zotych7 (zotych7) wrote,
zotych7
zotych7

Categories:

Павел Селуков из сборника "Халулаец" - 8

«Кабачок» и все-все-все



На Пролетарке раньше было много баров, а теперь два. Один называется «Хуторок», и туда в трениках не пускают, а пускают в джинсах и туфельках. Второй бар называется «Кабачок». То есть по вывеске он никак не называется, а в народе называется так, как я уже сказал. Туда в чем угодно пускают, потому что это такой специальный бар, для каких угодно людей. На Пролетарке много каких угодно людей. Я, например. Я хожу в «Кабачок» по утрам. На самом деле все ходят в «Кабачок» по утрам, потому что он работает с десяти до девяти. Можно, конечно, ходить вечером. Часов в семь. После работы. Только у меня работы нет. А похмельем я исключительно по утрам мучаюсь. Оля этого не понимает. Она не понимает, что мне совесть не позволяет трезво смотреть на вещи. Ради иного угла зрения хожу я в «Кабачок», а не ради веселья. Например, именно ради угла пришел я туда позавчера 2013 года.

Я пришел и с ходу выпил сто. За стойкой Валя работала. Это была замечательная новость. Валя дает в долг и смотрит на жизнь легкомысленно. Еще есть Тамара. Она как свое имя выглядит. Грозная. Кулаки. Советская благонадежность. Даже рюмку не нальет. Для нее кредит — пустой звук, а не инструмент капитализма.

Выпив сто, я сел за стол. Противный туман, который я наблюдаю по утрам, чуток рассеялся. Из него выплыли бежевые стены «Кабачка», спинки стульев, красные скатерти, телевизор и входная дверь. На нее я и стал смотреть. Если подумать, то это самая драматическая подробность интерьера. Только оттуда может последовать что угодно. Для каких угодно людей нет ничего интереснее, чем когда к ним следует что угодно. Конечно, я предполагал, что может последовать из-за двери, но стопроцентной уверенности у меня не было. Например, оттуда может последовать Игнат, которого все называют Евпат. Он быстро-быстро говорит и заглядывает тебе в глаза, как барышник — лошадям. На таком, знаете, языке, в котором феня подружилась с Чеховым. Он мне заменяет шум прилива, потому что Евпату не нужно отвечать. Евпат не для этого говорит. Он говорит по тем же причинам, по каким море рокочет или там обдает бризом. В его присутствии я чувствую себя на берегу, так много из него выливается. Посидеть с Евпатом — это даже лучше, чем в Геленджик съездить. Во-первых — бесплатно, во-вторых — не обгоришь. Вообще, когда у тебя денег нет, а про телевизор ты давно все понял, только людьми и остается интересоваться. Можно, конечно, животными. Есть такие люди, которые ими увлекаются. Но мне это как-то не совсем, потому что животные не грешат.

Хотя совсем не обязательно, что в дверь Евпат войдет. Это самое приятное в дверях. В их открывании или неоткрывании нет ничего обязательного, а только добровольное. Было бы неплохо, чтобы в дверь вошла Катя. Мы с ней иногда целые библиотеки обсуждаем, но никогда не спим. Она мой литературный друг. Иногда у меня такое чувство, что мы что-то более важное делаем, чем не спим. Катя говорит очень ясно и как бы артикулируя. Она так специально говорит, потому что у нее жизнь перепутанная. Для равновесия. Катя меня отвергла, когда была замужем. Я тоже ее отверг. Попозже. Когда был женат, а она уже не замужем. Это глупо. Мы только друг с другом можем про писанину поговорить. Катя талантливая, но ленивая. Она иной раз такой рассказ напишет, что я прямо не могу. А я не сильно талантливый, но трудолюбивый. Каждый вечер бумагу мараю сам не знаю почему. Мы как бы гармонируем, но наоборот. Когда откровенно наоборот, а не серединка на половинку, то крепко получается. Только мы оба пьем, а я еще и женат. Поэтому мы сидим в «Кабачке» и треплемся попусту, будто в роман Хемингуэя попали. Нас иногда даже тошнит от собственной вторичности. А иногда мы за нее прорываемся, и так хорошо становится, хоть умирай.

Но, наверное, Катя сегодня не зайдет. Я о ней как-то слишком долго думал, а когда о ком-то долго думаешь, он никогда не заходит. Наверное, Сашка припрется. Сашка — это такой человек, у которого все было хорошо, а теперь плохо, и он это «хорошо» с таким усердием вспоминает, будто оно к нему от этого вернется. У Сашки нет будущего не так, как у нас у всех его нет, а потому, что он туда вообще не смотрит. Ему, видимо, такие взгляды не кажутся безопасными. Ему кажется безопасным смотреть назад, где все с гарантией хорошо. Слушать Сашку — это все равно что мифы Древней Греции слушать в исполнении Райкина. Особенно его приятно слушать, когда рядом Катя, и мы сидим на берегу Евпата, который говорит вместе с Сашкой, но на полтона ниже, как бы приуготовляя фон.

Полчаса я о такой вот ерунде думал и смотрел на дверь. Два по сто навернул. Тут дверь распахнулась, и в «Кабачок» зашел Миша Кулема. Его я никак не ожидал увидеть. Интересно, а вертухаи с «четверки» в курсе, что Миша освободился? Пожалуй, в курсе. В Ныробе с этим строго.

Увидев меня, Миша заорал:

— Олежек, братан!

Он десять лет отсидел. Когда столько сидишь, очень, наверное, хочется выйти и заорать. Чем угодно можно десять лет заниматься, но если вдруг прекратишь, это новое состояние чудом покажется. Миша весь был под каким-то чудом. Весь сиял. Прямо «Сияние» Стивена Кинга.

Подсев ко мне за столик, Миша взял сто и бутерброд. Я тоже взял сто и бутерброд. Мне хотелось чем-то поддержать сидельца, и я решил его отзеркалить. Обычно я не беру бутерброд, а тут взял. Взял и задумался. Почему, мол, я его взял, а обычно не беру? А чтобы показать Мише, что он все делает правильно. Мог бы и сказать, но говорить как-то глупо. А тут сто и бутерброд. Наглядно.

— Какие планы, Миша?

— Группу соберу.

— Какую группу?

— Ты чё, забыл?

— Что забыл?

— Ты ж на барабанах сидел!

— Ааа... Ты про школу?

— Конечно. Я поэтому сюда и пришел, чтобы тебя в группу позвать.

Если честно, я вообще не понял, что Миша несет, и сказал:

— Позови.

— Чего?

— Ну, позови меня в группу.

— Ну, так зову. Соберем команду, гастроль дадим, прославимся. Клево я придумал? Чего молчишь? Ты в деле или нет?

Лучше б Саша мне про Древнюю Грецию рассказывал, честное слово. Так неловко, словно я снова девственности лишаюсь. И ведь не скажешь так сразу нет. Это, конечно, было бы правдиво, но кому нужна такая правда? Я решил зайти издалека.

— А где инструменты возьмем?

— Так в школе и возьмем. А когда разбогатеем, свои купим.

— На школьных инструментах можно играть только в школе, а мы там уже не учимся.

— Ладно. Придумаем что-нибудь.

Тут я понял, что Миша все десять лет мечтал освободиться и поехать на гастроли. В глубине души он понимает, что это все бред собачий, просто ему охота помечтать. Миша как бы до сих пор в тюрьме и не может от тамошних мечтаний так сразу избавиться. А может быть, ничего он в глубине души и не понимает. Мне стало страшновато.

— Придумаем, конечно. Правда, помимо инструментов, нужен еще фургон.

— Какой фургон?

— А как перевозить инструменты из города в город? Плюс водитель. Ты ведь не водишь?

— Нет.

— И я не вожу. И Вадя-гитарист не водит. А Надя, которая бубном трясла, вообще в Краснодар уехала.

— И чё теперь?

— Ну, вначале нам с тобой на работу надо устроиться. Потом ты пойдешь учиться на права. Накопим на фургон и инструменты. Затем будем у меня в гараже сыгрываться, оттачивать мастерство. Когда отточим, тогда и поедем на гастроль.

Миша крепко задумался и сопроводил это комичным чесанием подбородка.

— Я как-то по-другому себе это представлял...

— Выпьем еще?

— Не. Чё-то перехотелось. Я домой пойду. Бывай.

— Бывай.

Миша поднялся и тихо вышел из «Кабачка». Правильно он сделал, что ушел. Встречаться с реальностью лучше в одиночку и не пьяным.

А я снова на дверь уставился. После Миши мне на нее как-то тревожно смотрелось. Мне подумалось: вдруг сегодня такой день, что в дверь только странные люди будут заходить, от которых мне будет неловко? Неловкость хуже страха, потому что страх понятно, как побороть, а как побороть неловкость — непонятно. Страх на тебя как бы всегда нападает, а на неловкость ты как бы всегда соглашаешься. А отбиваться намного проще, чем не соглашаться, тем более если не соглашаться глупо.

Короче, не стал я дожидаться, пока дверь второй раз откроется. Утек. А то я в школе не только в группе играл, но и в кружок ходил театральный. Не готов я обсуждать создание Пролетарского театра. Какие угодно люди в «Кабачок» приходят, говорю же...



Мужик с лилиями



2013 год. На полу проснулся. Дверь сломана. Я ее пьяный закрывал, не закрыв замок. Загнул железные колбаски, короче. Встал. Обошел квартиру. В дальней комнате Мага спит. В большой — Петруха. Что характерно, оба на полу. Банку с мелочью нашел. Литр пятикопеечных монеток. Растолкал Петруху. Считай, говорю. В твоих руках наш опохмел, то есть будущее. Магу будить не стал, он взбалмошный и считать не умеет. Сам в кресло повалился — дрожать и думать о смерти. Через полчаса Петруха досчитал: 53 р. 35 коп. Два фунфырика «перцовки». Повод выйти на улицу. Растолкал Магу. Его тяжело будить, поэтому я просто за ногу Магу взял и поволок по линолеуму на выход. В прихожей он проснулся, сказал: пусти — и надел ботинки. В каком-то смысле Маге так сподручнее передвигаться. Если б он всю жизнь так передвигался, может, и не сел бы два раза в тюрьму.

Вышли из дома втроем на улицу, как кроты на поверхность. У нас в Перми два лета и оба бабьи. Едва успеваешь охуеть от жары, как уже приходится охуевать от холода. Уж что-что, а охуевать мы умеем. Мне кажется, некоторые начинают охуевать после шлепка акушерки и заканчивают ближе к семидесяти. Лично я нахожусь ровно посередине этого процесса. Жить в Перми в июле — это как жить с красивой стриптизершей, но фригидной. Во-первых, противоестественно, во-вторых, от Камы яйца сводит. Однако все равно радуешься, потому что дефицит жарких дней к этому обязывает. Это как день рождения справлять, когда настроения нет. Или читать книжку только потому, что о ней из каждого утюга говорят. Пермское лето принуждает себя признать. Это такое чудо, в которое нельзя не верить.

До аптеки мы шли мужественно и молча. В аптеке работал кондиционер. Петруха встал под его струю и кончил лицом. Мага встал рядом и тоже кончил. Это национальная забава пермяков — кончать с кондиционером. Я не соблазнился. Я купил два фунфырика и пошел на тенистую лавку по соседству. Через пять минут ко мне примкнули Мага, Петруха, три пластиковых стаканчика и бутылка воды. «Перцовку» один к одному разводят. Из двух фунфыриков ровно три стакана пойла получается. Начинающие алкаши удовольствие растягивают. Им страшно вот так сразу выпить и снова остаться без пойла. Нам не страшно. Мы уже понимаем, что удовольствие к нашей жизни никакого отношения не имеет. Крякнули, саданули, закурили по последней. Дом отбрасывает тень. Плюгавая ива создает уют. А через полчаса снова искать пойло. Только пройдет дрожь, только исчезнет из живота липкий комок, только проклюнется уверенность в собственных силах... Ничто так быстро не превращает меня в человека и обратно, как алкоголь.

Я думал, где добыть пойла, когда в конце дома показался мужик с букетом лилий. Было видно: он взволнован и стесняется. Костюма стесняется, букета, ведра одеколона на коже. Такой, знаете, работяга с заскорузлыми руками, которому надо явиться на торжество. Нагромождение советских комплексов. Ну, это когда из кармана пиджака торчит платок в кислотный горошек, а верхняя пуговица рубашки застегнута, будто предполагался галстук. В такую-то жару. Когда мужик поравнялся с нашей лавкой, я стрельнул у него сигарету. Мужик вздрогнул и заозирался. Словно я отвлек шахматиста от решения сложнейшего этюда. Сигарету «Оптимы» в студию, дамы и господа! Здесь я утрирую. От такого гуська можно и «Приму» получить. Угостив сигаретой, мужик не торопился уйти. Стоял он скорбно. Мял лилии, пачку, куксил лицо. Я даже подумал: а не на похороны ли он собирается? Оказалось, нет. Стоило мне спросить, куда это он с букетом, как мужика прорвало. Бабочка садится на ветхую плотину. Чудо закономерности и все такое.

Мужик шел на день рождения к начальнице Тамаре Викторовне. Лез в эмпиреи. Она его позвала, потому что он ее по работе прикрыл пару раз. Из чувства вины и гуманизма. Из чувства вины и гуманизма ничего хорошего обычно не получается. Настасья Филипповна, христиане, экологини и веганы тому порукой. Короче, мужик нервничал, но при этом хотел как-то выделиться, как-то блеснуть, чтобы, видимо, знали наших. Как, говорит, поздравлять-то? Как вообще себя вести? Я закурил и посмотрел на мужика лучисто. Ты, говорю, в большой опасности. Нельзя в таком нервическом состоянии идти к начальнице на день рождения. Вдруг напьешься? Ты, говорю, уверен, что у нее нет аллергии на лилии? Ей они точно нравятся, ты узнавал? Нет, говорит, не узнавал. Красивые же... Эх, говорю, простая душа! А если ей лилии бывший муж на день свадьбы дарил? А если он трагически погиб на рыбалке? Если она до сих пор плачет по ночам, а тут ты со своими лилиями? Почему ты так поступаешь с бедной женщиной?..

Мужик с ужасом уставился на букет. Клубок змей, а не букет, если приглядеться. Тут я проявил благородство. Так и быть, говорю, помогу тебе. Я ведь поэт. Напишу специально для тебя поздравительный стишок. Ты его прочитаешь, и все выпадут в осадок. Главное, ври смело, что сам написал. Вон, говорю, магазин. Беги туда и бери бутылку водки, пачку сигарет, листочек и ручку. Мага с тобой сходит. Убежали. Я когда выпить хочу, излучаю страшный магнетизм.

Едва Мага и мужик скрылись, Петруха заулыбался. До этого он крепился и только важно кивал в нужные моменты. Если вдуматься, я его для того и держу, чтобы он важно кивал в нужные моменты. В каком-то смысле я страшный эгоист, потому что окружающий мир воспринимаю исключительно как декорацию. Если тут не резвиться, что тут вообще делать? Не жить же, в самом деле. Вернувшись из магазина, мужик увидел чудо. Он увидел, как разлитая в три стакана водка в один миг исчезла в трех жадных ртах. Вы хоть запейте, пробормотал он. Мы закурили. Я взял листочек и ручку. Быстро написал восемь строк. Отдал. Почерк у меня хоть и крестьянский, но разборчивый. Мужик вчитался. Это ты сам написал или где-то вычитал? Сам, говорю. Пуговицу верхнюю расстегни. И платок спрячь, он дисгармонирует. Мужик расстегнул и спрятал. Я поймал странный взгляд Маги. Чего это он? Захотелось ссать. Пойду, говорю, поссу. Не расходитесь. Пошутил так. Думал еще на бутылку мужика фалануть. До кустиков путь был не близким и не далеким — метров двести.

Возвращаюсь — Маги и Петрухи нету. Мужик на земле сидит. Весь в крови. Рукав оторван. Лилии растоптанные валяются. Плачет. За что, говорит? За что они меня? Я рядом сел. Сколько, говорю, у тебя денег было в лопатнике? Пять тысяч. Мага их видел? Ну, тот, который с тобой ходил? Не знаю, говорит. Видел. А потом — это ты! Ты все подстроил! И дал мне по морде. Я молчу. Еще раз дал. Молчу. В третий раз дал. Молчу. В четвертый раз не решился. Полегчало, видно. Зачем, говорит, ты с ними пьешь? А с кем мне пить? Один, говорит, пей. А мне одному страшно. Не могу я один, хоть и понимаю, что лучше одному, чем с шакалами. Мужик поднялся, лилии в урну сунул, плюнул рядом со мной и поехал домой. Он с Железки был. Я тоже пошел. Повеситься, думаю, что ли? Не повесился. Нашел Магу с Петрухой и отпиздил нунчаками, как китаец — рис. Пиздил и все думал: они не виноваты, я не виноват, а мужик все равно не виноват больше. Как тут, блядь, интересно все устроено.




http://flibusta.is/b/585579/read#t15
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments