zotych7 (zotych7) wrote,
zotych7
zotych7

Category:

Франсуа Ансело (1794—1854) Шесть месяцев в России - 26

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/799479.html и далее в архиве

Письма XLI-XLIV


Письмо XLIII

Москва, сентябрь 1826 года

Мне не хотелось, мой дорогой Ксавье, прерывать рассказ о праздниках, чтобы снова обратить твои мысли к несчастным жертвам заговора 26 декабря, однако много раз среди этих балов и блестящих собраний я невольно вспоминал о них. Если уголовное законодательство оставляет еще желать в России много лучшего, в этом случае, по крайней мере, воля императора сгладила его недостатки, и необычная гласность этого процесса, окружавшая его торжественность и свобода, предоставленная защите, даровали обвиняемым шанс на спасение, а нации — возможность самой высказаться об этом деле, не окруженном немыми потемками, как то бывало во времена деспотизма. Отчет следственной комиссии и тексты приговоров печатались во французских газетах[xiv], так что мне нет нужды повторять тебе то, что и так известно: ты знаешь, что император смягчил все приговоры, что пятеро заговорщиков, осужденных на ужасную древнюю пытку, были избавлены от мучений и просто приняли смерть[xv]. Мужество, оставившее их было в ходе следствия, вернулось в решительный момент, и их последние минуты не были омрачены слабостью. Пять виселиц были возведены возле петербургской крепости. Осужденные были одеты в длинные серые робы, капюшоны которых закрывали им головы, и это одеяние стало роковым для двоих из них. Веревка неплотно обтянула их шеи, соскользнула по полотну, и несчастные сорвались и поранились. Это происшествие, однако, ничуть не ослабило их мужества, и один из них, снова взойдя на эшафот, воскликнул: «Я не ожидал, что меня будут вешать дважды!»[xvi]
Другие заговорщики приговорены к каторге в Сибири, и срок их изгнания зависит от меры их вины. Все они принадлежат к самым знатным российским семействам, и первым из них следует признать князя Трубецкого, подлинного руководителя заговора, который, проявив слабость в решающий день, содрогнулся перед эшафотом, умолял императора пощадить его жизнь и был помилован[xvii]. Эти несчастные движутся сейчас к далекому месту долгих страданий.
Все мы полагали, что эта кровавая катастрофа, случившаяся почти накануне церемонии коронования, омрачит празднества, ибо в России почти нет семьи, где не оплакивали бы ее жертв. Каково же было мое изумление, мой друг, когда я увидел, что родители, братья, сестры и матери осужденных принимают самое живое участие в этих блестящих балах, роскошных трапезах и пышных собраниях! У некоторых из этих аристократов естественные чувства были заглушены самолюбивыми притязаниями и привычкой к раболепству; другие, пресмыкающиеся перед властью, опасались, что проявление печали будет истолковано как бунт; их унизительный страх был несправедлив по отношению к государю. Если в деспотическом государстве подобное забвение родственных чувств можно объяснить природной слабостью человека, стремящегося к приобретению в определенном возрасте чинов и состояния, то что же можно сказать в оправдание матерей, достигших преклонных лет, которые, когда годы уже клонят их к могиле, являются каждый день, усыпанные брильянтами, на шумных публичных увеселениях, в то время как их сыновья влачатся по пути страданий, быть может, навстречу гибели? Это тягостное зрелище ранило наши взоры на всех праздниках, которые я описал тебе! Следует, однако, добавить, что нашлось несколько женщин, не последовавших этому примеру. Так, юная княгиня Трубецкая[xviii] добилась разрешения присоединиться к своему супругу и оставила все удовольствия богатства, чтобы отправиться в холодный край и там разделить и облегчить страдания изгнанника. Другая, прелестная француженка[xix], которую нежные узы связывали с одним из осужденных, продала все, что имела, дабы последовать в Сибирь за несчастным предметом своей любви, и ее благородное самоотвержение узаконило их союз. Душе, оскорбленной зрелищем рабства и всех низостей, от него происходящих, необходимы эти редкие и достойные уважения исключения: они приносят ей утешение[xx].

Письмо XLIV

Сентябрь 1826 года

Срок моего пребывания здесь заканчивается, мой дорогой Ксавье; завтра я покидаю Москву и скоро смогу обнять всех, кто дорог моему сердцу. Конечно, ни в одной другой стране я не смог бы найти более развлечений и предметов для любопытства, чем в России, и тем не менее мне часто казалось, что жизнь здесь грустна и бесцветна. Нравственное падение народа, его суеверие и невежество, вечное зрелище рабства и нищеты, предписанное правительством молчание о всех общественных делах внушают чужестранцу, особенно французу, чувство непреодолимой тоски. И если, удаленный на время от родины, он всегда возвращается с радостью, никогда эта радость не будет больше, чем после поездки в эти суровые и однообразные края.
Перед тем как покинуть Москву, мне захотелось бросить последний взгляд на этот причудливый город, где и Франция оставила память о себе. Я поднялся на высокий холм, именуемый Воробьевой горой. Отсюда я смог осмотреть весь этот обширный и великолепный амфитеатр, когда его колокольни и сияющие купола золотило поднимающееся солнце, и написал стихотворение, которое посылаю тебе. Ты найдешь в нем воспоминание о нашей армии; мог ли я избежать его? Ведь именно с этого места французы после стольких тяжелых боев приветствовали наконец Москву, которую пожар вскоре снова отнял у них; на этой горе останавливался Наполеон, напрасно ожидая депутатов с ключами от покоренного города[xxi].
ВОРОБЬЕВА ГОРА
Мой легкий экипаж, промчавшийся долиной, Оставил за собой едва заметный след. Я вышел — предо мной раскинулась картина, Что золотил едва забрезживший рассвет. Кругом меня от сна восставшая природа Уж пела гимн Творцу, и лишь несчастный раб Возврату вечному светила был не рад, Проклятьем новый день встречая год из года.

По полю вдалеке проехала телега,
И колокольчик так печально прозвенел.
На север путь держа, в край холода и снега,
Не тех ли повезла, чей сумрачен удел?
Кого увозишь ты от города святого,
От этих старых стен, от этих мощных врат,
Где камни древнего и нового чертога
О славе прежней и недавней говорят?
Здесь царства нового твердыня освящалась,
Всходил на трон младой монарх, и двадцати
Языков глас его приветствовал, сливаясь
В единый славы гимн; а темные пути
Желаний роковых, судьбою превращенных
В преступные дела, сурово пресеклись.
Под скипетром царей умолкло возмущенных
Роптанье; дерзкие в остроги повлеклись.
К суровым пропастям Тобольска
Телега воина везет.
Мечтал когда-то он, что, войско
Возглавив, родину спасет,
А нынче — звон цепей железных
И рысака поспешный ход.
Он знает, что из страшной бездны
Один возможен лишь исход.
Когда чело твое бесславие покрыло,
Закона приговор звучал как бы унылой
И мрачной шуткой: жить в пещере двадцать лет!
Не бойся! смерть добрей и не заставит годы
Тебя считать вдали от счастья и свободы,
Оплакивая дни мечтаний и надежд!
Глубоких пропастей зловонны испаренья
Осилят стойкое терпенье
И времени ускорят бег.
Хоть долог путь, но быстро мчится
К пределам дальним колесница.
Смотри на солнце, человек!
Но, синеву небес все ярче заливая,
Победоносный держит шаг
Светило, купола и крыши озаряя
Святого города, и отступает мрак.
Сияют маковки, и тысячей цветов
Играет золото крестов.
Москва передо мной! та древняя столица,
Которой довелось из пепла возродиться:
Восстали из руин дворец, и дом, и храм,
Как будто чудом, вдруг, не дав протечь годам!
Таинственный сей град напоминает птицу,
Которая в огне бесстрашно жжет крыла.
Готова умереть — но снова возвратится
Вся сила жизни к ней, и оживет зола!
Твои, Москва-река, крутые повороты,
Вкруг крепости царей виясь, меня ведут
В те дни недавние, в те памятные годы —
Воспоминанием о них все дышит тут, —
Когда Победа шла на приступ башен сих,
И замутила кровь прозрачность вод твоих.
То было в день, когда и в этих отразился
Потоках лик его — героя Австерлица!
Под мерным шагом их земля кругом гудела.
Прочь, память о трудах! заслуженный покой
Здесь обретут они, достигнувши предела,
Начертанного им могучею рукой.
Как проредил свинец их доблестное войско!
Ужели это вы, великие полки?
Еще дымится пепл сгоревшего Можайска,
Окрестные поля угрюмы и дики
Лежат, оратая не тронутые плугом,
И голод вас томит на длительном пути.
Что нужды! ваша песнь, своим напомнив звуком
О дальней родине, поможет вам идти.
Спеша вперед, на холм вступают эскадроны
И видят наконец заветный горизонт!
И тысячи солдат глядят завороженно —
Их жадным взорам цель похода предстает.
Остановитесь здесь, вглядитесь в даль, герои!
Быть может, близок день, как, обративши вспять
Прощальный взор туда, где жаждали покоя,
Напрасно этих стен вы станете искать!
Недвижно, будто цель заветного стремленья
Не радует его, глядит Наполеон
На древнюю Москву — и шепчет Провиденье:
Зародыш гибели в победе заключен!
Где города царей смиренные посланцы,
Что поднесут ему от врат своих ключи?
Покорствуют ему и время, и пространство;
Как встретишь ты его, скажи... Москва молчит.
Где, дерзкий город, ты найти защиту чаешь?
Захвачены поля, твоя разбита рать;
Обычая войны ужели ты не знаешь?
Ни Вена, ни Берлин не заставляли ждать
Ключей от врат своих. К чему твое упрямство?
Возможно ль, чтоб судьбы счастливой постоянство
Покинуло его? С тревогой смотрит он
И медлит, тишиной зловещей поражен.
Увы, всего один лишь день За стенами Кремля он мнил, что неизменна
Счастливая звезда властителя вселенной,
Но ускользнула славы тень!
Безжалостный огонь плоды победы бранной
Нещадно истребил. Кто мог вообразить,
Что, цели наконец достигнув долгожданной,
Солдат, в стольких боях триумфом увенчанный,
Не будет знать, где голову склонить?
Но ты, Наполеон! неужто, пораженный,
Под тяжестью беды поникнув головой,
Ты скрылся от невзгод в приют уединенный
И не вступаешь в спор с изменчивой судьбой?
Что вижу? ты бежишь, вселенной победитель!
Вослед тебе летит отмщенья, злобы крик,
Но ведают и те, кому ты был гонитель:
В несчастьи гений твой по-прежнему велик!
Так, стоя на холме в рассветный ранний час,
В минувшие года мечтою устремясь,
Я эхо Франции, чей дух всегда со мной,
Будил над дальней стороной.
От солнца твоего вдали, в чужом краю
Лишь память о тебе питала песнь мою.
К воротам Азии приблизившись, я вижу,
Что здесь, как и везде, тобой искусство дышит.
Народ, истории не отягченный грузом,
Узнал тебя. Его грядущее ясней:
Сюда, на берега, неведомые Музам,
Явилась тень твоя — и вдохновенье с ней!






[xiv] Донесение Следственной комиссии печаталось полностью в парижских газетах «Quotidienne», «Drapeau Blanc», «Moniteur Universe!» и «Journal des Debats» (19-23 июля 1826).


[xv] Первоначально П.И. Пестель, К.Ф. Рылеев, П.Г. Каховский, С.И. Муравьев-Апостол и М.П. Бестужев-Рюмин были приговорены к четвертованию.
[xvi] Скорее всего, сам Ансело не был очевидцем казни декабристов, но в числе собравшихся утром 13 июля 1826 г. у Петропавловской крепости находился один из членов чрезвычайного французского посольства, адъютант мар шала Мармона барон Деларю. Сообщая о том, что двое или трое из пятерых приговоренных к повешению сорвались с виселицы, мемуаристы, как известно, расходятся в указании имен этих несчастных. Сводку свидетельств см. в: Невелев Т.А. Пушкин «об 14-м декабря»: Реконструкция декабристского доку ментального текста. СПб., 1998. Ж.-А. Шницлер писал в «Сокровенной истории России...»: «Рылеев, несмотря на падение, шел твердо, но не мог удержаться от горестного восклицания: "И так скажут, что мне ничто не удавалось, даже и умереть!" Другие уверяют, будто он, кроме того, воскликнул: "Проклятая земля, где не умеют ни составить заговор, ни судить, ни вешать!"» — и делал к этому месту следующее примечание: «Оба эти отзыва более достойны Рылеева, нежели глупая шутка, которая приписана ему в книге одного французского путешественника: "Я не ожидал, что буду повешен дважды"» (цит. по: Невелев Т.А. Пушкин «об 14-м декабря». С. 102).
[xvii] Трубецкой Сергей Петрович, князь (1790—1860), один из руководителей Северного общества; был избран диктатором восстания, но 14 декабря на площадь не вышел. Приговорен к 20 годам каторги. Свой разговор с императором описал в «Записках» (см.: Мемуары декабристов. М., 1988. С. 48—51; анализ его поведения в момент восстания и во время следствия см. здесь же, в предисловии А.С. Немзера, с. 11—13).
[xviii] Трубецкая Екатерина Ивановна (урожд. графиня Лаваль; 1800—1854), княгиня — жена С.П. Трубецкого.
[xix] Полина Гебль (1800—1876), ставшая супругой И.А. Анненкова.
[xx] Мармон писал по этому поводу в своих «Мемуарах»: «Либералы много обвиняли императора Николая за излишнюю суровость, проявленную после мятежа, который разразился в момент его восшествия на престол, и в этом случае, как и в сотнях других, были жестоко несправедливы к нему. Свет не видел еще заговора более ужасного, более отвратительного. Никогда еще человеческая неблагодарность не достигала таких размеров. Никогда еще не затевалось предприятия более дерзкого и безумного. Если что-то и превзошло безумство их планов, то только необычайность их исполнения. Направленный изначально против Александра, самого человеколюбивого, мягкого и милосердного монарха, который носил корону с таким достоинством и так возвысил звание русского, заговор этот обратился затем против Николая, еще неизвестного, на которого на самом деле должно было возлагать надежды всеобщего благополучия. Кто же были главари этого страшного предприятия, первым следствием которого, в случае успеха, стала бы смерть всех членов императорской семьи? — Люди, осыпанные благодеяниями со стороны августейшей фамилии. Один из них, по фамилии Пестель, вырос во дворце и получил привилегированное образование. Когда он был ранен на реке Москве, за ним ухаживала во дворце сама императрица-мать, так, как ухаживала бы за собственным сыном! И этот человек оказался в числе самых ярых злоумышленников! Одни желали разделения империи, другие республики. В их головах не было ни единой здравой мысли, ничего, кроме слепой ярости. Число преступников было велико, и император уменьшил число осужденных, насколько было возможно. Внук Суворова был сильно скомпрометирован. Император пожелал допросить его лично, с целью дать молодому человеку средство оправдаться. На его первые слова он отвечал: "Я был уверен, что носящий имя Суворова не может быть сообщником в столь грязном деле!" — и так продолжал в течение всего допроса. Император повысил этого офицера в чине и отправил служить на Кавказ. Так он сохранил чистоту великого имени и приобрел слугу, обязанного ему более чем жизнью.
Во время этого процесса я был в Петербурге. Никогда еще следствие не велось с большей тщательностью и последовательностью, по крайней мере в тех пределах, какие позволяет теперешнее политическое и правовое состояние России. Никогда еще не выносились приговоры более справедливые и заслуженные, и государь еще смягчил многие из них. Казнены были только пять человек, приговоренных к повешению, — и его обвиняли в варварстве! Те, кто это говорил, наверное, забыли, что мятежники посягали на самые устои государства и жизнь царской семьи! Если бы Николай, проявив чрезмерное добросердечие, помиловал всех виновных, он дал бы народу ложное представление о своем характере, ибо причиной подобной мягкости сочли бы страх. Оскорбление, нанесенное обществу, само существование которого оказалось под угрозой, должно было быть искуплено публично, наказание должно было быть примерным. В то же время строгость не должна была переходить известных границ, кару должны были понести только виновные, и всякий честный человек подтвердит, что так оно и произошло» (Marmont. P. 31—33).
[xxi] В действительности Наполеон вошел в Москву (2 сентября 1812 г.) через Дорогомиловскую заставу и увидел панораму Москвы не с «Воробьевой», а с Поклонной горы. Ошибку Ансело повторил А. де Кюстин: соответствующий пассаж его 27-го письма навеян, скорее всего, последними страницами «Шести месяцев...»: «За извилистой лентой Москвы-реки, над яркими крышами в блестках пыли взору предстают Воробьевы горы. Именно с их вершины наши солдаты в первый раз увидели Москву... Что за воспоминание для француза!! Обводя взглядом все кварталы этого огромного города, я напрасно искал хоть каких-нибудь следов пожара, разбудившего Европу и погубившего Бонапарта. Войдя в Москву завоевателем, победителем, он вышел из этого священного для русских города беглецом, обреченным вечно сомневаться в собственной удаче, прежде ему никогда не изменявшей» (Кюстин. Т. 2. С. 130).



Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments