October 11th, 2021

завтрак аристократа

Из книги Г.Г.Красухина "Мои литературные святцы квартал 4" - 11

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2909348.html и далее в архиве


                                           Октябрь



11 октября



Конечно, Бориса Пильняка погубила «Повесть непогашенной луны», написанная в 1926 году. И совершенно неважно, что он был арестован через 11 лет – в 1937-м.

Сталин был злопамятен, но терпелив. Умел ждать. Смешно думать, что он простил Пильняку повесть, которая прямо-таки взывает к реальному убийству Фрунзе в 1925 году под ножом хирурга. Сомневаться, что Сталин приложил к этому убийству руку, не приходится. Ему не нужен был этот сменивший Троцкого председатель РВК и нарком-военмор. На таких ключевых постах ему нужны были проверенные свои люди. Типа Ворошилова или Будённого. Он и поставил Ворошилова на оба поста, оставленных Фрунзе, который поработал на них всего десять месяцев.

В том, что Сталин причастен к убийству Фрунзе, убеждает его речь, произнесённая на похоронах военмора:

Товарищи! Я не в состоянии говорить долго, моё душевное состояние не располагает к этому. Скажу лишь, что в лице товарища Фрунзе мы потеряли одного из самых чистых, самых честных и самых бесстрашных революционеров нашего времени.

Партия потеряла в лице товарища Фрунзе одного из самых верных и самых дисциплинированных своих руководителей.

Советская власть потеряла в лице товарища Фрунзе одного из самых смелых и самых разумных строителей нашей страны и нашего государства.

Армия потеряла в лице товарища Фрунзе одного из самых любимых и уважаемых руководителей и создателей.

Вот почему так скорбит партия по случаю потери товарища Фрунзе.

Товарищи! Этот год был для нас проклятием. Он вырвал из нашей среды целый ряд руководящих товарищей. Но этого оказалось недостаточно, и понадобилась ещё одна жертва. Может быть, это так именно и нужно, чтобы старые товарищи так легко и так просто спускались в могилу. К сожалению, не так легко и далеко не так просто подымаются наши молодые товарищи на смену старым.

Будем же верить, будем надеяться, что партия и рабочий класс примут все меры к тому, чтобы облегчить выковку новых кадров на смену старым.

Центральный Комитет Российской коммунистической партии поручил мне выразить скорбь всей партии по случаю потери товарища Фрунзе.

Пусть моя короткая речь будет выражением этой скорби, которая безгранична и которая не нуждается в длинных речах.



    Вот она – проговорка: «чтобы облегчить выковку новых кадров на смену старым». Вот ради чего было задумано и осуществлено убийство! Недаром личный секретарь Сталина Борис Бажанов, бежавший на Запад, вспоминал о смерти Фрунзе именно как об убийстве:

…я понимал, что он умер вовсе не естественной смертью. Пожалуй, каждый чувствовал тогда, что это был результат грязной игры. Его вдова, подозревавшая о случившемся, покончила с собой, а писатель Борис Пильняк в своей книге «Повесть о непогашенной луне» – с едким подзаголовком «Смерть командарма» – прямо указал пальцем на Сталина.



    Правда, сам Борис Андреевич Пильняк (родился 11 октября 1894 года) утверждал вроде прямо противоположное:

Фабула этого рассказа наталкивает на мысль, что поводом к написанию его и материалом послужила смерть М. В. Фрунзе. Лично я Фрунзе почти не знал, едва был знаком с ним, видел его раза два. Действительных подробностей его смерти я не знаю – и они для меня не очень существенны, ибо целью моего рассказа никак не являлся репортаж о смерти наркомвоена. Всё это я нахожу необходимым сообщить читателю, чтобы читатель не искал в нём подлинных фактов и живых лиц.



     Но эта фраза Пильняка из предисловия к повести лукава: дескать, смерть Фрунзе – это всего лишь, как сейчас говорят на языке науки, – топос, который «наталкивает на мысль» о сходстве фабульных мотивов. Осведомлённому читателю трудно было не искать подлинных фактов и живых лиц в произведении, появившемся спустя очень короткое время после смерти легендарного командарма. Трудно представить, что почти буквальное повторение жизненной фабулы в художественном произведении возникло случайно, что автор не оттолкнулся от недавнего, реального события.

Что власти себе этого представить не могли, говорит факт конфискации тиража пятого номера «Нового мира», где повесть была напечатана.

Так или иначе, но, написав «Повесть непогашенной луны», Пильняк подписал себе смертный приговор.

Ему могли простить «Голый год» (1922) – роман экспериментальный, формалистический, с рваной композицией. И даже не просто простить, но согласиться с тем, чтобы Пильняк стал председателем Всероссийского союза писателей. Почему бы и нет? Пильняк известен, интересен многим, ему подражают.

То есть какие-нибудь рапповцы, напостовцы не прощали Пильняку его талантливости. Но пока он не бросил вызов убийцам, его можно было терпеть. Другое дело – его жизнь после его вызова.

В 1929-м его снимают с поста председателя Всероссийского союза писателей за публикацию за границей повести «Красное дерево». С тех пор, кстати, передача советским писателем своей рукописи заграничному издателю стало считаться преступлением. Набросились на Пильняка и Замятина, который напечатал за рубежом повесть «Мы», с невероятной яростью. Прорабатывали обоих во всех органах печати. Хотя, в отличие от Замятина, не самом деле лично передавшего рукопись, повесть Пильняка была направлена берлинскому издательству по каналам Всесоюзного общества культурной связи с заграницей – организацией государственной.

