zotych7 (zotych7) wrote,
zotych7
zotych7

Categories:

Б.М.Парамонов из цикла "Русские европейцы" Лев Толстой 02-02-05

Иван Толстой: Наша следующая рубрика - потрет русского европейца. Сегодня Лев Толстой. Я передаю микрофон Борису Парамонову.

Борис Парамонов: В ряду русских людей, обладающих бесспорной мировой известностью, первым нужно поставить Льва Толстого. Это самый знаменитый русский человек и самый великий. Толстой - это Россия. "Мы любим Льва Толстого, как родину", - писал Николай Бердяев. Нетрудно отсюда умозаключить, что мировая известность великого русского писателя в сочетании с глубочайшим его национальным своеобразием делает второстепенным вопрос о Толстом как европейце. Толстой - это Толстой. Его нельзя ставить в какой-либо ряд, для него не существует родовых определений. Толстой не европеец и не азиат. Толстой - это Толстой. А если при этом вспомнить знаменитое русское разделение на два духовно-культурных ряда, проходящее почти через всю отечественную историю, разделение на славянофилов и западников, то Льва Толстого, какой-то, кажется, безошибочный инстинкт, не колеблясь, поставит в ряды первых - славянофилов. Ничего более русского в России не было.

Так какая же, в таком случае, Европа? Между тем, существуют очень серьезные трактовки, утверждающие глубокий европеизм Толстого, причем, европеизм весьма необычной для России складки. В России сколько угодно было мыслителей и поэтов, легко относимых к мировому романтическому движению. В отношении поэтов это тем более естественно, что художественное творчество, как таковое, вообще может быть названо плодом романтического мировоззрения. С Толстым, однако, это не так. Начать с того, что он вообще отказался от художественного творчества, сочтя его греховным, и на первое место выдвинул моральную проповедь. Об отказе гениального художника от творчества писали, как о величайшем парадоксе. Тут и создалось некое интерпретационное поле, давшее возможность говорить о Толстом, как о человеке и деятеле откровенно западной, европейской складки. В Толстом, казалось, моральный проповедник победил художника. Тут стали говорить не только о современной ему Европе, но и античный мир вспоминать. Приведем несколько высказываний выдающихся интерпретаторов Толстого. Начнем с европейца Освальда Шпенглера, где во втором томе "Заката Европы" он противопоставил Толстого и Достоевского.

Диктор: Достоевский был христианин. А Толстой - человек из общества мировой столицы. Один никогда не мог освободиться от земли, а другой, несмотря на все свои отчаянные попытки, так этой земли и не нашел. Толстой это всецело великий рассудок, просвещенный и социально направленный. Толстой - событие внутри европейской цивилизации. Он стоит в середине между Петром Великим и большевизмом.

Борис Парамонов: Об этом странном сближении Толстого с большевизмом говорили не раз, и мы еще будем говорить. Но сейчас дадим интерпретацию Толстого, принадлежащую Вячеславу Иванову, властителю дум начала прошлого века.

Диктор: В антагонизме противоположных направлений - славянофильства и западничества, Толстой как бы не имеет исторически места. По существу же, стоит в рядах западников. Но западничество Толстого - не воля к слиянию с Европой. В его лице наш народный гений протягивает руку к Америке. В духовном учительстве Толстого есть черты англосаксонского проповедничества. Ему нужна девственная хлеборобная почва, открытая равно для всех, свободная от исторического предания и стародавней преемственной культуры.

Борис Парамонов: Здесь наметилась главная мысль всех разговоров о Толстом. Мысль о его культурном нигилизме, об отказе от культуры на пути к добру, отвлеченный морализм Толстого. Здесь Вячеслав Иванов и обнаружил сходство Толстого с одной из важнейших фигур европейской культурной истории - Сократом.

Диктор: Та же вера в рациональность добра, то же представление о тождестве морали и религии, тот же выбор между творчеством и нравственностью, решаемый в пользу нравственного устроения и, вместе, обеднения жизни.

Борис Парамонов: Сократический переворот в античной культуре был вызван кризисом традиционного мифологического мышления, оскудением и банкротством старых Богов Олимпа. Античная культура в ее целом предстала как миф, неадекватный новым потребностям разума и нравственного сознания. Но отказ от старой культуры, на первых порах, всегда есть обеднение культуры, утрата красок бытия. Об этом тоже пишет Вячеслав Иванов в цитируемой статье "Лев Толстой и культура".

Диктор: Выбирать приходилось между богатством и безумием, оскудением и разумом. Сократ выбрал бедность и разум, ибо, кто говорит "познайте добро и зло", тот подрывает корни дерева жизни.

Борис Парамонов: Получается, что Сократ явился каким-то змием искусителем, Сатаной. Но так его и трактовал позднее Фридрих Ницше, усмотревший в явлении Сократа торжество нового, так называемого, теоретического человека. В рационалистической, просветительской культуре Запада как раз и сказалось наиболее явственно это торжество. Новая просветительская культура утратила живые бытийные краски, иссушила жизнь, рационалистически ее уплощила. И с этим не в силу справиться никакой романтический бунт. Само художество, великое художество Льва Толстого, приходит к самоотрицанию в этой новой духовной атмосфере. Событием в русской истории, адекватным тому кризису античной жизни, о котором говорят в связи с Сократом, была, несомненно, большевистская революция, и Толстой предстает ее пророком. Об этом писал, увы, не один Ленин. Мы уже цитировали неожиданные слова Освальда Шпенглера. Теперь можно привести и другие подобные слова. На этот раз русского мыслителя и свидетеля революции, и сказанные именно о Толстом. Это Бердяев в статье 1918 года "Духи русской революции".

Диктор: Толстой идеализировал простой народ, в нем видел источник правды и обоготворял физический труд, в котором искал спасение от бессмыслицы жизни. Но у него было пренебрежительное и презрительное отношение ко всякому духовному труду и творчеству. Все острие толстовской критики всегда было против культурного строя. Эти толстовские оценки также победили в русской революции. Поистине, Толстой имеет не меньшее значение для русской революции, чем Руссо имел для революции французской. Я даже думаю, что учение Толстого было более разрушительным для России, чем учение Руссо для Франции. Толстой был одним из русских соблазнов.

Борис Парамонов: Как можно было видеть из этих высказываний, Толстой глубоко проблематичен. Не как художник, в этом качестве он бесспорный гений, а как духовный тип. Как вообще совместить в одном лице пророка большевистской погромной революции и современного Сократа, мудрейшего из людей? Такая связь, такая совместимость существует, и это как раз напряженный морализм Толстого. Носителем морального сознания является всегда и только личность, а не род, не коллектив, ни какая-либо иная человеческая общность. Критики Толстого, тот же Бердяев, склонны были отрицать индивидуальное сознание у Толстого. Толстой, у них, певец роевой жизни, неотделенности человека от природы, вообще видится едва ли не исключительно в природном континууме. Вспомним известный рассказ молодого Толстого "Три смерти". Хуже всех умирает барыня, гораздо лучше мужик, а лучше всех дерево. Но это у Толстого всего лишь попытка уйти от проблемы. Человек все равно не может стать деревом, и сам Толстой никак уж не был деревом. Его всю жизнь преследовал страх смерти, исключительно сильно выраженный в его творчестве. А смерть всегда происходит с человеком, как личностью, происходит в одиночку. Вспомним, как умер сам Толстой - он убежал из дому перед смертью. Тут все о Толстом. Философема Толстого, острое ощущение личности перед лицом смерти. Это протестантское переживание, протестантское, едва ли не кальвинистское мироощущение. Отсюда и морализм Толстого - ничто в мире, и культура в том числе, не значимы перед лицом, перед не лицом, перед бездной смерти. "На миру и смерть красна" - говорит русская пословица. Вот это и есть совершенно стихийная невыделенность личности. Толстой, этот певец мира как роя, главную тему в себе носил - личность, индивидуальную судьбу, memento mori, память смертную.

Это был поистине антропологический переворот в русском мировидении. Увидев человека-индивида, обреченного неминуемой смерти, ужаснувшись этому, Лев Толстой породил в России индивидуальное сознание, то есть, глубоко европейскую интенцию. Толстой - потенция религиозной реформации в России, возможный русский Лютер, пришедший слишком поздно. Он был главным европейцем России.


Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments