October 24th, 2021

завтрак аристократа

Из книги Г.Г.Красухина "Мои литературные святцы квартал 4" - 13

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2909348.html и далее в архиве


                                       Октябрь



24 октября



Инну Анатольевну Гофф, родившуюся 24 октября 1928 года, я знал столько же, сколько её мужа Константина Яковлевича Ваншенкина, – подружился с ними где-то в начале 70-х.

Инна писала неплохую прозу и нередко печатала её в «Юности». Проза – что уж скрывать! – была, конечно, советской: писательница во главу угла всё время ставила благотворную роль коллектива для заблудших или нет героев. Но диалоги у неё были живыми, характеры тоже.

Она окончила Литературный институт. Причём сперва занималась в семинаре Светлова, а потом в семинаре Паустовского. Иначе говоря, сперва она туда ходила со своими стихами, а потом стала ходить с прозой. Тем более что на долю Гофф-прозаика сразу же выпал крупный успех: уже в 1950-м её повесть «Я – тайга» получает первую премию на Всесоюзном конкурсе на лучшую книгу для детей.

После этого она написала много прозаических вещей. Но стихи писать не бросала. Просто их не печатала.

Однажды с текстом её стихотворения ознакомился друг дома Ваншенкиных Марк Бернес. Он показал этот текст знакомому композитору. Так появилась первая песня на слова Инны Гофф.

Потом некоторые из них стали шлягерами. «Русское поле»», «Я улыбаюсь тебе», «Ветер северный», «Август», «Когда разлюбишь ты».

Да, Бернес точно угадал песенную природу стихов Гофф. Для поэзии в них нет лирического напряжения. А для песен подходят: есть наставление, мораль.

Расул Гамзатов предлагал сделать «Русское поле» Государственным гимном России. И думаю, что при иных авторах это предложение прошло бы. Но еврейка (Гофф) – автор текста и еврей (Я. Френкель) – автор музыки!

Скончалась Инна Анатольевна 26 апреля 1991 года.

***


Пётр Алексеевич Николаев, родившийся 24 октября 1924 года, крупным учёным не был. Но занимал очень крупные посты. Был главным редактором журнала «Филологические науки», Президентом Международной ассоциации преподавателей русского языка и литературы (МАПРЯЛ), Председателем научного совета Бюро Совета Министров СССР по социальному развитию, Председателем комиссии по связям АН СССР с высшей школой в области филологических наук при Президиуме АН СССР, Председателем Совета по координации научной деятельности Отделения литературы и языка АН СССР, Председателем комиссии по премиям им. В. Г. Белинского АН СССР. И, как говорится, так далее.

Кончил он МГУ, там же работал. Там получил звание Заслуженного профессора. А в Академии наук он был членом-корреспондентом. Но в 1986—1988 был и. о. академика-секретаря отделения литературы и языка, членом Президиума Академии. А это значило, что на ближайших выборах ему было гарантировано избрание в действительные члены.

Однако в 1988 году Академия Наук попала под кураторство секретаря ЦК Егора Кузьмича Лигачёва, который назначил прокоммунистического Феликса Феодосьевича Кузнецова директором ИМЛИ АН СССР и добился его выборов членом-корреспондентом АН. Ясно было, что Лигачёв задумал на следующих выборах сделать Феликса академиком и передвинуть Кузнецова на пост Николаева. А там Кузнецов станет набирать в Академию своих людей.

Но Лигачёва Горбачёв лишил кураторства над учёными и единственно, чего тот добился – остановил восхождение Петра Алексеевича Николаева на вершину.

По правде сказать, жаль. Да, Пётр Николаевич не был крупным учёным. Его труды ничего существенного в науку литературоведения не внесли. Но он был неплохим человеком. Можно даже сказать, человеком порядочным.

Он был ещё и секретарём Союза писателей СССР. Примыкал к прогрессивным секретарям. То есть, не делал подлостей и гадостей на этом посту – не занимался тем, чем занималось большинство секретарей.

Умер 9 мая 2007 года.

***


Про Илью Сельвинского ходил в моей молодости анекдот, будто тот так надписал свою книжку Сталину: «Вождю человечества от вождя поэтов» и будто Сталин поперёк этот надписи размашисто начертал: «Дурак

Правда или нет (скорее, нет: Сельвинский не был так бесстрашен), но претензии на лидерство в советской поэзии Илья Львович Сельвинский, родившийся 24 октября 1889 года, выказывал. Надо сказать, что он быстро обрёл известность и популярность. Строки Багрицкого: «А в походной сумке трубка и табак / Тихонов, Сельвинский, Пастернак» называли не случайный набор поэтов.

Сельвинский был лидером поэтов-конструктивистов. Они считали себя рациональным марксистским направлением в литературе. Утверждали господствующую роль техники в современной жизни и много сил отдавали технической конструкции произведения. Названия их коллективных сборников «Мена всех», «Госплан литературы», «Бизнес» говорили за себя.

Длинные свои поэмы и огромные трагедии в стихах были поисками Сельвинского новых возможностей в области стихотворной техники. Для конструктивисткой поэзии Сельвинского определяющим было функциональное значение рифмующихся слов. Защищая принципы своей поэзии, Сельвинский особенно боролся с Маяковским.

Но в 1930-м Сельвинский выступил с покаянными заявлениями. После чего его как подменили.

В 1933—1934 – Сельвинский в качестве корреспондента «Правды» участвует в экспедиции, возглавляемой О. Шмидтом на пароходе «Челюскин». Прошёл с собаками по льду Ледовитого океана и по тундре до мыса Дежнёва. Написал об этом поэму «Челюскиниана» (1937—1938).

Дочь Сельвинского художник Татьяна Ильинична передаёт слова отца, что к 40 годам его сломали. Шёл 1939 год. Многие товарищи исчезли из жизни. И Сельвинский старался не выделяться.

Во время войны был на фронте. Демобилизовался после тяжёлого ранения в чине подполковника.

После войны писал декларативные, бесцветные стихи. Переписывал свои ранние вещи. Написал стихи против Пастернака во время кампании травли поэта.

Умер 22 мая 1968 года.

У него есть странное стихотворение:

Был я однажды счастливым:

Газеты меня возносили.

Звон с золотым отливом

Плыл обо мне по России.

Так это длилось и длилось,

Я шёл в сиянье регалий…

Но счастье моё взмолилось:

«О, хоть бы меня обругали!»

И вот уже смерчи вьются

Вслед за девятым валом,

И всё ж не хотел я вернуться

К славе, обложенной салом.



    Что это? Реквием по былому своему счастью? Отказ от себя – прежнего, молодого? А по какой причине устроен такой беспощадный самосуд? Что такое «слава, обложенная салом»?

***


Борис Александрович Ручьёв вызывает во мне странное чувство. Не сам он, конечно, а его стихи.

С одной стороны, существует версия, что он автор слов знаменитой песни «Ванинский порт»:

Я знаю, меня ты не ждёшь

И писем моих не читаешь

Встречать ты меня не придёшь,

А если придёшь – не узнаешь.

Прощайте, и мать, и жена,

И вы, малолетние дети.

Знать, горькую чашу до дна

Пришлося мне выпить на свете.

По лагерю бродит цинга.

И люди там бродят, как тени.

Машины не ходят туда —

Бредут, спотыкаясь, олени.

Будь проклята ты, Колыма,

Что названа Чёрной Планетой.

Сойдёшь поневоле с ума —

Оттуда возврата уж нету.



     А с другой стороны, нет ничего в его стихах такого, что указывало бы на его авторство, – ни стиль, ни пафос.

Да, он был арестован у себя в Златоусте в декабре 1937 года. 28 июля 1938-го приговорён к 10 годам ИТЛ. Отбывал наказание в Северо-Восточных концлагерях на Крайнем Севере, на Оймяконе. Но:

Я помню тот Ванинский порт

И крик парохода угрюмый.

Как шли мы по трапу на борт,

В холодные, мрачные трюмы.

От качки страдали зека,

Ревела пучина морская;

Лежал впереди Магадан —

Столица Колымского края.



     Зачем бы Ручьёва повезли в Ванинский порт, если ему следовало отбывать наказание в Якутии? Можно, конечно, и через Магадан достичь Оймякона, но это будет какой-то невероятно кружной путь.

Проще и дешевле везти заключённых из Якутска.

Это первое.

А второе – это лагерное творчество Ручьёва:

За счастье и за мир родного края

и мне пора бы с братьями в строю,

оружие в руках своих сжимая,

с врагом заклятым встретиться в бою.

…Но далеко колышутся знамёна,

друзья мои идут в смертельный бой…

И в чутких снах долины Оймякона

отгул боёв я слышу над собой.

И в нетерпенье, радостей не зная,

всё жду я, сокол, скованный кольцом, —

когда же мне страна моя родная

прикажет встать и назовёт бойцом.



    Это, понятно, датировано военным годом – 1942-м. Вот как ему жилось в Оймяконе. Да он и непосредственно напишет о том, как ему там жилось:

– Нам больших наград не надо —

ведь, по правде говоря,

наивысшая награда —

знать, что ты живёшь не зря,

что и ты других не хуже, —

чай, не всякий был готов

каждый день на здешней стуже

проливать по семь потов.

Всю тайгу обжить навечно,

все долины мёртвых рек

разве мог бы несердечный,

нерадивый человек?

Мог такой согреть руками

замороженный веками

самый край своей земли?

Нет, не мог! – А мы смогли.



     Ручьёв освободился в 1947-м году, каким помечены эти стихи. Да и его биография сообщает, что в лагере, в этом краю вечной мерзлоты, поэт не откладывал пера в сторону: «в ссылке им были созданы поэмы „Невидимка“, „Прощание с молодостью“ и цикл стихов „Красное солнышко“. В лагерях поэт создал и незаконченную поэму „Полюс“, повествующую о тяготах ссылки и опубликованную лишь после его смерти…»

Ну, хорошо, не будем обращать внимания на то, что создано в ссылке. Но поэма «Полюс» писалась непосредственно в лагере. И каково же было там самоощущение поэта:

Испытав мороз и голод молча,

грудью встретив камни и ножи,

горд я тем, что не завыл по-волчьи,

в волчьих стаях молодость прожив.

Даже крик свой, рвущийся наружу,

в горле сжав, чтоб не рвануться в бой,

шёл я жить в предутреннюю стужу,

как на волю – в каменный забой!

Чёрный труд свой не прокляв ни разу,

в жизни – никого не сбивший с ног,

горд я тем, что душу от заразы —

для друзей и родины сберёг.

К ней в беде протягивая руки

поминутно думая о ней,

с чистым сердцем я живу в разлуке

и дышу свободней и ровней.



     Ну, никак всё это не корреспондирует с поэтикой «Ванинского порта». Да и, по правде сказать, не корреспондирует с тем, что писали о лагере и в лагере его зеки. Тот же Смеляков, например, несколько похожий судьбою на Ручьёва.

Умер он 24 октября 1973 года (родился 15 июня 1913-го) лауреатом Госпремии РСФСР имени М. Горького, кавалером ордена Октябрьской Революции и двух орденов Трудового Красного Знамени. В принципе это не удивительно. Тот же Смеляков тоже наполучал и премии и ордена. Но он всё-таки называл палачей палачами и не писал о себе как о засланном в лагерь государственном казачке, живущем по принципу: «Была бы только родина богатой и счастливою, а мы-то будем счастливы»!




http://flibusta.is/b/460195/read#t25
завтрак аристократа

Л.Маслова Уинни-Пух и все-все-все: как Черчилль не дал Британии встать на колени 10.10.2021

ПОДРОБНЫЙ ОТЧЁТ О ДВУХ САМЫХ ВАЖНЫХ ГОДАХ ЖИЗНИ ВЕЛИКОГО ПОЛИТИКА


Книга американского журналиста Эрика Ларсона «Страх и надежда» вышла в русском переводе с подзаголовком «Как Черчилль спас Британию от катастрофы», а в оригинале имеет более загадочное название — The Splendid and The Vile («Великолепное и низкое») и подзаголовок попышнее: A Saga of Churchill, Family and Defiance During the Blitz («Сага о Черчилле, семье и неповиновении во время «Блица»). Это действительно внушительная героическая сага о противостоянии Британии и Германии в 1940–1941 годах, точнее, о воздушной «Битве за Британию», представляющая интерес для всех, кто интересуется историей Второй мировой. Критик Лидия Маслова представляет книгу недели — специально для «Известий».

Эрик Ларсон

Страх и надежда: Как Черчилль спас Британию от катастрофы

М. : Альпина Паблишер, 2021. — Пер. с англ. — 816 с.

Ларсон подробно излагает, как свежеиспеченный премьер-министр Уинстон Спенсер Черчилль, назначенный 10 мая 1940 года, проявил бульдожью хватку и не захотел идти на соглашение с Гитлером. Фюрер так и не сумел вторгнуться в Британию или хотя бы стереть с лица земли Лондон ковровыми бомбардировками люфтваффе. Однако немцы изрядно потрепали нервы англичанам, которые еще неизвестно как повели бы себя перед угрозой казавшейся неотвратимой оккупации, если бы Уинни, как его звали в народе, не подал им личный пример несгибаемости.

123

Фото: Альпина Паблишер



Трудно добавить что-то неслыханное к настолько всесторонне освещенной во множестве исследований личности, как Черчилль, но Ларсон старательно выкладывает на свой лад мозаику из более или менее известных деталей, отражая разные точки зрения на эту историческую фигуру. Например, лорда Галифакса, министра иностранных дел, который, в ужасе от слишком хаотичного мышления нового премьера, прозвал его Пухом. Вероятно, начитанный лорд намекал на опилки в голове своего эксцентричного и вечно пьяного начальника. Так или иначе, определенно есть что-то винни-пуховское в байке, иллюстрирующей бесстрашие Черчилля, плевавшего на собственную безопасность и не унижавшегося до того, чтобы прятаться в бомбоубежище:

«Даже самые яростные авианалеты не мешали ему забраться на ближайшую крышу, чтобы понаблюдать за бомбежкой. Однажды холодной ночью, следя за вражеским рейдом с участка крыши, находящегося над подвальными помещениями Оперативного штаба кабинета, он уселся на каминную трубу, чтобы не замерзнуть, и сидел так, пока на крышу не поднялся офицер, чтобы вежливо попросить его подвинуться: премьер-министр заткнул собой дымоход, и дым теперь идет в комнаты внизу, вместо того чтобы выходить наружу»

Подробное научно-историческое описание «Битвы за Британию» желающие могут почерпнуть из первых рук, скажем, из шеститомной «Второй мировой войны» самого Черчилля. А к книге Ларсона имеет смысл обращаться не столько за сухими фактами (хотя она вполне информативна), сколько за составляющим авторское ноу-хау «влажным» контекстом, который обеспечивают обильные цитаты из личных женских дневников того времени, придающие книге легкую «желтизну». Это, однако, совсем не тот оттенок желтого, который окрашивает, скажем, популярную книгу Бориса Джонсона «Фактор Черчилля», где автор с панибратской интонацией как бы похлопывает по плечу своего кумира, рассказывая о его ассортименте головных уборов или любовных похождениях его жены Клементины.

В отличие от этой развязной «жеребятины» книга Ларсона скорее женское чтение, местами напоминающее стародевические таблоиды, с сентиментальным воодушевлением гоняющие туда-сюда караваны семейных и альковных историй. У Эрика Ларсона эти женские откровения (например, детальная история, как одна девушка наконец решилась потерять невинность именно во время бомбардировки) работают на главную писательскую задачу: показать, как в британцах любовь к жизни, сексу и красоте родной природы победила страх смерти.

123

Фото: alpinabook.ru
Писатель Эрик Ларсон


Одним из сквозных персонажей книги является Оливия Кокетт, служащая Скотленд-Ярда, ведущая дневник в рамках социологического проекта «Массовое наблюдение», впоследствии изданный под названием «Любовь и война в Лондоне», где автор щедро делится своими интимными переживаниями (как раз под бомбами у нее разгорелся роман с женатым мужчиной). Кроме того, Оливия проявляет себя и как даровитый пейзажист, например, в отчете о прогулке с подругой во время авианалета:

«Шли прямо в сияние полной луны. Были в таком восторге от ее красоты, что дошли до Брикстона, сквозь орудийную стрельбу и прочее, восхищаясь светотенью, радуясь пустоте и тишине улиц. Как сказала Пег, вся эта война, все эти орудия кажутся чем-то банальным, по сути — незначительным на фоне этого мрачного великолепия»

Наблюдательная Оливия упоминается в книге едва ли не так же часто, как сам Черчилль или его дочь Мэри, отмечающая 18-летие 15 сентября 1940 года. Из ее трогательного девичьего дневничка, пестрящего восклицаниями и вздохами типа «Ах, la jeunesse — la jeunesse», Эрик Ларсон почерпнул информацию о том, как весело проводили время английские барышни той поры: «танцевали с авиаторами на близлежащих базах Королевских ВВС, иногда приводя их домой для ставших привычными «обниманий» на сеновале».

Впрочем, кроме обниманий на сеновалах, в толстой книге Ларсона хватило места и для небезынтересных мужских наблюдений, например, Джона Колвилла, который перешел к Черчиллю в качестве помощника личного секретаря в наследство от предыдущего премьера, Невилла Чемберлена. Похоже, именно из записок Колвилла взято название книги, допускающее разные толкования. Так философски он записал свои ощущения во время очередного налета, хотя и немного в стилистике милейшей Оливии Кокетт:

«Эта ночь выдалась безоблачной и звездной, над Вестминстером поднималась луна. Не могло быть зрелища прекраснее, и зенитные прожекторы, лучи которых пересекались на горизонте, и звездообразные вспышки в небе, там, где рвались снаряды, и зарево далеких пожаров — всё это лишь обогащало эту сцену. Она была и величественна, и ужасна: судорожное гудение вражеских самолетов над головой; грохот орудий ПВО там и сям; при выстрелах этих орудий — огни, чем-то напоминающие светящиеся окна электричек в мирное время; и мириады звезд на небосводе, подлинных и искусственных. Нигде никогда не было такого разительного контраста между великолепием природы и человеческой низостью»




https://iz.ru/1233023/lidiia-maslova/uinni-pukh-i-vse-vse-vse-kak-cherchill-ne-dal-britanii-vstat-na-koleni

завтрак аристократа

Алексей Алешковский Правота превратилась в религию 23 октября 2021

Обитатели черно-белого мира нуждаются в ощущении собственной правоты. Быть на стороне зла не хочет никто, за вычетом фриков-сатанистов. Правота превратилась в религию. Если традиционные конфессии говорят человеку о том, что он несовершенен, и ограничивают системой запретов свободу его воли, то религия правоты разрешает причинять добро безоглядно, поскольку человек, вооруженный правотой, совершенен.

Однако, как и любая конфессия, правота ограничивает своих адептов, потому что их совершенство сертифицируется лишь в рамках определенной картины мира: тупоконечники не могут допускать и частичной правоты остроконечников, потому что это может подорвать базовые основания их веры. В конце концов, любые сомнения приводят только к одному – убеждению в том, что в базовом смысле все одинаковы.

Но, если все одинаковы, то и воевать друг с другом не за что. Нет правоты, нет тех, за счет кого можно самоутверждаться, и не на чем зарабатывать (в конце концов, с древнейших времен и до наших дней войны – источник заработка). Нет тех темных, на фоне которых можно выглядеть светлыми. Но позвольте, – скажут мне, – разве не нужно бороться с различными свинцовыми мерзостями и их адептами?

Разумеется, нужно, – только заниматься этим почти никто не хочет. Большинство предпочитает делегировать свои полномочия по борьбе со злом. Да и зло, чтобы чувствовать себя перманентно правыми, выбирают поглобальнее: не начальника, который может и уволить, а «кровавый режим» (так в советские времена очень популярно было вместе со всеми бороться за мир или против алкоголизма).

Для борьбы с Драконом сертифицируется какой-нибудь «специально обученный» Ланцелот, который и начинает объяснять, в какую сторону баранам двигаться, или за кого им голосовать. Он «знает, как надо», и его надо слушать. Потому что, если его не слушать, можно не получить искомого результата. С точки зрения теории управления это – грамотный подход: лучше плохое решение, чем никакого.

Фото: Mary Evans Picture Library/Global Look Press

Тем более, стоило посмотреть на координационный совет оппозиции, чтобы решить: лучше идти хоть куда-нибудь, пока мозги с ногами совсем не затекли. Это – основная мотивация участников протестов за все хорошее и против всего плохого. Исправлять мир вокруг себя долго, муторно и бесперспективно. А вот обустроить Россию можно быстро и эффективно – стоит только поменять шило на мыло.

«Я считаю, что можно голосовать и за сталиниста, и за педофила, за кого угодно. Потому что я же говорю – это способ закричать. Какая разница, если все, что имеет значение – это громкость вашего голоса», – объясняет профессор ВШЭ и чикагского университета Константин Сонин. Хорошо, что профессор экономики, а не здравого смысла. Может, он даже сказку «Петя и волки» не слышал.

Одна из любимых историй моей мамы – про алупкинскую экскурсоводшу хрущёвских времен, которая вдохновенно излагала историю строительства Воронцовского дворца и, перед тем, как перейти к описанию прочей бурной деятельности графа, с праведным жаром воскликнула: «Но Воронцову всё было мало!» С тех пор эта фраза стала у нас семейной присказкой.

Но если аппетиты графа Воронцова были связаны с созиданием, то борцам против всего плохого необходимо постоянно утолять свою жажду справедливости – хотя бы мечтами о разрушении. Им очевидно, что на гнилом фундаменте светлую Россию будущего не построишь, – а то, что новые пирамиды придется воздвигать тем же «рабам» теми же руками, в учет почему-то не принимается.

«Они думали, что народ обязан их любить только за то, что они демократы. Что бы они ни делали. А когда обнаружилось, что любви они не вызывают, стали объяснять это тем, что народ – дерьмо. Но если народ – дерьмо, то для кого и с кем они хотели и хотят устроить демократию?» – спрашивал Наум Коржавин. Трогательное единение прогрессоров и власти к хорошим результатам не привело.

Пришлось вернуться к бескомпромиссной борьбе. В ней важна не победа, а участие: если победа непременно ведет к разочарованиям, то участие гарантирует и чувство локтя, и веру в светлое будущее, которая прекрасно заменяет уверенность в завтрашнем дне. И, разумеется, образ врага, без которого никакая борьба борьбой считаться не может: если вы – правые, то только на фоне левых.

«Большинство злодеяний вызвано сочетанием завышенной самооценки и нравственного идеализма, создающих иллюзию морального и личностного превосходства», – замечает Уилл Сторр в книге «Внутренний рассказчик», где приводит интересные научные факты, объясняющие, каким именно образом мы сами себе сочиняем и песни, и судьбы:

«Наш внутренний рассказчик не имеет встроенного доступа к нейронным структурам, которые в значительной степени (есть мнение, что и полностью) управляют нашими чувствами и действиями. Поэтому он вынужден оперативно набрасывать более-менее осмысленную историю, обычно героического характера, объясняя наше поведение и его причины».

Так уж повелось, что чем свободнее мы живем, тем шире героическое недовольство. А чем оно шире, тем больше его приходится сужать. Объяснение тут только одно: лучшее – враг хорошего. Возможно, потому, что хорошее быстро возбуждает аппетиты. Героически декларировать идеалы – не мешки ворочать. Люди делятся на способных задавать умные вопросы и давать глупые ответы.

Никакие уроки истории не могут унять у наших прогрессоров жажду причинять добро тем, кто его от них не ждет. И кто является для прогрессоров сопутствующим ущербом на их пути к идеалу. Настоящий герой отказывается в конце пути от ложной цели в пользу истинной потребности. К этому его приводит осознание опыта этого пути. Человек, изменить которого не способно ни что – герой ситуационной комедии.



https://vz.ru/opinions/2021/10/23/1124935.html

завтрак аристократа

Писатель Алексей Слаповский: «Ощущение «недо» — очень русское…»

Артем КОМАРОВ

07.10.2021

Писатель Алексей Слаповский: «Ощущение «недо» — очень русское…»



Алексей Слаповский — писатель, драматург, автор сценариев к сериалам «Участок», «Пятый угол», «Остановка по требованию», фильмам «Я не я», «Клинч», «Ирония судьбы. Продолжение». Недавно у него вышел роман «Недо».

— Алексей Иванович, ваш новый роман «Недо» о нас всех кто недомечтал, недолюбил.

— Это из разряда вечных неудовлетворенностей более или менее нормального человека. Вспомните А.П. Чехова. Вспомните актера Калягина, игравшего Платонова в «Неоконченной пьесе для механического пианино» и рыдавшего: «Мне 35 лет, а я ничего не сделал!» Ощущение «недо» — очень русское. Есть нации, у которых больше самоуверенности, самодовольства. Мы — самоеды во многом. «Недо», возможно, и мешает быть счастливым человеком, но я это «недо» рассматриваю как вещь плодотворную. Если ты чувствуешь, что что-то недоделал, но еще можешь, у тебя может появиться желание что-то доделать, что-то воплотить, что-то завершить. Моя цель была не столько предупреждение, сколько напоминание о том, что можно что-то успеть.

— Вы себя каким-то образом соотносите с вашим героем — литератором Грошевым?

— У многих писателей есть желание контрабандой протащить через рассказ о герое рассказ о себе. Отчасти я это сделал здесь, отчасти в книге «Неизвестность», отчасти в книге «Я не я», в книге «Анкета», в «Качестве жизни». Так что можно много текстов вспомнить. Я не пишу о себе напрямую от первого лица, как писал о себе Эдуард Лимонов в подавляющем большинстве своих произведений, как это делал Генри Миллер, как это делают многие авторы. В опосредованном смысле — да, кое-что Грошеву я передал…

— Хотя бы даже профессию свою.

— И профессию, и какие-то другие вещи. Моя жена считает, что я очень много личного приоткрыл. Я ей говорю: «Успокойся. Что именно я приоткрыл, знаем только ты и я». Она не очень любит эту книгу, и я понимаю почему. Людям, близким к автору, не нравится отражение в текстах каких-то реально существующих историй, ситуаций.

— Текст — это зеркало. Я бы сравнил ваш роман с набоковской «Лолитой»…

— Я бы нет. Но, да, как зеркало. Здесь внешнее сходство, думаю, да, присутствует. Тут не параллель, а перпендикуляр. Мой роман это, скорее, анти-«Лолита» в каком-то смысле. Не потому, что мой герой ничего к девушке Юне не испытывает. Здесь слишком много несходства: у Набокова язык намного изощреннее, цветистее. Он другой, совсем другой. Не сказать, чтобы я поклонник такого языка, но тем не менее «Лолита» — это роман страсти.

— У вас все приглушенно.

— Да. Сходство, полагаю, в том, что «Лолита» не о Лолите, а о Гумберте. И у меня в «Недо» больше не о девочке Юне, а о Грошеве. Через свои чувства они себя переосознают, оценивают, переоценивают. Единственно, что в людях сорта Гумберта меня нарастающе, глубочайше отвращает, так это патология главного героя, но, возможно, Набоков этого и хотел. Набоков же тончайший стилист, ты читаешь «Лолиту» до конца, чтобы понять всю логику автора. А так — время разное, язык разный, мы разные…

— Какой рецепт вы дали бы по обращению с миллениалами? Воспитывать их так, как нас учил Макаренко, или предоставить им полную свободу?

— Полную свободу детям предоставлять нельзя. Они сами не скажут «спасибо» нам за это. Если честно, не знаю… Я не знаю, как с ними быть, как себя вести. Наше поколение себя от родителей тоже отгораживало, отделяло… Родители моего поколения — это послевоенные дети, жившие очень трудно и бедно. Не до книжек, не до песен, не до басен. А мы-то досуга имели намного больше. Мы были начитаннее, насмотреннее, наслушаннее и относились к родителям несколько свысока. К сожалению, было и такое… Но тем не менее больше сохранялась житейская связь. Знаете почему? Потому, что советская жизнь была трудной и дети в быту принимали активное участие. Сейчас у людей, даже совсем не очень обеспеченных, совместных задач очень немного. Нет тотального дефицита, нет необходимости стоять по два с половиной часа в очереди за маму, за папу и т.д. Это освобождает их, делая досуг гораздо больше, чем наш, но тратят они его порою абсолютно бездумно. У них есть куча гаджетов, Интернет, всякие игры, чаты и т.д. Может быть, я не прав. Это драматично, но только не для миллениалов. Это их родители воспринимают как личную драму. А дети уходят в автономное плавание, не зная, что тоже когда-то станут родителями и будут испытывать чувства не меньшего разочарования, чем испытывали их «предки».

— Вас новый опыт пандемии как-то обогатил? Многие ваши коллеги отмечают, что стали больше творить, сидя у себя дома, стали чаще задумываться о сути бренного…

— Присоединюсь к тем, кто считает, что остановиться, оглянуться, задуматься бывает полезно. Возможно, у меня произошла та самая история, и вполне вероятно, что и у героя моего — Грошева, вспомнившего, что он хоть и переводчик, но у него в загашнике роман про самого себя, который он переписывал двадцать лет, и все как-то не получалось, не срасталось. И он уже запутался: то ли он хочет рассказать о своей жизни, так, чтобы была видна вся правда; то ли он хочет рассказать историю, чтобы была видна только приятная сторона дела; то ли он хочет рассказать о жизни вообще, взяв за исходный материал себя как героя. Вот и у меня произошел этап переосмысления каких-то вещей в жизни, и, в частности, роман «Недо» результат моего переосмысления жизни. И потом, так же, как и многие, я стал больше ценить время и лучше понимать проверенную истину, что «человек предполагает, а Бог располагает». Я не знаю, кто располагает. В данном случае сейчас отчасти эпидемия располагает. Мне кажется, пусть простят меня верующие, у эпидемии больше логики, чем у Бога. Потому что когда человек в зоне риска, у него больше вероятности заболеть. Речь идет о тех, кто работает в больнице, о продавцах, о таксистах и т.д. Но ты понимаешь, что находишься в руках не столько у пандемии, сколько у случая, и я в гораздо большей степени ощущаю себя фаталистом, чем раньше. Есть книга — «Ксю». В ней помещен роман и два текста. Один из текстов — «Авария», это цикл рассказов. Это метафорическое отображение того, что происходит. В каждой новелле у людей какие-то важные, срочные дела. Нужно сделать то и то, встретиться с тем-то и тем-то, и они в один миг все попадают в аварию. Это столкновение, которое сразу делает ситуацию совершенно другой. Я добрый, так что люди все в итоге выживают. Но мир предстает другим, поделенным на «до» и «после»! И наша жизнь поделилась на «до» и «после». Не знаю, в самом ли деле «блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые», но пища для ума есть. Я многое помню на своем веку. До смерти Брежнева было так, после смерти его стало по-другому, потом был период до перестройки, после перестройки, до нулевых, после нулевых, и так далее…

— Какую из экранизаций ваших произведений вы наиболее выделяете?

— Тут вот какая штука. Здесь надо отделять экранизации и то, что не является экранизациями. Потому что «Ирония судьбы. Продолжение» — это не экранизация, это совсем другая история. Я к ней плохо отношусь и не скрываю этого. Более того, считаю «Иронию» большей неудачей, и в первую очередь собственной. Из экранизаций я выделяю фильм «Клинч» режиссера Сергея Пускепалиса. Он сделал неплохую постановку в тех возможностях, в которых позволял текст. Меня спрашивали и во ВГИКе, и в Литинституте, где я преподавал, что посмотреть из фильмов по моим сценариям. Больше всего из экранизаций мне нравится четырехсерийный фильм «Я не я» режиссера Андрея Красавина. Там были умные продюсеры — Иннокентий Малинкин и Александр Сыров, они держали все в своих руках.

— Я читал некоторые ваши интервью. Вы говорите, что в период пандемии много всего написали…

— У меня книги «Недо» и «Ксю» вышли почти одновременно, все в период пандемии. Разница в том, что я «Ксю» написал довольно быстро, а с «Недо» особая, отдельная была история. Я писал роман, как и мой герой, лет двадцать. У меня папка на рабочем столе с названием «Недо» заведена даже не с двухтысячных годов, а может быть, и раньше. Я все крутился вокруг этой темы и тут вдруг созрел. Это, знаете, кому «война, а кому мать родна». То есть к тому, что у меня уже было, присоединилась реальная ситуация. Обдуманный герой у меня уже был, оставалось лишь сесть и написать. Что я и сделал.

— Я слышал, что вы написали новый роман — «Успеть»…

— Я его написал, просто он у меня отлеживается. Мы ментально больше на вдохновение полагаемся — оно симпатично, конечно, но многие у нас умеют писать, но не умеют работать. Написать текст — это одно, но нужно его до ума довести. Текст «отлеживается», я еще раз по нему прохожусь, потом он «отлеживается» снова, я правлю его еще. Так и происходит, как в пословице: «Семь раз отмерь, один раз отрежь». Но тут важно вовремя остановиться. Я к некоторым своим текстам очень быстро остываю. У меня неопубликованного не меньше, чем опубликованного. Иногда не написать не менее важно, чем написать. Не опубликовать важнее, чем опубликовать. Строго говоря, мне многое из того, что я написал, не нравится. Я не буду пересказывать, в чем там дело в «Успеть», но это тоже на фоне реальных, настоящих событий разворачивается. У меня события в половине книги случаются в Саратове, на моей родине. Я, уехав из Саратова 20 лет назад, можно сказать, творчески вернулся туда частично. В «Ксю» вторая половина книги происходит в Саратове, а в «Успеть» — в Саратове две трети книги. Такой вот творческий маршрут: Саратов — Москва — Саратов.



https://portal-kultura.ru/articles/books/335694-pisatel-aleksey-slapovskiy-oshchushchenie-nedo-ochen-russkoe-/

завтрак аристократа

Слава Сергеев Не все поправимо 13.10.2021

Воспоминания об Александре Кабакове






александр кабаков, московские новости, литинститут, журналистика, литература, ссср, свобода, кгб, история, любовь, политика, философия Почему Кабаков с его верой в Россию на сегодняшний день оказался в проигрыше? Фото РИА Новости



Он шел мимо, в клетчатом шарфе и щегольском серо-зеленом шерстяном пальто, в очках в тонкой железной оправе и с меланхолией в лице – известный писатель в центре свободной Москвы, лихорадочной зимой 1992 года…

Но давайте по порядку.

Она мне нравилась, высокая и с большими глазами, но это была девушка моего товарища по Литинституту, поэтому я ограничивался только разговорами и улыбками. Товарищ был женат и отсутствовал. Мы его ждали. Она в Литинституте не училась. По-моему, она была химиком или биологом – идеальный вариант для писателя. В этот раз мы стояли через площадь от альма-матер, на Пушкинской, у тогдашнего здания «Московских новостей», я прогуливал какие-то скучные лекции. Кажется, это была история русской критики. Как можно этот интереснейший и захватывающий предмет сделать скучным – надо спросить у преподавателей той поры. А может быть, виноваты были мы, нерадивые, и время – в 1992 году казалось, что времена цензуры и преследований литературы ушли навсегда. Какое запрещенное письмо Белинского к Гоголю? Это было 1000 лет назад и больше не повторится!.. Вы недоверчиво улыбаетесь, а тогда и правда было такое ощущение.

Рядом был частный ларек, у «Московских новостей» тогда их появилось несколько. В этом продавались пирожки. Кажется, самыми вкусными были с абрикосами. Она ела пирожок и смотрела на меня. Снежинки медленно таяли на ее варежке. Я таял от ее взгляда. Моя неокрепшая решимость «делать другим только то, что хочешь себе» подвергалась серьезному испытанию.

А он шел мимо, в клетчатом шарфе и щегольском серо-зеленом шерстяном пальто, в очках в тонкой железной оправке и с меланхолией в лице – маэстро, известный писатель в центре свободной Москвы.

И я, узнав его, разумеется, не будучи знакомым, просто желая выпендриться перед ней (она тоже его узнала, он тогда часто выступал по ТВ), сказал: «Здравствуйте!»

Он оглянулся и удивленно сказал:

– Здравствуйте. – Потом, вспоминая и так и не вспомнив, добавил: – Вы ко мне?

И тут я, вообще-то человек довольно стеснительный, вдруг сказал:

– Да.

Возможно, снова из-за подруги приятеля.

– Ну, пошли, – сказал он.

И мы пошли. Когда я повернулся к ней, чтобы сказать, что я скоро вернусь и чтобы она подождала меня минут 20, я увидел, что эффект был достигнут – и еще какой.

– Ты что, не просто так здесь стоял?! – тихо сказала она, и без того большие ее глаза стали еще больше.

И я вошел вслед за ним в легендарное здание «Московских новостей». Мы прошли охрану (он сказал, кивнув на меня: «Со мной» – о, этот миг преодоления казавшихся незыблемыми советских барьеров) и начали подниматься по лестнице. Кто-то энергичный и веселый, сбегая вниз, с ним поздоровался. И, уже подходя к своему кабинету с табличкой на двери «Заместитель главного редактора», он полуобернулся и спросил:

– Я не припоминаю… Вы по какому поводу?

А должен вам сказать, что кроме красивой подруги повод у меня был. Вот вам рояль в кустах: буквально за несколько дней до того я закончил статью, которая, по-моему, называлась «Война как средство» и которой потом дали другое название. Мысль там проводилась нехитрая, но красочно оформленная в виде политического детектива – кстати, в его стиле. Мысль о том, что наибольшую угрозу для молодой российской демократии несет региональная война по типу югославской. И я думал, где бы ее напечатать. Но «МН» мне даже в голову не приходили – это была лучшая газета того времени, а я всего лишь студент третьего курса Литинститута. И, только поднимаясь по лестнице вслед за ним, я вспомнил про эту статью, которая – или это ангел-хранитель позаботился – по странному совпадению лежала в тот день у меня в сумке.

Я что-то промямлил и, только войдя в кабинет, честно ему объяснил подробности. Сказал про статью и про подругу. Сказал, что это был чистый экспромт.

– Ну ты и нахал! – сказал он и вдруг засмеялся: – Красивая? Я не разглядел… Ладно, где рукопись? – И перешел на «вы»: – С вами?

Я отдал ему рукопись.

Он бегло посмотрел.

– Телефон напишите…

И я ушел. В общем, почти не надеясь. Результат был достигнут – на улице меня встретили аплодисментами… И через дня три я забыл об этом.

Через 10 дней у меня дома раздался звонок.

Такая удача, я был на месте и взял трубку.

– Это Кабаков, – сказал он своим знаменитым чуть печальным, меланхоличным голосом. Кроме ТВ он тогда читал свои произведения на Радио «Свобода», и я знал его голос.

– Мне понравилось, правда, там надо кое-что сократить, но мы это сделаем. Приходите. Завтра, часа в четыре, сможете?

И я пришел. Не помню, о чем мы говорили именно в тот раз, но мы все время, как почти все тогда, говорили об одном – свободе, несвободе, будущем, прошлом, России, Западе, и еще о литературе. Говорили откровенно, хотя он сказал, что в кабинете, наверное, осталась «прослушка», еще с советских времен. Говорили, как будто немного продолжая его роман «Невозвращенец», очень нашумевший тогда. Он рассказывал о себе, много, потому что я люблю и умею слушать, конечно, когда есть что слушать и кого. Еще выяснилось, что мы любим одних и тех же писателей – Грэма Грина, Ле Карре и Хемингуэя. В его произведениях той поры было много от них – кто-то боролся за свободу, сидел в московских ресторанах с любимой, прыгал из окна, бежал подворотнями в центре и отстреливался на бегу – то ли от тайных агентов, то ли от агентов тайных агентов… Потом он спустился со мной в знаменитый тогда буфет «Московских новостей», заказал кофе, и мы продолжили говорить. И говорили после этого еще лет 10 или больше, встречаясь время от времени в разных местах Москвы.

Как сказала потом моя будущая жена, в наших диалогах он играл роль Счастливцева, а я – Несчастливцева из пьесы Островского, он говорил, что все будет хорошо, а я сомневался. Он считал, что надо создать экономические условия, а все остальное приложится – «бабло победит зло», была тогда такая смешная поговорка, помните?..

Году в 2005-м я еще радовался, что я оказался прав, сказал ему об этом, и мы продолжили спорить, сидя в его большой машине, едущей по Кутузовскому проспекту, а сейчас мне просто бесконечно грустно. Я оказался прав, старт начала нулевых оказался фальстартом, похоже, все накрылось медным тазом – и что? Что с этим теперь делать?

Потом его позвали, и я остался в буфете один. Сидел, смотрел по сторонам, ловил на себе любопытные взгляды. От смущения, встав, я задел головой один из модных светильников, низко свисавших на длинном проводе.

В буфете на стене висело какое-то железное панно, чеканка, кажется, медь, по тогдашней моде. Что-то такое псевдосовременное, бодрая фигня конца 1970-х годов, такие тогда вешали в местах советского общепита, которые посещала интеллигенция, и любили в Прибалтике. Чеканка означала современное искусство и даже легкую фронду. Я мельком посмотрел на нее. Не помню точно, что там было нарисовано…

39-12-2480.jpg
Наша страна – как девушка в поисках.
Вечером кажется, что есть надежда, а утром
ты снова там же. И так по кругу. Уильям Орпен.
Обнаженная англичанка. 1900. Центр искусств
 Милдура, Австралия


Так вот, я стал ходить к нему, сначала часто, потом реже, раз в месяц-два. Мы разговаривали подолгу, все о том же, статью про войну он поставил в известную рубрику «Три автора», поставил лично, сократив раза в два, он любил помогать молодым, преодолев сопротивление тогдашнего редактора отдела «Общество», седого советского демократа, ветерана советского либерализма, который, очевидно, просто не понимал, кто я такой, чтобы печататься в их газете. К тому же я при нем имел неосторожность сказать, что неплохо отношусь к Церкви… В полном виде статью неожиданно взяли в американском «Новом русском слове», корпункт которого тогда только появился в Москве, выплатив мне такой гонорар, что я испугался.

Потом Кабаков ушел из «Московских новостей» в «Коммерсант», потом «МН» закрылись, в их здании сначала было модное кафе, потом что-то еще, в кафе я был пару раз, но мне не понравилось, дорого и понтово, я несколько раз был у него в «Коммерсанте», потом Александр Абрамович на меня обиделся за мою повесть о нем («Я ваш Тургенев», 2008. – «НГ-EL»), где я описал наши споры и немного пошутил над его уверенностью, что все в России наладится, все в ней поправимо. Году в 2006-м он даже выпустил роман с таким замечательным названием…

И, как всегда бывает в ссорах между друзьями, время побежало очень быстро, и незаметно прошло больше 10 лет. Сейчас в бывшем здании «Московских новостей» – очень дорогая гостиница с неясным, полукагэбэшным душком.

Год с небольшим назад, в конце марта 2020 года, за два дня до начала первого карантина я поднялся в ресторан этой гостиницы с моим давним знакомым, кинорежиссером Х., которого встретил неподалеку на Тверской с какой-то очень молодой блондинкой с длинными распущенными волосами, как у русалки. Я обрадовался Х., но девушка мне не понравилась – слишком холодное лицо и злые глаза. Х. прилетел в Россию то ли по своим высоким киношно-сериальным делам, то ли спасаясь от эпидемии ковида в Европе и остановился в этой гостинице.

– Почему здесь? – удивился я (Х. известен своим свободолюбием).

– Почему нет? – был ответ. Он усмехнулся.

Мы сидели в абсолютно пустом гостиничном ресторане за большим столом у окна, выходившего на Страстной бульвар, и говорили о прошлом, будущем и судьбе России. А на стене висела та штука – чеканка из буфета «Московских новостей». Я не сразу ее узнал, воспоминание проступило, как изображение на фотографии, положенной в проявитель, а когда узнал, очень удивился и подумал, что, возможно, мы сидим как раз на месте кабинета Кабакова – все тот же второй этаж, и стол тоже у окна. Правда, стол другой. Было снова ясно, что в зале, возможно, есть «прослушка», то есть не возможно, а уже точно, но мы снова говорили откровенно и, в общем, про все то же – Россия, ее судьба, мы, прошлое, будущее. Интонация была похожей на ту, прошлую, из 1990-х – лихорадочная, предапокалипсическая. Х. сказал, что сейчас в России 21 июня 1941 года, я заспорил… Мелькнула мысль, что, может быть, не надо быть такими откровенными при «русалке», но я ее отогнал – как параноидальную. Не уверен, что был прав.

И еще, глядя на эту старинную советскую штуку на стене, я вдруг подумал, что русская жизнь зачем-то делает большие круги, приводя нас в одни и те же места, где мы будто бы продолжаем прерванный разговор – спустя годы. Я подумал, что раз разговор продолжается, значит, тогда, в середине 1990-х, он был не закончен и тема русской апокалиптики не исчерпана. И если задавать себе вопрос «зачем?», то, возможно, затем (русская жизнь приводит), чтобы мы почувствовали ее суть и при всех переменах – неизменность в чем-то главном… В чем?

Я думаю, в балансировании – у бездны мрачной на краю.

При этом я почему-то машинально поглядывал в большое окно на бульвар и думал, что картинка, видная из этого окна, как ни странно, мало изменилась за прошедшие годы и что что-то в ней есть какой-то странный, довольно отчетливый, но ускользающий от словесного формулирования смысл – как на берегу большой реки. Все течет и все остается постоянным, как сказал бы принц Сиддхартха – это?.. Слишком банально.

Я сказал Х. о том, что здесь когда-то были «МН» и кабинет Кабакова, оказалось, что он его то ли читал, то ли даже был немного знаком, не помню – и мы выпили за Александра Абрамовича. Он был тогда еще жив – умер через три недели…

Собственно говоря, вот и все.

«А подруга?» – спросите вы и, наверное, спросил бы меня Кабаков, сказав:

– Красивая подруга. Вы же зачем-то про нее написали в начале.

– Ах да, подруга, – сказал бы я. – Опять вы меня правите… Она оставила сначала моего приятеля, потом, после мимолетного романа, меня и вышла замуж за «нового русского», как это водилось тогда и водится сейчас с красивыми женщинами. Только «новые русские» стали снова совсем «старыми» и очень советскими, хотя и строят особняки на Багамах. Six transit Gloria mundi – их особняки часто напоминают советские «цековские» дачи в Крыму.

Помню, что тогда, в начале «новой жизни», году в 1996-м я пожаловался ему и на стиль «новых русских», и на то, что меня оставили.

– Бывает, – сказал он со своей замечательной грустно-иронической интонацией. – Россия изменится, дайте срок… А то, что она ушла – вы должны радоваться. Любовницы и тем более жены-красавицы были только у советских лауреатов-орденоносцев. Эта модель капризна и дорога в эксплуатации. Сейчас это немодно.

В этом он был прав. В отличие от России. Как написал когда-то его друг Фазиль Искандер – в ней все меняется и все остается прежним. С ней все никак не налаживается… Не все в ней поправимо.

Не так давно случайно я проходил во дворе дома, где он жил, на Белорусской. Мне стало очень грустно. Не только потому, что его нет, что глупо было не общаться последние годы, надо было помириться; но и потому, что он же был умница, талант, да еще и, как говорится, умел жить – дорогая машина с шофером, коттедж за городом, всегда хорошая, престижная работа, литературные премии, деньги. Этому, как мне кажется, он научился у Аксенова, которого очень любил: быть в оппозиции и фронде, но при этом жить в высотке на Котельнической… Но это все ерунда, старые советские дрязги, почему он ошибся, почему на сегодняшний день оказался в проигрыше, он и похожие на него – умные, профессиональные, сильные? Повторюсь: почему бабло не только не победило зло, а наоборот, еще и усилило его? Почему прав оказался я, бродячий философ, полунищий шлимазл с крестиком («шлимазл» – «полное счастье», ироническ., пер. с идиш), и что мне теперь делать с этой правдой и правотой, когда Россия отчетливо играет в «Титаник», что мне с нее – если хватит таланта, напишу потом книгу типа «LTI» или грассовской «Траектории краба» – на очередных идеологических развалинах? Или я здесь именно для того, чтобы описать все это?

Вдруг я вспомнил его лицо в кабинете замглавреда, но не на Пушкинской, а в другом, поменьше, на Врубеля, старом коммерсантовском, недалеко от церкви Всех Святых с могилами погибших в 1917-м юнкеров, на фоне маленьких иконок на книжной полке.

– Молитесь, – говорит Александр Абрамович и грустно усмехается.

– Неужели больше ничего не остается? Поможет? – спрашиваю я.

Он молчит.



https://www.ng.ru/kafedra/2021-10-13/12_1099_kabakov.html

завтрак аристократа

А.Филиппов Рожденный свободным: генерал Милорадович как воплощение блестящего дворянского XVIII в

Рожденный свободным: генерал Милорадович как воплощение блестящего дворянского XVIII века



1 (12) октября 1771 года, 250 лет назад, родился Михаил Андреевич Милорадович. Сподвижник Суворова и Кутузова, герой многих войн. Петербургский военный генерал-губернатор, 14 (26) декабря 1825 года убитый на Сенатской площади.



Когда Милорадовича застрелил декабрист Каховский, генералу было всего 54 года. По меркам начала XIX века — едва ли не старость, а нынче это возраст расцвета. В 1825-м Михаил Андреевич был бодр и моложав, жил с балериной Екатериной Телешовой, был обременен большими долгами и часто велел переставлять мебель в своем петербургском доме. Генерал от инфантерии и член Государственного совета скучал, а это хоть как-то его развлекало.

Михаил Андреевич был героем. Совершенным и абсолютным, лишенным чувства страха, расцветающим под вражескими пулями — в мирное время он унывал. За храбрость его полюбил Суворов, сделавший Милорадовича своим дежурным генералом: помимо природной отваги? у него был и военный талант, чувство поля боя, понимание намерений врага.

Очевидцы описывали, как вел себя Милорадович под огнем французов в 1812-м, в Бородинской битве. Спокойный и уверенный в себе, он ободрял солдат и пошучивал, играя концами завязанной на его шее амарантовой шали. Под ним часто убивали лошадей, рядом падали, обливаясь кровью, офицеры, но он не знал страха. На солдат это производило огромное впечатление, Милорадович был их кумиром.

Человеком он был добрым — ему мы обязаны тем, что Александр I не сослал Пушкина в Сибирь за «возмутительные» стихи, в том числе и за эпиграммы на самого императора. Поэт отправился на юг, к новому месту службы, Милорадовичу многим обязана русская литература.

А еще он был очень простодушен. Возможно, с этим и был связан его карьерный взлет: 60 тысяч штыков петербургского гарнизона император доверил простому, надежному и преданному человеку, на которого было можно положиться. Это было важно, для русских монархов гвардия слишком часто становилась источником неприятностей, нередко имевших смертельный исход. Милорадович крепко держал ее в руках — и был слишком прост, чтобы вести свою игру.

К тому же он умел попадать в нелепые ситуации. Согласно легенде, самой нелепой из них стал случай с протекцией, которую граф попытался оказать своей пассии Телешовой. С ней конкурировала балерина Новицкая. Милорадович потребовал ее к себе и велел немедленно прекратить соперничество, а не то быть ей в смирительном доме. У бедной женщины началось нервное расстройство, дело дошло до царя. Тот пожурил Милорадовича, он поехал к Новицкой извиняться. Узнав о его приезде, балерина от ужаса упала в обморок, и вскоре умерла.

И, наконец, Михаил Андреевич был очень самонадеян. Ему всегда везло, он был баловнем судьбы — и по ее прихоти, и от рождения. Сын аристократа, высокопоставленного военного, богатого человека, он принадлежал к уходящему в 1825-м «золотому» дворянскому веку, высшим проявлением которого стало царствование Екатерины I. Это было время громких побед и быстрых карьер, щедрых царицыных даров: те, кому улыбалась удача, становились богатыми людьми.

В силе оставались и привилегии прошлого: Милорадович был записан в гвардию еще ребенком, в 16 лет стал прапорщиком, в 19 — поручиком, в 21  — капитан-поручиком, в 25 — капитаном, а в 26 — полковником. В 27 лет он уже был генерал-майором, и его пример говорит о том, что система работала. Бог весть, появился ли бы у России такой полководец, как он, если бы Милорадович десятилетиями выслуживал чины и стал генералом годам к 60, немолодым, уставшим от жизни, перегоревшим человеком. Так же быстро продвигался по службе другой аристократ, великий английский полководец Веллингтон, в молодости покупавший один чин за другим.

В 18 лет он корнет, сразу же после этого — лейтенант. В 22 года капитан, в 23 года Веллингтон покупает патент на чин майора, а через несколько месяцев он уже подполковник: это обошлось в 3500 фунтов, огромные деньги по тем временам. В 26 лет он получил полковничьи эполеты, в 31 год, блестяще проявив себя в Индии, был произведен в бригадные генералы. Англия от всего этого сильно выиграла: энергия молодости в сочетании с военным гением Веллингтона творили чудеса на полях сражений.

Это же можно сказать и о Милорадовиче, но к большой политике, в силу всего изложенного выше, Михаил Андреевич был решительно неспособен. Это и погубило его в декабре 1825 года.

Дворянский век подходил к концу, Милорадович взял от него все, что можно, а молодые гвардейские офицеры к богато накрытому столу опоздали. Теперь чины выслуживали. Царские щедроты стали умеренными: Екатерина II щедро благодетельствовала еще и потому, что ее права на трон были более чем сомнительными. Она правила, свергнув и погубив мужа, при совершеннолетнем сыне — его наследнике. У ее внука таких проблем не было, да и возможности стали другими. Земли и крестьяне были раздарены. После блистательного царствования Екатерины страна пережила жестокий финансовый кризис, его усугубил разоривший Россию 1812-й.

Теперь приходилось экономить, время молниеносных карьер и обогащений прошло. Это сильно способствовало росту оппозиционных настроений: заговор декабристов питали не только либеральные идеи, но и память о вольнице и огромных возможностях XVIII века.

В декабре 1825 года Милорадович ничего не знал о заговоре, но хорошо понимал настроения гвардейских офицеров. Законным наследником престола был второй сын Павла I, Константин, однако император Александр завещал его самому младшему из своих братьев, Николаю. Константин отличался бешеным нравом, но был отходчив и, главное, уже давно жил вне России. Он управлял Польшей, его подзабыли, и он казался возможностью, альтернативой. Строгий службист Николай казался воплощением пропитанного чиновничьим духом и армейскими строгостями нового времени. Его не любили ни среднее гвардейское офицерство, ни военная и чиновничья элита.

Милорадович был сослуживцем Константина Павловича еще по итальянскому походу Суворова. Он носил драгоценную шпагу, которую ему подарил Константин, на ней была выбита надпись: «Другу моему Милорадовичу». При таком императоре ему было бы гораздо лучше. Гвардия испокон века меняла императоров, царское завещание мало что значило: после смерти Александра I она вновь могла перетасовать романовскую колоду карт, заменив Николая на Константина… О том, что на этот раз гвардейцы собрались сменить весь общественно-политический строй империи, он, разумеется, не догадывался.

В декабре 1825-го генерал от инфантерии Милорадович стал ключевой политической фигурой. Александр I умирал в Таганроге: он был еще жив, а в Петербурге уже делили его наследство. По царскому завещанию стать императором должен был Николай, Константин Павлович сам отказался от своих прав. Но Милорадовича это совершенно не устраивало, а надежной опоры среди гвардейских офицеров, генералов и высшей бюрократии у Николая Павловича не было.

Александр I был красивым, безмерно обаятельным человеком. Его средний брат Константин был взбалмошен, жесток, но отходчив и порой великодушен. А Николай Павлович, скорее, походил на немца: его методическая требовательность и жесткость была не в дворянских вкусах. При этом у Романовых с троном была связана тяжелая семейная история. Отца обоих претендентов свергли, зверски избили и задушили. Перед этим его лишила трона их мать. Деда Николая и Константина свергли и убили — у него трон отняла жена. Малолетний император Иоанн Антонович был свергнут собственной тетушкой, заточен и убит — главную роль во всем этом играла армия, военные.

И Николай, и Константин Павловичи боялись императорской короны.

К тому же в 1820-1823 годах произошли военные революции в Испании, Неаполе, Пьемонте и Португалии, поначалу вполне успешные, главную роль в них играли либерально настроенные офицеры. К 1825-му они были подавлены, но ощущение опасности было разлито в воздухе.

19 ноября (1 декабря) 1825-го Александр I скончался, и началось полное опасностей междуцарствие.

После убийства отца Константин сказал: «Меня задушат, как задушили отца». Он не хотел править. Проведя день в тяжелых размышлениях, ни с кем не общаясь, цесаревич отказался от престола.

Тем временем в Петербурге прошло заседание государственного совета: один из его членов сказал, что «у мертвых нет воли». Константина поддержал Милорадович, Николай Павлович присягнул старшему брату. Все было решено: Константину начали присягать армия и чиновники, отчеканили монеты с его профилем… А он упорно отказывался от трона и не собирался ехать в Петербург, чтобы это подтвердить.

В историю вошла фраза, сказанная в те дни Милорадовичем: «У кого шестьдесят тысяч штыков в кармане, тот может смело говорить». Тем не менее штыки решали не все: Константин, скорее, был готов эмигрировать, но принять корону или появиться в Петербурге и отказаться от нее, на худой конец выпустить манифест о своем отречении он не хотел. А Николай ему уже присягнул, и военный губернатор Петербурга генерал от инфантерии Милорадович настаивал на том, что царствовать должен Константин.

Сохранилась и другая его реплика, брошенная перед портретом Константина Павловича: «Я так надеялся на него, а он губит Россию!» До бесконечности тянуться это не могло, и 14 (26) декабря, в 7 утра, Николаю I переприсягнул Сенат. Перед этим Милорадовичу стало известно о заговоре, но арестов не последовало — меняющий императора заговор в духе XVIII века оказался его последней надеждой. Но в 11 утра на Сенатской площади появились взбунтовавшиеся солдаты гвардейского московского полка, и военный генерал-губернатор понял, что штыков у него в кармане нет.

Он примчался на площадь в санях, чтобы урезонить солдат. Его вытряхнули из саней, сильно помяли, и к Николаю I, на Дворцовую площадь, он пришел пешком, с полуоторванным воротником мундира. Адъютант Милорадовича запомнил сказанные им тогда слова:

«Государь, если уж они меня привели в такой вид, то тут остается действовать только силой». На это государь ему сказал, что он, как генерал-губернатор, должен отвечать за спокойствие города, и приказал ему взять конно-гвардейский полк и идти с ним против московцев и лейб-гренадер.

Конногвардейцы медленно седлали коней, их командир отказался выполнять распоряжения Милорадовича: «Мое место при полку, которым командую и который я должен привести, по приказанию, к императору».

И тот, по своему давнему обыкновению, решил положиться на удачу и храбрость:

— Что это за генерал-губернатор, который не сумеет пролить свою кровь, когда кровь должна быть пролита!

Милорадович взял чужую лошадь и приехал на Сенатскую без шубы, в покрытом орденами мундире. Теперь он казался воплощением военной власти, и солдаты взяли на караул, закричали: «Ура!» Он произнес яркую речь, и они, было, заколебались… Но тут ему выстрелили в спину из пистолета и ударили штыком в бок.

С площади его вынесли на руках, по дороге у него украли часы. Милорадовича пронесли перед фронтом верных Николаю I войск, но к нему никто не подошел. Его звезда закатилась прежде, чем он умер.

С его смертью окончательно закончился сильно задержавшийся блестящий дворянский XVIII век. Пришло время чиновничьей николаевской империи. Армию и гвардию вымуштровали так, что больше они никогда не играли самостоятельной политической роли. Платой за это стала утрата той лихости, самостоятельности, внутренней свободы, которые лежали в основе блестящих побед екатерининского времени и в 1812 году.

Это сказалось уже через четыре года после смерти графа Милорадовича. Военный историк, генерал от инфантерии Николай Епанчин, бывший директор Пажеского корпуса, в 1905 году написал в книге «Очерк похода 1829 г. в Европейской Турции»:

«Умирать мы умели, но водить войска, за малыми исключениями — нет».

Такова была плата за то, что своевольных, талантливых и опасных людей заменили безупречные исполнители.



https://portal-kultura.ru/articles/history/335820-rozhdennyy-svobodnym-general-miloradovich-kak-voploshchenie-blestyashchego-dvoryanskogo-xyiii-veka/

завтрак аристократа

Надежда Ивановна Голицына Воспоминания о польском восстании 1830-31 гг. - 13

Н.И. Голицына (1796-1868) — дочь камердинера Павла I, графа И.П. Кутайсова и сестра командира русской артиллерии А.И. Кутайсова, погибшего в Бородинском сражении; оказалась невольной свидетельницей Варшавского восстания и последовавших за ним военных действий.


Начало см.
https://zotych7.livejournal.com/2910859.html и далее в архиве



ГЛАВА 17. Холера в Петербурге, прибытие тела Великого Князя


Холера, ужасный пособник бедствиям, тяготевшим над нами, опустошала нашу страну. Она затронула многие губернии, она господствовала в Польше, свирепствовала в армии и, достигнув Москвы, приближалась к Петербургу. Эта новость, сначала тщательно скрываемая, стала, наконец, явною. Самые смелые не придавали ей значения, самые слабые трепетали. Не в похвалу мне будь сказано, потому что это чувство было безотчетно, но к моей большой радости у меня не было ни малейшего страха. Холера была уже в Твери, когда я стала готовиться к отъезду в Москву, уступив, наконец, пожеланиям моих родителей и предвидя, что, потеряв своего Августейшего шефа, кн. Александр не замедлит соединиться со мною в родительском доме. Итак, я приготовилась к отъезду, как вдруг мне объявили, что я не могу ехать, так как в Твери только что установлен карантин. Тогда я решилась ехать через Смоленск, хотя бы сделав крюк верст в 300, но холера была и там. Видя себя со всех сторон окруженною эпидемией или карантинами, я поневоле должна была остаться в Петербурге.

Холера надвигалась быстро, словно бурный поток, сначала она ворвалась в предместья, а после охватила все кварталы столицы. Доктора, полиция были подняты на ноги, карантины были предписаны в каждом доме, где случится больной. Г-н Казадаев, у которого я жила, захворал один из первых. Его доктор, существо слабое, робкое и до крайности перепуганное, шепнул мне на ухо, что он еще не докладывал по поводу дядюшки, но что ежели в течение дня тому не станет лучше, то он будет обязан закрыть его дом, и ежели я могу, то мне лучше перебраться в другое место. Мало напуганная болезнью, которую многие полагали заразною, но притом вовсе не расположенная оставаться взаперти, я решилась, не предупредив о том г-на Казадаева, опасения которого уважала, провести время карантина у другого моего дядюшки, что жил напротив. Переселение наше, наших людей, лошадей, экипажей и вещей произошло менее, чем за два часа.

Мне еще надобно было закончить несколько писем, что я и делала с совершенным хладнокровием, как вдруг лакей, вошедший за письмами, сказал мне: «В Петербурге бунт.» Не подымая глаз от бумаги, я произнесла: «Какой вздор!» Он отвечал: «Нет, ваше сиятельство, это серьезно, народ взбунтовался, кричит, требует Государя.» Я взглянула на него и увидала, что он бледен, как полотно. Нимало не смутившись и продолжая его выслушивать, я закончила письмо, запечатала его и только после этого покинула дом, перешла улицу и направилась к дядюшке. Было 6 часов вечера. В нашем квартале все было спокойно, но на Сенной и вдоль Гороховой в самом деле собрались толпы народу. Мои кузены, движимые любопытством, побежали туда и смогли вернуться домой лишь в 2 часа пополуночи. Можно себе представить беспокойство их отца! Что касается до меня, уже имевшей опыт народных бунтов, то я имела некоторый резон опасаться неприятных по-

следствий. «Неужто революции будут всегда меня преследовать?» — думала я. Уже смеркалось, а новости не становились лучше. Мы жили возле Арсенала. Вскоре я увидала, как прибыли четыре орудия и батальон пехоты, улица была полна войском и перегорожена для защиты Арсенала. Эта мера успокаивала меня касательно лично нас, но не в отношении самого события.

Восстание в Варшаве, неудавшееся восстание в Вильне, неусмиренная Литва, всегда готовая возмутиться Волынь, дух пропаганды — все могло заставить предполагать зловещие результаты и в Петербурге. Мне живо припомнилась Варшава, и я провела почти всю ночь на ногах. Народ совсем не верил в эпидемию и не желал знать про холеру. Он взбунтовался против докторов, которые приказывали забирать больных и насильно везти их в лазарет. В своей ярости народ остановил несколько подвод с холерными больными, разогнал их по улицам, прямо в халатах и ночных колпаках, подводы переломал и сбросил в каналы, докторов избил, кинулся к лазаретам и повыбрасывал из окон кровати, мебель, утварь. Притом он подозревал в отравлениях поляков и сам быстро расправлялся с этими несчастными, коли они попадались навстречу. Государь был в Петергофе. Он поспешил приехать и явился пред бунтарями. Они встретили Его криками «Ура» Его слова, сказанные голосом, призванным повелевать, заглушили их крики. Они хотели говорить, но Он приказал им замолчать и, стоя в коляске, посреди толпы, велел им опуститься на колени перед церковью, Сам подал в том пример, тут же заказал панихиду по тем, кто стали жертвами народной ярости, и заставил этих бунтарей просить у Господа прощения за свои жестокости. Затем Он объехал другие кварталы города, повсюду восстанавливая порядок. Я увидала Его, когда Он проезжал мимо моих окон: гнев и боль исказили Его прекрасные черты, лицо Его разгорелось и выражало борение чувств.

Поляки были заподозрены в подстрекательстве, некоторые из них были арестованы. С частных домов сняли карантины, ночные дозоры удвоили бдительность, Арсенал оставался под охраною, и через 3 дня это событие было в Петербурге забыто. Но эпидемия все продолжалась. Едва я переселилась к дядюшке, как там четверо умерли, а двое моих людей заболели. Целыми днями мы наблюдали одну и ту же картину: один гроб следовал за другим. Грусть и какая-то тоска овладели мною, особенно со смертью некоторых знакомых мне лиц. В течение недели повальная болезнь унесла г-на и г-жу Ланских, с которыми я видалась почти ежедневно. Жертвами ее стали кн. Сергей Голицын — родственник моего мужа, гр. Ланжерон, кн. Наталья Куракина, доктор Мудров [122]([122] Мудров Матвей Яковлевич (1776-1831), действительный статский советник, профессор, директор Клинического института в Московском университете. Старший член Медицинского совета Холерной Центральной комиссии. Был домашним врачом семьи родителей А.С. Пушкина. Н.О. Пушкина подарила ему детский портрет поэта, находящийся ныне в музее А.С. Пушкина в Москве). Но как описать боль, которую причинила мне внезапная смерть г-жи Шимановской! Она была из тех, кто, как и я сама, совсем не опасались эпидемии, мы не обращали на нее внимания. Отменное здоровье и веселый нрав г-жи Шимановской обещали ей, казалось, долголетие. Я проводила, можно сказать, свою жизнь с нею и с ее милою сестрою Казимирой. Живость разговора этих дам, их неизменная ко мне дружба, на которую я искренно отвечала, их любезный характер, да еще музыка, это божественное искусство, соединяющее родственные души, и отсутствие этикета, и польская беспечность, и пылкость их сердец — все привязывало меня к ним, а уверенность в том, что и я ими любима, постоянно заставляла искать их общества. В воскресенье <...>*(* Пропуск в оригинале. (Прим. публ.) июля г-жа Шимановская с сестрою были в костеле, а после приехали ко мне. Мы провели вместе время до полудня, делая планы на послезавтрашний день. Она была в прелестном расположении духа. Мы говорили и про холеру, но она была преисполнена отваги и потому говорила, что болезнь не постигнет ее. В следующий вторник она заболела, и в несколько часов безжалостная смерть похитила ее у детей, у старых родителей, у всего обожавшего ее семейства, у друзей! Нынче, когда пять лет миновало после этой потери и я взялась за перо, чтобы рассказать о ней, я все еще чувствую ту же боль, что чувствовала тогда. Я была подавлена ее кончиною, именно тогда поняла я весь ужас опустошительного бедствия. Охваченная скорбью, я не имела силы навестить опечаленное семейство и несколько дней провела дома, в окружении больных и умирающих, наблюдая на улице только покойников.

Наконец, на одиннадцатый день после кончины г-жи Шимановской, я собралась с силами и отправилась в ее дом. Приехав туда, я почувствовала такое стеснение в груди, что на лестнице мне стало дурно. Казимира и ее племянницы [123]([123] Дочери М.Шимановской: Елена (1811— 1861), с 1832 г. жена Франтишека Иеронима Малевского (1800 — 1870), и Целина.) спустились ко мне, так как я решительно не могла подняться. Они сели в мой экипаж, и мы поехали подальше от дома. Я не сумела бы описать эту первую встречу, столь горестна была она для всех нас. Казимира очень любила сестру, которая платила ей взаимностью, они так хорошо понимали одна другую, их интересы были столь схожи! Г-жа Шимановская питала к сестре нежность совершенно материнскую, называла ее своим сокровищем, меж ими установилось столь большое доверие, столь большая близость, что теряя сестру, Казимира теряла все, поэтому страдание ее было глубоко и оставило неизгладимые следы. Я не была чужда их горю. Я не пыталась их утешать, мы плакали вместе, и я думаю, что в подобном случае это единственно допустимое средство утешения. Если вид предметов, посторонних нашему горю, и светские развлечения могут на миг заставить позабыть про горе, то облегчить его могут лишь сожаления наших друзей и вместе пролитые слезы.

Итак, я оставалась в Петербурге, вела печальный счет потерям, случившимся вокруг меня, и ожидала приезда кн. Александра. Между тем, холера пожинала свою жатву повсюду и наводила такой ужас, что все теряли голову. Самое страшное действие произвела она в Новгородских военных поселениях. То ли по наущенью, то ли из упрямства отвергать все лекарские средства, то ли из страха перед карантинами, но раздражение сделалось таково, что народ взбунтовался. Вмешалась вооруженная сила, для усмирения волнений были вызваны войска. Но на приказ офицера стрелять в бунтовщиков солдаты отказались повиноваться и опустили штыки, говоря, что среди тех людей находятся их отцы и вся родня и что они не могут в них стрелять. Офицер выхватил ружье из рук какого-то солдата и выстрелил. Это решило все: в тот же миг офицер был растерзан и бунт стал всеобщим: народ и солдаты пролили много крови, убивали дворян и лекарей, чинили жестокости, достойные народа, который не забыл еще дикость и варварство, из которых едва вышел. Весть об этом ужасном событии, которое я не стану излагать, потому что мое перо слишком слабо для подобных картин и лучше о нем забыть, нежели его описывать, эта весть скоро дошла до Петербурга.

Государь послал Орлова в Старую Руссу, а Сам поскакал в Новгород (расстояние в 180 верст Он преодолел за 9 часов времени). Он явился один среди бунтовщиков, приказал остановить коляску, сбросил шинель и встал во весь рост: «Вы хотите моей крови, — произнес Он, — ну, что же, Я перед вами, стреляйте, Я приехал сюда искать смерти» (так это было мне рассказано). Ни один не шевельнулся, стыд объял их, и они успокоились. Тогда Государь велел наказать наиболее виновных, а одному взбунтовавшемуся батальону приказал идти в Петербург. Еще раз одолев революционную гидру, Он возвратился к Своему Семейству. Он оставил Государыню накануне родов. Какое мужество оставить Ее в такой момент, чтобы Самому явиться пред жестокими бунтовщиками! Какое хладнокровие среди них! Какое бесстрашие привести мятежных солдат почти ко Дворцу! Господь воздал Ему за величие Его души и ниспослал Ему радость вернуться к Государыне, счастливо разрешившейся сыном [124]([124] Николай Николаевич (1831-1891), Вел. Кн., третий сын Императора Николая I. В русско-турецкую войну 1877—1878 гг. главнокомандующий действующей армии, генерал-фельдмаршал.) (28 июля)*(* Великий Князь Николай Николаевич родился 27 июля 1831 г. (Прим. публ.) Все, чем перестрадало Его сердце в эти дни разлуки и в течение всех 8 месяцев <от начала восстания> было вознаграждено рожденьем Великого Князя Николая, что виделось добрым предзнаменованием.

И в самом деле, начиная с этого момента, горизонт наш прояснился. Литва была очищена, вести из Царства Польского становились более удовлетворительны, Паскевич приближался к столице Польши, все обещало близкий конец наших бедствий. Холера ослабевала, не было ни карантинов, ни возмущений, можно было свободнее ездить по стране. В Гатчине, однако, карантин не был снят, потому что там ожидали погребальный поезд Великого Князя Константина. Поезд прибыл 30 июля. Княгиня Лович лично сопровождала его. Александров — побочный сын Великого Князя, ген. Курута — начальник его штаба, мой муж, адъютанты и все состоявшие при его особе следовали за телом. Едва узнав об этом, я отправилась в Гатчину (1 августа). Другие дамы также поехали туда, чтобы отдать последний долг Августейшему усопшему, но строгий приказ заставил их вернуться обратно. Мне же повезло, и будучи подвергнута обязательному окуриванью, я была пропущена в Гатчину и подъехала ко дворцу. Въехавши во двор, я заметила адъютантов, моих сопутников по несчастию. Они поспешили к моей карете, и мы по-братски обнялись. Они послали за кн. Александром, который совсем не ожидал увидать меня. Посудите, какова была моя радость встретить его после 6 месяцев разлуки, живого и здорового, невзирая на все ужасы, окружавшие его. Но вообразите также, что испытала я, увидав у гроба всех тех, кого я привыкла видеть исполняющими приказания своего шефа с тем рвением, которое Великий Князь умел им внушать, и с тою преданностью, которой заслуживали его совершенно отеческие милости. Княгиня не принимала никого из города по причине заражения, которого все еще опасались. Но узнав, что я в Гатчине, она испросила у Государя, бывавшего у нее каждый день, позволение принять меня, изволив при этом сказать, что она не может без этого обойтись и что для меня должно сделать исключение. Я была принята. Боже мой, в какой момент я ее увидала! И в каком состоянии, и сколь сама я была опечалена! Бледная, как смерть, едва держась на ногах, она с трудом шла мне навстречу. Первую минуту мы молчали, потом она сказала: «Ну, вот, все кончено,» — и заплакала. Я разрыдалась. Она пожала мои руки: «Я знаю, что вы разделяете мое горе.» Мы говорили мало, княгиня была задумчива. Потом она сказала, что испросила у Его Величества особенное позволение принять меня: «Я должна была отказать другим, но вы!..» Она слегка коснулась последних минут Великого Князя и его печального пребывания в Витебске, рассказала, что от ее имени хотели создать богадельню или монастырь, но она отказалась, не имея лишних средств, и что в прошении, поданном ей по этому поводу, она в первый раз прочитала свой титул: «вдова Великого Князя»! Мы лишь слегка коснулись вопроса о Польше. Сквозь немногие слова, что она проронила, видно было, сколь ранили ей сердце несчастия ее родины. Про литовцев она сказала: «Они навсегда потеряли доверие Государя, а это так много значит!» Мы сели за стол.

После завтрака княгиня предложила мне осмотреть гатчинский дворец, где сама она еще не бывала. Мы обошли каждый уголок. Это могло бы стать своего рода развлечением, если бы не масса вещей, живо ей напоминавших о Великом Князе. Входя в покои, которые он занимал в детстве, бедная княгиня терзалась самыми горькими мыслями. Колыбель, в которой ее супруг провел свои первые годы, напомнила ей всю жизнь Великого Князя. Дворец, где некогда жил Павел I, это место, свидетель игр, воспитания и первых радостей Константина, покинутое им для пребывания в Зимнем дворце, а затем в Варшаве, ныне предназначено было принять его гроб и служить убежищем его вдове! Таким образом, пережив столь много перемен, наполнив свою жизнь столькими событиями, объехав Европу и удалившись в Варшаву, навсегда отказавшись от Петербурга, ему суждено было возвратиться в Гатчину. Колыбель и гроб Великого Князя суть две крайности, которым суждено было сойтись, но сколь много событий заключали они в себе! Сколько уроков! В глубокой печали обошла бедная княгиня весь дворец, да и все мы, ее сопровождавшие, были не менее печальны. Она была очень добра ко мне, и я должна с признательностью сказать здесь, что своим приемом она совершенно загладила свою неправоту предо мною в Брестовице, о которой я с сожалением рассказала в 10 главе. Я простилась с княгинею с такою грустью, словно предвидела, то это свидание было последним. Состояние ее здоровья давало мне повод думать, что конец ее близок. И в самом деле, ей недолго оставалось влачить свое горестное существование.


завтрак аристократа

Никита Окунев Дневник москвича 1917–1920 Книга первая - 19

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2897322.html и далее в архиве


                                                                            1918 г.




16/29 марта. По германским сообщениям, немцы перешли Сомму, взяли Руа, Нель и т. д. Пленных уже насчитывают более 45.000 чел., взятых орудий около 1.000 шт. Но при этом немцы несут громадные потери. Идут ужасные битвы, быть может, еще не бывалого за всю войну напряжения. Не видать что-то, чтобы немцы и их враги вели себя «по-русски», т. е. кричали бы на войне — долой войну! Воюют себе, как ни в чем не бывало, нисколько не считаясь с нашими революционными откровениями.

Сегодня опять пишут, что и Николаев, и Херсон, и Одесса в немецких руках.


17/30 марта. Но сегодня насчет Одессы, Херсона и Николаева пишут, что они в русских руках. Может быть, это для подслащения новой немецкой пилюли: взятия ими Полтавы.

Подсчет пленных и орудий за последнюю германскую операцию на англо-французском фронте дает уже теперь 70.000 чел. и 1.100 оруд. Но все же, если вникнуть в сообщения об этих великих битвах с обеих сторон, то представляется, что как ни могуч, как ни страшен этот напор Гинденбурга, но англичане и французы держатся стойко, отступают планомерно и не считают своего положения критическим.

А у нас новое крупное завоевание: в Петрограде Исаакиевский Собор объявлен собственностью «петроградской коммуны». Надо полагать, что Собор понадобится для устройстра «скетинг-ринга». В нем такой великолепный мраморный пол; то ли не катанье для веселящегося пролетариата!


18/31 марта. По западному календарю сегодня началась Пасха. Немцы по соглашению с англичанами и французами решили по случаю праздников три дня не воевать. Посмотрим — утерпят ли!

29-го пал Мондидье. Англичане и французы отброшены в местность, не затронутую войной с 1914 г.

Сообщают, что советские войска, после взятия немцами и гайдамаками Полтавы, подожгли ее и открыли по ней убийственный артиллерийский огонь, и несчастный город обращен в пепел.

Насчет Одессы очередное опровержение, по которому она — в руках немцев.

Записан диалог «петропавловских» соседей — И. Г. Щегловитова и М. И. Терещенко: — И вы здесь, Михаил Иванович? — Увы! и я здесь, Иван Григорьевич! — Я слышал, что это удовольствие обошлось вам в несколько миллионов. Почему вы не сказали мне раньше, когда я был у власти, — я вас даром посадил бы сюда!

«Несколько миллионов» — намек на те суммы, которые Терещенко пожертвовал на освободительное движение.

Организована воздушная почта между Петроградом и Москвой. Первые аэропланы полетели из Петрограда вчера.

Ленин в предисловии к своему последнему сочинению объясняет читателям, почему вышла задержка с выходом в свет последней части сочинения, — объясняет, собственно, октябрьскими днями: «приятнее, — говорит, — проделывать опыты революции на деле, чем писать о них в книге». Для него, может быть, приятнее именно так, а для России, может быть, приятнее бы было, чтобы он не на деле, а на бумаге проделывал свои «опыты».


20 марта/2 апреля. Германское наступление как будто выдыхается. Англичане и французы, видно, не так слабы, как было показалось нам, угоревшим от собственной слабости, † Но ведь эта пушка, которая стреляет в Париж за сто верст, продолжает свое гнусное дело: один снаряд попал 30-го марта (нов. ст.) в храм Божий и убил зараз 75 молящихся французов и 90 ранил.

Французское и английское правительства опубликовали декларацию, что они не признают аннулирования русских займов.


23 марта/5 апреля. Наконец, стало теплее. Снег сильно тает, на улицах непролазная грязь — подлинной весной запахло!

«Русск. вед.» и «Утро России» закрыты навсегда. Редактор первых приговорен к трехмесячному тюремному заключению, а издательство второго к 100.000 р. штрафу. Вот как расправляются с когда-то «либеральнейшими» московскими газетами за то, что они не поправели и не полевели.

Немецкая эскадра в составе 30 судов подошла в Гангу и высадила десант. Находившиеся в порту русские суда, в том числе и 4 подводные лодки, взорваны своими командами.

Одесса опять будто бы перешла в советские руки. Вот блудница-то!

Русский ледокол «Волынец» предался немцам и расчищал им путь в Ганге.


24 марта/6 апреля. Официально сообщается об очищении советскими войсками Екатеринослава и о том, что Николаев, Одесса и Очаков по-прежнему в руках немцев. Больше об Одессе не буду записывать ни с официальных, ни с неофициальных данных. Ну ее — потаскуху!

Адмирал Като, командующий Японским фронтом, высадил во Владивостоке десант, и обратился к местному населению с воззванием, что Япония берет на себя охрану порядка. Правительственное сообщение называет это «грабительским вторжением на территорию России» и предполагает, что «империалисты Японии хотят задушить советскую революцию, отрезать Россию от Тихого океана, захватить богатые пространства Сибири, закабалить Сибирских рабочих и крестьян». Вслед за Японией высадила десант и Англия. Советам Сибири приказано оказывать сопротивление «всякому насильственному вторжению на территорию России».

«Компьен, Клермон, Альен обстреливаются немецкими тяжелыми дальнобойными орудиями. Нуайонский район пылает», — так пишут в Берлине пожиматели рук Ленина, Троцкого и Чхеидзе.

Кстати, в Берлин назначен послом Иоффе, в Вену — Каменев, — а примут ли их?


27 марта/9 апреля. † Похоронили в Москве Савву Ивановича Мамонтова. Вечная ему память! Это был «буржуй» просвещенный, талантливый, энергичный и благородный. Был когда-то миллионером, владел железными дорогами, был меценатом — был и на скамье подсудимых, жизнь кончил, хотя и в почете, но давно уже в тени и чуть ли не в нужде. История не забудет и его и где-нибудь упомянет о нем, хоть вкратце, но, во всяком случае, добрым словом.

В Петрограде получена немецкая радиотелеграмма, официально сообщающая о занятии немцами Реймса и Ла-Фера. А у нас пал Харьков.

Немцы считают теперь от последних боев на западе 90.000 пленных и 1.300 орудий.

Троцкий ходит теперь «в Керенских» — назначен «комиссаром по военным и морским делам».

Сегодня отдавал в починку карманные часы: дешевле 40 руб. не берут, а я за них, за новые, лет 8 тому назад заплатил только 26 р. Говорят, что мастера-часовщики получают теперь поденно 20 руб.


30 марта/12 апреля. Оскорбленные, закрытые «навсегда» «Русские ведомости» вышли вчера под новой фирмой: «Свобода России». И Боже мой! Сколько горестных истин напечатано в 1-м номере этой «новой» газеты. «Теперь старый закон и старое право отвергнуты и развеяны по ветру, а взамен их не созданы ни новое право, ни порядок, ни свобода — и тем открыт полный простор для разгула низких страстей, своекорыстных посягательств, неистовых безумств! Теперь у страны нет ни войска, ни общепризнанного правительства, ни законодательного аппарата, ни организованного суда, ни промышленности, ни определенных форм землевладения, ни транспорта, ни торговли, ни денег, ни кредита!.. Стыд за то, что мы собой в мире представляем, впивается в нашу душу глубоко своими беспощадными когтями… Оккупированы Финляндия, Остзейские провинции, Литва и Латвия, Польша, Белоруссия, Украина и Новороссия немцами; понемногу занимается Закавказье турками; на Дальнем Востоке японцы и англичане. Кто знает, какая еще часть России будет занята иноземцами? Это в области политической. В области экономической мы видим аналогичное явление. То, что осталось от некогда великой и свободной России, голодает, а паровой насос, установленный иноземцем в оккупированных им хлеборобных областях, выкачивает из них необходимый нам хлеб… Разделенные внутри самих себя, разобщенные и враждующие между собой, мы зиждем свой внутренний порядок — вернее было бы сказать: свой беспорядок — на диктатуре пролетариата, на принуждении общества одним малочисленным классом жить в экономических и социальных формах, ему чуждых… Мы изгнали из нашей родины свободу и самодеятельность; целые общественные классы объявили врагами народа и вне закона. Скрутили независимую мысль и оружие ее — свободную печать. Упразднили свободу личности, упразднили самую личность, поставили ее в обязательную зависимость от профессиональных и политических организаций. Жизнь нации и привычные ей формы экономической деятельности втиснули в рамки наскоро придуманных доктрин и систем.»

Судя по такому началу, надо ожидать, что этой «Свободе» не долго быть на свободе. Народный комиссариат не любит поперечного слова.

Турки тоже не спят: Ван, Ардаган и Сара-Камыш уже заняты ими!


31 марта/ 13 апреля. Сообщается, что турки повели наступление по всему Кавказскому фронту.

В ночь на вчерашний день и вчера утром в Москве опять «была игра» с броневиками, пушками, бомбами и пулеметами, поранившая и убившая несколько недавних соратников — красногвардейцев и черногвардейцев. Больше всего досталось Купеческому клубу и особнякам, т. е. прекраснейшим московским зданиям и их богатой обстановке. Там в последнее время поселились анархисты: и «идейные», и «жулики», вот их-то и выживали большевики с помощью тяжелой и легкой артиллерии. (Проще было бы в свое время той же советской власти не пускать анархистов в эти гнезда.) В общем, очищено от анархистов 26 особняков и арестовано идейных и неидейных захватчиков до 400 чел. Но мы привыкли уже к ратному делу и нисколько не волновались от происходившего очередного безобразия. Вся и все, что не попало под непосредственный огонь пальбы, — жили за эти сутки точно так же, как третьего дня и как сегодня. В газетах отмечается, что и сами воевавшие «стороны» свершали свое грязное дело, как обыденное, — вроде как бы позевывая и почесываясь, как вообще русский человек делает всякое свое дело.

По радиотелеграфу германцы сообщают, что пал Армантьер, окруженный с юга и с севера; общее кол. пленных — 30.000 и захвачено 300 орудий.

Теперь Париж в опасном положении. Гельсингфорс занят немцами. Наш флот успел перекочевать в Кронштадт.

Вчера р. Москва вскрылась; ледоход стремительный, наделавший катастроф с баржами и мостами, но подъем воды невысокий.


1/14 апреля. Упразднены существующие в Москве должности нотариусов, конторы их закрыты, все оборудование конфисковано. Взамен их учреждены «нотариальные отделы».

На Мурмане высадка французов и англичан. Это будто бы с согласия Совета Нар. Ком? и для борьбы с немцами и финляндскими «белогвардейцами».

Новый каскад декретов: 1. «В ознаменование великого переворота, преобразовавшего Россию, Совет Н. К. постановляет: памятники, воздвигнутые в честь царей и их слуг и не представляющие интереса ни с исторической, ни с художественной стороны, подлежат снятию с площадей и улиц» и т. д. 2. «Академия художеств как государственное учреждение упраздняется» и т. д. 3. «Флагом Российской республики устанавливается красное знамя с надписью: "Российская социалистическая федеративная советская республика".» Тут уж я не прибавляю «и т. д.», потому что дальше такой длинной фирмы совсем разъедешься с здравым смыслом. Долго ли такой флаг будет развеваться над Московией и какую роль сыграет он в истории? Объединяющую непримиримых или дразнящую «врагов народа», как испанские торреадоры быков?


3/16 апреля. Из Баку пишут, что там за последнее время полное столпотворение: мусульмане на армян, большевики против тех и других. В результате стрельба и поножовщина в городе и по городу с моря. Поджоги, пожары пристаней, пароходов, нефтяных вышек. Убитых и раненых свыше 5.000 чел., особенно досталось персам. После всего мусульмане заключили с советскими властями перемирие, а военно-рев. комитет наложил на разоренный город контрибуцию в 40 млн.

И это одно из повседневных явлений в Р.С.Ф.С.Р. — сегодня в Баку, вчера в Торжке, завтра в Чебоксарах. Нет никакой возможности исчерпывающе писать каждый день о таких событиях. Для мирного жития, для культурной революции, даже для военного времени — все это очень уродливо, но до такой степени многообильно, что, повторяю, — нет никакой возможности не то что уследить за всеми, но и записать самое выдающееся, потому что что ни день, то — новая страшная мерзость.

Нар. ком. Гуковский (не кто-нибудь!) в последнем заседании Центрального Исполнительного комитета преподнес ликующим «товарищам» ошеломляющие финансовые подсчеты. Расходы государства предвидятся за полгода — 80 млрд., а доходы — 6 млрд. Телеграфисты получают за 6 ч. работы 10.000 р. в год; паровоз на Русском заводе, благодаря демократизации зоологического лозунга «Рви!», обходится теперь в 600.000 р. Всякие «совдепы», «совнаркомы», «кавомары», «главководы», «центротопы» и другие сочетания букв русского алфавита — тоже «рвут». Печатный денежный станок окончательно изнемогает. Все разрушается, и ничего взамен не создается, кроме новых советов, комиссариатов, комитетов, отделов, подотделов, комиссий и трибуналов, требующих только денег, денег и денег и дающих лишь декреты, постановления, распоряжения о налогах, контрибуциях, конфискациях, национализациях и всяких других акциях. Железная дорога работает вместо прежнего только на 30 %. Расход на версту возрос с 11.000 р. до 80.000 р. Но знаменательно, что и после таких покаянных докладов слушатели не отрезвляются и поют свой опьяняющий «интернационал» да выдумывают новые праздники, как например завтрашний День — годовщина расстрела рабочих на Лен(ин)ских приисках, — не будут работать, а будут слушать в манежах, театрах и народных домах Ленина, Троцкого, того же Гуковского, которые ведь тоже скажут, что русский рабочий и крестьянин почти теперь не работают, но при этом позовут его в красную армию с тем, чтобы окончательно придушить империалистов, Корнилова, белогвардейцев, буржуев и помещичьих сынков. Что делают — аллах их разберет! «Кушайте, Иван Парамонович, не наше дело!» — как говаривал Пров Садовский, когда его спрашивали о французской революции.


4/17 апреля. Исчезли из Москвы Дыбенко и Коллонтай. Судебные власти приняли меры к розыску. Сам Крыленко старается тут: он теперь пустил себя по юридической части и выступает на трибунах в качестве прокурора. Экий работящий парень!

Что-то опять стали пописывать о Корнилове. Его войска продвигаются к Екатеринодару и представляют собой уже внушительную силу, что-то в 5.000 чел., находящихся в стройном порядке и хорошо вооруженных и снабженных всем нужным.

В Царицынском затоне сгорели два лучших парохода о-ва «По Волге» — «Графиня» и «Заря». Вот она, национализация-то, не на бумаге, а на деле.


6/19 апреля. Дыбенку, между прочим, обвиняют и в том, что он в салон-вагоне распивал со своим штабом водку прямо из бочонка. Вот как славно живут наши комиссары и министры.

Новочеркасск переходит из рук в руки. То его возьмут отряды Каледина, то опять советские войска. Сущая трагедия!

† А под Екатеринодаром убит мортирой сам Корнилов. Когда он бежал из немецкого плена, я осудил его. Не сказал про него добрых слов и за всякие его дальнейшие похождения, но теперь мне его от души жалко. Вечная ему память! И не к лучшему ли для него такой чисто боевой конец? Знаем мы, как расправляются теперь революционеры со старыми генералами!

Грустно и про Керенского слышать, что он теперь бедствует в Стокгольме, где для пропитания вынужден даже служить на фабрике простым рабочим.

Троцкий вчера летал над Москвой на аэроплане. Настоящий Гамбетта! (Только тот летал на немца, а этот больше «на ны».)


7/20 апреля. Чудные, ясные и теплые дни! Бывало, москвичи (буржуи, конечно) в это время мчались на юг, на Черное море. Кто в Ялту, кто в Сочи, кто в Гагры, а кто и в самый Батум. А вот теперь у них и денег нет на такие дальние поездки, и ехать не на чем, и ехать некуда — Батум взят турками, с большою добычею пленными и орудиями, а в Ялте и ее окрестностях голодают бывшая императрица Мария Федоровна и другие члены дома Романовых; как пишут, нужда всех этих высокопоставленных лиц настолько велика, что сами Великие Княгини и Княжны стирают и кухарничают. Невеселое, значит, житье в русской Ривьере! Никого теперь туда не потянет.


10/23 апреля. Насчитывают, что в одной Московской губернии сейчас более 300.000 чел. безработных.

В перегоне между ст. Кашира и Ожерелье Ряз.-Уральск. ж.д. в почтовый вагон ворвались 5 вооруженных чел., забрали почтовые баулы, в которых было 9.000.000 руб., спрыгнули на ходу поезда и скрылись. И о таком событии теперь в газетах напечатано мелким шрифтом. Потому что это — «мелочь». А я помню, лет 35 тому назад казначей воспитательного дома украл 200.000, так тогда московские газеты писали о том случае целый месяц, посвящая ему полномера.

† 17-го апреля Дутов взят советскими войсками в плен и отправлен в Оренбург, а в Ростове н/Д расстрелян Богаевский, бывший помощник Каледина. «Казаки предали шпагу свою.» Ничего из их дела не вышло: не только Россию не сберегли, и свой Дон, Урал, Терек, Кубань — реки, горы, степи, старую славу, — все растратили и потонули в волнах большевизма, как и наша великорусская, когда-то «христолюбивая» армия. Конец балладам, поэмам, гимнам, песням, преданиям, воинской гордости, знаменам, порфирам, булавам — наступило такое время, когда все старое исподтишка скупается предусмотрительными антикварами за бесценок, а потом, по прошествии времени, делается уникумами и становится баснословно дорогим.

Сам Илиодор возвратился из Америки. Его было во Владивостоке арестовали, а потом выпустили. Год тому назад из-за границы приехал «в запломбированном вагоне» сам Ленин. Не думает ли Илиодор (он же Сергей Труфанов) тоже о каких-нибудь экспериментах над Россией? Она, старушка, все перевидала на своем веку и уже начинает скучать. Пора бы на сцену являться и самозванцам и пророкам, не все же пробавляться «политическими шарлатанами» и просто «жуликами», надо чего-нибудь пикантного.


11/24 апреля. Видел сегодня на пригорочках зазеленевшую травку. Дай Бог хороший урожай и рост всяких злаков! А то что же происходит теперь: сено стоит в Москве 30 р. пуд, овес 60 р., ржаная мука 16 р., пшеничная 200 р. пуд.

Газета М. Горького в последних номерах подчеркивает, что в наши дни, т. е. вот в эти, весенние, — выяснилось с несомненностью, что «правые полевели, а левые поправели». Какое это библейское положение, как бы в недалеком будущем тощие коровы не пожрали тучных.

По словам той же газеты, т. е. «Новой жизни», «коммунистическое правительство, забаррикадировавшееся в Московском Кремле (от себя скажу: наш святой, древний Кремль забаррикадирован уже давным-давно от верующих православных. Если им и попасть туда, то не легче, как, бывало, попасть в какую-нибудь царскую резиденцию.) от проявления народной преданности (тоже от себя: а бывало, цари приезжали в Кремль, чтобы увидеть воочию проявление народной преданности), продолжает насаждать в России «советскую власть». В то время как Закавказский Сейм организует сопротивление турецкому нашествию, Совет Нар. Ком. командирует в Баку прославленного на Украине Муравьева для того, чтобы установить на Кавказе «советскую власть» и, вместе с тем, заставить кавказские народы подчиниться требованиям Брестского договора. Более позорного шага советское правительство не совершало за все время своего господства.»

Вчера приехал в Москву немецкий посол граф Мирбах и поселился в реквизированном для посольства особняке Берга, в Денежном переулке. И в этот же день Ленин в Московском Совете РД заявляет, что: «Мир, который мы заключили, может быть опрокинут в любую минуту. Мы бессильны сейчас против внешних врагов, и кто будет звать нас на эту борьбу, тот или пустой крикун, или провокатор. Наша тактика — лавировать, отступать, и кому эта тактика не нравится, будь он даже левый коммунист, тот плохой революционер.»


14/27 апреля. Обнародован «декрет об обязательном обучении военному искусству». И это в целях «всеобщего разоружения, вечного мира и братского сотрудничания всех народов, населяющих землю». Вот и разберись тут, в этом социалистическом законодательстве! Однако при этом «паразитические и эксплуататорские элементы общества (читай «буржуи») не будут допущены к овладению оружием. Военному обучению подлежат граждане от 18 до 40 лет. Обучение должно производиться непрерывно в течение восьми недель, не менее 12 час. в неделю.»

Германский посол граф Мирбах и турецкий Халил-бей вручили вчера свои верительные грамоты Председателю ЦИК Свердлову. Стало быть, Свердлов почитается у нас чем-то вроде президента республики?

Свердлов предполагал, но, видно, так и не отважился спросить Мирбаха: почему Германией нарушается мирный договор, почему продолжается наступление в Финляндии, на Украине, а также, совместно с гайдамаками, — на Севастополь и почему финские белогвардейцы, действующие при поддержке немцев, требуют сдачи форта Ино.

Восстановляются военные округа и начальниками их назначаются генералы. В Москву, например, назначен генерал Юзефович, а начальником штаба генерал Гришинский. Звезда Муралова, значит, закатилась. Вообще, «товарищи» насчет своих товарищей что-то уже веру теряют: не только генералов, но и многих крупных коммерсантов и чиновников восстанавливают на старых местах. Дошла очередь и до меня грешного: «комиссара» нашего упраздняют и мне предлагают вступить в прежние обязанности. Но что-то «не хочется»…

Турки после занятия Батума, Азургеты и Артагана продвигаются к Кутаису.

Закавказский Сейм объявил Закавказье самостоятельным государством. Глава кабинета Чхенкели.

Под Курском идут бои советских войск с немецко-украинскими. В самом Курске исчезла из Знаменского монастыря высокочтимая Курская икона Богоматери.

Все фракции, все предприятия, имущества и капиталы, принадлежавшие Московскому городскому самоуправлению, перешли к Моск. Совету Р.Д.

Англичане пытались проникнуть до шлюза канала в немецком Зеебрюгге. Был произведен налет на Остенде, поддержанный с моря флотом, но, как сообщает германский штаб, англичане потерпели неудачу, потеряв 5 малых крейсеров и 3 истребителя.

завтрак аристократа

Алла Хемлин История 18+ про стыд и позор 20.10.2021

Монолог женщины, у которой одного больше, чем другого, и наоборот









40-16-3480.jpg
Стало раз – и все видно…
Рисунок Олега Эстиса



Вот у меня кроме стыда и позора – ничего. Причем позора – больше, чем стыда. В смысле – мне от себя не стыдно. Если я что и сделала, значит, сделала и всё. Вот позор – это другое дело, это не стыд, это уже получается позор.

Как бы объяснить, чтобы близко к жизни и чтобы никого из знакомых не обидеть…

Допустим, Моника с Клинтоном давным-давно, 100 лет назад и не у нас. Допустим, у них там было, и Моника даже запомнила подробности вида и тому подобное.

Допустим, Клинтон тоже запомнил, например, про то, что Моника была в берете, а платье Моникино было синее.

Допустим, Клинтон с Моникой потом это тихонечко вдвоем вспоминали бы и рассказывали он ей про свое, а она ему про свое.

Конечно, для них обоих это был бы не стыд и тем более никакой не позор.

Допустим, Хиллари про Монику с Клинтоном кто-нибудь доложил. Допустим, кто-нибудь случайно без спроса в кабинет к президенту зашел, увидел и доложил.

Это уже получается позор. То есть позор – это когда перед собой не стыдно, а перед другими – стыдно, потому что стало раз – и всем все видно.

Между прочим, те, кому стало раз – и все видно… Хоть бы они уже заткнулись и не вякали про стыд. В случае чего я про них такое могу рассказать, что никакими глазами не увидишь.

Это я сейчас чуточку отвлеклась, просто у меня накипело.

Еще про Монику с Клинтоном – для лучшего понимания сути дела про стыд и позор.

Моника потом от позора начала сильно заедать – в смысле калорийности.

Калории – вообще страшная вещь, особенно при позоре. В шоколаде, например, 534 калории на 100 граммов. Это в черном. В белом шоколаде 541 калория на 100 граммов. То есть получается перевес в семь калорий по сравнению с черным. Это я не чтобы обидеть Америку за черных. Тем более тогда Моника на коленях стояла не для того, для чего сейчас стоят некоторые, а сами все в белом шоколаде.

Про Хиллари после позора мне лично ничего хорошего не известно. Знаю из СМИ, что Хиллари сильно переживала – позор все-таки на весь мир. Многие рассуждали, как же теперь Клинтон будет – должность, тому подобное, плюс жена Хиллари.

Интересно, что по телевизору тогда показали, как Хиллари Клинтона держала за ручку и поддерживала под спинку. А Клинтон за это поклялся Хиллари и другим, кому было интересно, под присягой, что он – да, но нет. Соврал, конечно. С другой стороны, куда ж человеку деваться, если позор.

Позор, не позор, а Клинтона опять начали держать за ручку и поддерживать под спинку много кто, кроме его жены Хиллари, причем держали и поддерживали во всем мире. Если б что, Клинтон мог бы пойти с Моникой на третий срок подряд, и ничего – прошел бы как миленький, на второй же прошел – и ничего. И Хиллари с миром – опять бы, и ничего.

Это все про что? Про стыд и позор, которые не мешают, а идут только на пользу. Хотя вроде и не про то… В смысле калорийности – точно про то.

Ладно…

Теперь опять насчет меня.

В мире неспокойно. Между прочим, во мне тоже неспокойно. В основном я стараюсь не думать, ни про мир, ни про себя с моим позором. Про свой стыд я и так не думаю. Я уже вам объяснила на примере Клинтона с Моникой – почему.

Некоторые думают и про то, и про то, и про то, а оно все равно. Малышева сказала, что от мыслей у человека часто бывает депрессия и диспепсия. Конечно, какой же это организм выдержит, чтобы думать про все. Тем более Мясников говорит, что депрессию выдумали американцы. Допустим, американец сравнивает какую-нибудь одну американку с какой-нибудь другой американкой. Тут у американца и начинается депрессия плюс диспепсия.

Между прочим, я б не хотела, чтоб меня американец сравнивал. Конечно, я женщина, меня наши в жизни столько сравнивали, столько сравнивали… А про американца – я б не хотела. Про наших я всегда знала, что именно они сравнивают, а про американцев – кто ж их знает.

Я, например, за американца никогда бы не вышла. Не потому что, а потому что. Если б за миллионера в возрасте, я б решилась, а так – нет. Как говорится, где родился, там тебе и конец. Про конец я не потому, что мне 45. Я замужем была четыре раза, четыре раза развелась. Детей у меня двое – Саша и Маша. А фамилию я не меняла, чтоб не позориться. Не потому что на всякий случай, а потому что сразу чувствовала. Если б за миллионера в возрасте – я б тоже фамилию не меняла. Не потому что, а потому что я уже сейчас про миллионера чувствую.

У меня с чувствами всегда. Это у меня от мамы, она тоже всегда, только она не разводилась. А не разводилась, не потому что, а потому что чувствовала – разводись, не разводись.

Да, я про Клинтона с Моникой не досказала…




https://www.ng.ru/corner/2021-10-20/16_1100_monologue.html