zotych7 (zotych7) wrote,
zotych7
zotych7

Categories:

Владислав БАЧИНИН АНТИ-НИЦШЕ: идея «смерти» Бога как продукт троллинг-стратегии

Статья первая.
Кто вы, профессор Ницше?

Доктор Джекил и мистер Хайд: трагический мыслитель и философский тролль

Духовная биография Ницше — это настоящая мистерия, большинство смыслов которой и сегодня продолжают сохранять свою непроницаемость для рассудочного познания. Истоки ее тайн теряются не столько в глубинах психики философа или в скоплениях социально-исторических факторов, сколько в сверхфизических областях, в трансцендентных, по-настоящему мистериальных сферах, куда современный секулярный рассудок не приучен заглядывать.

Исследователи творчества Гёте утверждали, что внутри «я» поэта сосуществовали Фауст и Мефистофель. Сходным образом внутри раздваивавшейся личности философа Фридриха Ницше одновременно присутствовали дух воспитанного, благообразного доктора Джекила и злой, демонический дух полубезумного, безобразного, агрессивного мистера Хайда1(1 См. новеллу Р.-Л. Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» (1886), вышедшую в свет практически одновременно с одним из главных сочинений Ф. Ницше «По ту сторону добра и зла».) . Первый имел протестантское родословие, был выходцем из пасторско-лютеранского семейства, поэтом и музыкантом, солидным интеллектуалом, профессором-филологом, обладателем острого философского ума. Его личность формировалась в педантичной протестантской среде со строгими нравами. Оба деда служили пасторами. Одного из них склонность к богословию побудила написать апологетический трактат «О вечности и нерушимости христианской веры. Про тив сеятелей смуты». Ему и в страшном сне не могло присниться, что из его прелестного, благочестивого и богобоязненного внука, которого в шутку называли «маленьким пастором», вырастет «сеятель смуты» такого масштаба, каких еще не знало человечество.

Отец будущего философа, служивший при прусском дворе воспитателем юных принцесс, тоже стал пастором, получив церковный приход от самого короля Фридриха Вильгельма IV.

В семье было принято ежедневное чтение Библии. Так что Ницше с ранних лет приобрел основательное знание ветхозаветного и новозаветного текстов. Казалось, что все шло к тому, чтобы мальчику, мечтавшему заниматься богословием и музыкой, продолжить родовую традицию и тоже стать пастором.

Томасу Манну принадлежит трогательный образ Ницше-школьника, воспитанного и серьезного пай-мальчика, хорошо учившегося в местной монастырской школегимназии. Писатель приводит маленькую историю о том, как крошка-ученик был однажды застигнут про ливным дождем. Не обращая внимания на ливень, не теряя достоинства, он продолжал размеренно вышагивать в сторону дома, строго следуя правилу, требовавшему от школьников пристойного поведения и за пределами школы.

Нельзя не согласиться с Манном, когда он говорит о впечатлении, будто перед нами «образец человеческой интеллектуальной нормы, облагорожен ной высокой одаренностью; натура, которая достойно вступает на избранный путь и собирается пройти его с честью»2 (2 Т. Манн. Философия Ницше в свете нашего опыта // Соб. соч. М., 1960. Т. 10. С. 349.) . Тем разительнее выглядит совершившаяся впоследствии духовная метаморфоза, та ошеломляющая негативная метанойя (перемена, перестройка ума), в результате которой миру явился полный духовный антипод «маленького пастора».

Как получилось, что в семействе добропорядочных лютеранских священнослужителей вырос сын и внук, который восстал против Бога, христианства, веры, превратился не в обычного «сеятеля смуты», но в одного из философских верховодов люциферовского мятежа? Что произошло с родовым древом славного протестантского семейства? Почему его молодая ветвь, обещавшая хорошие и обильные плоды, отломилась, рухнула, засохла и оказалась потеряна для Бога? Дать ясный, убедительный, исчерпывающий ответ на эти вопросы практически невозможно. В совершившуюся метаморфозу-метанойю вплетено слишком много таинственных причинно-следственных нитей, скрытых от человеческого рассудка.

Даже современники Ницше, хорошо знавшие его и обладавшие сильными аналитическими способностями, терялись перед загадочностью совершившейся на их глазах перемены. Так, знаменитый историк Якоб Буркхардт, которого Ницше чтил, как родного отца, очень рано подметил в своем молодом друге странную склонность его мысли к опасным блужданиям. Примечательно, что он почти сразу за своим открытием почувствовал бессилие и неспособность что-либо исправить. Буркхардт вынужден был воспользоваться гётевским способом самозащиты: благо разумно отдалиться и издали наблюдать за окончательным духовным отпадением Ницше от Христа и христианства.

Мало объясняет суть дела история знакомства двадцатилетнего студента Лейпцигского университета с главной книгой Артура Шопенгауэра «Мир как воля и представление». Зайдя в букинистический магазин и увидев там это сугубо антихристианское сочинение, Ницше, по его признанию, почувствовал как бы толчок и услышал внутренний голос, требовавший купить книгу. Можно предположить, что юноша-христианин именно таким образом впервые ощутил атаку стихии демонического и, судя по всему, его христианское «я» не выдержало этого напора. Но одно дело читать самые разные книги и размышлять над ними, как это делают многие, и совсем другое — ощутить в себе пробуждение злого, демонического двойника, мистера Хайда. Для этого добрый доктор Джекил должен был не просто потесниться, но умереть чуть ли не самым буквальным образом.

По сути, Ницше пережил в своей земной жизни две духовные смерти, прошел через две важнейшие, исключительно негативные метанойи. Первая настигла его на заре жизни, когда внутри него умер христианин, умерла вера, умер Бог. В результате появился антихристианин, или Антихрист, как он позднее называл себя. Обнаружился и заявил о себе богоотрицатель-богоборец, бравирующий своим неверием и принявшийся насыщать этим духом негации все свои тексты.

Вторая духовная смерть пришла к Ницше на склоне жизни, когда до физической смерти оставалось двенадцать лет. Состоялось погружение в состояние прострации, в полное сумасшествие, изолировавшее больного не только от культуры, философии, творчества, но и от самого себя. Профессор Ницше исчез, осталась лишь жалкая антропологическая оболочка, которую объединяло с известным философом только сходство имен.

Мистер Хайд родился внутри доктора Джекила сразу же после первой радикальной ницшевской метанойи. Довольно быстро он разросся в матерого внутреннего демона, остервенелого богохульника, страдающего припадками ослепляющей ненависти к библейско-христианскому Богу и с бешеной злобой нападавшего на христианство и христиан. Этот темный двойник, скандальный философский тролль был персонификацией того личного подполья, сущность которого Ф. М. Достоевский прописал в своих «Записках из подполья» (1864), когда Ницше было только двадцать лет. Темное alter ego, движимое мотивами богоненавистничества, взялось «философствовать молотом», бесчинствовать на разные гуманитарные лады, круша все, что было ему не по нраву. Если доктор Джекил мог говорить о христианах как о «благороднейшем из человеческих типов», то мистер Хайд исходил ненавистью и презрением, изрыгал в их адрес проклятия за проклятиями.

О психических и метафизических корнях подобной разорванности, о сути духовной патологии личности Ницше можно говорить очень много. Приведу характеристику, данную философу его современником Максом Нордау, кстати, вполне типичную для конца XIX века, когда Ницше еще не был превращен своими симпатиками в неприкасаемую для критиков священную корову. Особенность этой характеристики в том, что в ней все внимание аналитика сосредоточено не на докторе Джекиле, а на мистере Хайде: «Если читать произведения Ницше одно за другим, то с первой до последней страницы получается впечатление, как будто слышишь буйного помешанного, изрыгающего оглушительный поток слов со сверкающими глазами, дикими жестами и с пеной у рта, по временам раздражающегося безумным хохотом, непристойной бранью или проклятиями, сменяющимися вдруг головокружительной пляской, или накидывающегося с грозным видом и сжатыми кулаками на посетителя или воображаемого противника. Если этот бесконечный поток слов имеет какой-нибудь смысл, то в нем можно разве различить ряд повторяющихся галлюцинаций, вызываемых обманом чувств и болезненными органическими процессами. Там и сям всплывает ясная мысль, имеющая, как всегда у буйных помешанных, характер категорический, повелительный. Ницше не аргументирует. Когда ему кажется, что он может натолкнуться на возражение, он осмеивает его и резко декретирует: это — ложь. Но он сам вечно противоречит своим диктаторским заявлениям. Сказав что-нибудь, он тотчас же говорит противоположное, и притом с одинаковой страстностью, по большей части в той же книге, на одной и той же странице. Иногда он сам замечает это противоречие и тогда делает вид, будто потешался над читателями.

Эти категорические утверждения весьма характерны. Но сначала нужно ознакомиться с манерой Ницше. Психиатр не найдет в ней ничего нового. Ему часто приходится читать подобные произведения, правда, по большей части не появляющиеся в печати, но он читает их не для своего удовольствия, а для того, чтобы поместить автора в больницу для умалишенных. Профана же этот поток слов сбивает с толку. Когда он, однако, наконец с ним свыкнется, когда он научится различать основную мысль среди барабанного боя и свиста оглушительной барабанной музыки, среди вьюги сыплющихся слов, он тотчас заметит, что категорические утверждения Ницше представляют собой татуированные и украшенные короной из перьев и серьгами в носу общие места такого подлого свойства, что гимназистка посовестилась бы избрать их темой для сочинения, либо ревущее безумие, не поддающееся разумному анализу или опровержению»3 ( 3 М. Нордау. Вырождение. Современные французы. М., 1995. С. 259—260)

. Поклонники Ницше любят в своих дифирамбических текстах, лекциях, докладах о нем опираться на блестящие афоризмы и глубокомысленные максимы доктора Джекила. Более того, они умудряются даже в мизантропических филиппиках мистера Хай - да отыскивать смягчающие факторы, скрадывающие тяжелое впечатление, производимое отталкивающей нравственной физиономией этого демона. Когда они пишут о беспримерной силе духа Ницше, сочиняют мифы о великом философском титане, пребывающем на недосягаемой интеллектуальной высоте, то изумляет близорукость подобных апологий. Они не желают считаться с тем, что мистер Хайд — это не столько тень Ницше, сколько его демоническая, откровенно деструктивная сущность. Им как будто нет дела до темной стихии ницшевского подполья, вырвавшейся из-под контроля, заполнившей всю его личность и в конце концов поглотившей несчастно - го доктора Джекила.

Несомненно, в Ницше, а точнее, в мистере Хайде присутствовали и титанизм, и сила. Но они были сродни нечистой силе тех описанных в Новом Завете свирепых бесноватых изгоев, которые жили в могильных пещерах и которых все люди обычно обходили стороной, боясь столкновений с ними (Мф. 8, 28—29). Ницше тоже выглядел неустрашимым и неуправляемым, как те бесноватые. Он легко, словно «гнилые веревки», рвал цепи всех смысловых, ценностных и нормативных ограничений. Его не сдерживали никакие нравственные преграды. Демонизированный ум изощренного философского тролля постоянно выказывал свою кровососную, паразитарную, вампирическую природу и вел себя подобно какому-то тропическому клещу, впивающемуся в за - тылок лежащего слона или жирафа, чтобы затем вместе с поднявшимся животным взлететь на большую высоту. Именно так было в случае с христианством, нападками на которое питался его ум и без которого Ницше не существовал бы как философ. Он, как никто, владел приемами искусных трансформаций благой энергии христианства в разрушительную риторику антихристианского троллинга. Развившаяся в нем и все более укреплявшаяся неприязнь к христианству подкармливала его нигилизм, подталкивала к скандальным выходкам, напитывала его тексты деструктивным пафосом, за который его так ценили прошлые и ценят нынешние воинствующие атеисты и без которого философ ничего бы не стоил в их глазах.

Мистер Хайд умел находить большие смыслы, выбирать великие ценности и высасывать из них живые соки, напитываться ими, раздуваться от их живой крови до внушающих ужас размеров. Вцепляясь мертвой хваткой в выбранные жертвы, он дожидался, когда от них оставались пустые, безжизненные оболочки, чтобы затем демонстрировать всем их никчемность.

Ницше не желал слышать возражений тех, кто, подобно Достоевскому, говорили в полный голос о том, будто свобода без Бога прокладывает прямой путь в ад, что человек без Бога — это потенциальный антропофаг, что человечество без Бога ничем не застраховано от превращения в зверочеловечество. Ницше с дьявольским упорством продолжал защищать атеизм, эту первую ступень на пути к тотальной гуманитарной катастрофе. Ему нравилось изображать ад и ужас аномии как триумф гуманизма и рай свободы. Его мистер Хайд ехидно и зло глумился над христианами, для которых свобода неотрывна от Христа. Он исправно выполнял функции тролля-демотиватора, вы - смеивавшего, обесценивавшего и обессмысливавшего умонастроения, мотивы и ценностные ориентации христиан.

В своих демотиваторских усилиях мистер Хайд изображал христианство скучным, унылым, назидательно-занудным, оторванным от реальной жизни, интеллектуально ограниченным, рождающим у людей отрицательные эмоции зависимости и страха. Похоже, что при этом он испытывал темное удовольствие от совращения тех христиан, в ком недоставало духовных и интеллектуальных сил для противостояния этой клеветнической, разгромной риторике, кому не приходило в голову противопоставить этой лжи примеры пламенного темперамента и несокрушимой веры Лютера, Кальвина и других отцов европейской Реформации, чьи судьбы и чье творчество сильно и ярко свидетельствуют, что христианство не является ни скучным, ни унылым, ни интеллектуально ограниченным, ни духовно бедным.

Достоевский, посетивший однажды обычный петербургский бал, поделился в «Дневнике писателя» своими наблюдениями. Среди них было меткое замечание об одном «бешено вертящемся» в танце маленьком офицере: «Он танцует, будто дерется». О Ницше можно сказать почти то же самое. Его мистер Хайд философствует, словно дерется. Размахивая то философскими кулаками, то философской плеткой, а то и философским молотом, он готов крушить все подряд, бить и правых, и виноватых. Временами это похоже на какое-то философское бешенство. И только врожденное чувство формы, развившееся благодаря изучению классической культуры и занятиям изящными искусствами, удерживало его на краю пропасти и не выталкивало скандальную троллинг-лек - сику за пределы норм приемлемого цивилизованного дискурса.

Личности Ницше не довелось остаться всего лишь примером рядового психопатологического казуса из учебников психиатрии. Он, несмотря на его девиации, оказался слишком крупной и значительной фигурой, место которой в истории философской мысли неоспоримо. Причиной тому — его доктор Джекил, обладавший очень важным свойством, которое невозможно не заметить и тем более игнорировать. Не будучи врачом, он оказался чутким диагностом. Самый больной из всех философов сумел точнее многих здоровых интеллектуалов определить суть духовного заболевания, жертвой которого стал человеческий род. Для Ницше это оказалось нетрудно: достаточно было перенести свой личный духовный недуг с себя на весь мир, который также норовил максимально дистанцироваться от Бога и потому приобретал одно за другим заболевания, несовместимые с нормальной духовной, социальной и физической жизнью. Антропологический микрокосм и геокультурный макрокосм обнаружили глубокое сущностное сродство. Будучи сам обречен, Ницше стал провозвестником обреченности того коллективного духовного деграданта, в который неуклонно превращалась бо льшая часть землян, решившихся на разрыв отношений с Богом.

Если доктор Джекил провозвещал грядущую тотальную аномию и предостерегал об опасностях всеобщего «бесовского хаоса», то мистер Хайд откровенно демонстрировал страстное желание скорейшего наступления глобальной гуманитарной сверхкатастрофы. Все имеющиеся в его распоряжении философские, художественно-поэтические, риторические ресурсы он направлял на то, чтобы приблизить эру всеобщей вседозволенности. И философема «смерти» Бога стала его «коньком», главным рабочим инструментом, позволявшим эффективно приближать это будущее.


Журнал "Нева" 2019 г. № 4

https://magazines.gorky.media/wp-content/uploads/2020/02/11-Bachinin.pdf
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments