zotych7 (zotych7) wrote,
zotych7
zotych7

Categories:

Владислав БАЧИНИН АНТИ-НИЦШЕ: идея «смерти» Бога как продукт троллинг-стратегии - VII

Статья четвертая. Катастрофическое существование в условиях «смерти» Бога (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2348144.html


Первые две статьи см. в архиве с 26 по 29 декабря 2020 г., третья - https://zotych7.livejournal.com/2344970.html



Экзистенциальные катастрофы


Вера всегда служила чем-то вроде лестницы, по которой человеческий дух взбирался ввысь, устремлялся к Богу. Если лестница падала и ломалась, то Бог становился недосягаем, а расстояние между Ним и человеком, лишившимся веры, — непреодолимым. Внутри личности происходил общий слом всего строя ее прежней духовной и практической жизни. В. Франкл писал в своей книге «Психолог в концлагере» о том, что духовный надлом узника совершался тогда, когда он утрачивал футуристическую перспективу, терял образ будущего и надежду на спасение. Подобная модель недолжного духовного состояния позволяет понять суть духовных метаморфоз, происходивших с миллионами людей, поверивших в то, что Бог «умер». Вместе со «смертью» Бога перед ними закрывались футуристические перспективы, исчезали надежды на спасение. Детрансцендированная реальность уже не предполагала ничего обнадеживающего. На передний план выдвигался образ неминуемой физической смерти. Неотступные мысли о ней с силой ударяли по всем антропологическим клавишам и радикально меняли структуры витальной, социальной и духовной жизни человека, превращали его в обреченного смертника, ожидающего казни.

Так совершались трагические экзистенциальные катастрофы, чью глубинную суть весьма точно выразил безымянный капитан из «Бесов» Достоевского, заявивший, что если Бога больше нет, то какой он после этого капитан. Эта внешне простодушная, но экзистенциально глубокая констатация свидетельствовала о двойном обвале в обоих мирах, внутреннем и внешнем, включая и душу капитана, и его наружное капитанство.

Достоевскому вторила Анна Ахматова, сумевшая передать состояние опустошенного духа, осознавшего состояние возникшего экзистенциального вакуума:

Кто знает, как пусто небо
На месте упавшей башни.

Надеясь на бросок в беспрецедентную свободу, человек провалился в беспрецедентное рабство. За «свободу» от Бога он заплатил рабством в плену убивающего душу греха, неотступным игом под властью демонического с его пороками, преступлениями и ужасом смерти.

Лишив себя возможности общения с триединым Богом как фундаментальным условием здоровой духовной жизни, здорового экзистенциального самочувствия и самосознания, человек уже ничем иным не мог заменить это общение и потому лишился способности к духовному выживанию. Обезбоженная им самим реальность оказалась для него же самого беспощадно убийственной. При этом одна из удручающих особенностей произошедшей катастрофы заключалась в том, что последняя менее всего осознавалась ее жертвами в качестве катастрофы.


Нравственная катастрофа


Одним из тяжелейших нравственно-этических последствий распространения идеи «смерти» Бога стали повсеместные и массовые попытки стереть границы между добром и злом, уничтожить абсолютные критерии различений дозволенного и недопустимого. Между тем Библия говорит о том, что среди разнообразных дарований, которыми Бог наделил человека, одно из самых важных и ценных — это «способность распознавать духов» (1 Кор. 12, 10), в том числе духов добра и духов зла. Верно ориентироваться среди сложнейших смешений добра и зла, безошибочно отделять одно от другого необходимо, чтобы становиться на сторону добра и твердо противостоять злу. Однако это обстоятельство не помешало Ницше дать одному из своих главных сочинений довольно странное название «По ту сторону добра и зла». Понять его истинный смысл не так легко, поскольку он разительно отличается от всего того, чему учат человека библейское Слово и духовно-нравственный опыт тысячелетий. Книга Ницше содержит, в сущности, программную декларацию отказа от сформулированной апостолом Павлом идеи различения добра и зла. Рассудок философа явно пренебрегает подобными различениями и уходит от них в некую воображаемую, внеэтическую реальность, чтобы назад уже не вернуться.

Возникает резонный вопрос: для чего это ему потребовалось, какую цель он преследовал? Чтобы ответить на него, необходимо вспомнить, что на протяжении длиннейшей череды веков главная задача социализации, инкультурации, библейско-христианского духовно-интеллектуального просвещения и нравственно-этического воспитания заключалась в том, чтобы ввести разум взрослеющего человека в тонкости аксиом, правил и принципов высшей духовно-нравственной математики с ее ясными, недвусмысленными критериями четкого и твердого отделения добра от зла. Незнание этих правил, пренебрежение этими критериями способны оборачиваться состояниями душевного беспорядка, внутренней аномии, интеллектуальной мешанины, субъективного хаоса, когда человек превращается либо в беспринципного циника и злодея, либо в духовно аморфное существо, социальный «овощ», незамысловатое политическое животное, которое легко поддается малейшему внешнему давлению любых сил.

Ницшевская формула «по ту сторону добра и зла» фактически выводит человека за пределы не только библейских критериев различения этических противоположностей, но и вообще в докультурную, доморальную, животно-звериную реальность, где данное различение не работает. Не случайно Ницше назвал протагониста своей философской программы «белокурым зверем», который добру и злу внимает равнодушно и которому все равно — совершить преступление или подвиг, убить человека или спасти его.

Философ придает легитимность двум типам реальности. Одна из них — это полная неразбериха, хаос из разнопропорциональных смешений добра и зла, внутри которых преобладает наивное сознание «политических животных», моральных идиотов, не имеющих ясных оценочных критериев и неспособных к взвешенным рефлексиям и мудрому выбору. Другая — демоническая реальность абсолютного имморализма, субъекты которого стремятся вообразить себя находящимися по ту сторону Божьего и человеческого, здравомыслия и безумия, добра и зла. Это может продолжаться до тех пор, пока удары бича Божьего не потрясут их до такой степени, что они лишатся разума, подобно библейскому царю Навуходоносору и Фридриху Ницше, и будут брошены на дно земной жизни, где действительно окажутся по ту сторону всего человеческого.

Перемещение «по ту сторону» добра и зла — это не прыжок в свободу, а провал в пустоту нечеловеческого, слишком нечеловеческого, то есть инфернального, демонического. Подобное онтологическое одиночество похоже на пребывание среди безжизненных льдов и убийственной стужи.

«По эту сторону», то есть там, где пребывают добро и зло, явственно ощущается присутствие Бога. Его можно признавать или не признавать, но Он бытийствует, несмотря ни на что. Однако та реальность, которую Ницше назвал территорией, располагающейся «по ту сторону добра и зла», — это воображаемое нечто, где Богу нет места. По крайней мере, так считал сам Ницше. На самом деле Бог, конечно же, присутствует везде, но человек может при помощи воображения создать некий виртуальный ареал, где Богу отведена роль «третьего лишнего», то есть где будут зарезервирова - ны места только для человека и дьявола. Однако самым удивительным является то, что этот виртуальный мир с «умершим» Богом способен опредмечиваться, овеществляться в бесконечном разнообразии форм зла. В ХХ веке он материализовался в большевизме и фашизме, этих дьявольских, демонически-мефистофельских вотчинах фаустовского человека в его русской и немецкой версиях, способных творить ад уже на земле.

Считать себя находящимся по ту сторону добра и зла, истины и лжи, любви и ненависти означает носить внутри своего «я» глубинное равнодушие и к добру, и к злу, и к истине, и к лжи, и к любви, и к ненависти. Подобное нежелание различать противоположности можно объяснить полной атрофией тех нравственно-этических оценочных механизмов, которыми Бог обустроил человеческое «я». Жертвы подобной атрофии ведут себя в духовном отношении как камни, неодушевленные предметы или мертвецы. Это одна из самых поразительных аномалий, превращающих живые души в души мертвые. Объяснять ее можно множеством причин. Но главная из них заключается в том, что для такой души Бог умер. Не сознавая всей степени трагизма возникшей экзистенциальной ситуации, эти души не дают себе отчета в том, что и сами они умерли, наполнившись внутренним смертным холодом, ледяным равнодушием ко всем Божьим и человеческим ценностям. Их наполняют взаимоисключающие антитезы, и они готовы в одно и то же время утверждать, что все что угодно имеет право на существование и все что угодно, включая Бога, добро, истину, справедливость, достойно смерти.

Ницше только с виду напоминал пылающую печь, пышущую пламенным философским красноречием. Но в действительности это был человек-рефрижератор, замороженный дьяволом и распространявший вокруг себя ледяной холод тотального равнодушия. Называя себя динамитом, настаивая на взрывной силе своих идей, он обозначил только первую фазу своей демонической миссии — глобальный ядерный взрыв в философии и культуре фаустовского мира. Но за ней с необходимостью должна была последовать вторая стадия, имеющая вид будущей духовной, интеллектуальнонравственной ядерной зимы, когда появятся сотни миллионов людей, способных жить, «добру и злу внимая равнодушно». Они будут разглагольствовать, подобно русскому ницшеанцу Валерию Брюсову:

Неколебимой истине
Не верю я давно,
И все моря, все пристани
Люблю, люблю равно.

Хочу, чтоб всюду плавала
Свободная ладья,
И Господа и Дьявола
Хочу прославить я.

Хотелось бы возразить автору не слишком глубокой книги «Ницше и христианство» (М., 1994) Карлу Ясперсу на его утверждение, будто попытки Ницше примирить противоположности сродни примирительной силе Благой Вести. Возникает вопрос: может ли быть, скажем, в желании русского поэта-ницшеанца равно прославить и Господа, и дьявола что-нибудь такое, что породнило бы его намерение с Благой Вестью? А если нет, то почему же Ясперс в ответ на аналогичное вопрошание относительно Ницше отвечает «да»? Похоже, что здесь дает знать о себе влияние все того же распространяющегося холодного демонического равнодушия, легко проникающего в ничем не защищенное от него секулярное сознание европейских интеллектуалов. Томас Манн, в отличие от Ясперса, не только ясно сознавал это, но и передал свое понимание данного феномена средствами художественной образности: в «Докторе Фаустусе» от черта, явившегося литературному двойнику Ницше, композитору Адриану Леверкюну, исходит физически ощутимый ледяной холод, имеющий неземную, нечеловеческую природу. Более того, самого Адриана также повсюду сопровождает тот же мистический холод,

Подмороженность, а в самых тяжелых случаях и полная замороженность нравственного сознания делает его нечувствительным не только к самым одиозным проявлениям вседозволенности, злого умысла или разрушительной абсурдности, но и к картинам чьих-либо страданий, к самому духу классической теодицеи. Времена Ивана и Алеши Карамазовых, не находивших себе места из-за «слезинки ребенка», замученного ради общего блага, давно канули в прошлое. Их литературных правнуков мало занимают и слабо волнуют миллионы жизней и судеб, сброшенных в котлованы и печи имперских вавилонских башен. Нынешние «русские мальчики» вылеплены из другого теста, существуют в совершенно иных моральных координатах, позволяющих бестрепетно принимать прагматические стратегии по одомашниванию зла и привитию любви к нему, по приручению демонов, инфернализации культуры и превращению ее в демонодицею. Они располагают большими пустующими площадями ума и души и готовы сдавать их вместе с собственными экзистенциями в аренду различным видам зла, в том числе самым темным, откровенно инфернальным. В философском суде человека над Богом-Отцом они уже давно на стороне первого. Именно они отдали и продолжают отдавать свои голоса за «смерть» Бога. И при этом они не хотят видеть, как из их жизни одно за другим исчезают Божьи благословения. Они не хотят задумываться над глубинными причинами того, почему несбыточными сказками стали мир и безопасность, почему невиданные, глобальные антропогенные катастрофы ломают судьбы и уносят жизни миллионов. Они не желает замечать прямых связей между собственным мятежом против Бога и превращением своей жизни в подобие пребывания на обреченном «Титанике», уже ударившемся о ледяную скалу богоотрицания и получившем роковой разлом, сквозь который к нему ринулись потоки зла, силы дьявола и смерти. Более того, когда на них обрушиваются очередные волны тяжелых испыта - ний, горестных потрясений, катастрофических бедствий, они готовы обвинять в немилосердии и жестокости именно Бога, Который на некоторое время необъяснимым образом оказывается в их глазах живым. Их негодующие и совершенно бессмысленные возражения сводятся к тому, что Бог вполне мог бы создать систему более щадящих условий и обстоятельств. Глина, сомневающаяся в благости и премудрости Горшечника, пытается учить Его, стремится навязать Ему ту модель действий, которая ее больше устраивает. При этом не принимается во внимание, что в сфере Божьего порядка нет места человеческому произволу и безответственности, что нерадивым ученикам неразумно винить наказавшего их строгого учителя, как водителю автомобиля бессмысленно винить строгость правил дорожного движения и возмущаться тем, что платой за нарушение, скажем за выезд на встречную полосу, становится смерть нарушителя.

Мир медленно превращается в мертвый дом, в дом умирающей веры. Западное христианство, раскормленное чередой тучных лет, не устоявшее под дерзким натиском бесцеремонного фаустианства, раздобрело и впало в состояние неодолимой духовной дремоты. Страшащееся лишений и страданий, вялое, робкое, пугливое, оно попалось в ловушку внешнего благополучия и переживает процесс медленной атрофии своего духа. Оно демонстрирует неразборчивую толерантность по отношению к любым видам зла, впадает то в плотско-угодническую теологию процветания, то в апологетику безбрежного феминизма, то в защиту грязи однополых браков. Ему чужд внутренний драматизм теодицеи. Оно не способно к серьезным разговорам о Боге, а если и решается на них, то исключительно в ключе либо герменевтики подозрительности, либо же патетики судебных обвинений.

В результате глобальная нравственная катастрофа обрелает вид резкого углубления тотальной аномии и широчайшего распространения в массах агрессивных и депрессивных умонастроений. Вместо ожидаемого торжества гуманизма приходит время триумфа зла с его апофеозами всего бесчеловечного, демонического, бесовского. Заявляет о себе феномен солипсизма: человек, оставшийся в обезбоженном мире наедине с собой, со своим подпольем, обречен постоянно наталкиваться на его содержимое, то есть на самого себя, ударяться об острые углы собственного «я». Он как будто оказывается внутри замкнутой комнаты кривых зеркал, где на него отовсюду смотрят искаженные образы его самого. Это дробящееся множество наседающих аутофантомов свидетельствует не о дивном царстве безмятежной свободы, но о пребывании в зеркальной клетке действующей духовной тюрьмы.




Журнал "Нева"  2019 г. № 10

https://magazines.gorky.media/wp-content/uploads/2020/04/10-Bachinin.pdf
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments