zotych7 (zotych7) wrote,
zotych7
zotych7

Categories:

Сергей Каледин Really? Рассказ (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2649072.html



Из фойе позвонил Лизе.

Я в первый раз был у нее. Книги, старинная, но ущербная мебель, на шифоньере китайская ваза с изогнутой красавицей, зачаленная за крючок к стене, чтоб не разбилась.

— Наследство от папеньки. Дорогущая, зараза. Как продать — не знаю, обманут, сволочи.

Лизе сняли бинты, она пересела с костылей на элегантную тросточку с белой костяной рукояткой — змея с разинутой пастью.

Лиза была в настроении — забралась на тахту, и я туда же…

— Рассказывай, — сказал я. — Какие дела?

— Матушка приезжала, переживает очень… Притвора. Болонка старая. У меня в молодости было подозрение на рак груди, я испугалась, а она: «У меня тоже сегодня ночью так зуб болел!»… Хирург, который мне пятку пришил, замуж зовет.

— А ты? — с напряжением спросил я.

— Напишу роман — подумаю.

…Мы бродили с Лизой по выползающей из ночи Москве, держась за руки — шерочка с машерочкой. Она глядела на дома, забыв про меня, думая о своем. Вдруг — раздражалась:

— Что вы все заладили: Пастернак да Пастернак… И другие ребята были: Багрицкий, Тихонов, Сельвинский… Правда, они, бедолаги, все прогнулись… А поди — не прогнись?.. Вот Сельвинский. Про старую Москву:

           На миг покрыл трамвайный звон шум улиц, Но под синей сеткой

           Рысак отмашет вымах свой, свой цокот музыкально-редкий.

           Навстречу просмердит обоз ассенизационных бочек —

           И снова, воя и стрекóча, пойдет механика колес…

— Под Пастернака катит, — заметил я.

— Так он всем дорогу перешел. Они просто талантливые, а он гений. Я в детстве тоже стихи писала. Прочла Пастернака —  бросила.

Откуда она так знала Москву? Одно дело — я, Москву знаю с закрытыми глазами. Так я и родился в самом центре: в Басманном и Уланском переулках. И всю школу прогулял в центре. А она практически в Туркмении до МГУ обреталась.

По наводке Лизы я покупал билеты в театр, мы ходили по выставкам. Когда я хаял абстракционистов, она резко тормозила меня: «Думаешь, Кандинский, Шагал, Пикассо нормально рисовать не умели?! Не вякни на людях — козлом прослывешь». Иногда украдкой я что-то записывал за Лизой — на ладони. Она морщилась: «Обо мне хоть слово напишешь — убью. Тоже мне Эккерман при Гете».

Однажды мы шли по улице Горького. Она была в каком-то ретроплатье, шелк посекся на плечах, полуметровые крылья черной шляпы с вуалью задевали прохожих. Сзади шли парни. Донесся восторженный громкий шепот: «Да кто ж… такую королеву?» Лиза обернулась, медленно подняла вуаль и томно проворковала: «К сожалению, такое же говно, как и вы».

Кладбищенские деньги мои скончались. Теперь я вставлял форточки. Изрезал у себя в Бескудникове все окна — наблатыкался, развесил объявления. Худо-бедно тридцатка в день набегала.

Мы колесили с Лизой на «ЗИМе» по Золотому кольцу и дальше. Добрались до Болдина. Там еще доживали несколько избенок из сказок Пушкина — крытых лубом. В Москву не рвались — ночевали в машине или в лесу. Наломаем лапника, кинем гуньку, подушки, одеяло — и беседы при ясной луне. 

— …У Йоко Оно с Джоном Ленноном, оказывается, разница в возрасте, как у нас с тобой: восемь лет — и ничего… — Лиза думала о чем-то своем. Я знал, о чем: почему замуж не зову?

— Да ну ее, профуру! Всех перессорила. Про Неизвестного расскажи?

— А что про него? Он в Америке. Капризный. Правда, гениальный. И память короткая. Только за мной дверь захлопнет — напрочь забывал: как будто перекладывал из перламутровой шкатулки с драгоценностями в фанэрную коробку с дешевой бижутерией.

— А Левитан? «Работают все радиостанции Советского Союза!..»

— Господь с тобой. Юрочка, кажется, помер. Юрочка прелесть. Глаза продерет, рот откроет: «Говорит Москва. В небе Покрышкин». А я, спросонья, радио ищу — звук выключить. Помню его голос с колыбели. В эвакуации в Ашхабаде я под чинарой ползала, а рядом репродуктор.

В скором времени я забеспокоился: что-то во мне происходило не то… Позвонил Фиме в Гагры. Фима велел сдать анализы. На Инну Иудовну я не грешил, к венерологу не пошел, интим с Лизой обходил стороной и сдуру — кто за язык тянул? — рассказал ей про незадачу.

Экуменические Боги!.. Я даже не предполагал, на какие децибелы она способна!.. И голос прорезался, как у хабалки.

— …Ты убил меня, сволочь! Мало мне пятки!.. Ты еще. Чем ты наградил меня на старости лет, ублюдок, — сифилисом, триппером, шанкром?!

— Это не сифиль, это простати-ит! — орал я. — Воспалилось — засорилось. Само пройдет. Ну, хочешь, к Фиме слетаем?

— Пошел твой Фима на хер! И ты туда же!

Уролог подтвердил простатит. Лиза моментально сменила гнев на милость.

А я ее вдруг… разлюбил. Сползло наваждение. И понял, что не просто так она на меня полканá спустила — был повод меня отодвинуть. Я ее раздражал своей инерционностью. Она-то все время развивалась, а я, в основном, топтался на месте. К тому же обидно не звал замуж.

Интим выбыл из нашего рациона, уступив место товариществу. Первым делом она отредактировала мой диплом, прошерстив его до последней точки. Это была ювелирная работа. Она не курочила текст, лишь слегка подкручивала гайку в словах, чуть-чуть, на одну вертку, чтоб не порвать резьбу; иногда, правда, резко меняла местами абзацы, периоды — тяжелый слог становился легким и ясным.



Жизнь накатывала на меня волны новых впечатлений, событий, встреч. Кроме того, меня стала раздражать безапелляционность Лизы, нетерпимость к чужому мнению. Моя лыжня сворачивала в сторону.

Но теперь ОНА заныривала в мою жизнь. Велела не бросать Инну Иудовну: мол, нашел новую тетку, поинтересней, а старую — на мыло? Это измена. А за измену вешают на рее. Я познакомил Лизу с Иудовной. Они спелись. В результате папа Иуда выгодно продал китайскую вазу с изогнутой женщиной.

Лиза хотела замуж. У меня в колоде был залежавшийся король, пожилой приятель еще по Пятницкому кладбищу Эдик — тогда он занимался гранитом для памятников.

Эдик, старый ковбой, мастер спорта по конкуру, в молодости очень желал больших денег. Кончил фармакологический факультет, устроился на фармакологическую фабрику и похитил молочную флягу с морфином. Верный покупатель привез чемодан денег. Простых и зеленых. Зеленые Эдик зарыл на черный день. А на обратном пути покупатель попал в аварию.

За флягу Эдик деньги казне вернул, но только — простые. Расстрельную — групповую статью ему не дали — умный: воровал в одиночку — но свою пятнашку огреб. В зоне жил королем — занимался конструкторской работой. Придумал автоматическую линию по выращиванию кроликов. Стал «Заслуженным изобретателем». Его носили на руках. Но досрочно, по двум третям, не вышел — больно уж лихой доход приносил тюрьме. Зато из лагеря уехал на законной новой «Волге» с шофером. Жил барином: в Звенигороде у него была конюшня для богатых.

Эдик ошалел от Лизы: не отходя от кассы, протянул ей супружескую руку и сделал подарок — вороного Басмача в белых чулках. Через месяц Басмач, завидев Лизу, радостно ржал, мотал башкой и бил точеной ногой пол в конюшне.

Лиза с наслаждением бездельничала. Впервые в жизни. Хозяйствовать не нужно — все делала прислуга. Лиза отложила роман, читала, вспомнила рисование, гоняла на Басмаче. Они вместе плавали в Москва-реке. По жаре Лиза спешивалась, раздевалась до купальника, шла по выбеленной пыльной дороге между полем и заливным лугом — загорала и думала, как жить дальше? Сейчас все прекрасно, сейчас перекур, тайм-аут, а — потом?.. Басмач, скучая, плелся сзади. Лиза вспоминала о нем: «Ба-ася-я!»

С Эдиком было уютно: легкий человек, без недостатков. Только Лиза рот откроет: «Ты не мог бы?..» Не дослушает: «Мог бы». «Есть ли у тебя?..» — «Есть». Да еще хохмил, по утрам вместо «Доброе утро»: «Первый, пошел». Но он был круто заточен на ПМЖ в Германии, а Лиза об эмиграции даже слушать не желала. И взамен себя через год предложила Эдику Инну Иудовну. А Иудовна давно хотела сделать ноги. Эдик повел красавицу-иудейку под венец, взял ее фамилию Ватник. Проблем с переездом в Германию при помощи папы Иуды — ветерана и «безродного космополита» — не было.

Лиза возвратилась на круги своя. Самое тяжкое — расставанье с конем. Басмач недовольно скосил на нее огромный человеческий глаз: «Зачем ты от меня уезжаешь?»

— Не смотри на меня так, Бася. — И уткнулась ему в морду.

В конюшню зашел Эдик.

— Та-ак… Плачем… Прекратили. Слушаем Эдуарда Иваныча. Басмач твой. Паспорт — на тебя. Новый хозяин — мой кореш. Басю беру на содержание. Приезжай, когда хочешь. Перестали плакать?

— Перестали, —  по-детски всхлипнула Лиза.

…Умер Высоцкий… Представить, что страна останется без него, никто не мог. Лиза оцепенела. Смотрела пустыми глазами сквозь меня. Я сдержанно изображал мужчину, но не выдержал: обнял ее — и мы плакали уже на пару.

— Я давно веду свой траурный список. Сначала на съемках разбился Урбанский. Потом погиб Цибульский. Но ты же не помнишь, ты был полу-маленький.



Я защитил диплом — «Смиренное кладбище» — и повел Лизу в ЦДЛ.

— Ты молодец, долбишь в одно место. Не отвлекаешься. Эрик говорил всегда: два дела одновременно хорошо делать невозможно. А я всегда хваталась за все — все получалось, а в результате?.. Гремят в копилке медяки, а в капитал не складываются. Одна надежда — на роман… А ты губешки не раскатывай: печатать «Кладбище» не будут. Пока не будут. Пиши впрок. — Лизе надоело ковыряться в костлявом карпе, отодвинула тарелку. — Но скоро коммунистам кирдык: поставят кол и выведут из класса. Я нюхом чую. Тогда напечатают. И я роман наконец закончу. Бедной Лизой быть не хочу и не буду.

Рояль заиграл «Бессаме…» Я потянул Лизу танцевать. Она положила мне голову на плечо. Мне стало жалко ее. Ну, и кто из нас мал-дитя?..

Коммунистам поставили кол. Страна зашаталась. Шуршали газеты. Журнал «Новый мир» решил печатать Стейнбека. У меня даже сохранилась синяя обложка с анонсом: «В следующем номере наш журнал начинает публикацию романа Джона Стейнбека «К востоку от Рая». Пер. Е. Карамзиной». Но не заладилось — теснили другие залежавшиеся. А меня «Новый мир» опубликовал. Мне было не по себе: вроде я выжал Лизу из очереди. А Лиза была довольна: подтвердился ее прогноз, а главное — она гнала свой роман к концу.

Советская власть скончалась. Следить за политикой, думать о ней было для Лизы западло, но посмотреть как за шеяку снесут Дзержинского с постамента — пошла.

И улетела в Америку. Собиралась на месяц, вернулась через год. Рассказы ее были нетуристические. Жила в Нью-Йорке с индусом. У индуса был бизнес — полудрагоценные камни. Лиза влюбилась в самоцветы, для удобства отношений выучила хинди — была для индуса находкой и жила бы с ним — мягким, заботливым, богатым — еще сто лет. Но индус был обременен многоступенчатой родней. Собираясь вместе, они жарили селедку. Дух ее был невыносим. Когда родня и селедка ее доставали, она сбегала в Гарлем к неграм, где была своей: пела с ними, плясала — оттягивалась.

Из «Индии» она приехала другой: ушла резкость, появилась мягкость, обтекаемость — непривычная мне женственность. Во мне даже торкнулось прежнее, почти позабытое чувство к ней… Я кинулся к ней с новостью: женился. Она лукаво поздравила. Реагировала странно, не доверяя русскому языку, переспросила: «Really?» Иноземное слово перекатывалось в ее горле — похожее на детское полоскание — really?

И, разбередив мой интерес: «В Америке нет соловьев, жаворонков, парного молока и черной смородины», не посплетничав толком, укатила на Урал, чтоб стать хозяйкой Медной горы — всерьез заняться каменьями. И для прочности вышла там замуж за каменного технолога.

Стала возить в Москву неподъемные баулы с полу-драгоценностями — шкатулками, ожерельями, серьгами-кольцами, дизайн которых выдумывала на Урале сама. Одну комнату в московской квартире превратила в мастерскую: струбцинки, тисочки, цанги, напильники, надфили, сверлильный станочек, паяльники, газовая горелка… Исправляла недочеты, поломки в украшениях. И торговала ими в ЦДЛе, в Доме журналистов, даже в Думу пробралась. Рассказывала, как бабы-депутатши торгуются: «А не потекут ли у меня уши от тяжести? Дороговато». В камни была влюблена, как в живое, рассказывала о них взахлеб: одни для приворота, другие от сглаза, третьи — от щитовидки. И несла эту пургу на голубом глазу. Для меня это было внове, но — неинтересно. Я ждал ее романа, как ворон крови.

Умерла мать Лизы. Лиза отсудила у последнего малолетнего отчима квартиру на Пречистенке, продала ее, купила «Мерседес», но с любимым «ЗИМом» не рассталась. Снаружи он был, как новый, а нутро износилось. Лиза поставила его на прикол в гараж. Про уральского мужа забыла: «Да разведусь как-нибудь другим разом».

И закончила, наконец, роман. Дала мне, а сама укатила на автобусе через всю Европу — от Москвы до Севильи.



…На даче я подмел пол, запалил камин березовыми полешками, сверху накидал мандариновых корок для запаха. «…Откупори шампанского бутылку и перечти “Женитьбу Фигаро”». Открыл бутылку с эксклюзивной «Изабеллой» — от Фимы. Налил в чашку. Нет, так дело не пойдет! Принес хрустальный бокал, протер, перелил. Иссиня-черные разводы «Изабеллы» остались на стенке чашки. Бесшумно горели дрова в камине, мандариново-березовый дух переплетался с винной амброзией… Я открыл долгожданную рукопись…

Это было фэнтези!.. Голимое фэнтези!.. Я залез взад-вперед, в середину, в конец, но фэнтези было везде… Длинноклювые разноцветные серафимиды летали по злому небу, приземляясь на Лысую гору, где вели непонятное толковище. В башку пришел зачин «Маразматической эклоги», которую давным-давно по пьянке сочинил мой школьный товарищ Костя Поповский: «Как в огромной синей тверди плыли две большие жерди…»

Я медленно сровнял листы, сложил рукопись в канцелярскую папку и завязал тесемки. Что же теперь делать?.. Что я скажу Лизе?..



Вернулась из Европ Лиза. Перевернутая, ошалелая от впечатлений.

— Что люди понаворотили!.. Какие мосты, какие туннели!.. Полированное шоссе через всю Европу — стакан не прольется!.. А в Севилье уже Африка жаром дышит — ее в подзорную трубу видно: арабы бегают. На что только люди способны! А у нас?.. Конь не валялся. И сбоку тоже: в Румынии видела, как бабка с сохой за конем по полю тащится… А мужики наши на заднем сиденье в трениках ханку всю дорогу лопали. Потом в Толедо мечей понакупали. Дово-ольные… Как тебе мой роман?

Я прокашлялся, настроил голос:

— Понимаешь… Я думал…

— Сереженька, не тяни кота за яши. Говори четко: не понравилось. Ты же писатель — не мямли. Не понравилось. Точка. На вкус, на цвет… Это все ерунда. Другие новости. У Эрнста выставка весной в Центре Помпиду. Он меня выставляет голую. Так и назвал — «Лиза обнаженная». Зовет на вернисаж. Слетаем в Париж? Поглядим на голую Лизу Карамзину. 

— Без обиды?.. Really?

— Really-really, Сереженька, не нуди.

Вечером я наконец заглянул в английский словарь. «Really»: действительно, в самом деле, вправду, впрямь.



Журнал "Знамя" 2021 г. № 4

https://magazines.gorky.media/znamia/2021/4/really.html

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments