zotych7 (zotych7) wrote,
zotych7
zotych7

Categories:

С.Г.Боровиков В русском жанре – 60 (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2583467.html и далее в архиве




Бригантина



Моя юность пришлась на начало 60-х годов, и, казалось бы, приметы того времени должны быть мне близки, но почему-то наоборот. Я неприязненно вспоминаю животрепетную мебель на подгибающихся ножках, пластмассовые светильники на разновеликих шнурах, коврики из морской травы, широкий экран в кино, твист и летку-енку, узкие брюки вместо широких, молодёжные кафе, нейлоновые носки и рубашки, остроносые туфли, черные тени вокруг глаз, начёсы, стеклянно-дюралевые стены вместо кирпичных и обязательно, непременно, иронический тон по любому поводу и предмету.

Тогда же агрессивно проникло в широкий обиход ненавистное мне слово «романтика»: «А я еду, а я еду за туманом…»

И ещё «Бригантина». Благополучные и благоразумные граждане, трогательно поглядывая друг на друга, с чувством выводили за хорошо накрытым столом: «Пьём за яростных, за непохожих, за презревших грошевый уют…»

И обязательно! надо было знать и хором петь Окуджаву.


Мне приходилось печатно сталкиваться с покойным Станиславом Рассадиным по поводу моего ироничного отзыва о шестидесятниках. Отдавая должное их искренности и порыву к свободе, я отмечал хронический инфантилизм, нетерпение в делах, пренебрежение к будничным обязанностям и обязательствам.

Разумеется, моё неприятие вызывал не Окуджава, а культ Окуджавы, созданный тем же Рассадиным и «шестидесятниками» (термин-то Рассадина). Я их неплохо знал, во всяком случае провинциальных – покойный брат мой был старше меня на 12 лет и являл собою пример лучшего и худшего в этом несчастном поколении, чье детство пришлось на войну, а потом им долго не давали хода их старшие братья – фронтовики, занявшие все ключевые посты и в профессиях, и на службе. Как просил сорокалетний Евтушенко, чтобы дали ему журнал, для которого он даже придумал название: «Мастерская». Не допустили, и не столько потому, что он был неопасно опасен для власти, но и по возрасту паспортному и социальному. Потому и кинулся он в 91-м году на руководство в СП уже в 60 лет – вовремя не добрал должностей. Были, конечно, и исключения, но тех, кто причислял себя к шестидесятникам, до старости отличали чувство обиды, недоданности – в детстве отцов, хлеба и тепла, в юности высокого роста и спортивной фигуры, затем условий для карьеры. Недаром первыми президентами страны, так скверно с нею обошедшимися, были Горбачев и Ельцин из этого поколения.


Невыездной


– Как?! – вскричала моя бывшая одноклассница, ныне риелтор. – Ты не бывал в Париже?!! Разве можно прожить жизнь, не побывав в Париже, не ступив ногою на древние камни его мостовых… (ну, и далее по тексту).

Утверждаю: можно.


Я никогда не бывал и теперь уже не побываю в Париже, так же, впрочем, как и в Лондоне, Риме, Мадриде, Токио, Вене, Пекине, Сеуле, Каире, Женеве, Будапеште, Лиссабоне, Гамбурге, Рейкьявике, Монреале, Тель-Авиве, Брюсселе, Вашингтоне, Рио-де-Жанейро, Буэнос-Айресе, Милане, Праге, Софии, Бухаресте, Мехико, Бейруте, Стамбуле, Хельсинки, Улан-Баторе, Неаполе, Афинах, Торонто, Шанхае, Нью-Йорке, Дели, Джакарте, Бангкоке и даже в Мельбурне, где родилась моя мать.

Постоянно путешествующих московских приятелей озадачивает мое простое объяснение на этот счет, что я – невыездной.

Они пугаются советского слова: неужели у вас там, в глубинке, до сих пор царит КГБ, то есть ФСБ, который…

Нет, терпеливо объясняю, не КГБ и не ФСБ, у меня просто нет денег на самостоятельные поездки. А не принадлежа ни к какой организации, где раздаются гранты, не будучи ни депутатом, ни чиновником в «команде», посылающей друг друга подальше на бюджетные средства, не имею шансов на включение в «делегацию».

Конечно, напрягшись, я бы мог слетать на несколько дней в Хургаду или Стамбул, но меня охватывает ужас от формулы «все включено» и от большой вероятности оказаться в обществе авиадебошира моего земляка Кабалова.

Но, положа руку на сердце, скажу, что невозможность ездить по миру для меня ничто в сравнении с лишением прав передвижения по родной стране и даже по области.