Но никто об этом не вспоминает. Похоже, что стая, набросившаяся на Пильняка и Замятина, отрабатывает верховный заказ: в адрес обоих несётся рёв, улюлюканье, разнузданное хамство. Я читал подшивку «Литературной газеты» того времени. Долго терзали обоих писателей. Причём наиболее неистово – Пильняка, хотя замятинская повесть была, конечно, несравненно смелее и непримиримей к действительности.

Да и не было ничего страшного в «Красном дереве». Не случайно, что Пильняку дали переработать эту вещь в роман «Волга впадает в Каспийское море» – о строительстве канала Москва-Волга, который преспокойно напечатали в 1930-м на родине.

Ему позволили съездить в Америку по приглашению Голливуда, написать об этом книгу «О᾿кей», укрепляющую традиции Горького и Маяковского охаивать американский империализм, противопоставлять ненавистной капиталистической действительности родную советскую, уважающую трудового человека, дающую ему все необходимые права и свободы.

Но старался он напрасно. В день рождения сына 27 октября 1937 года, который Пильняк с женой отмечали на даче в Переделкине, вечером появился незнакомый гость, пригласивший Пильняка к Николаю Ивановичу Ежову для выяснения какого-то невинного вопроса. «Через час будете дома», – успокаивающе сказал незнакомец. Через час Пильняк не появился. Он вообще больше нигде и никогда не появился. 21 апреля 1938 года Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила его как японского шпиона к смертной казни. В этот же день он был расстрелян.




http://flibusta.is/b/460195/read#t11
завтрак аристократа

Дмитрий БЕРЕЗНИЙ Почему в России не любят диалекты и как это влияет на нашу культуру? 06.10.21

Почему в России не любят диалекты и как это влияет на нашу культуру?



Исчезновение диалектов — это, в сущности, исчезновение нашей локальной памяти.



— Читав я у газети. Пышуть, що мы не вмиемо хазяйства свое шануваты... Деж його в чортова батька шануваты, колы круг тебе така справа: выйде свыня за вороття – зараз вкрадуть и зьидять! Яка це справа.

— И що воны, бисовы души, смачне находять в тых свынях?

Сегодня в России едва ли удастся услышать подобный диалог, в котором обсуждается кража свиней. И дело, конечно, не в самом предмете разговора, а в том диалекте (кубанском), на котором он ведется. Если еще и остались где-то в российском пространстве носители «чистых» диалектов, то счет их идет на сотни. По большей части диалекты — это явление скукоживающееся, которым занимаются единицы исследователей-энтузиастов, в то время как в общественном сознании подобная речь накрепко дискредитирована.

Яркий тому пример — статья в издании «Мел», опубликованная в октябре 2020 года. «Нечистая» речь бабушек из российских деревень и райцентров, которой они могут «заразить» своих внуков, была в ней буквально осмеяна. И хотя после волны негодования в профессиональном сообществе статью быстро удалили, ясно, что в общественном сознании отношение к «нормальной» речи сложилось очевидное: существовать могут только языковые нормы больших городов, а всё остальное, с «привкусом» региональной провинции, как минимум будет вызывать снисходительную насмешку.

Тем не менее подобная ситуация не может не вызывать тревогу. Ведь диалекты — это своего рода живые «речевые артефакты», которые впитали в себя своеобразие жизни целых поколений людей — и не только особенности их быта или традиции, но и, что важнее, сам стиль мышления. Именно поэтому исчезновение диалектов — это, в сущности, исчезновение и той части локальной памяти, которая несет в себе следы того опыта коммуникации и в целом мыслительной деятельности, которыми жили конкретные люди в многообразной России.

«Как изучение старинного нашего языка роднит нас с нашими предками, так изучение провинциализмов сближает и дружит нас с нашими соотечественниками всех концов России», — справедливо замечал, например, известный российский лингвист и историк Федор Буслаев.

Хорошо понимал это и Владимир Даль, знаменитый автор Толкового словаря. Поэтому его словарь содержит как литературные слова, так и диалектные: «Полагаю народный язык в основу словаря, потому что язык этот силен, свеж, краток и ясен, тогда как письменный язык наш ощутимо пошлеет, превращаясь в какую-то пресную размазню». А уже в XX веке «чинить бреши» литературного языка, обращаясь к народному, и в частности к диалектам, предлагал Александр Солженицын.

«А почему вы говорите не как в Париже?»

Конечно, подобное «выталкивание» диалектов из области «допустимого» опосредовано целом рядом объективных причин. Например, свою роль играет урбанизация, которая приводит к унификации речевой культуры, научно-технический прогресс, а также сплошная стандартизация, или макдональдсизация, выражаясь словами французского лингвиста Клода Ажежа. В каком-то смысле такую стандартизацию навязывает и всеобщее образование, которое построено на литературном языке.

Тем не менее, если сравнивать ситуацию в России с тем, что происходит, например, в Европе, станет ясно, что при аналогичности процессов отношение к диалектам на Западе иное — без налета высокомерной насмешливости.

Конечно, после образования национальных государств и неизбежной централизации многие местные диалекты в Европе были утрачены, однако сегодня само отношение к тем из них, что остались, куда более спокойное: дома или в кругу друзей совсем не зазорно говорить на диалекте, а на работе или учебе — на литературном языке. Более того, носители разных европейских языков, как правило, владеют несколькими регистрами родного языка, легко переключаясь с одного на другой.

Иной раз бывают и вовсе смешные случаи:

— Я не поеду в деревню к бабушке и дедушке.

— Почему?

— Потому что я плохо говорю на диалекте. Они смеются и постоянно поправляют меня!

(из разговора юного испанца с родителями, друга автора этих строк).

Кроме того, свою роль играет и политический фактор: очевидно, что у европейского кандидата гораздо больше шансов одержать победу на выборах, если он говорит со своими избирателями на одном языке в буквальном смысле. Такой кандидат воспринимается как свой.

Из диалога автора этих строк в Тулузе:

– Мадам! А почему вы говорите не как в Париже?

– Потому что раньше Тулуза не была французской. Нас завоевали французские короли и заставили учить французский язык. К счастью, говоря по-французски, мы еще храним черты языков, на которых говорили наши предки.

Многое делается в Европе и для того, чтобы музеефицировать оставшиеся диалекты или воскресить уже утраченные. Так, например, в мэрии французского города Тулуза организованы курсы окситанского языка для всех желающих. Здесь стоит пояснить, что когда-то юг Франции, частично Италия и Испания говорили на этом языке, который еще называют провансальским диалектом, но он был утрачен.

В 1539 году король Франции Франциск I сделал официальным языком всего королевства французский. Указ короля был принят в штыки, однако постепенно он все же был внедрен через образование. Школьные учителя всячески внушали ученикам, что говорить на окситанском языке — дурной тон, стыд, признак необразованности. Для этих целей использовались различные формы наказания и дискриминации школьников: еще в XIX веке во многих французских школах висела табличка «В школе запрещено плевать на пол и говорить на диалекте».

Такая политика не была уникальной в отношении Окситании, но проводилась также в других нефранкоязычных регионах страны. Ее результатом стало стремительное вымирание диалектов. В обществе укоренилось мнение, что диалект — это что-то, от чего следует как можно скорее избавиться. А ведь именно трубадуры, расцвет лирики которых пришелся на начало X века и продолжался вплоть до XIV века, были одними из первых, кто отказался от латинского языка в пользу окситанского.

Однако сегодня ситуация изменилась. По всей Тулузе висят двуязычные указатели — французские и окситанские. И даже в метро остановки объявляют на двух языках. Впрочем, такая политика ведется не только во Франции, но и в других европейских странах. Скажем, в Венеции вместо привычного итальянского «чао» вы услышите «цао». Так приветствуют друг друга на венецианском диалекте, относящемся к группе венетских диалектов, распространенных на северо-востоке Италии. При этом никто и не подумает исправить собеседника: оба варианта имеют право на существование.

Двояким отношением к диалектам отличаются, пожалуй, только немцы. Формально никакой дискриминации в стране нет, но за глаза берлинцы могут посмеиваться над жителями Дрездена или Лейпцига, говорящими на саксонском диалекте, который, к слову, еще до XVII века считался образцовым. Именно на него Мартин Лютер перевел Библию, в то время как Гёте родители отправили в Лейпциг для того, чтобы тот овладел чистым и правильным немецким.

А вот в России общественное отношение к диалектам двигалось в ином направлении, которое, главным образом, было жестко задано логикой политического строительства российской государственности.

От московской нормы к советской речевой строгости

Можно сказать, что процесс унификации языка в России начался задолго до того, как это стало «мейнстримом», то есть до возникновения национального государства как такового.

Как известно, соперничество Московского и Новгородского княжеств за политическое, экономическое и религиозное превосходство на Руси, длившееся в течение нескольких столетий, закончилось победой московских князей в 1471 году, что определило дальнейшую судьбу всей страны и русского языка в частности.

Так, став центром, Москва постепенно подтянула к себе купцов со всех русских земель. Для успешного сотрудничества приезжим требовалось бойко изъясняться с московскими коллегами. Постепенно они выучивали московскую норму, передавая дела от отца к сыну вместе с этим навыком. Таким образом московская норма стала распространяться за пределы Московского княжества, что, по сути, стало первым, хоть и не столь масштабным этапом в преодолении диалектов.

Второй этап наступил уже в XIX веке. 20–30-е годы — это время расцвета творчества Александра Пушкина. Свободное владение несколькими иностранными языками позволяло ему критично смотреть на русский язык того времени, возмущаться его чопорностью и привносить в свои стихи и великолепие испанского, и живость французского, и крепость немецкого, и нежность итальянского.

Слог Пушкина настолько понравился современникам, что они стали подражать поэту. Эта мода на Пушкина и стала основой формирования литературного языка в царской России, на котором стал писать и думать тогдашний истеблишмент (который, к слову, долгое время не видел никакой ценности в народной языковой культуре).

До этого же такого единодушия немногочисленные писатели не проявляли.

В своих произведениях они копировали лучшие образцы античной и европейской литературы. Церковная же литература также представляла собой по большей части перевод греческих и латинских текстов. Писчики нередко допускали ошибки при переписывании Евангелия и прочих текстов. Многие из этих ошибок обусловлены влиянием диалектной речи самих писцов. Любопытно, что письменная традиция русского языка восходит к новгородским окающим говорам, в то время как устная сформировалась на основе говоров Москвы и близлежащих поселений, которые были акающими. Отсюда и разница в произношении и написании (корова –– карова).

Наконец, третий и решающий этап в «вытеснении» диалектов из поля «дозволенного» произошел уже в эпоху становления советской России, когда диалект как код принадлежности к определенному замкнутому сообществу стал восприниматься как «проклятое феодальное наследие». (Что она делает? Шо вона́ ро́быть? Цаво́ она́ де́лаиц’?) Считалось, что нужно во что бы то ни стало говорить на литературном языке.

Как утверждает директор института русского языка и словесности ВГСПУ Евгения Брысина, «отношение в нашей стране к диалектам как к пережитку прошлого сформировано политикой молодого советского государства в первой половине прошлого века. Стремление построить новый мир, отказавшись от всего старого, в конечном итоге привело к непоправимым последствиям — буквальной травле диалектов, формированию к ним резко отрицательного отношения в обществе. Поэтому началось укрывание родной речи, возникновение чувства стыда за случайно вырвавшуюся диалектную фразу, то есть фактически искусственно развитое негативное отношение к диалектам».

Всеобщее бесплатное образование на литературном языке, радио, а впоследствии и телевидение приводят к тому, что люди слышат образцовую речь дикторов и в той или иной мере стараются соответствовать и даже подражать. Мне мама усида гаварила: «Галя! Гавари, ны балакай!» Я ж у школи усё время балакала. Так, постепенно в стране формируется мода на образованность, в то время как говорить с ошибками или на диалекте (который, собственно, приравнивается к речевой «ошибке») для советского человека стало неприемлемым.

Полюбить многообразие «русской души»

Впрочем, сегодня ситуация с диалектами в России не так печальна, как в XX века. Специалисты даже считают, что диалекты в нашей стране как таковые переживают период трансформации — они не исчезают (хоть и сокращается количество их носителей), а лишь изменяются, как и любой живой язык.

Например, Евгения Брысина считает, что «в ходе тесного бытового общения люди разных поколений в своем доме, селе, хуторе все равно слышат и впитывают в себя родную диалектную речь, помнят ее и при случае ею пользуются. Это можно назвать генетической языковой памятью. Ведь диалектная речь — это культурная традиция нашего народа».

Падаю бурёнацьку,

угажу милёнацьку:

молоцько тилёнацьку,

а сливацьки милёнацьку.

Также, как замечает профессор МГУ им. М.В. Ломоносова Елена Нефёдова, носитель говора, который сознательно старается не допускать в своей речи употребления диалектизмов, тем не менее не может быть полностью свободен от той коммуникативной среды, в которой он сформировался как «человек говорящий». А это значит, что те или иные черты говоров будут проскальзывать в его речи. Хотя, конечно, ввиду развития технологий, качественно изменивших формы общения людей, черты эти будут проявляться в речи не так, как они проявлялись еще лет 50 назад, но они всё же будут присутствовать. (Денег у него всегда не хвата́т.)

Более того, в последние годы стали заметны и частные инициативы по сохранению и популяризации российских диалектов. Например, на Кубани и на Дону одно время вводили изучение местного диалекта в школах, для чего даже написали учебник. Возрождение казачества привело к открытию кадетских казачьих корпусов, где наряду с историей и культурой казачества изучаются особенности кубанских и донских говоров (существуют целые библиотеки казачьей литературы).

Именно поэтому, считают специалисты, важно не только сохранять те диалекты, что еще сохранились в современной России, но и вести работу с общественным сознанием, привыкшим стигматизировать любое проявление диалектов в речи. Оба эти направления, по замечанию профессора Волгоградского государственного социально-педагогического университета Василия Супруна, позволят избежать жесткой стандартизации, которая опасна для будущего русского языка и культуры в целом: «Сама народная речь быстро изменяется, утрачивает некоторые свои самые яркие слова и фразеологизмы, поэтому надо успеть их зафиксировать, чтобы потом их осмыслить и с их помощью попытаться понять целые страницы истории нашего народа, полюбить его многообразную культуру, подступиться к сложному и бесконечному понятию «русская душа».




https://portal-kultura.ru/articles/books/335663-pochemu-v-rossii-ne-lyubyat-dialekty-i-kak-eto-vliyaet-na-nashu-kulturu/

завтрак аристократа

Дарья Ефремова А вас мы просим остаться: почему Россия гордится Штирлицем 08.10.2021

8 ОКТЯБРЯ ИСПОЛНИЛОСЬ 90 ЛЕТ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ЮЛИАНА СЕМЁНОВА


Биография создателя главного разведчика и вполне тургеневского «русского европейца» Исаева-Штирлица напоминает шпионский экшен. Сын ближайшего соратника Бухарина, отчаянный репортер, работавший в разгар войны во Вьетнаме, в Чили бравший интервью у главы хунты Аугусто Пиночета, снискал всенародную славу благодаря вездесущему телевидению — в 1973-м на всех экранах страны прогремели легендарные «Семнадцать мгновений весны», снятые по его роману. К 90-летию Юлиана Семенова «Известия» рассказывают о человеке-вулкане, создавшем принца из диссидентской сказки.

Принц из диссидентской сказки

Ветер оттепели породил уникальный тип русского писателя — гражданина мира. Лучше всего этот образ воплотил Василий Аксенов, создавший миф о том, что Европа и Америка открыты для молодых и амбициозных «хомо советикус» прямо сейчас, мир заждался нашего откровения, правда, вопрос о том, как всё это конвертировать в масштабах отдельно взятой уехавшей личности, оставил за кадром. Аксенов поднял статус писателя — властителя дум в глазах продвинутой молодежи, прогремел с «Островом Крымом», эмигрировал в США, лишился советского гражданства и, кажется, оказался у современного читателя в полузабвении.

Юлиан Семенов — русский советский писатель, сценарист, публицист, журналист, поэт

Юлиан Семенов — писатель, сценарист, публицист, журналист, поэт

Фото: РИА Новости/Александр Чепрунов


Семенов пришел в литературу позже и поступил круче, поставив точку в растянувшемся на столетие споре «западников» и «славянофилов».

Его идеальный человек современности — не какой-нибудь чудаковатый интеллигент, чурающийся многострадальной родины, и не сбежавший в деревню почвенник с капустой в бороде.

Советский и русский патриот, при чинах и погонах, Штирлиц предстал принцем из диссидентской сказки. Красавец, рафине, полиглот и прирожденный шахматист, неустанно ставящий детский мат всему цвету генералитета Третьего рейха, этот герой будто бы был создан на экспорт. Русский Одиссей, тоскующий не столько по березкам, картошке и прочим Пенелопам, но посвящающий жизнь делу, символическому сыну-Телемаху, который и явит миру наше слово и волю.

Совсем уж злые языки рисуют Штирлица эдаким Иваном-царевичем брежневской эпохи, но упускают из виду два дебютных романа Юлиана Семенова, где впервые появляется его герой.

Кадр из многосерийного телевизионного художественного фильма «Семнадцать мгновений весны»

Кадр из многосерийного телевизионного художественного фильма «Семнадцать мгновений весны»

Фото: РИА Новости



Молодой чекист Всеволод Владимиров (Исаев тоже псевдоним) возникает в 1921 году во Владивостоке («Бриллианты для диктатуры пролетариата»): веселое порто-франко, иностранцы, буржуазные красотки, военные и беглые аристократы, правительство Колчака. Понятно, что на пушку это не возьмешь, от начинающего разведчика требовалась филигранная двойная игра — обхождение, скрывающее железную хватку чекиста.

Характерно, что только там, вне жерновов системы, начальственных окриков и обязаловки мог проявиться гений будущего Исаева-Штирлица

Двойная игра тут — ключевое. Таким талантам не сыскать применения в мирной жизни, тем более в сознании советских людей. Двойная игра всегда маркировала шпиона, но ведь она же — пропуск в мир большой политики…

Человек-вулкан

Достоянием и стигматом масскульта Штирлиц стал благодаря ленте Татьяны Лиозновой, появившейся на экранах в 1973-м.

Очевидцы рассказывают, что улицы пустели — ни детского гомона, ни очередей, ни карманников. Штирлициану сравнивали с бондианой, а Семенова называли советским Флемингом, хотя общего у этих произведений только жанр. Бонд — бонвиван, пьяница, убийца и плейбой, Штрилиц — человек исключительной умеренности, не зануда-моралист, но и не оторва: выпивает, даже за рулем, но в меру, нравится женщинам, но лишнего ни себе, ни им не позволяет.

Кадр из многосерийного телевизионного художественного фильма «Семнадцать мгновений весны»

Кадр из многосерийного телевизионного художественного фильма «Семнадцать мгновений весны»

Фото: РИА Новости



Малоизвестен финал штрилицианы — роман «Отчаяние», созданный за три года до смерти Семенова, в 1990-м. Последняя по времени написания часть продолжает цепь послевоенных злоключений героя: разведчика используют против шведского дипломата, обещая свободу его арестованной жене и сыну, доведенному до сумасшествия. Семью ждет расстрел, а Штирлиц остается в тюрьме, из которой выходит только после смерти Сталина и Берии.

«Никогда отцу не было так трудно писать, как в тот раз, когда он начал о нем последнюю вещь. Тяжело было не только из-за приближавшегося расставания, но и из-за сюжета», — вспоминает дочь писателя Ольга Семенова.

Сын Семена Ляндреса, правой руки Бухарина, Юлиан (писать под своей фамилией ему не позволяли редакторы, считали неблагозвучной) был ярым антисталинистом. Перестройку принял с воодушевлением, занимал заметные общественные посты, выпускал в Париже газету, мечтал о международном признании, но развалу СССР не обрадовался — он был сторонником сильного государства.

Мастер и почти основоположник русского шпионского романа, Семенов прожил жизнь, лихие повороты которой напоминали детективный экшен.

Он успел побывать гостем на даче у Сталина (в детстве, с отцом) и сыном врага народа. Дипломированный специалист по пушту и дари, работал в Афганистане — там написан его «Дипломатический агент» о разведчике-востоковеде Яне Виткевиче. Оставил науку ради полевой журналистики — был корреспондентом центральных изданий во Франции, Испании, Германии, Японии, США, Латинской Америке, ФРГ. Интервьюировал Скорцени, Шпеера и Вольфа, искал с Жоржем Сименоном Янтарную комнату, писал репортажи из Китая, Лаоса, Вьетнама.

123

Фото: ТАСС/Валентин Кузьмин
Писатель Юлиан Семенов



Его сравнивали с Хемингуэем — из-за внешнего и некоторого биографического сходства. Шутили, что это человек-вулкан, предлагали роли в кино — снялся ни где-нибудь, а в «Солярисе» у Тарковского. Таким же Солярисом были судьба, родина и мир для Семенова, его героя и многих других шестидесятников — и, кстати, не только наших соотечественников: экспериментальная научная станция, затерявшаяся в океане безвременья, где всё, во что веришь и что любишь, может обернуться фантомом, но среди миражей и призраков всегда есть место человеческому подвигу.



https://iz.ru/1232525/daria-efremova/vas-my-prosim-ostatsia-pochemu-rossiia-gorditsia-shtirlitcem

завтрак аристократа

Николай Милешкин Феномен Высоцкого – в доверительности 06.10.2021

Сергей Жильцов о текстологической работе с творческим наследием Владимира Семеновича




Сергей Владимирович Жильцов (р. 1968) – музыкальный издатель, продюсер, исследователь творчества Владимира Высоцкого. Работал в Государственном культурном центре-музее Владимира Высоцкого. Публикатор, текстолог и составитель нескольких книг произведений поэта, материалов о нем, ведущий передачи «Кони привередливые» на Всесоюзном радио (1990–1991), автор и консультант нескольких фильмов и телепередач.




высоцкий, история, поэзия, купавна, жеглов, малая грузинская, афганистан, брюс уиллис, есенин, гамлет, франция, кавказ, таривердиев, волга, окуджава, бг, дмитрий лихачев, большой каретный, ксп Как всем известно, Высоцкий начинал с блатных песен. Фото РИА Новости



Песни и стихи Владимира Высоцкого не устаревают спустя 41 год после его смерти. Знакомство с творчеством поэта и барда, увлечение им переросло у Сергея Жильцова в дело всей жизни. О невероятных коллизиях, касающихся сбора, изучения и публикаций текстов Высоцкого, с Сергеем ЖИЛЬЦОВЫМ побеседовал Николай МИЛЕШКИН.

– Сергей Владимирович, расскажите, пожалуйста, когда вы впервые услышали Владимира Высоцкого?

– Осознанно – не помню. Песни – вероятно, на даче в Купавне у моего приемного деда. Скорее всего это была пластинка со «Скалолазкой». А услышал – не песни, а голос Жеглова в знаменитом сериале. Потом – олимпийским летом – я как все был в удлиненных сменах (в пионерском лагере «Юный ленинец»). И в начале второй смены – а смены были по 40 дней – все заговорили: «Умер Высоцкий». А мне что? Умер и умер. Потом, осенью, у кого-то из песенника – было такое повальное увлечение песенниками с анкетами – переписал «Жирафа». Сначала не хотел, сказал: «Это, наверное, «до чего же хочется, братцы, на живом жирафе покататься?» «Нет, – ответил мне Олег Ромадин, мой одноклассник, – это же Высоцкий». Получается, не услышал, а переписал текст. Какую песню услышал первой, не помню. Родственники мне дали во временное пользование магнитофон «Романтика» на батарейках, я его таскал с собой на пляж. И скорее всего переписал у кого-то французские пластинки Высоцкого – «Натянутый канат» и «RCA». А потом пошло-поехало…

– Расскажите подробнее про «пошло-поехало». Когда вы поняли, что Высоцкий стал частью вашей жизни?

– Я переписал все, что было, у родных и друзей. И, что любопытно, каждый раз находились новые песни. Конечно, если бы мне это было неинтересно, я бы этим не занимался. Можно долго говорить о феномене Высоцкого, чем он так цепляет. Сам поэт отмечал, что причина – «доверительность». У моего родного дяди Юрия Уварина была пленка с песнями Высоцкого – на девятой скорости по четырем дорожкам. Но мне и этого было мало. Тогда дядя посоветовал сходить на Ваганьково, где у могилы поэта собираются поклонники: у них всегда можно что-то переписать. Или узнать что-то новое. Я старался регулярно там бывать. С оказией – меня просили что-то ему передать – познакомился с Всеволодом Абдуловым, который близко сошелся с Высоцким еще в 60-х годах, в Школе-студии МХАТ. Через киоскера на углу Пресни и Малой Грузинской стал общаться с Ниной Максимовной, матерью поэта. Семья Абдулова, его мама Елизавета Моисеевна, вдова знаменитого актера 1940–1950-х Осипа Наумовича Абдулова, тепло меня приняла, и мы стали часто общаться. Конечно, разговоры были большей частью о Высоцком. В то же время, в начале 80-х, была создана комиссия по творческому наследию Высоцкого. Ее секретарем и «рабочей лошадью» (наверное, единственной – остальные были свадебными генералами) была Наталья Крымова. Вышел уже сборник «Нерв», который, как пел Окуджава «а кто потом украл вагон?», таинственным образом исчез. Своровали чуть ли не эшелон с книгами. Я приносил Абдулову разные тексты, которые якобы были перепечатаны с рукописей Высоцкого, – сам он их не знал или не помнил. В вышедшем позднее трехтомнике Шемякина Аркадий Львов назовет их коллекционными списками. В общем комиссия начала работу, и наша задача была «залитовать» как можно больше текстов, то есть опубликовать их в разных периодических изданиях, а потом принести рукопись новой книги – не «Нерва» – в издательство, и окажется, что проблем с разрешением нет: все уже опубликовано. Вот этим я и занимался до армии. Все, что публиковалось комиссией – в «Авроре», «Театральной жизни», «В мире книг» и так далее, – похвалюсь, все осуществлено при моем участии. Даже в ночь перед призывом я занимался правкой текстов для книги «Избранное», которые потом передали Наталье Анатольевне. Как пели позже у нас в Афганистане: «Время выбрало нас». Мой любимый герой – персонаж Брюса Уиллиса. Ему деваться некуда все время. (Тут я бы добавил смайлик.) Так Высоцкий стал частью моей жизни. Уже в армии я думал, что хватит, работы по изданию песен и стихов Владимира Семеновича завершились, можно отдохнуть и заняться другими делами. Например, по совету Михаила Кожухова, корреспондента «Комсомольской правды» в Афганистане, – международной журналистикой. Или пойти в артель к Вадиму Ивановичу Туманову – зарабатывать.

– Среди «разных текстов, перепечатанных с якобы рукописей Высоцкого» было, наверное, многое, Высоцкому не принадлежащее? Как вы определяли подлинность текстов? Каковы были критерии?

– Тогда авторство я, конечно, подтвердить никак не мог – недоставало знаний и опыта. Была такая смешная вещь – на Ваганьково человек по имени Володя Григорьев и по прозвищу Динозавр менял и продавал отпечатанные на машинке тексты песен, прозы и выступлений Высоцкого и, что называется, «около». Вторая история связана с Театром на Таганке, а конкретно – со спектаклем памяти поэта. Так вот на его машинописных страничках сверху стоял гриф «Сверено с рукописью», а текст под ним был не Высоцкого, а, например, то, что было в раннем репертуаре Владимира Семеновича. Помнится, был текст Есенина «Сиротка», какие-то еще. Тут с авторством все было понятно.

Но надо сказать о том, что все тексты стихов – не песен, а именно стихов – появились из одного источника. Ребята из КСП работали с Высоцким с 1978 года, и он давал им свой архив. Они перепечатывали тексты, правили с его слов, иногда и по собственному разумению. Но других источников-то и не было. Всего два (!) стихотворения были доступны читателям при жизни – «Из дорожного дневника» (первая часть большой поэмы, опубликованная в сокращении в «Дне поэзии») и «Мой Гамлет» – текст, который автор подарил болгарскому поэту Любомиру Левчеву в машинописном сборнике своих песен в 1973-м. И то второй, вероятно, стал известен после смерти Высоцкого. В «Метрополе» публиковались только песни. Несколько парижских стихов, например «Тушеноши» и «Осторожно, гризли!», Шемякин опубликовал во Франции. Это тоже было недоступно в СССР, так же как и югославская съемка с «Черногорскими мотивами» и мексиканская с тем же «Моим Гамлетом».

Так вот «околокаэспэшные» ребята перепечатывали тексты Высоцкого на машинке, потом размножали на ротаторе, ксероксе и передавали посвященным. Посвященные показывали это все менее посвященным, и они, как, например, Саша Петраков, который занимался в основном звукозаписью, переписывали эти тексты себе. Мне посчастливилось с Петраковым познакомиться, и я переписывал тексты из его большой тетради уже себе в блокнотик, а потом, когда накопил на пишущую машинку, стал их перепечатывать.

Возвращаясь к первым вашим вопросам, отмечу, что, когда я узнал, что песен у Высоцкого не одна и не две сотни, у меня появилась мальчишеская цель – мне было 14 лет – собрать все эти песни Высоцкого. Вернее, я подслушал у кого-то на Ваганьково эту мысль-план. Мне она понравилась, и я взял ее на вооружение.

Принцип общения поклонников-собирателей был прост и вечен: ты мне эту песню даешь переписывать, а я тебе другую, которой у тебя нет. Или текст песни. Люди, разумеется, тащили всякое барахло на обмен. И я не исключение. В пленках моего дяди Юры среди песен Высоцкого была одна песня, неизвестно кем исполненная: «Я рассказать тебе хочу, душа любезный,/ как моя жизнь была для Родина полезный,/ как на разведку я ходил в горах Кавказа –/ послушай, друг мой, маленький рассказа». Скорее всего ее пел Визбор, а текст народный. За все время, прошедшее с той поры, я нашел эту песню только в исполнении какого-то самодеятельного ансамбля. Ну, вот и я ее на что-то выменял. Это я к тому подвожу, что кое-кто и сам писал тексты «под Высоцкого» – чтобы выменять новые тексты за свое «творчество». Такие люди мне известны. Так сформировался тот самый массив «коллекционных списков», на основе которых на Западе (это термин оттуда) и печатали эти произведения, никаким образом не аннотируя. Кое-что осталось нынче либо в разделе Dubia (Dubia (лат. «сомнительное») – произведения, предположительно приписываемые тому или иному автору. – «НГ-EL») – авторство не подтверждено (но это касается только того, что Высоцкий сам пел либо были другие серьезные, но недостаточные основания говорить о его авторстве), либо тексты, авторов которых мы до сих пор не знаем, но никаких оснований считать это произведениями Высоцкого, у нас нет. Им, конечно, не место в книгах поэта, но собрать их воедино и отметить, что и откуда взялось, давно пора.

– В одном из сборников Высоцкого, изданном на Западе, я прочитал текст известной по знаменитому фильму песни «На Тихорецкую состав отправится...». Это действительно песня Высоцкого?

– Нет, конечно, это песня Михаила Львовского на музыку Михаила Таривердиева. Она была в раннем «доконцертном» репертуаре Высоцкого, несколько раз записана на пленку. Вероятно, кто-то на Большом Каретном впервые ее исполнил. Высоцкому понравилось. Знаменитый фильм был гораздо позже. Думаю, к тому времени никто уже и не помнил, что Высоцкий ее пел. Кстати, не только самодеятельные и западные издания грешат такими несуразицами. В разгар перестройки журнал «Смена» напечатал сразу несколько песен из репертуара Высоцкого, ему не принадлежащих. Например, «Как у Волги иволга», ее текст написал Игорь Кохановский.

– Когда я был подростком, в моем московском окраинном дворе абсолютно все любили Виктора Цоя – и те, кто потом пошел в бандиты, и те, кто поступил в институты. При этом, скажем, Гребенщикова или Кинчева слушали лишь отдельные люди. У поколения бардов таким человеком, объединяющим всех, был Высоцкий. И роднит эти фигуры, на мой взгляд, ярко выраженный героический пафос (то, чего было мало у Окуджавы или, скажем, у Гребенщикова). Не на это ли откликалось абсолютное большинство людей? Что еще помимо несомненного таланта и «доверительности» стало причиной тотальной популярности Владимира Семеновича: «от уголовников до членов Политбюро»?

– Все-таки и Окуджава, и тем более БГ – разные поколения. Это два поколения, а Высоцкий – третье. И они писали и пели гораздо меньше так называемых блатных песен. То, с чего Высоцкий начинал. И даже его первые военные – тот же жанр. И вот еще: Окуджава, несмотря на то что считается учителем Высоцкого, не писал, в общем, песен на злобу дня. Как говорится, утром в газете, вечером – в куплете. У Высоцкого их сколько угодно. Такой информационный канал кроме всего прочего.

– Что изменилось в изучении творчества Высоцкого за последние десятилетия?

– Хороший вопрос. Но он требует подробного рассказа. Когда мы с Крымовой и Абдуловым готовили первые тексты Высоцкого к печати – и не мы одни, – стояла задача как можно больше обнародовать, то есть пробиться сквозь цензуру. На все это потребовалось десятилетие после его смерти. Я-то, когда столкнулся с вариативностью произведений Владимира Семеновича, пошел в школьную библиотеку – я тогда учился в школе, там было полное собрание сочинений Некрасова – и определил для себя ориентир – каким я хочу видеть изданного Высоцкого. А пока прислушивались к Абдулову, который не помнил дат, зато помнил всякие нюансы и всегда метко отмечал ошибки Высоцкого. И мы правили. Но правили, только используя варианты самого поэта. Например, в первой части «Истории болезни» есть строка: «Шабаш калился и лысел...», это явная ошибка. И в промежуточных вариантах мы видим, что автор эту строку исправил: «Калился шабаш и лысел…», но потом по каким-то причинам забыл об этой правке.

Когда же мне довелось готовить первое пятитомное собрание сочинений Высоцкого, я ориентировался на учебник текстологии Соломона Абрамовича Рейсера. Потому что текстология Дмитрия Сергеевича Лихачева большей частью направлена на установление основного текста и временных слоев в летописях. Как, впрочем, и у Алексея Александровича Шахматова. Вступительное слово к пятитомнику касалось этих проблем, и там все мои наработки с Абдуловым и Крымовой учтены и отмечены.

Теперь, через много лет, с появлением нового массива источников видно, что все-таки некоторые наши казавшиеся несомненными устои пошатнулись. Мы ориентировались на рукописи Высоцкого в архитектуре стиха – разбивке строки и строф. Поэтому оказывалось, что в одну строку «упаковывались» сразу три рифмы. Абдулов объявлял ее внутренней: «Наш путь не отмечен, нам нечем, нам нечем…» Теперь же мы видим, что в других беловиках и машинописных списках автор все это разбивал. Может, для объема – тогда платили за количество строк, если вы помните, а может, для красоты. Кстати, в данном случае в позднем известном автографе все так же и осталось, а первая строка всех строф была разбита на две: «Всплывем на рассвете –// Приказ есть приказ!»

Почему он компактно укладывал строки – объясняется просто. Когда длинный текст был сочинен, надо было сделать так, чтобы он уместился в один лист. Если же совсем длинный – с двух сторон. Поэтому, например, антисказка «Лукоморья больше нет» в беловом автографе занимает всего одну страницу с двух сторон, а в публикации, например, в «Метрополе» – три. «Пародия на плохой детектив» – одну страницу, а в Метрополе» – две, «Баллала о брошенном корабле» – соответственно две и четыре. С самого начала наблюдалось и стремление автора ввести внутреннюю рифму – все последние правки им выполнены ради этого. Это видно, например, по правке песни про дурачину-простофилю, да и в той же «Балладе…». Также были поправлены даты написания произведений, уточнены поводы.

– Несмотря на огромное количество авторов, появившихся позже, Высоцкого продолжают слушать и ценить новые поколения. Почему?

– Это, как говорил Высоцкий, надо спросить поколения. Но, думаю, причины не меняются. Если человек интересный и рассказ его интересный, он всегда найдет своего слушателя.



 https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-10-06/10_1098_phenomenon.html