскорбительная будничность ленинградской блокады исчезли, но я не мог написать иначе и до сих пор считаю «Одну ночь» своей лучше пьесой: что хотел сказать, то и сказал».

В те дни 1942 года Большой драматический театр имени Максима Горького находился в Кирове. Заведующему его литературной частью Леониду Малюгину очень понравилась новая пьеса Шварца. «Одну ночь» начали воодушевленно готовить к постановке. Назначили режиссера, распределили роли. Художник подготовил эскизы костюмов. Но репетиции не начинались. Ждали одобрения из Москвы, а ответа из Комитета по делам искусств все не было.

Потом, уже в Москве, выяснилось, что высокие театральные начальники пьесу зарубили. И так объяснили свой отказ на постановку – «величественная блокада Ленинграда должна быть воплощена в жанре монументальной эпопеи, а в пьесе «Одна ночь» отсутствует героическое начало, ее герои – маленькие люди, и этот малый мир никому не интересен».

Леонид Малюгин потом спрашивал у Шварца, почему он не возражал чиновнику во время обсуждения? И знаете, что ответил автор пьесы? «Спорить с ним – это все равно что возражать репродуктору». Не зря говорили, что переделывать пьесы Шварц не умел. Он умел только писать, «прятал в стол отвергнутое произведение и, пережив аварию, принимался за следующее».

Опубликована «Одна ночь» была только в 1956 году в единственном прижизненном сборнике «Тень» и другие пьесы». А поставлена на сцене еще почти через двадцать лет – в 1975 году в Ленинградском театре комедии…

Шварцу пришлось пережить в своей жизни многое. Но друзья считали, что самыми трудными были именно годы эвакуации. Хотя ему и так всегда приходилось как-то вмещаться между «все» и «ничего». И в Киров он приехал «с естественной радостью человека, обманувшего собственную смерть, ускользнувшего от нее в самый последний момент». Но жил только мыслями о своем городе, испытывая неизбывную боль за него. Стремился туда вернуться. В письмах говорил постоянно: «Все больше и больше склоняюсь к мысли ехать в Ленинград, несмотря ни на что». И добавлял со свойственной шутливостью: «Умирать – так с музыкой и в компании».

Шварцу и Екатерине было тяжело не только морально. Не хватало элементарного. И все же они приютили у себя жену и двоих детей находившегося в лагере друга – поэта Николая Заболоцкого. И помогали его семье всем, чем могли.

Вдали от Ленинграда работалось тяжело. Хотя были написаны две пьесы, сказка для кукольного театра, Шварц продолжал начатую работу над «Драконом». А в письмах сетовал: «Я тут сделал открытие, мелкие периферийные неприятности хуже артобстрела. Они бьют без промаха. Если не верите – приезжайте к нам и поживите зиму-другую. Не могу я тут больше писать. Хочу писать в боевой обстановке».

В январе 1944 года, когда писатель находился уже в Сталинабаде (сегодня это город Душанбе), он писал в дневнике: «…не могу сейчас понять, куда девалась прежняя уверенность, что вот-вот, сейчас-сейчас все будет хорошо». В Сталинабад Шварца уговорил приехать его друг, режиссер Ленинградского театра комедии Николай Акимов. Он считал писателя душой театра. И хотел, чтобы Евгений Львович был рядом с единомышленниками. В Средней Азии ему и правда дышалось легче. Удалось завершить пьесу «Дракон», сложная судьба которой хорошо всем известна…

И однажды наступил долгожданный день, когда писатель сделал такую счастливую запись в своем дневнике: «…итак, после блокады, голода, Кирова, Сталинабада, Москвы я сижу и пишу за своим столом у себя дома, война окончена, рядом в комнате Катюша». Шло лето 1945 года. Впереди писателя ждали новые испытания…



https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-10-06/15_1098_leningrad.html

завтрак аристократа

Наталья Лебедева Чичиков, Бендер или дон Корлеоне - на кого похож ваш босс 07.10.2021

Мировая литература - кладезь характеров и ярких образов, врезающихся в память. При желании среди них можно найти близнеца, двойника или пародию на любого живого человека. На этот раз вдохновленные литературной классикой россияне попытались определить, на каких литературных героев больше всего похожи их начальники и с каким произведением они могли бы сравнить атмосферу на работе.

 Фото: Кадр из фильма "Золотой теленок" Фото: Кадр из фильма "Золотой теленок"
Фото: Кадр из фильма "Золотой теленок"



Лидером народного рейтинга, составленного сервисами Работа.ру и ЛитРес, стал Павел Иванович Чичиков. 16 процентов опрошенных отметили, что их начальник очень похож на известного махинатора из романа Николая Гоголя "Мертвые души". Чичикова и начальников роднят такие качества, как расчетливость, жадность и способность к манипуляции.

Второе место с отставанием всего в один процент, который можно списать на статистическую погрешность, занял еще один умелый и удачливый манипулятор и авантюрист Остап Бендер, главный герой "12 стульев" Ильфа и Петрова. И вновь самым ценным качеством для этого типажа начальников оказалась расчетливость.

Но, к счастью, не только она. Босс, по мнению россиян, также должен быть умным и справедливым. Этими качествами в полной мере обладает бронзовый медалист Шерлок Холмс - детектив, придуманный Артуром Конан Дойлом. Каждый десятый сравнил своего начальника с Безумным Шляпником из "Алисы в Стране чудес". Этот герой, по мнению россиян, глупый, но находчивый авантюрист. Столько же опрошенных считают, что их босс - альтер эго Большого брата из известной антиутопии "1984" Джорджа Оруэлла, его характеризуют как строгого и несправедливого манипулятора (34%).

В топ-10 главных типажей начальников также попали умный, авторитетный и расчетливый дон Карлеоне ("Крестный отец", Марио Пьюзо), а также строгая и расчетливая манипуляторша Миранда Пристли ("Дьявол носит Prada", Лорен Вайсбергер).

Шести процентам опрошенных, видимо, совсем не повезло с начальством, потому что они сравнили своего босса с одним из самых популярных злодеев - Волан-де-Мортом из серии книг о Гарри Поттере, отметив его злость, жадность и стремление манипулировать. Еще пять процентов описывают своих начальников как ленивых, глупых и жадных, сравнивая их с Обломовым из одноименной книги Ивана Гончарова. Повезло тем четырем процентам, чей босс похож на Альбуса Дамблдора - умного, справедливого и доброго директора Хогвартса, Школы Чародейства и Волшебства.

Несмотря на то, что большинство опрошенных считают своих начальников расчетливыми манипуляторами, 48 процентов признались, что им нравится типаж их руководителя. Чаще всего об этом говорили те, чьи начальники похожи на Шерлока Холмса, Большого Брата, дона Корлеоне, Альбуса Дамблдора и Остапа Бендера. Недостижимой мечтой для многих остается босс, похожий на Робин Гуда. А каждый десятый мечтает заполучить в начальники фею-крестную из "Золушки".

С главными типажами начальства разобрались. Осталось узнать, с каким произведением россияне чаще всего сравнивают обстановку на работе. И тут есть, над чем призадуматься. Самый популярный ответ - со сказкой "Алиса в Стране чудес" Льюиса Кэрролла. Кто-то отметил, что их рабочие будни похожи на действие комедии "Горе от ума" Александра Грибоедова, другие выделили "Войну и мир" Льва Толстого, третьи указали, что у них в офисе обстановка, как в повести "Трое в лодке, не считая собаки" Джерома К. Джерома. Настораживает, что у пяти процентов опрошенных не офис, а настоящий "Бойцовский клуб" Чака Паланика.



https://rg.ru/2021/10/07/chichikov-holms-ili-don-korleone-na-kogo-pohozh-vash-boss.html

завтрак аристократа

Г.Медведева "И начала функционировать родственная судебная лавочка" 2017 г.

Мировой судья о развале судопроизводства после октября 1917 года



По рассказу о выселении большевиков из особняка Матильды Кшесинской читателям "Родины" уже известен яркий стиль воспоминаний ("Революционные дни 1917 года") мирового судьи 58го участка Петрограда Михаила Гавриловича Чистосердова1  https://rg.ru/2017/07/12/rodina-osobniak-matildy-kshesinskoj.html   . В публикуемой ниже впервые небольшой части этих мемуаров освещен период после октябрьских событий 1917 года. Автор рассматривает происходящее с позиции представителя судебной власти, крах которой происходил на его глазах.


Териокское Реальное училище. Выпускники 1934 г. (стоят). Сидят преподаватели, слева направо: В.П. Голубев, А.А. Бебинг, диакон А. Быстровский, прот. М. Орфинский, П.А. Янушевич, В.Н. Познинский, Е.Н. Вальман, М.Г. Чистосердов (сидит второй справа), Л.Б. Экземплярова.
Териокское Реальное училище. Выпускники 1934 г. (стоят). Сидят преподаватели, слева направо: В.П. Голубев, А.А. Бебинг, диакон А. Быстровский, прот. М. Орфинский, П.А. Янушевич, В.Н. Познинский, Е.Н. Вальман, М.Г. Чистосердов (сидит второй справа), Л.Б. Экземплярова.


Декретом Совнаркома от 22 ноября (5 декабря) 1917 г. упразднялись все существующие в России судебные учреждения, действие института мировых судей приостанавливалось до замены этих судей местными судами. Меры по претворению декрета в жизнь начались незамедлительно. С ноября по декабрь 1917 г. вся старая судебная система России была сломана сверху донизу - от Правительствующего Сената до мировых судов[2].

Дошла очередь и до автора воспоминаний. "Кончена любимая работа, прервалась деловая жизнь. Впереди - изгнание из отечества, нужда и скитания!.."[3] - так сам автор резюмировал происходящее. 1 декабря 1917 г. представители новой власти освободили Чистосердова от исполняемых обязанностей, заменяя профессионального судью "голенищным интендантом" без какого-либо образования, но с "правильным", "революционным" сознанием, сочетавшимся со страстной тягой к немедленному личному обогащению. Корни советской коррупции - они родом уже из 1917 года, и алчный "народный судья" был далеко не последним в устойчивой традиции брать взятки и злоупотреблять служебным положением. Безупречно чистые издали советские идеалы при ближайшем рассмотрении имели многочисленные родимые пятна свергнутого "проклятого старого режима".

Хранятся воспоминания Чистосердова в ГА РФ (Ф. Р-5777). Фрагмент публикуется по современным правилам орфографии с сохранением стилистических особенностей. Подзаголовки даны редакцией.

Революционные дни 1917 года

Но не долго пришлось отправлять правосудие, Учредительное собрание, это всеми страстно желаемое и ожидаемое учреждение, по целому ряду причин не могло быть скоро созвано; сроки созыва его все более и более отдалялись.

Над измученною страной сгущались зловещие тучи. Вся родная земля сделалась какой-то сплошной говорильней; все говорили, требовали, стращали, реформировали. Никому не хотелось работать. Временное Правительство, под ревнивым контролем Совета рабочих и солдатских депутатов, лишено было власти и свободы распоряжения.

Непрерывная смена министров не вносила порядка в систему управления. Крайнее положение народных масс, особенно после июльского вооруженного восстания, неудачи воинского наступления, полумеры и позерство А.Ф. Керенского, и, наконец Съезды, советы, союзы, совещания без конца... все это показывало, что родина живет нездоровой, лихорадочной жизнью. Врачей было много, да система лечения была разная, а посему для вольного вредная.

Наконец, октябрьские дни, свержение Временного Правительства, расстрелы юнкеров, бегство главы Правительства Керенского, и окончательное водворение власти большевиков.

Мы, мировые судьи, продолжали именем Временного Правительства России отправлять правосудие.

Стали ходить упорные слухи, что большевики готовят нам удар и медлят только потому, что вербуют кадры своих судей.

В конце ноября вооруженные летучие отряды большевиков стали посещать камеры мировых судей и снимать буржуазный суд.

Мой черед наступил 1 декабря 1917 г. Я только что закончил разбор дел в зале заседаний, вышел в свой служебный кабинет для подписи текущей корреспонденции.

Вошел рассыльный и дрожащим голосом доложил: "пришли". Не было сказано, кто, зачем, - было ясно, что пришли большевики. Я снял судейскую цепь и вышел в зал заседаний.

Там находилось пять вооруженных людей. Четверо из них были одеты в штатское платье, а один в форме солдата.

Я спросил: "Что вам угодно, граждане"?

Высокий, тощий юнец, по внешнему виду почище остальных, объявил, "что они, от имени рабочей власти, пришли взять от меня судебную камеру.

- Если бы вы, гражданин, вздумали оказать сопротивление, то - юнец внушительно добавил, - мы принуждены будем применить силу".

В ответ я заявил, что во имя закона протестую против насилия, что власти большевиков не признаю, но что сила на их стороне - пусть творят волю их пославших.

Юнец указал мне на солдата, которому я должен сдать должность, ценности и судебное производство.

Я пригласил солдата в кабинет, а юнец с остальными пошел в канцелярию, предупредив меня, что он желает беседовать с канцелярскими служащими в мое отсутствие.

Интендант делает карьеру

Беседа свелась к тому, что большевики предложили наличному составу канцелярии остаться на службе у новых большевистских судей, обещая при этом все земные блага.

Все служащие, в том числе и рассыльный, заявили, что служить большевикам не будут, что сейчас же прекращают работу. Разговоры и уговоры длились долго, но все мои сотрудники в этот тяжелый день сохранили свое лицо и вместе со мной оказались выброшенными со службы.

В кабинете мной была начата сдача дел своему преемнику.

На вопрос, как фамилия, какой национальности и чем занимался ранее новый судья, я получил в ответ: что зовут его Отто Мюнстер, что он эстонец, что заведовал голенищным отделом в окружном интендантском складе.

- Вы - юрист по образованию?

- Нет.

- Какое училище окончили?

- В деревенской школе отучился две зимы.

- Занимались раньше судебной практикой?

- Нет, вот только после переворота меня товарищи интенданты выбрали в полковой суд.

- Вы большевик?

- Нет, Боже меня сохрани! Я старший унтер-офицер, а по убеждениям социалист-революционер. Еще перед Рождеством вступил в партию, знаю всю программу. Наша партийная программа большая; больше тридцати страниц. Многие товарищи несколько раз держали испытание, а я так одолел сразу.

- Ну, что же, хорошо знаете всех своих партийных вождей?

- Да.

- Видели ли бабушку русской революции, Брешко-Брешковскую[4]? Как Вы к ней относитесь?

- Да она воровка!

- Как, воровка? - воскликнул я изумленный.

- Из Америки Брешковской прислали два миллиона рублей для партийных нужд, а она деньги присвоила себе, на автомобилях разъезжает, ведет праздную роскошную жизнь.

- Откуда Вы это знаете? Не стыдно ли Вам, ее внуку, говорить такие гадости. Ее страдальческая жизнь, личное счастье - все было отдано народу, а Вы говорите, что Брешковская воровка!

- Да я не сам сочинил, в нашей партийной газете уже больше месяца тому назад было об этом напечатано, а Брешко-Брешковская до сих пор ни гу-гу, молчит... Стало быть - верно, если не возражает.


Интерьеры первых заседаний новой судебной власти мало походили на нынешние.
Интерьеры первых заседаний новой судебной власти мало походили на нынешние.


Солдат цену олову знает


Приступили к сдаче и приемке денежной кассы, ценностей по наследственным делам, вещественных доказательств по уголовным делам.

Мой интендант сказался тут весь. Подписывал документы не читая, спрашивал лишь, в каком месте прикажете, - принимал деньги не считая, но зато, когда рассыльный принес из кладовой и положил на пол мешок с двумя пудами олова (вещественное доказательство по уголовному делу), Мюнстер вскочил со стула, поднял мешок с пола, переспросил, сколько олова по весу, поинтересовался, где это олово хранилось, выразил изумление, что такая ценность лежала в кладовой и тотчас же попросил рассыльного олово положить в шкаф в судейском кабинете, в котором у меня хранились книги законов. Шкаф запер на ключ, который положил в карман.

Время было военное: свинец и олово в продаже стоили дорого; интендантский солдат хорошо знал цену металла.

Мюнстер, видя мое грустное настроение, по-своему старался меня утешить: "Не горюйте, гражданин судья! Ведь это только временно от вас взяли судебное дело; недели на три, на четыре. Мы хорошо сознаем, что не наше это дело заниматься судом, у нас есть более важные обязательства; нам, партийным работникам, нельзя разбрасываться по мелочам".

Окончил сдачу, вышел в канцелярию, поблагодарил своих благородных сотрудников за работу и самоотверженность, пожелал успехов и лучших дней, с каждым в отдельности попрощался.

Тяжело было, нервы натянуты, не хотелось перед Мюнстером давать волю своим чувствам. Оделся, взглянул последний раз на помещение, где работал, которое лично устроил и к которому привык, и поплелся домой.

И когда через полчаса ко мне на квартиру пришел судебный рассыльный, принес собственную мою судейскую цепь, книги законов и, передавая их, сказал: "Если я чем-нибудь могу быть Вам полезен, господин судья - то прикажите, во всякое время, все сделаю"! Я не выдержал: крепко его обнял и, разрыдавшись, убежал в другую комнату.

Кончена любимая работа, прервалась деловая жизнь. Впереди - изгнание из отечества, нужда и скитания!..

Погорел на купце



Интересна судьба моего преемника народного судьи Отто Мюнстера. Голенищный интендант судебное дело повел на коммерческих основаниях. Секретарем у него оказался его двоюродный брат - другие канцелярские служащие также были из близких людей.

И начала функционировать родственная судебная лавочка. Всякий проступок, каждое обращение к народному суду было таксировано - за все нужно было платить в пользу судьи и его помощников.

Оправдание и обвинение, присуждение и отказ - все можно было иметь за определенную мзду.

И работала компания ровно два месяца.

Сорвалось на пустяке: поступил в народный суд протокол о спекуляции на какого-то купца. Большевики - народ серьезный, наказания жестокие, и начался торг между судьей и обвиняемым о не вменении купцу его проступка. Пришли к соглашению за определенное вознаграждение, довольно большое, - купец получил постановление судьи об его невиновности.

После расчета узнал купец, что заплатил дорого, что за подобное же дело, у того же Мюнстера, сосед по рынку уплатил в три раза меньшую мзду.

Решил просить у Мюнстера излишне полученное, грозил при невозвращении денег донести на него в верховный трибунал как на взяточника.

Но Мюнстер нрава был крутого, строгого, никаких возвратов не признавал, а в угрозу купца не верил.

Донес купец куда следует на Мюнстера, обвиняя его во взяточничестве и вымогательстве.

И налетели на Мюнстера товарищи-следователи и обнаружили проделки гражданина судьи и его сообщников.

Мюнстер был предан суду в народном трибунале.

И выяснилось, что товарищ Мюнстер тридцать три тысячи рублей собрал в свою пользу - с судящихся за свой недолгий судейский век.

Народный трибунал приговорил Мюнстера - к тридцати трем годам тюремного заключения - по одному году за каждую тысячу.

Председатель трибунала свой соломоновский приговор сопровождал следующей сентенцией: "Позор несмываемый, сам подсудимый должен бы расправиться с собой, уничтожив себя; но так как он этого не сделал - то народный суд надеется, что в течение тридцати трех лет осужденный поймет мерзость своего проступка и вынесет сам себе справедливый приговор".

ГА РФ. Ф. Р-5777. Оп. 1. Д. 816. Л. 128-142.


1. Медведева Г. А Ленин успел съехать до суда... Как большевиков летом 1917 года выселяли из особняка Матильды Кшесинской // Родина. 2017. N 7. С. 110-117.
2. Вострышев М.И. Повседневная жизнь России в заседаниях мирового суда и ревтрибунала. 1860-1920е годы. М.: Молодая гвардия, 2004. С. 23.
3. ГА РФ. Ф. Р-5777. Оп. 1. Д. 816. Л. 139.
4. Брешко-Брешковская Екатерина Константиновна (1844 - 1934) - русская революционерка, активно участвовавшая в создании партии эсеров. В 1917 г. энергично поддерживала А.Ф. Керенского.


https://rg.ru/2017/11/02/rodina-sudia-chistoserdov.html

завтрак аристократа

Надежда Ивановна Голицына Воспоминания о польском восстании 1830-31 гг. - 11

Н.И. Голицына (1796-1868) — дочь камердинера Павла I, графа И.П. Кутайсова и сестра командира русской артиллерии А.И. Кутайсова, погибшего в Бородинском сражении; оказалась невольной свидетельницей Варшавского восстания и последовавших за ним военных действий.


Начало см.
https://zotych7.livejournal.com/2910859.html и далее в архиве




ГЛАВА 15. От 10/22 мая 1831 года до сражения на Понарских горах

Я проделала весь путь без помех, но это была игра случая, потому что лица, покинувшие Ригу сутками позже меня, оказались задержаны на две недели в карантине в Нарве. Такая участь постигла кн. И. Голицына и кое-кого из моих людей. Холера была уже возле Риги, а я нисколько об этом не догадывалась. Я и в дороге не думала об этом и всем, кто меня расспрашивал, чистосердечно говорила, что в Риге, которую я только что покинула, и речи нет о холере. Я путешествовала довольно скоро, хотя и давала себе отдохнуть по мере необходимости. Однако в Стрельне я не нашла лошадей, и мне пришлось задержаться и провести там ночь. Я приехала в Петербург только 14/26 <мая> в 9 часов утра. Мне надлежало проехать значительное расстояние от заставы до Арсенала, возле которого я должна была поселиться, и я имела время рассмотреть город. Признаюсь, что несмотря на красоту зданий, широкие улицы, каналы и пр., наружность его мне не понравилась. Он показался мне безлюдным, а дома, из-за непомерной ширины улиц, показались низкими. Будучи еще полна воспоминаний о Варшаве, о Риге, чем дольше рассматривала я то, что было пред моими глазами, тем живее представлялись мне города Германии и кварталы Парижа, где я бывала, и тем ниже оценивала я Петербург. Вид его не только не изумил меня, но показался мне холодным. Та часть города, через которую я проезжала, не будучи торговою, была неприятно пустынной. Позже, когда я сделалась жительницей Петербурга, я смогла убедиться, что первые впечатления не обманули меня.

Меня ждали у моего дядюшки, г-на Казадаева [91]([91] Казадаев Александр Васильевич (1781 — 1854), тайный советник, сенатор, статс-секретарь. Директор Горного кадетского корпуса (1804—1813), обер-прокурор Сената (1821), управляющий Департамента податей и сборов (1826). С 1829 г. действительный член Российской академии. Был женат с 1798 г. на Надежде Петровне Резвой (1775—1828), тетке Н.И. Голицыной.), матушкина свояка, где и я, в свою очередь, ожидала найти и нашла совершенно дружеский прием. Я поселилась в его доме. Этот превосходный родственник уступил мне свои покои, а сам занял три небольшие комнаты, которые пустовали, потому что его сыновья находились тогда в армии. Едва устроившись, я послала уведомить о моем приезде моего дядюшку г-на Резвого , матушкина брата, и скоро моя гостиная наполнилась. В Петербурге у меня есть родственники, с которыми я не была знакома. Меж родными знакомство делается быстро, и скоро мои кузены и племянники сделались у меня своими людьми. Все радовались, что я избегнула большого несчастия. Я же, в свою очередь, наслаждалась тем, что могу свободно дышать, находясь в кругу родных, после того, как подвергалась столь многим опасностям и проделала такой путь, полный тревог всякого рода. Я могла, наконец, узнавать достоверные известия из армии и регулярно писать ко кн. Александру. Желая представиться Ее Величеству [93]([93] Александра Федоровна (урожд. принцесса Прусская Фри дерика -Луиза - Ш арлотта - Виль -гельмина, дочь прусского короля Фридриха-Вильгельма III) (1798-1860), с 1 июля 1817 г. супруга Вел. Кн. Николая Павловича, с 1825 г. Императрица. ), я обратилась для того к статс-даме кн. Волконской [94]([94]Волконская (урожд. кнж. Волконская) Софья Григорьевна (1786—1868), светл. княгиня (1834), статс-дама (1832). Жена П.М. Волконского.), но в ответ получила лишь отказ. Двор недавно переехал в Петергоф, Государыня была в ожидании ребенка, и мне изволили ответить, что Ее Величество никого не принимает. Какова бы ни была причина, то ли тогда в самом деле не бывало представлений, то ли на варшавян смотрели косо и не допускали их ко Двору, но не скрою, я была чувствительна к этому отказу. Хоть я и не видала в том ничего личного, будучи слишком мало известна и слишком незначительна, чтобы угодно было целить таковыми стрелами именно в меня, я, однако же, с грустью думала, что хотя мы были только жертвами, на нас глядели, как на виновных, и что вовсе не интересуясь подробностями, касавшимися Великого Князя и княгини, даже не желали видеть лиц, которые были столь близки к Августейшим страдальцам. Кто лучше меня мог дать точные сведения про роковую варшавскую ночь, про весь наш печальный поход? Сообщить интересные подробности про катастрофу, известные только очевидцам и неведомые Двору? Князя И. Голицына постигла та же участь: он просил позволения представиться и получил отказ. Итак, смирившись со своею участью и набравшись терпения, мы решились остаться на некоторое время в Петербурге и ожидать последующих событий.

У меня были знакомые дамы, которых я поспешила посетить. Княгиня С. Трубецкая [95]([95] Трубецкая (урожд. Вейс) Софья Андреевна (1796—1848), княгиня, вторая жена кн. Василия Сергеевича Трубецкого (1776—1841), генерала от кавалерии, члена Государственного Совета, сенатора.) была одной из первых. Она приняла меня как сестра, пригласила к обеду и живо расспрашивала про варшавское дело, выражая признательность за дружбу, которую я не переставала выказывать ее брату, офицеру Уланского полка Великого Князя и нашему спутнику по несчастию. Я хорошо себя чувствовала в обществе кн.Трубецкой. Она приятная особа, умна, красива, с прелестным характером, с оживленною беседою. Будучи матерью многочисленного семейства, она казалась даже красивее очаровательных детей, окружавших ее. Я часто видалась с нею, а так как она жила прежде в Варшаве, то мои рассказы были ей вдвойне интересны. У меня было небольшое собранье рисунков, сделанных Килем, это были портреты многих лиц из варшавского общества, притом некоторые в смешном виде, что не мешало их поразительному сходству. Мы много веселились, разглядывая их с кн. Трубецкою, они служили как бы картинками к моим рассказам. Княгиня даже попросила показать их Государыне, уверяя, что это весьма Ее позабавит. Я подчистила некоторые надписи, которые могли быть неучтивы, и отдала княгине свою коллекцию. Государыня так веселилась и нашла сходство столь отменным, что Ей угодно было спросить, не желаю ли я дать Ей копию с одного из этих портретов (то был портрет Забоклицкого, камергера и церемониймейстера). Я поспешила предложить Ей подлинник, что и поручила кн. Трубецкой.

Среди особ, встреченных мною в Петербурге, я имела невыразимое удовольствие снова увидать г-жу Шимановскую [96]([96] Шимановская (урожд. Воловская) Мария (1789—1831), польская пианистка и композитор, и ее сестра Воловская Казимира (?—1885). Жили в Петербурге в 1827—1831 гг., пианистку, и ее сестру Казимиру. Обе дамы, которых я знала и столь часто видала в Варшаве и с которыми была столь близка, в момент мятежа находились в Петербурге. Я писала к ним из Высоко-Литовска, из Курляндии, из Риги, и эти непрерывные, сквозь события, письменные сношения, эта переписка, неподвластная революциям, предшествовала нашему свиданию. Мы встретились, как встречаются после разлуки, и наша взаимная дружба нимало не пострадала от злого духа суждений, что разорвал так много связей и разделил столько семейств. Встреча с ними целиком перенесла меня в Варшаву. Мы вместе занимались музыкой. Ничто не напоминает о прошедшем сильнее, чем давно знакомые звуки. Мы переиграли весь наш репертуар. Старые романсы, куплеты, прекрасные concerti *(* Концерты (итал.) (Прим. публ.) Гуммеля [97]([97] Гуммель Иоганн (1778—1837), австрийский пианист и композитор.), ноктюрны Фильда [98]([98] Фильд Джон (1782—1837), ирландский композитор и пианист. С 1804 г. жил в Петербурге.) заставляли меня позабыть на миг печальную катастрофу, жертвою которой я чуть было не сделалась. Г-жа Шимановская даже устроила для меня небольшой вечер и была столь любезна, что сделала вариации к плохому романсу, который я когда-то сочинила, переложив его для нескольких голосов. Ее дочь Целина [99]([99] Шимановская Целина (1812—1855), впоследствии жена польского поэта А. Мицкевича (1798-1855) пела его своим красивым голосом, ей вторили г-жа Шишкова и г-н Прежинский, сама г-жа Шимановская играла на фортепьяно. У нее я встретила кн. Максимилиана Яблоновского [100]([100] Яблоновский Максимилиан (1785-1846), князь, тайный советник, обер-гофмейстер. Был женат на кнж. Терезе Любомирской (1793— 1847)., и мы были взаимно рады увидаться вновь. Несчастие сближает людей. Бедный князь оставил жену и детей в Варшаве, а сам, когда вспыхнул мятеж, находился в своем волынском имении. Он отправился в Петербург, где был задержан медленным ходом событий. Он не имел возможности соединиться с семейством, но мог, по крайней мере, получать известия через Берлин, именно таким образом доставлялись письма из Петербурга в Варшаву. Я сообщила ему все, что знала касательно его родных. Он часто посещал меня во время моего пребывания в Петербурге.

В ожидании вестей от кн. Александра я посетила гробницу Императора Павла — благодетеля моего семейства, могилы тетушки [101([101]|Казадаева (урожд. Резвая) Н.П.]), бабушки [102]([102] Резвая (урожд. Кукина) Анна Дмитриевна (1734-1801) — бабушка Н.И.Голицыной.) и Невский монастырь. Я также возобновила прежние знакомства. Г-н Опочинин, которого я покинула в Брестовице, часто приезжал ко мне обсуждать бесконечный польский вопрос. Как и я сама, он был в тревоге: его сын [103]([103] Опочинин Константин Федорович (1808— 1848), с декабря 1831 г. корнет л.-гв. Конного полка. Флигель-адъютант (1840); полковник Свиты Его Императорского Величества.) находился в армии. Я поспешила навестить г-жу Шахматову [104]([104] Шахматова (урожд. Ланская) Людмила Васильевна (1799—1834), жена Александра Николаевича Шахматова (1797—1859), камергера, действительного статского советника.), урожд. Ланскую, которую хорошо знала в Варшаве, откуда она уехала перед самой революцией. Она ввела меня в дом своих родителей [105]([105] Ланской Василий Сергеевич (1753—1831). В Отечественную войну действительный тайный советник, заведовал Главным интендантским управлением. Генерал-губернатор Герцогства Варшавского (1813), президент временного правительства Царства Польского (1815), член Государственного Совета (1816), управляющий Министерством внутренних дел (1823—1828). Был женат на Варваре Матвеевне Пашковой (? —1831). Их дочери: Людмила за Шахматовым, Анна (1793—1868) за кн. Александром Борисовичем Голицыным, Софья (1796-1877) и Варвара (1800-1881) -фрейлины.) , где меня очень ласково приняли. Это был один из приятнейших домов, какие я знала. Добрейшей души старик-отец, превосходная мать, четверо сестер, соперничавших в уменьи нравиться, обилие гостей, никакой принужденности, никакого этикета, утонченное воспитание, просвещенный ум, учтивость и гостеприимство прежних времен, сердечность, столь редкая в Петербурге, составляли очарование этого семейства. Нежность, царившая меж сестрами, была примерною, они, казалось, имели одну душу, и эта душа излучала то, что привлекало к ним друзей. Они умели соединять священное чувство патриотизма с христианскою любовью и негодуя, как и все мы, на польскую измену, не отвергали, однако, поляков, которых знали прежде. Их гостиная был убежищем для поляков, но они умели отличить предателя от несчастного, опечаленного неверностью своих сограждан. Быть может, иной раз их снисходительность бывала излишнею, но сей недостаток зависел от их характера, а не от суждений, они по природе своей были добры и ласковы.

У них я встретила кн. Любецкого, но я не заговорила с ним и едва ответила на его поклон. Еще недавно я видела его во Влодаве, когда, уполномоченный временным правительством, он явился представиться Великому Князю, прежде чем отправиться в Петербург. Я знала все предшествовавшие обстоятельства, следила за ходом революции, мне были вполне известны и тайные интриги кн. Любецкого, и дерзость его речей к Великому Князю, и его безумное самомнение, и его лукавство. Я знала его за одного из пособников всего, что замышлялось в Польше, за одного из усерднейших сторонников мятежа, за одного из первых действующих лиц ночи 17/29 ноября, наконец, за представителя нового правительства, за первого, кто подал свой голос за арест Великого Князя, и мне невозможно было преодолеть неприязнь, которую он мне внушал. Будучи почти во главе движения, этот дважды изменник рассудил затем, что придется дать ответ, и чтобы благополучно выйти из положения, он добился от временного правительства назначения уполномоченным при Государе, т.е. в случае, если бы он был плохо принят как уполномоченный, он мог бы сказать (что он и сделал), будто принял это поручение только для того, чтобы покинуть Царство Польское, что будучи рожден в России и воспитан в кадетском корпусе, он гораздо более русский, чем поляк. Не предпочтительнее ли откровенные мятежники, нежели изменники такого рода? Известно, каким образом был он принят при Дворе (как министр финансов Царства Польского, а не как депутат), но ловкий интриган, он добился, что в Петербурге его терпели, потом он был допущен в общество, а позже назначен членом Государственного Совета.

Среди поляков, бывавших у Ланских, я встретила гр. Грабовского (Стефана) . Он был более чистосердечен, и если открыто говорил про наши неудачи, то не менее того спешил восхвалять наши успехи. Увы, в ту пору они не были еще особенно блестящими. Однажды там появился гр. Ланжерон [107]([107] Ланжерон Александр Федорович (Людовик- Александр) (1763—1831), граф, генерал от инфантерии. Французский эмигрант, на русской службе с 1790 г. Участник Отечественной войны. Новороссийский генерал-губернатор (1815-1823)., он подошел ко мне и спросил:»Как, вы уже не в Варшаве?» Это было забавно, и я рассмеялась. И. Озеров [108], ([108] Озеров Иван Петрович (1806-1880), дипломат, в 1830-е гг. чиновник русского посольства в Бадене.) коего я знавала в Париже и Варшаве, г-жа Гогель, семейство Танеевых, г-жа Архарова [109]([109] Архарова (урожд. Римская-Корсакова) Екатерина Александровна (1755—1836), кава-лерственная дама ордена Св. Екатерины, вдова Ивана Петровича Архарова (1744—1815), генерала от инфантерии, начальника Московского гарнизона (1796). — одна из моих давних знакомых, м-ль Сумарокова, семейство кн. Сергея Голицына [110]([110] Голицын Сергей Иванович (1767—1831), князь, действительный статский советник, камергер, член Гоф-интендантской конторы. Был женат на Елизавете Васильевне Приклонской (1770-1847)., состоящее в родстве с моим мужем, кн. Наталья Куракина, г-жа Храповицкая, графиня Остерман, г-жа Веревкина, Софи Моден, гр. Орлова [111]([111] Куракина (урожд. Головина) Наталья Ивановна (1768—1831), княгиня, вдова Алексея Борисовича Куракина (1759—1829), действительного тайного советника, канцлера всех российских орденов. Храповицкая (урожд. Деденева) Софья Алексеевна (1786—1833), кавалерственная дама ордена Св. Екатерины. Жена М.Е. Храповицкого. Остерман-Толстая (урожд. кнж. Голицына) Елизавета Алексеевна (1779—1835), графиня, жена Александра Ивановича Остермана-Толстого (1773—1857), генерал-адъютанта, генерала от инфантерии. Возможно, Веревкина (урожд. Кандалинцова) Аграфена Федоровна (1790—1869), вдова Николая Никитича Веревкина (1766—1830), генерал-лейтенанта, коменданта Москвы (1821— 1830). Моден Софья Гавриловна (1804—1884), графиня, с 1837 г. вторая жена кн. Валентина Михайловича Шаховского (1800—1850), статского советника. Орлова (урожд. Жеребцова) Ольга Александровна (? —1852), графиня, с 1826 г. жена А.Ф. Орлова.), г-н Обресков были те особы, коих я много раз видала во время моего пребывания в Петербурге. Они были отменно доброжелательны ко мне, в их глазах я была интересною жертвою.

Все наши разговоры касались польских дел. Все ожидали решительного удара. Аюди мыслящие хорошо видели, что для нас положение вещей было не блестяще, что возмущенная Литва много препятствовала окончанию уже слишком затянувшейся войны. Все пребывали в печальной неуверенности, которую нисколько не могли успокоить жалкие бюллетени о военных действиях, которые посылал нам фельдмаршал, как вдруг получено было известие о сражении под Остроленкой. Казалось, это блестящее дело обещало близкий конец стольким несчастиям, но то ли наши герои не воспользовались, как это часто случается, своею победою, то ли фельдмаршал составил план, известный лишь ему одному, то ли Провидению угодно было затянуть урок, коль скоро мы недостаточно его усвоили, но сражение под Остроленкой, где наши войска, завладев мостом, могли бы преследовать неприятеля до Варшавы, не послужило к окончанию войны, но стало причиною к ее продлению. Генерал Гельгуд [112]( [112] Гелгуд Антоний (1790—1831), польский генерал, участвовал на стороне Франции в кампании 1812 — 1814 гг. Командир бригады польской армии Царства Польского. Участник восстания 1830—1831 гг.) (которого я знавала в Варшаве) с корпусом в 24 тыс. человек перешел границы Империи, соединился в Литве с мятежным войском, опустошил край и наступал на Вильну. Он был уже в 7 верстах, когда гвардия Вел. Князя Константина [113]([113] Отдельным Гвардейским корпусом в составе действующей армии в Польше командовал Вел. Кн. Михаил Павлович (1798-1848)., подошедшая из Гродно, под командованием ген. Куруты, бросилась навстречу неприятелю и после сражения на Понарских горах оттеснила его, спасла город и гнала Гельгуда до Ковно. То был решающий удар, поразивший литовскую гидру. Корпус Гельгуда был разбит, сам генерал убит своим адъютантом Дембинским, остатки корпуса какое-то время блуждали в лесах, потом были оттеснены в прусские пределы и, наконец, принуждены были сложить оружие. Словом, результаты той победы были значительны. Я получила вести от кн. Александра и перевела дух. Никогда не быв военным, по прихоти судьбы он побывал под обстрелом в Грохове, Остроленке и на Понарских горах, но к счастию, ядра пощадили его, равно как и холера, уже свирепствовавшая в армии.




завтрак аристократа

Никита Окунев Дневник москвича 1917–1920 Книга первая - 17

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2897322.html и далее в архиве


                                                                            1918 г.





1/14 февраля. Начался новый стиль, и продолжаются старые безобразия. Группа рабочих в 100–150 человек, конечно, по-красногвардейски вооруженных, назвавшихся анархистами, захватили купеческий клуб, якобы для «культурно-просветительных целей», и кстати обобрали находившихся в клубе посетителей, но не дочиста, а только на 1/3 оказавшихся у каждого денег.

Про украденные богатства из патриаршей ризницы говорят уже, что их было не на миллион, а на десятки миллионов и что ограбление произошло так, как будто охрана Кремля глядела на происходившее как на что-нибудь правомерное.


2/15 февраля. Хотя с переменой стиля праздник Сретения как бы прошел, и думали, что сегодня не дадут даже праздновать его в церквях, но сами Советы решили все-таки попраздновать. В чем другом, а в этом вопросе раскола не произошло; так велика любовь россиянина к безделью!

В Петрограде на улице обобрали итальянского посла: взяли бумажник, документы и сняли с него шубу, шапку и перчатки.

Увы! Алексеев разбит наголову и бежал будто бы в Новочеркасск, где он объявил, что и Новочеркасску угрожает близкая опасность от большевиков. А дальше слухи еще хуже, † Застрелился Каледин, а в Киеве банда хулиганов явилась к Митрополиту Владимиру, ограбили его, раздели, выгнали в Печерские горы и там убили. Обоим уже не житье было в такие «лукавые дни», как говорил покойный Владимир, но они были, безусловно, честные люди, честные и даровитые. Пускай политически они и не совсем были правы, но, Боже мой! — чего они не перенесли за последние годы, не желая изменить своих убеждений. Помяни их, Господи, во Царствии Твоем!


4/17 февраля. Киевская война продолжалась 12 дней. Убитых свыше 3.000 чел. В Астрахани казаки воевали с большевиками тоже почти 2 недели и в конце концов потерпели поражение. Там тоже много жертв. Вокруг Бобруйской крепости началось решительное сражение советских войск с польскими легионерами. Последние уже окружены со всех сторон большевиками. Дело тоже проигранное.

Назревают события под Ростовом н/Д. Румыны приближаются к Одессе.

В Туле революционный комитет обложил торговопромышленников контрибуцией в 3,5 млн. руб., на этой почве произошли волнения. Происходивший там 2-го февраля крестный ход был обстрелян, и даже ранен сам Епископ Ювеналий, возглавлявший процессию.

Троцкий назначен продовольственным диктатором.

В рев. трибунале судили «Утро России» и оштрафовали эту газету на 100.000 руб. Защищавший ее Н. П. Измайлов, между прочим, изрек большевикам: «Мне, например, ненавистна ваша власть. Я не верю, чтобы вы могли дать счастье не только Европе, как вы печатаете, но и России. Но в борьбе вашей с сепаратизмом России, с Керенским — я вас приветствую. Ибо Керенский, это — чахотка русской жизни, которая удушила бы страну. Большевистская же власть — спасительный тиф: ведь после тифа, если он не смертелен, организм крепнет.»

Грабят без конца и без разбора: дворцы, ризницы, особняки, клубы, богатых, бедных. Грабят анархисты, грабят вообще люди на автомобилях и с винтовками. Кто они? Бог их ведает. На днях ограбили мою мать, брата, его дочь — увезли ночью из кладовой все, что там было у них: шубы, одежду, платья, обувь — все «буржуйное» сбережение. Хорошо, что никто не видел этого ограбления, а то, спаси Бог, кого-нибудь еще убили бы при этом.

Несколько дней тому назад установилась хорошая морозная погода, продолжающаяся доныне. На московских улицах такое же безобразие: катакомбы замерзшей грязи и снега, все еще не убранные и представляющие для людей и лошадей настоящие капканы.


6/19 февраля. Война с немцами опять возобновляется. Генерал Гофман официально заявил нашему генералу Самойлову, остававшемуся в Бресте, что 18 февраля в 12 ч. дня оканчивается перемирие, и начинается снова состояние войны. Троцкий телеграфировал в Берлин «правительству германской империи», что предупреждение о конце перемирия должно быть сделано за 7 дней, а не за 2. Вообще Троцкий считает немецкую угрозу «бесчестным, даже с милитаристической точки зрения, образом действия» и «разбойничьей операцией», а потому войскам, находящимся (?!) на фронте, отдано распоряжение оказывать сопротивление разбойничьему набегу. Отдано распоряжение о приостановлении демобилизации. Бонч-Бруевичу приказано взять на себя руководство действиями по отражению германского наступления.

Принц Леопольд Баварский, главнок. против нашего фронта, отдал приказ по своим войскам, где говорится: «Мы наступаем на Россию не с завоевательной целью и не для получения там военной добычи, мы объяты стремлением водворить в Европе социальный порядок, так как Россия грозит стать источником заразы для всей Европы. Будем надеяться, что вся Европа и весь цивилизованный мир поймут, что немцы предпринимают теперь наступление и продолжают войну во имя защиты всеобщего европейского порядка.» К этому пока можно добавить, что немцы действительно завоевали и заняли уже Двинск, и идут слухи о высадке немецкого десанта в Ревеле и о занятии Луцка.

Житомир сдался большевикам. Ими окружен Ростов н/Д.

Сообщают, что в Государственном банке насчитали капиталов дома Романовых около 24 млн. Не так уж много, как принято было думать.

† Около ст. Оредеж Виндавск. дороги убит красногвардейцем бывший начальник штаба верх, главнок. генерал Янушкевич. Беднягу арестовали в Могилеве и препровождали в Петропавловскую крепость.

В «Известиях» крупнейший плакат: «В среду 20-го (7-го) февраля — день красной социалистической армии. Красная социалистическая армия — верное орудие в борьбе за революцию. Ее дисциплина — глубокое революционное сознание, ее силы — международное братство трудящихся и священная ненависть к капитализму.» Как говорится, комментарии излишни.


7/20 февраля. Встал с какими-то смутными, недобрыми предчувствиями, потому что всю ночь одолеваем был разными такими снами, которые, как говорится, — «не к добру», † И действительно: около 3-х часов дня получил известие о кончине своей матери. Она долго хворала. Кажется, нет такой болезни, которой бы она не перенесла за свою долгую жизнь. Ей почти 85 лет (родилась 24 сентября 1833 г., в дер. Чащи, Покровского уезда Владимирской губернии). Она еще 28 лет жила под крепостным игом, и все крестьянские работы, включительно с пашней, были ее обязанностью, чуть не до 35-летнего возраста. Одним словом, это была поистине трудовая жизнь, жизнь безропотная, снискавшая ей громадное уважение, прежде в крестьянском, а потом и в купеческом кругу. До последних часов своей жизни она сохранила моложавое лицо, отчетливый голос, ясные глаза, несогбенную фигуру, великолепную память и острый, пытливый и внимательный ум. В воскресенье она еще говорила со мной, интересуясь даже войной и последними событиями, но сегодня, когда я был у ней, около часу дня, она только грустно посматривала на меня и, может быть, даже не узнавала. Величайшей ее заботой было благополучие детей, внуков и правнуков. Только ихними радостями она и жила; только ихними скорбями и скорбела, хотя, вообще, была очень добра и ко всем добрым людям. Господь благословил ее очень большим потомством: 2 сына, дочь и по прямой линии 15 внучат и 11 правнуков обоего пола, из коих старшему уже 16 или 17 лет. Упокой ее, Господи, во Царствии Твоем Небесном, и да помолится она в Селениях Твоих за нас грешных.

В ночь с 18 на 19 февраля Ленин и Троцкий отправили в Берлин радиотелеграмму, заканчивающуюся такими историческими словами: «Совет народных комиссаров считает себя вынужденным при создавшемся положении заявить о своем согласии подписать мир на тех условиях, которые были предложены делегациями Четверного союза в Бресте», и вчера они получили уже такой ответ: «Сообщите письменно ваши условия нашему представителю в Двинске.» Двинск занят немцами в 5 ч. дня 18 февраля. Боя не было, гарнизон заранее разбежался, вывезти ничего не удалось. Немцы продвигаются дальше. Затем, есть известия, что шведским десантом заняты Аландские острова.

Ленин вчера в Таврическом дворце сообщил, что «немцы двигаются по всем фронтам: как на юг, так и на запад, и на север, от Румынского до Северного фронта. В настоящую минуту они уже около Валка».


8/21 февраля. Минск, Могилев и Режица заняты германскими войсками: Эвакуируется Витебск, Полоцк и Ревель. Австрийцы вступили в Броды «по мирному договору с Украиной».

О Керенском пишут, что он сейчас в Норвегии, в г. Христиании.

Все «мягкие» вагоны изъяты из железнодорожного движения, и они сдаются в ремонт «в целях упрощения их внутреннего убранства».

Декретом Нар. Ком. постановлено монополизировать на 5 лет и издать сочинения русских беллетристов, поэтов и критиков (всего 56 фамилий).

Хлеба все меньше, но за дорогую цену он находится, и теперь многие — уж не одни солдаты — стали промышлять таким делом: едут куда-нибудь в глубь России, купят там пуда 2 муки рублей за 40 и возвращаются в Москву, чтобы продать купленное за 200 или 300 р. И какие ни делают на них облавы, все-таки промысел этот развивается с каждым днем. «Мешочники» теперь в моде. У нас даже ночной сторож подал в домовой комитет прошение, в котором, ссылаясь на дороговизну жизни и невозможность существования с семьей на 250 р. в месяц, просит отпустить его, с сохранением содержания, «в мешочники на 6 дней».


9/22 февраля. Воззвания и воззвания без конца!

«К трудящемуся населению всей России: мы, Совет Нар. Ком., считаем, что сейчас революционная Россия не может взваливать на свои израненные (а кто, спросить, изранил-то?) плечи бремя новой войны, и, подписывая аннексионистский мирный договор, мы объявляем, однако, демобилизацию нашей армии и состояние войны с Германией объявляем прекращенным.» Дальше в воззвании говорится, что «расстроенные остатки наших войск почти без сопротивления отступили перед организованным натиском врага». И еще дальше, что «германский рабочий класс оказался в этот грозный час еще недостаточно решительным и сильным, чтобы удержать преступную руку собственного милитаризма». Воззвание заканчивается обычным призывом в Красную армию, и угрозой всем тем, кто не рабочий, не крестьянин, не солдат, что борьба с ними будет «до последней капли крови».

Затем другое воззвание, под особым заглавием: «Социалистическое отечество в опасности!» Тут уже говорится, что Совет Комиссаров постановил: «Все силы и средства страны предоставляются целиком на дело революционной обороны», в развитие чего предписывается всем советам и революционным организациям «защищать каждую позицию до последней капли крови»… «При отступлении уничтожать пути, взрывать и сжигать ж. д. здания, весь подвижной состав немедленно направлять на восток, в глубь страны. Все хлебные и продовольственные запасы, а равно и всякое ценное имущество, которому грозит опасность попасть в руки врага, должны подвергаться безусловному уничтожению.» Мобилизуются какие-то батальоны по линии «нового фронта» для рытья окопов, причем «все работоспособные члены буржуазного класса, женщины и мужчины, под надзором красногвардейцев должны работать в этих батальонах, а сопротивляющиеся будут расстреляны». И вообще, расстрелы вводятся в широких размерах, и к ним уже обречены: «неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы и германские шпионы», и т. д. и т. д., все в таком же страшном тоне. Те же песни поет и неутомимый Крыленко, да, пожалуй, еще попронзительнее самого Ленина с Троцким: «Борьба не на жизнь, а на смерть, беспощадная борьба, в которой нет отступления, нет отходов, в которой есть либо смерть, либо победа» (черта с два!). «Народную месть, народный террор должны мы противопоставить нашествию противника. И если нам удастся бросить навстречу сплоченные массы революционных граждан, которые не только по правилам военной стратегии, а из-за угла, всюду и везде, мелкими отрядами и крупными сражениями за каждое селение и за каждую улицу, за каждый дом в городах поднимут бой в нашей отчаянной гражданской войне, — нет силы, которую немцы могли бы противопоставить нам.» И т. д.

Для передышки от такой без войны воинственности, запишу о кончине турецкого экс-Султана Абдул-Гамида, царствовавшего с 1876 по 1910 г. и свергнутого с престола младотурками.

21 февраля немцами занят Валк и ст. Рысти в 40 верст, от Ревеля. Через несколько часов Вилейка, Кривичи, Бреславка и Балки. Даже Двинск взят только кучкой немцев, приехавших туда всего лишь на двух автомобилях. Что же говорить о разных Кривичах и Балках — их, может быть, взяли такие же силы, численностью, которые так успешно оперируют в наших городах при встречах в глухих переулках с одиноким прохожим.

Так много немецких «взятий», что забыл даже, писал ли о взятии Минска, Борисова, Могилева-на-Днестре.

Образован «верховный малый совет» из Ленина, Троцкого, Сталина, Прошьяна и Карелина «с целью установления в стране твердой власти». В Петрограде введено осадное положение, и учрежден «Чрезвычайный штаб Петроградского военного округа».

Перед началом 17-го года я был убежден, что он-то и будет самым знаменательным, но теперь приходится сказать то же самое про настоящий 18-й год, должно быть, самое-то важное, самое страшное (чего не дай Боже) произойдет именно в текущем году и, может быть, вскорости от сего дня — чрез неделю, чрез месяц. Настает такое времечко, когда только и можно сказать: «пронеси Господи», как говорят путешественники по Военно-грузинской дороге, когда едут под навесом огромных каменных глыб, носящих даже название «Пронеси Господи».


10/23 февраля. Гапсаль также занят немцами. Из Ревеля отправлен будто бы этапный поезд в составе 12 вагонов, наполненных «пятьюстами прибалтийских баронов», арестованных по постановлению исполнительного комитета СРСД за проявление преданности к Вильгельму. Баронов отправили в Красноярск.

Псков ждет еще немцев, а доблестное воинство уже удирает оттуда во все лопатки. Отходящие поезда берутся ими с боя. Солдаты влезают на крыши и буфера, в вагонах выбивают стекла и лезут внутрь их через окна. А отсюда отправляются в помощь им красногвардейские отряды. В конце концов дело опять сведется к междуусобному кровопролитию, и вот, кто тут одолеет: бегущие от немца или едущие на него? Но во всяком случае сам немец от этого только выиграет.

Австрийцы восстановили с большой торжественностью старую государственную границу между Волоческом и Подволоческом. «Волочи», «Подволочи», а есть еще и «сволочи», доигравшиеся до такого позора.

И турки двигаются «на вы»: Эрзинджан занят, и очередь за Эрзерумом.

В «Чрезвычайном штабе Петроградского военного округа» орудует тоже пятерка: Бонч-Бруевич, Васильевский, Еремеев, Мехоношин и Юренев. Румыны обстреливают Тирасполь.


11/24 февраля. Ответ германцев, по признанию самого Ленина, — «ставит нам условия еще более тяжкие, чем в Брест-Лиговске». В общем, немцы требуют: 1. Установления германских полицейских в Эстляндии и Лифляндии, впредь до воссоздания упорядоченных учреждений. 2. Установления советским правительством мира с народной Украинской республикой. 3. Вывода русских войск из Финляндии и Украины. 4. Отказа советского правительства от пропаганды в Германии и в оккупированных ею областях. 5. Сохранения торгового договора 1904 г. по крайней мере на срок до 1925 г. 6. Возвращения Турции ее восточных анатолийских провинций. 7. Отторжения от России территорий, лежащих к западу от указанной в Брест-Литовске русским представителям линии. 8. Немедленной полной демобилизации русской армии, вплоть до вновь образованных большевиками частей.

Это еще не все, но самое главное тут записано. Ультиматум заканчивается указанием, что он должен быть принят в течение 48-ми часов.

Полоцк занят немцами.


13/26 февраля. Ко всеобщему удивлению сегодня вышли только разные «социал-демократы». Значит, что-нибудь у их смольных величеств не ладится. Однако прочтем, что хоть «Соц-дем» сообщает. Во-первых, крупнобуквенное воззвание на видном месте: «К оружию, товарищи. Все на фронт, все на борьбу с захватчиками. За социализм, за освобождение человечества против буржуазии, против власти капитала.» И во-вторых, объявление (несколько помельче), что «по постановлению моек, комитета РСДРП обязана записаться в красную армию такая-то категория», а в-третьих, информация под заголовком: «Согласие совета нар. ком. на мир». Оно принято ВЦИК большевиков, большинством 116 голосов против 85, и 26 воздержавшихся. На основании этого Лениным и Троцким 10 февраля ночью послана телеграмма, что «совет нар. ком. постановил, условия мира, предлагаемые германским правительством, принять и выслать делегацию в Брест-Литовск». И эта делегация выехала вчера. Там же сообщают, что на Бологое двинуто около 70.000 красной армии. Что толку-то?

Ленин сказал про условия мира, что они «неслыханно тяжелы, угнетающе тяжелы. Германский империализм, пользуясь нашим положением, стал коленом на грудь и предъявляет свои омерзительные требования, и мы вынуждены принять эти требования, ибо иного выхода у нас нет.»

Но зачем же тогда призыв, — даже не призыв, а что-то вроде принуждения всем идти в красную гвардию? С кем, собственно, воевать, когда уже приняты «омерзительные требования» германского империализма? Сегодня все стены заклеены разными воззваниями «к оружию, к оружию!» и буржуазные газеты, вероятно, потому не вышли, что их бумага пошла на эти воззвания. Впрочем, к вечеру вышли два листочка несомненно «буржуйного» типа. Оказывается, что введена на все газеты предварительная цензура, а потому они и не могли выйти, ибо, должно быть, все, что они имели сообщить читателям, все «нецензурное». И в этих листках много белых пробелов, как год тому назад, в последние дни царствования Николая Второго. Из них узнаем, что Ленин на всякие манеры все оправдывается, — то говорил, а теперь пишет в одной из петроградских «правд»: «Мы обязаны подписать с точки зрения защиты отечества самый тяжелый, угнетательский, зверский, позорный мир не для того, чтобы «капитулировать» пред империализмом, а чтобы учиться и готовиться воевать с ним серьезным, деловым образом. До сих пор пред нами стояли мизерные, жалкие враги, как-то: идиот Романов, хвастунишка Керенский, банда юнкеров и буржуйчиков. Теперь против нас поднялся гигант, культурный, технически первоклассно оборудованный, организованный великолепно, — всемирный империализм. С ним надо бороться, с ним надо умея бороться», и т. д. Год тому назад Романова еще называли «всемилостивейшим», а полгода назад и Керенского «великим трибуном», когда же наконец назовут и Ленина идиотом и хвастунишкой? Как будто дело-то идет к тому.

Примут или нет германцы наше согласие на мир, узнаем, конечно, на этих же днях, но пока они продолжают свое шествие на нас довольно неутомимо. Взяты Ревель, Ровно, Минск, Псков и наступают на Гомель. Про свою добычу германцы сообщают так: «Добыча общая не поддается и приблизительному подсчету. До сих пор взяты в плен 1 генерал, командующий армией, несколько начальников дивизий, 425 офицеров, 8.700 солдат, 1.353 орудия, 120 пулеметов, 5.000 повозок, ж.д. поезда и около 1.000 вагонов, во многих случаях нагруженных съестными припасами, самолеты и прочий необходимый военный материал.» И ведь это по донесению одного только немецкого генерала Линзингена, а ведь там их много, и все знают свое дело, и тоже, поди, подсчитывают не свой урон, а «необозримую» добычу.


14/27 февраля. Сегодня, кроме «казенных», вышли еще две газеты: «Утро России» и «Раннее утро». Белых столбцов немало, а в особенности в «Р. у.».

Немцы уже в Луге, т. е. в расстоянии 130 верст от Петрограда. Ими еще занят 11-го числа Юрьев.

Московский Совет РСД большинством 41 против 10 (в исполнит, ком.) высказался против заключения сепаратного мира. Того и гляди, Москва тоже обособится и будет особой республикой. В Петрограде решено мириться, а здесь воевать. Чья возьмет?

Ростов н/Д взят большевиками. И значит, и казаки обольшевистились. Стоило тогда огород городить. Сколько погибло людей в этой междуусобице, и без всякого толка. Бедный Алексеев тоже ввязался в эту грязную историю и вот теперь где-то скрывается и ждет, конечно, страшного конца. Не лучше его и Корнилову, и Дутову, и Щербачеву. Спаси их, Господи, от самосуда — он витает над их судьбой.


16 февр./1 марта. На днях горели в Москве на Мясницкой улице интендантские склады. Погибло разных запасов на 70 млн. руб. Говорят, что пожару предшествовали грабежи этих складов, и пожар, собственно, — заметение следов.

Из Петрограда уехали по финляндской дороге посольства: французское, великобританское, бельгийское и сербское. Эвакуируются из Петрограда Госбанк и некоторые министерства.

Кроме Москвы, многие города телеграфом сообщили Совету нар. ком., что они за продолжение войны, и Ленин заявил даже, что «если бы у нас было столько дисциплинированных и вооруженных полков, сколько имеется резолюций в пользу войны, то мы могли бы воевать с империалистами всего мира». То-то, товарищ!

«Анархисты в редакции «Утра России», «Взрыв в поезде», «Запрещение езды на автомобилях», «Забастовка городских служащих», «Грабежи», «Угрожающая продовольственная опасность», «Контрибуции и аресты», «Смертный приговор», «Обложение буржуазии», «Расстрел крестного хода», — вот заголовки газетных сообщений, и это каждый день.

Неужто придет когда-нибудь такое время, когда чтение газеты будет удовольствием, то есть не будет в жизни таких ужасов, которые происходят теперь по всей «чресполосной России».

Здоровы ли, живы ли Дорошевич, Амфитеатров и другие острословы? В злой действительности много и смешного. Кому, как не им, позлоязычничать бы теперь над власть имущими. Писали же они при царе о царе и о министрах. Не боялись ни тюрем, ни Нарымских краев, ни заграничных ссылок. Чего теперь боятся?


17 февр./2 марта. Ленин разослал всем советам такую телеграмму: «Первого марта в 8 ч. веч. получена следующая телеграмма из Бреста: «Вышлите нам поезд в Товшино (около Пскова) с достаточной охраной. Снестись по последним с Крыленко. Подпись Карахан.» Эта телеграмма, по всей вероятности, означает, что мирные переговоры прерваны германцами. Надо быть готовыми к немедленному наступлению немцев на Питер и на всех фронтах. Ваша обязанность — все поднять на ноги и принять меры охраны и обороны.»

Корреспондент «Утра России» сообщает, что германцы спросили русских делегатов, от кого они выступают — от всей России или от определенной группы, — и те ответили, что от имени «определенного класса», и тогда немцы прекратили всякие переговоры с ними. Ни где-нибудь, а в самих «Известиях» сегодня напечатано, что Гомель взят немцами и Киев пал.


18 февр./З марта. Новая телеграмма Ленину и Троцкому от Карахана (слушайте!): «Как мы и предполагали, обсуждение условий мира совершенно бесполезно, ибо они ухудшились сравнительно с ультиматумом 21-го февраля и носят ультимативный характер. Ввиду этого, и вследствие отказа немцев прекратить до подписания договора военные действия, мы решили подписать договор, не входя в его обсуждение, и по подписании выехать. Поэтому потребовали поезд, рассчитывая завтра выехать. Самым серьезным ухудшением, по сравнению с ультиматумом 21-го февраля, является отторжение от России округов Ардагана, Карса и Батума под видом самоопределения.»

† Вчера в 5 час. вечера над Петроградом появился, надо полагать, германский аэроплан и сбросил 2 бомбы, от которых пострадали мирные жители: убито 5 и ранено 6 человек.

Терещенко, Кишкин и Бурцев освобождены, но в Москве зачем-то арестовали Камчатского Епископа Нестора.

В буржуазных газетах проклятия немцам и большевикам. В пролетарских — проклятия опять немцам и — буржуям. Первые предрекают скорый разгон настоящих властителей, а вторые — испещрены разными декретами, приказами и постановлениями о беспощадных налогах, штрафах, поборах, конфискациях, арестах, контрибуциях с буржуев и буржуев. А голод все рельефнее и рельефнее: сегодня в Москве вместо мягкого хлеба выдали на паек 1/8 фунта ржаных сухарей. Краса же русской революции, всякое воинство — сухопутное и морское — заполнило все улицы, рынки и площади, спекулируя и мародерствуя откровеннейшим образом. Белую или серую муку дешевле 185 р. за пуд уже не купишь. Цена рублю, должно быть, не более трех копеек. А нам самим — и буржуям, и пролетариям, — цена грош. Никуда не годимся, и напрасно храндучим: без варяга нам порядка не завести. Пусть он придет. Кто против этого, тот боится за свою власть или за свое брюхо. Несть теперь власти кроме Бога и своей совести, и не единым хлебом человек жив бывает!




завтрак аристократа

Павел Селуков из сборника "Халулаец" - 17

Двое в окопе



Вышел Борис из дому, перекрестился и пошел. Почему перекрестился неверующий Борис? Куда он пошел в лаковых туфельках и голубой рубашке? Отчего благоухает дорогим одеколоном? А Борис пошел к Зоеньке. Известной городской фифочке с глазами. Зоенька носит чулки, шпильки вострые, имеет прическу и белую шею. Борис влюблен в нее приватным образом. В глубине его рабоче-крестьянского сердца полощет плавники светлое чувство. Борис решительно намерен составить Зоенькино счастье.

Как идет мужчина к любимой женщине? Затейливо идет мужчина к любимой женщине! То камушек подопнет, то вокруг оси крутанется, то ногами чего-то изобразит, то присвистнет, а то подпрыгнет и рассмеется как мальчишка. Но так только до остановки идти можно. В автобусе-то особо не покуражишься. Зато в автобусе песни можно слушать. Например, «Мою любовь» рок-группы «Сплин». Или «Мороз по коже». Вроде спокойно стоишь, а ножка тыц-тыц, тыц-тыц. Ничто в такую минуту не важно. Все буквально отходит на второй план.

Писатели часто пишут, о чем думает человек. Но ведь намного важнее, о чем он не думает! Борис не думал о зарплате, не думал, что мать в онкологии лежит, не думал, что в том месяце отец помер, который все детство его лупил. О коте не думал, который сбежал и никак не найдется. О гепатите своем не думал, хотя он снова активизировался после лечения. Не думал о жене и сыне, которые в позапрошлом годе разбились, и теперь им памятник надо покупать. И про войну Чеченскую он тоже совсем не думал. Ни о чем таком Борис не думал, потому что он думал о Зоеньке. Он о ней очень возвышенно думал. Это все равно что под баржу заплыть, выплывать-выплывать, задыхаться страшно, а тут свет спасительный, когда уже и не ждал, а ты прямо на него — раз-два, — и выплыл. Очень вкусным воздухом дышал Борис в автобусе, хоть с ним и ехал какой-то бомж.


А в городе каково? Это только для равнодушных глаз Пермь серовата и неказиста. Для Бориса она красавицей на выданье была. На Попова кофейню открыли, мужик на гармонике соло выдает, дом с антеннами стоит, окнами французскими подмигивает, велики снуют, девчонка какая-то хохочет, будто миллион в лотерею выиграла. А Компрос? Чеховская артерия заводской Перми! Липы, запах, скамеечки. На скамеечках гитаристы. Поют, черти, слезу вышибают, хоть садись и слушай. Но некогда Борису, некогда! Заждалась его Зоенька. У ДК Солдатова договорились они встретиться. Концерт группы «Сплин» слушать. Скоро уже, скоро!

На свидание Борис шел не с пустыми руками. Он нес Зоеньке сережки. Синие, как глаза. И предложение съехаться, потому что не мог он видеть ее урывками. Борис много чего мог. Он такое мог, что обычному человеку и не вообразить. А без Зоеньки чах. Под баржей без Зоеньки сидел. Задыхался. Знаете, есть такая выспренная фраза: «Человек — целый мир». Раньше Борис над ней смеялся. Ну какой человек мир? Ну откуда?! Голова, руки, живот. Огрызь одна. А тут понял. Стихи даже страшные писать стал. Он над ними не работал, как литератор, а просто высмаркивал из себя и с рук на бумагу стряхивал. Он сначала не догонял — чего это он? А потом сообразил: не хочет он с этой гадостью к Зоеньке идти. Чистеньким надо. Не изломанным.


Без пятнадцати семь Борис подошел к ДК Солдатова. Зоенька уже была там. Платье вразлет. Ресницы крылатые. Бусы обвивают шею. Но не это главное. Запах главное. Зоенькин запах. Борис его кожей чувствовал, будто это и не запах, а море Средиземное, куда он погружается без остатка. Вообще, когда Борис и Зоя встречались, то оба хотели друг на друга кинуться, обнять, поцеловать, сдавить, но они сдерживались бог знает почему, и эта сдержанность порождала такое напряжение, такой электрический заряд, что все их взгляды, слова, движения делались осторожными-осторожными, словно они были бомбами.

— Привет, Боря.

— Здравствуй, Зоя. Я тебе сережки купил.

Борис протянул коробочку. Зоя взяла.

— Синенькие... Спасибо. И к платью подходят. Я их прямо сейчас надену!

И надела. Очень у нее это мило получилось. Зоенька, конечно, была фифочка и с мужчинами обходилась легко. Но тут... Судьбоносность, понимаете? Она ее чувствовала, и Зоеньке было страшновато. Она такого не знала. Раньше все ее отношения напоминали игру. А здесь она прямо понимала, что это очень серьезно. Зоя как бы балансировала на канате между небоскребами. То есть она боялась, что скоро Борис спросит: «Ты будешь со мной?» И ей придется отвечать. И она знала, что любой ее ответ — это навсегда. Не готов постмодернистский человек к такой цельности. Обычно в шутку все, а тут такая правда, что... Будто ты на другую планету прилетел. С неизвестными физическими законами.


В ДК Солдатова Борис и Зоя сразу прошли в амфитеатр. Им никуда не хотелось. Им хотелось сидеть вдвоем и ждать концерта. Зоя думала: «Только бы не взять его за руку, только бы не взять его за руку!» А Борис думал: «Господи, как я предложу ей съехаться? Мы ведь даже не спали! Так вообще делают в двадцать первом веке? Или сказать? Прямо сейчас взять и сказать? И будь что будет!» Эту страшную готовность Борис не афишировал даже лицом, однако Зоя ее почувствовала.

Концерт отошел на второй план. На второй план отошли звонки и люди. Борис не мог оторвать глаз от Зои. Зоя не мигая смотрела на него. Им никогда в жизни не было так страшно.

— Зоя...

— Что?

— Я...

Борис умолк. Ему вдруг показалось, что прыгать с вышки не обязательно. Что он торопит события. Что он безжалостно давит на девушку, как пар на скороварку. Что надо радоваться тому, что есть. Что от добра добра не ищут. Что... В Борисе засвербели стихи. Желание высморкаться и стряхнуть их на бумагу погасило нерв ситуации. Правда, только на секундочку. Тут же Борис превратился в солдата, который знает, что скоро бой, но изо всех сил старается о нем не думать. Сидя в окопе ДК Солдатова, он попытался отстраниться, взять себя в кавычки, но ничего не получалось. «Я люблю тебя, ты будешь жить со мной?» — подобралось уже к самой глотке, и только губы плотно сопротивлялись.


В Зоином животе разрасталась шаровая молния. Зоя знала, что сейчас скажет Борис. Знала и лихорадочно искала ответ. То есть даже не ответ. Ей надо было распробовать «нет» и «да». Почувствовать их. Понять наконец, какие перемены они таят в себе. Зоя скажет да, и... Она не могла представить это «и»... Мир сжался до двух красных кресел, зависших в темном зале накануне неизвестности. Все это было так важно, что об этом хотелось подумать завтра. Но Борис уже собирался с силами, уже смотрел, уже вздрагивал кадыком...

Тут на сцену вышли музыканты. Зал грянул аплодисментами. Саша Васильев тронул гитарные струны. Разговор откладывался. Зоя облегченно и в то же время разочарованно улыбнулась. Она сама не знала, чего в ней больше — облегчения или разочарованности. Борис шало оглядел зал. И прыгнул с вышки:

— Я люблю тебя! Ты будешь со мной жить?!

Ему приходилось кричать, потому что творчество группы «Сплин» набирало обороты. Услышав вопрос, Зоя сначала испытала ужас, а потом небывалую легкость. Ну вот и все. Девушка закрыла глаза и откинулась на спинку кресла. А потом притянула Бориса к себе и прокричала:

— Да! И давай не будем больше об этом?

— Давай.

И они стали смотреть концерт.



Либертарианец на семейном ужине





Моя подруга Ната полюбила уголовника. Его звали Степан, и он был видным таким мужчиной, но в татуировках. В том, что Ната полюбила уголовника, нет ничего необычного. Многие хорошистки путаются с хулиганами, а Ната была отличницей. Плюс она была социологиней, а социологини (да и вообще гуманитарии) склонны видеть в людях хорошее. Они подают там, где технарь отгрыз бы себе руку. Степан очаровал Нату своей брутальностью и практичным отношением к жизни. Надо сказать, что он был не таким уж уголовником. Просто отсидел шесть лет за какой-то темпераментный разбой, а теперь имел свой ломбард и носил золото. Подозреваю, что Ната его любила, как некоторые биологини любят горилл.

Полгода пронеслись как в тумане. Горилла, то есть Степан, буквально носил Нату на руках, кормил пирожными, катал в большом черном автомобиле. Ната была счастлива. Однажды они заговорили о совместном проживании. Дело двигалось к свадьбе. На горизонте замаячило знакомство с родителями. Только тут девушка посмотрела на своего парня более-менее трезвыми глазами. Натин папа Андрей Иваныч был отставным милиционером. Мама Клавдия Николаевна преподавала русский и литературу. Они жили в Краснокамске и в жизни дочери особенно не участвовали. Однако их участие в свадьбе предполагалось. Ната ездила к родителям по выходным. Счастье и смятение дочери не ускользнули от мамы. Пришлось колоться. Тут Нату понесло. С ее слов Степан выходил аспирантом филфака, благотворителем и вообще чем-то средним между Львом Толстым и Махатмой Ганди. Естественно, родители настояли на скорейшем знакомстве. Естественно, Ната перепугалась. Степан был грубоват. Да и как спрятать наколки, когда на веках написано Не буди — убью? Не будет же он все время сидеть в солнцезащитных очках? Зимой.


После мучительных раздумий Ната сочинила план. Привести на знакомство с родителями не настоящего Степана, а мужчину, подходящего под ее описание, то есть интеллигентного парня нормальной внешности, разбирающегося в литературе. При этом он должен был вести себя наимерзейшим образом, чтобы родители ужаснулись, а Ната рассталась с ним прямо в их присутствии. Таким способом моя подруга хотела приуготовить фон, чтобы, когда она приведет настоящего Степана, он — на контрасте — показался родителям милейшим человеком.

Как вы понимаете, исполнить роль Лжестепана выпало мне. Во-первых, в Перми не так уж много людей, застрявших между Львом Толстым и Махатмой Ганди. Во-вторых, будучи потомственным алкоголиком, я часто сижу без работы, а неработающие люди много читают, потому что надо же как-то убивать время. В-третьих, я возглавлял одну религиозную группу в корыстных целях и здорово поднаторел в Библии и трескотне (чего не сделаешь ради денег). В-четвертых, я виртуозно вру. Некоторые сравнивают естественность моего вранья с естественностью дыхания. В-пятых, у Наты было не так уж много друзей, которым она могла бы доверить такую важную миссию. Короче, я согласился. Мне нравится валять дурака, а ради дружбы я вообще готов на многое.


Поход к родителям предваряла репетиция. Точнее — полемика.

— Альберт (это я), нам надо придумать, что именно ты будешь говорить.

— Ничего придумывать не надо. Я все равно не запомню. Мерзость должна идти изнутри, понимаешь?

— Хочешь сказать, в тебе есть мерзость?

— Сколько угодно!

— Например?

— Я грызу ногти, редко моюсь, пью и громко пукаю.

— Это я и так знаю. Что еще?

— Этого мало?

— Мало. Не будешь же ты пукать при моих родителях?

— Да, это перебор. Хотя...

— Без хотя. Надо что-то идеологическое...

— В смысле?

— Ну, мой отец любит Путина, ненавидит наркотики, геев и либералов.

— Геем я точно не смогу быть.

— Зато ты сможешь их любить. И не любить Путина. И любить наркотики. И... Я поняла!

— Что ты поняла?

— Ты должен стать либертарианцем!

— Очнись, Ната. Я и есть либертарианец. Не переживай так. Просто положись на меня.

И она на меня положилась. Я потрясающий человек, на самом деле. На меня кто угодно может положиться, и я не подведу.


В субботу мы с Натой приехали в Краснокамск. Краснокамск как Краснокамск. Зелень и наркотики. Родители Наты жили в десятиэтажке, которых тут не так уж много. Камерный город. Зимой напоминает гараж Курта Кобейна. Я вырядился, конечно. Пиджачок набросил. Джинсы состирнул. Побрился. Пуховик почистил. Надушнялся китайской водой «Армани Спорт». Неправдоподобно было бы, если б я бичом оделся.

У подъезда Ната взяла меня за руку:

— Альберт, я волнуюсь. Я никогда не обманывала родителей.

— Даже когда девственность потеряла, правду рассказала?

Ната покраснела. Жутко мило у нее это получилось.

— Нет. Но это не считается.

— Пифагор бы с тобой поспорил.

— Почему Пифагор?

— Ну, он вроде как отец логики. Твой Степан в курсе, на какие жертвы ты ради него идешь?

— Нет. Он и про тебя не знает. Степа страшно ревнивый.

— Слушай, я подмерзаю. Пошли уже?

— А ты не хочешь еще покурить?

— Я только что покурил. Возьми себя в руки, сопливая девчонка!

Я зачем-то охватил Натины щеки ладонями и заглянул ей в глаза:

— Все нормально будет, принцесса. Я навсегда оттолкну твоих родителей от себя.

Сказал и подумал: как же странно я время провожу? Ну да чего не сделаешь ради друга.

— Ладно. Пошли.

Ната тряхнула головой и приложила ключ к домофону. На лифте мы поднялись молча. У меня в руках был торт с бантиком. Вдруг я заметил, что тереблю бантик. Я тут же перестал его теребить. Бантики теребят те, кто нервничает. А я не нервничаю. Я никогда не нервничаю. Чего мне нервничать? Мне вообще наплевать.


На площадке нас встретили родители. Андрей Иваныч и Клавдия Николаевна. Ну, или папа и мама. Поздоровались сердечно. Калейдоскоп улыбок. Иваныч, конечно, руку полез жать. Сжал. А я такой: ой, вы мне делаете больно! И чуть торт от потрясения не уронил. Иваныч поморщился. В неженки сразу записал. Неженок никто не любит. Даже сами неженки думают о себе как о брутальных альфачах. Прошли в квартиру. Советская опрятность. Ламинат. Люстра богатая. Без ковров.

Клавдия Николаевна: Идите мыть руки и за стол.

Помыли. Ната шепнула мне на ухо: «Ой, вы мне делаете больно. Гениально». Я усмехнулся. Наконец сели за стол. Пока ели, обменивались общими фразами. Когда подали кофе, начался допрос.

Андрей Иваныч: Степан, а ты чем занимаешься? Давно встречаешься с нашей Натальей?

На римскую прямоту я обычно отвечаю галльской двусмысленностью, но тут надо было бить в лоб.

— Я работаю в правозащитной организации. Защищаю права ЛГБТ-сообществ.

Я поймал взгляд Наты. Отвел глаза.

Андрей Иваныч: Что еще за сообщество?

— Аббревиатура. Лесбиянки, геи, бисексуалы и трансгендеры.

Андрей Иваныч крякнул и побагровел. По кухне поползла нехорошая тишина. Я снова посмотрел на Нату. Я думал, она на меня не смотрит, а она смотрела.

Клавдия Николаевна: Давайте резать торт!

В этом призыве было столько страсти, будто Клавдия Николаевна — жрица племени майя, а резать предполагалось совсем не торт.

Андрей Иваныч: Режь. Никто тебе не мешает... Степан, и давно ты встречаешься с моей дочерью?

— Полгода. Да ведь, сладкая?

Я уже на все забил и смотрел только на Нату. Она тоже смотрела на меня. Удивленно так, типа: а мы вообще знакомы? У нее глаза большие-пребольшие. Я раньше как-то не замечал.

Андрей Иваныч: Полгода, значит... Наталья, ты тоже считаешь, что этих ВКПб надо защищать?

— ЛГБТ.

Андрей Иваныч: Не влезай, Степа, когда я с дочерью разговариваю!

Такого я не ожидал. И Ната не ожидала. Мы не ожидали, что отец перекинется на нее.

Ната: Я считаю, что надо защищать кого угодно, если на него нападают.

Андрей Иваныч: А кто на них нападает? Кто, а?

Тут я уже не мог не влезть:

— В Чечне недавно напали. А в Чечне ни на кого не нападают без благословления Рамзана Кадырова. Который, кстати, дружит с президентом Путиным. Еще одним нападающим.

Андрей Иваныч: Во как! На власть брешешь, Степа? А ху-ху не хо-хо? Подожди... Ты никак из этих? Из либерастов?

— Берите выше, дражайший Андрей Иваныч. Я чистокровный либертарианец!


Разговор становился все более странным. Я смотрел на Нату, Ната — на меня. Вначале я думал, что это мы так друг друга подбадриваем, а теперь я уже так не думал.

Клавдия Николаевна: Ешьте тортик. Я слышала, Степан, вы в аспирантуре на филфаке?

— Совершенно верно.

Клавдия Николаевна: И что вы сейчас читаете?

— Читаю маркиза де Сада на старофранцузском. Совсем иная глубина в смысле просодии. Никогда не думал, что изнасилование ребенка можно описать так поэтично.

Натины глаза мерцали. Я будто бы с нею разговаривал, а не с родоками.

Андрей Иваныч: Наталья, и ты вот с этим встречаешься? Вот с этим уродом? Еще в дом его привела?!

Ната ответила. Очень тихо и очень твердо, как бы роняя слова на пол:

— Я люблю этого урода, папа. Разве ты не видишь?

По сценарию мы должны были расстаться. Ну, то есть Ната должна была меня бросить. Однако Ната куда-то отклонилась. Я тоже куда-то отклонился, потому что подошел к ней и поцеловал. Не в губы, а в лоб. Как... Как жену. Сложно это объяснить.

Пользуясь родительским замешательством, мы ускользнули в ванную.

— Ната, ты...

— Да. А ты?

— И я. Будем объяснять родителям, что мы их обманули?

— Нет. Не сегодня. Я хочу уехать.

— Куда?

— К тебе.

— А Степан?

Ната вздохнула:

— Вот так вот...


Мы вышли из ванной и попрощались с родителями. Спустились вниз. Повернули за угол. Прямо на нас шел Степан. Он был пьян и сильно шатался. Позади него стояла большая черная машина с открытой дверью.

— Ебаря себе нашла? Петуха башковитого? Резать щас тебя буду, сука!

Мы с Натой взялись за руки и побежали. Нам легко бежалось. Будто мы за один день два кирпича с души столкнули. А Степа навернулся. Ну и черт с ним. Черт с ними со всеми, когда вот так вот, навылет, и ни с того ни с сего.


http://flibusta.is/b/585579/read#t31