В старое время я предпочитал водные пути. Командировка в Волгоград? К моим услугам был двухпалубник типа «Узбекистан», ежедневно отправляющийся к нашим соседям. Срочно надо в Самару? Красавец «Метеор» полетит туда со скоростью автомобиля.

А если в отпуске хочется отдохнуть без шумных коллективных пений под аккордеон и визгливого голоса массовика-затейницы? Тогда покупай билет на рейс тепло-электрохода или даже – для ретро-кайфа – на старинный пароход, хоть до Москвы и обратно, хоть до Перми, хоть до Астрахани.

Да что там! И в Синенькие, и в Чардым предпочитаешь не трястись на автобусе, а сядешь на «омик»…

Недавно широко прошла информация по опросу Левада-центра: среди руководителей прошлого века предпочтение опрошенных было отдано Брежневу. Меня удивил не результат, а удивление тех, кто не ожидал его: страшно далеки они от народа. Кого же «тихим добрым словом» не помянуть, если не того, со временем которого связаны и бесплатные «шесть соток», и бесплатные пионерлагеря с пищей не обильной, но которой дети не травились, как сейчас, и передвижения по реке в разные стороны, и… чего уж там! – и возможность вынести с завода кое-что необходимое для дома, но не наносящее заметного урона экономике и обороноспособности страны (во всяком случае, несоизмеримого с аппетитами гарема Сердюкова), кого вспомнить, если не его?


Царицын-Сталинград-Волгоград


Все чаще раздаются голоса тех, кто требует вернуть городу Волгограду историческое имя Сталинград. И в этом, надо сказать, есть отчасти некая историческая справедливость: мир узнал о городе на Волге не потому, что он носил имя Сталина, а потому, что разгром немцев 1942-43 года имел решающее значение в ходе великой войны. В таком качестве имя города стало нарицательным – как Ватерлоо, Аустерлиц, Бородино. Переименование было произведено Хрущевым в рамках «борьбы с культом личности и его последствиями» крайне грубо и неумело. Начать с того, что переименованию предшествовало введение запрета на упоминание не только имени Сталина, но и города Сталинграда. Чтобы как-то назвать битву, ввели эвфемизм «Битва на Волге». И была выбрана совершенно нелепая замена на Волгоград. Помню, как все недоумевали: так можно назвать любой крупный город на Волге! И в переименовании города, и в запрете на исторические имена и названия проявилась внедренная именно Сталиным традиция – вымарывать из истории все, что неугодно сегодняшним властителям. В этом (и не только в этом) Хрущев показал себя прямым наследником Сталина. А следующий за ним Брежнев внес запрет уже на имя кукурузника, при котором вместо Сталина говорили «культ личности», а при дорогом Леониде Ильиче вместо Хрущева говорили «волюнтаризм».

Все так. Бороться с историей, ее именами, названиями, да и памятниками глупо и смешно.


Естественно, я против того, чтобы в Саратове, как предлагали местные коммунисты, возвели памятник Сталину. Но если бы таковой уже был, я был бы против его сноса. Как и существующего памятника Ленину. И считаю, хорошо, что в Саратове уцелел памятник Дзержинскому. Не потому, что отношусь к его деятельности с пиететом, а потому, что и деятельность была, и памятник давно есть. И Лубянская площадь без памятника железному Феликсу потеряла, прежде всего, в эстетике своей. Я не знаю, были ли в Германии памятники Гитлеру. Кажется, нет, но если бы и были, их следовало оставить. Разве он был единственным, а не всего лишь одним, просто более близким по времени, из злодеев в истории человечества, имена которых нельзя вычеркнуть, потому что они были.

Возведение же памятников диктаторам прошлых эпох носит сугубо политическое значение и будет знаменовать победу одной политической силы над другой и способствовать еще большему расколу в обществе. То же самое и с «возвращением исторического имени». Случись таковое, оно сразу примет политический характер и будет воспринято и сталинистами, и антисталинистами как реабилитация деяний Сталина.

К тому же те, кто за это ратует, сами не историчны. Город 336 лет носил имя Царицын, и лишь 36 лет – Сталинград. Так какое же имя историчнее?

Когда я слышу, что вновь возник вопрос: Волгоград-Сталинград, вспоминаю, как тамошний поэт, тогда ещё Лёва, Кривошеенко, мечтательно прикрывая глаза, рассуждал о том, что в их городе всё равно должен быть свой журнал, и называться он будет – непременно! – и тут он даже зажмуривался: «Ста!лин!град!!!»


Лёгкие деньги


Когда я работал в журнале «Волга», он был по определению журналом межрегиональным, причем за ним были «закреплены», кроме чисто волжских городов, ещё и Пенза, Киров, Владимир, Йошкар-Ола, Саранск.

Сотрудники журнала с большей или меньшей регулярностью и охотой посещали подведомственные города, встречались с местными писателями. И в рамках этой двусторонней связи было затеяно ежемесячно публиковать в областных газетах информацию о содержании очередного номера журнала. Комментариев и оценок информации не содержали, надо было лишь отослать текст после разрешительного штампа цензуры на верстке номера.

Долгое время их сотворением занимался ответственный секретарь редакции А.П. Давыдов, пока однажды он перепоручил это дело мне и Коле Машовцу, обойдя двух более взрослых редакторш, что любви их к нам не прибавило. Но Коля вскоре уехал в Москву, и оставшись единолично на деле, я ни с кем уже с ним не делился по причине его доходности.

Информация при небольших отклонениях должна была вместиться в две машинописные странички, или 2500 знаков. Сочинение требовало… да ничего не требовало – взять вёрстку и переписать содержание номера с небольшими пояснениями типа «Известный марийский поэт выступает в январском номере…» Или – «Номер содержит неизвестные факты из жизни Федора Гладкова», или «В номере читателя привлекут страстные строки…»

Об этих неафишируемых деньгах однажды с большим удивлением узнала моя первая жена, когда в моё командировочное отсутствие стала по утрам обнаруживать в почтовом ящике ворох извещений о денежных переводах.

Платили немного – рублей по 7-10, но областей было 15!


Самое страшное


Одно время почему-то часто бывал на похоронах, и самое всегда впечатляющее, что всегда живо вспоминается, это, когда входишь к покойнику. страх перед запахом. Почему изо всех малоприятных связанных с трупом обстоятельств, именно запах действует всего сильнее?

«Буфетный мужик Герасим, пройдя перед Петром Ивановичем легкими шагами, что-то посыпал по полу. Увидав это, Петр Иванович тотчас же почувствовал легкий запах разлагающегося трупа».

То есть пришедший к покойному сослуживцу Пётр Иванович с не называемой фамилией заранее ждёт запаха.

Я уж не говорю, про огромную, если не сказать, великую роль тлетворного духа в «Братьях Карамазовых», где запах от тела почившего старца Зосимы… впрочем, что это пересказываю Достоевского? «Но еще не минуло и трех часов пополудни, как совершилось нечто, о чем упомянул я еще в конце прошлой книги, нечто, до того никем у нас не ожиданное и до того вразрез всеобщему упованию, что, повторяю, подробная и суетная повесть о сем происшествии даже до сих пор с чрезвычайною живостию вспоминается в нашем городе и по всей нашей окрестности. Тут прибавлю еще раз от себя лично: мне почти противно вспоминать об этом суетном и соблазнительном событии, в сущности же самом пустом и естественном, и я, конечно, выпустил бы его в рассказе моем вовсе без упоминовения, если бы не повлияло оно сильнейшим и известным образом на душу и сердце главного, хотя и будущего героя рассказа моего, Алеши, составив в душе его как бы перелом и переворот, потрясший, но и укрепивший его разум уже окончательно, на всю жизнь и к известной цели».

Именно трупный дух был следствием «перелома» и «переворота» всей жизни героя, куда уж больше!

И всё-таки в романе тлетворный дух становится событием из-за ожидаемой (или отвергаемой) нетленности старца в силу его святости, но почему – возвращаюсь к началу моего вопроса: в нашей жизни самый труп вплоть до прикосновений к нему не внушает столь необъяснимого ужаса, как запах?


Экономы


Леонид Леонов: «Ненавижу утечку полезного материала. Домработница Настя сыплет в траву овес для кур. Я убил бы её за это. И все она делает так. Угощать я люблю, пусть едят, сколько хотят. Но взять яблоко, не доесть и бросить – это мне ненавистно». Дневник Чуковского, 5 сентября 1946.

«…там на полке есть сухарь из кулича, который привезла Александра Степановна, чтобы подали его к чаю!.. Постой, куда же ты? Дурачина! эхва, дурачина! Бес у тебя в ногах, что ли, чешется?.. ты выслушай прежде: сухарь-то сверху, чай, поиспортился, так пусть соскоблит его ножом да крох не бросает, а снесет в курятник». «Мёртвые души».

Ещё про Леонова: «Когда однажды я спросила у писателя, как можно было бы написать его биографию, то он ответил на мой вопрос вопросом: «А как можно написать биографию Достоевского?» (Инна Ростовцева, Наш современник, 2018, №12)


Марс


В 10-м классе преподавала у нас астрономию… странно, да? ещё бы танцы или латынь (а сейчас, кажется, из гимназического возвращается в школу разве что Закон Божий…), так вот, преподавала у нас астрономию белёсо-рыжая немолодая учительница, мать известной актрисы Лилии Толмачёвой, очень-очень с ней обликом схожая.

Возможно, как далеко не первый ученик, я преувеличу, но по астрономии у нас никто отлично не учился, за исключением Вовки Бабаяна, сызмальства нацеленного на золотую медаль.

Учительница добротой не отличалась. В ней как бы сквозил комплекс неполноценности её предмета, как у преподавателей пения, физкультуры или труда.

Меня она откровенно ненавидела после моего ответа, который даже получил популярность в школьных коридорах: «– Что ты можешь рассказать о Марсе? – И на Марсе будут яблони цвести!»


Наше место в буфете


Сколько помню, саратовская интеллигенция страдала по отсутствию в городе клуба творческих работников. Сочинялись прожекты, писались письма – с примерами: дескать, в Воронеже есть, в Волгограде есть. В основе лежало простое и понятное желание иметь место, где бы, как в московском ЦДЛ, ЦДРИ, ДОМЖУРЕ или Ленинградском доме писателя на ул. Воинова, творческие люди собирались бы, чтобы обсудить новую пьесу, или провести очередное собрание (в московском ЦДЛ партком располагался при входе в ресторан), ну… ну и выпить рюмочку-другую.

То ли у начальства были сильные опасения насчет этой самой «другой», то ли помещения не находилось (но ведь были на зависть писателям, актерам и художником Дом ученых и Дом учителя!), только мечта о клубе оставалось мечтою

Утверждать, однако, что власть вовсе не заботилась о досуге творцов прекрасного, было бы несправедливо. Существовал семинар творческой интеллигенции при горкоме партии. Раз в месяц к зданию горкома подтягивались народные и заслуженные, известные и молодые деятели пера, резца и Мельпомены. Возбужденные, весёлые, поднимались они на второй этажа горкома (где нынче окопался г-н Аксененко), занимали места, и, ведущий, чаще других им был покойный Н.Б. Еремин, объявлял тему встречи. Например, производство стекла. Или мелиорация. Или авиастроение. Соответственный руководитель отрасли рассказывал о делах.

Наконец, ведущий объявлял: по автобусам. И – еще более веселые и возбужденные, чем вначале, творцы спускались вниз.

И мы отправлялись то на завод техстекла, то в яблочную Багаевку, то на СЭПО. Здесь теория предстала в практическом виде. В Багаевке, например, на всем пути следования экскурсии были расставлены графины с яблочным соком, который предлагалось отведать, при дегустации оказывалось, что сок крепко разбавлен водкой, для, как с серьезными лицами объяснили хозяева, консервации. А ведь еще предстоял многочасовой обед, как сказали бы теперь, «в формате без галстуков».

Смех смехом, но и в самом поглядеть в свете алого адского огня как работает стеклодув или побывать у полусобранной туши «АНа» – было здорово. Горком мудро достигал сразу двух целей: общение творческих работников с трудящимися города и села и досуг этих самых беспокойных работников, про которых злоязыкий поэт-сталинист Игорь Кобзев некогда написал: «Вышли мы все из народа, как нам вернуться в него!»


Припоминается, что лекциями дело не ограничивалось. Нам демонстрировали планы, показывали макеты, по которым должен развиваться Саратов. Темпераментный поэт Тобольский как-то прямо-таки раскричался при демонстрации плана гостинца «Словакия», утверждая, и думаю, справедливо, что этот поставленный на попа коробок запрет нашу, и без того коротенькую, набережную.

Ну, обед это само собою. Водку по столам расставляла инструктор горкома по культуре милый человек Людмила Павловна Гуляева.

Иногда после, но чаще перед обедом силами приехавших давался концерт в заводском Доме культуры или сельском клубе. Ну, а после концерта бывала заключительная часть, уже совсем без галстуков.

…Сейчас вроде объявлен в доме графа Нессельроде клуб творческих работников Саратова. Само здание – одно из немногих уцелевших саратовских сокровищ архитектуры. О работе клуба судить не берусь, но по афише похоже на лекторий.

Да, а буфет имеется? Клуб без буфета не клуб. А буфет «без подачи» не буфет. Слова Шмаги «Мы артисты, наше место в буфете!» – бессмертны.



Журнал "Волга" 2019 г. № 3

https://magazines.gorky.media/volga/2019/3/v-russkom-zhanre-60.html

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments