zotych7 (zotych7) wrote,
zotych7
zotych7

Categories:

Лев Бердников Ратник добра



Слава о капитане флота I ранга Дмитрии Александровиче Лукине (1770 – 1807) гремела в своё время не только по всей России, но и по Европе. Этот силач легко удерживал дрожки с впряженным в них рысаком, без натуги поднимал на отвес шканечную пушку со станком в 87 пудов весом, держал по полчаса пудовые ядра в распростертых руках, вдавливал яму посреди серебряного рубля, одним пальцем вбивал гвоздь в корабельную стену. О его чудесной силе и неизменном добродушии ходили многочисленные рассказы. «Лукин был силач легендарный, подвиги его богатырства невероятны», – отмечал писатель Владимир Сологуб. «Капитан Лукин – престрашный силач... Он ломает талер надвое так, как наш пряник», – сообщал литератор Александр Булгаков. «Кто не слыхал о Лукине и его геркулесовой силе?» – риторически вопрошал Фаддей Булгарин. А Николай Бестужев признавался: «Помню, с каким жадным любопытством и мы, юная мелкота, пили занимательные рассказы о Лукине». Имя Лукина стало нарицательным: не случайно в «Толковом словаре живого великорусского языка» В. И. Даля оно фигурирует в качестве наглядного примера к статьям «изламывать» и «разгибать» («Лукин руками изламывал подкову», «силач Лукин разгибал подкову»).

Об этом уникуме, помимо названных авторов, писали литераторы Павел Свиньин и Владимир Броневский, адмирал Павел Панафидин, декабрист Николай Лорер, историк-популяризатор Михаил Пыляев, писатели Алексей Писемский, Михаил Шевляков, Даниил Мордовцев, да и наши современники – Валентин Пикуль, Михаил Лукашев, Владимир Шигин, Юрий Шапошников и др.

Однако существующие сведения о биографии и cвойствах личности Лукина разноречивы, а подчас прямо противоречат друг другу. Думается однако, что множественность трактовок не должна помешать воссозданию конкретного, психологически точного образа этого русского богатыря, как того требует историческая память.

Разноголосица начинается уже с названия места рождения нашего героя. Согласно одним источникам, Дмитрий родился в Курске; некоторые историки объявляют его орловским, другие – тульским дворянином. Оно и понятно: Лукины – фамилия патронимическая и весьма распространённая, представители этого рода записаны в дворянские книги многих губерний. Ключ к разгадке даёт биография Ильи Байкова (1768 – 1838), крепостного человека Лукина, с коим они росли с младенчества.

А тот родился в селе Загудаевка Симбирского уезда Симбирской губернии. То была наследственная вотчина Лукиных, основанная в 1678 году их пращуром Семёном Афанасьевичем Лукиным, который погиб в 1694 году в результате разбойного нападения. Тогда-то село разделили между четырьмя его сыновьями: Иваном, Максимом, Алексеем и Лукьяном. А согласно результатам генерального межевания, проводившегося как раз накануне рождения Дмитрия (в 1769 году), в Загудаевке наличествовали 141 крестьянская душа и 30 дворов, 2676 дес., 49 саж. земли, находившихся в общем владении у всех представителей помянутого рода, среди коих значатся секунд-майор Прохор Алексеевич, титулярный советник Сергей Архипович, поручица Марья Дмитриевна и др. Однако это вовсе не исключает, что близкие родственники Дмитрия владели поместьями в Курске, Туле и Орле. Адмирал Павел Панафидин утверждал, что наш Лукин наследовал от своих родителей «600 душ и 20000 рублей денег».

Рано осиротев, Дмитрий сызмальства был предоставлен самому себе и, если бы не верный Илюшка Байков – товарищ детских игр, слуга и дядька в одном лице, – жизнь его стала бы совсем не в жизнь. Что поделывали они в симбирской глухомани, можно только гадать. Валентин Пикуль в исторической миниатюре «Двое из одной деревни» живописует разные потехи Лукина и Байкова, рано прознавших о своей необыкновенной физической силе. Друзья якобы весьма поднаторели в вытаскивании из дорожных ям застрявших телег, поставили дело на поток и с нетерпением ждали новых бедолаг, дабы получить с них вожделенный алтын.

А дальше в судьбу уже недоросля Лукина вошёл – нет, ворвался! – чиновный дядя из Петербурга (может статься, это был Архип Алексеевич Лукин, лейб-кампанеец, получивший потомственное дворянство в 1748 году). Неизвестно, был ли этот дядя «самых честных правил»: некоторые современники называли его добрым гением, ментором и наставником в учёбе и нравственности; другие, напротив, отмечают беспечность и равнодушие к нему Лукина-старшего, ко всему прочему пристрастившего Дмитрия к мотовству. Как бы там ни было, но это именно дядюшка задействовал все мыслимые и немыслимые связи, и в результате Его Высочество генерал-адмирал Павел Петрович самолично распорядился принять Дмитрия Лукина в Морской кадетский корпус. В Северную Пальмиру наш герой приехал вместе с неразлучным другом Ильёй Байковым.

В 1785 году Лукин был произведен в гардемарины, а через два года стал мичманом. Валентин Пикуль, непонятно на каких источниках основываясь, утверждает, что Лукин был вовсе неграмотным, а спасала его якобы феноменальная память. Относительно памяти положительных данных нет, а вот обратившись к учебной программе Морского кадетского корпуса, можно сказать определённо, что Дмитрий, как и все кадеты, искусился в знании «морских эволюций», навигации, арифметики, геометрии, физики, других «точных» дисциплин; изучал историю, географию, «словесные науки» (русское правописание, литературу, риторику); штудировал знаменитый «Письмовник» Николая Курганова; совершенствовал английский, французский, немецкий, латинский языки (известно, что на первых двух он объяснялся вполне свободно, хотя и с акцентом), причём не только грамматику и лексику, но и правописание. Кроме того, корпусное начальство вменило в обязанность кадетам «для знания прежних обращений света и вкоренения добронравия читать хорошие исторические и нравоучительные книги». Лентяев, выявленных на проводимых раз в полгода корпусных экзаменах, нещадно отчисляли. Известно, что Лукин корпус закончил, а вот насколько легко давалась ему учёба, единого мнения нет. Писатель Даниил Мордовцев отмечает: «К учёбе не радел. Ещё в Корпусе о нём ходили стихи:
Над Лукиным природа подшутила:
Cлоновью силушку дала,
А человечий мозг слоновьим подменила,
Да и слоновий-то потом отобрала”.
Справедливость слов сего зоила весьма сомнительна, ведь большинство мемуаристов утверждают, что занимался Дмитрий в охотку, всё схватывал на лету и был одним из лучших воспитанников.

«Лукин посредственного росту, широк в плечах, и грудь его твердостью похожа на каменную, равномерно и все тело необыкновенно плотно и упруго», – живописует его современник, отмечая при этом «добродушно простецкую физиономию силача», «мягкие ласковые глаза». «Глядя в глаза этого необыкновенного человека, – продолжает Мордовцев, – можно было с уверенностью сказать, что он «и мухи не обидит»... Никак не хотелось верить, чтобы у этого добряка было столько силы... Лукин действительно был необыкновенный добряк. Он никогда не сердился на самые несдержанные выходки товарищей». Однако, как заметил Павел Свиньин, «мудрено поверить, до какой степени Лукин терпелив; но горе тому, кто его рассердит». Дмитрий всегда отличал добродушную шутку от глумления и шельмования и при всём своём добродушии ни разу не спустил обиды. Особенно же распалялся, когда дерзали ставить под сомнение достоинства русского народа, который он любил беззаветно. Ну и, конечно, если его близким и друзьям угрожала опасность, он в средствах защиты не церемонился.

Знал ли Лукин на заре своей молодости о той страшной силе, которой обладал, нам неведомо; но первый же опыт применения таковой грустно и тяжело отозвался в его доброй душе. Произошло это уже по выпуску его из корпуса, когда Дмитрий шёл зимней ночью по пустынной, еле освещённой масляными фонарями Адмиралтейской площади. Погода была самая что ни на есть питерская, и он брёл, укутавшись в меховую шубу, левая рука была в рукаве, а правая на свободе, под шубой. Тут сзади нападают двое: один схватывает его за левую руку и тащит шубу, другой уже успел её сдернуть с правого плеча. Но Лукин гоголевскому Акакию Акакиевичу не чета: правой рукой он наотмашь наносит удар в лицо человека, стащившего шубу, и тот как сноп грянулся на землю; другой, видя падение товарища, бросился бежать. После сего Лукин идет на адмиралтейскую гауптвахту и заявляет о случившемся караульному офицеру. Оказалось, что несостоявшийся грабитель был адмиралтейским плотником; кулак Лукина буквально раздробил и своротил челюсть несчастного. С тех самых пор ни в одной схватке Лукин не наносил ударов своим противникам. Это был поистине удивительный, единственный в мире силач, который опасался кулаков не противника, а своих собственных.

Верным спутником Дмитрия был пёс по кличке Бомс, бесконечно ему преданный. То был ньюфаундленд, коренастый и крупный, чем-то смахивавший на бурого медведя, о котором говорили, что он «такой же сильный и скромный, как его хозяин». Однажды, выгуливая любимого пса в глухом пустынном месте, Лукин вновь подвергся атаке грабителей. Один приставил к его груди пистолет; другой стоял в стороне с самым воинственным видом. Но силач не стушевался. «У меня денег нет, но я отдам вам дорогие часы», – сказал он и сунул правую руку в карман, делая вид, что достает часы, но левой в тот же миг отвел пистолет и крепко сжал кисть бандита вместе с рукоятью пистолета. Грабитель громко взвыл от пожатия сей каменной десницы. Его сообщник кинулся было на помощь, но Лукин, не отпуская захваченной руки, коротко скомандовал: "Бомс, пиль!" И отлично обученный пес бросился на второго грабителя, опрокинул его на землю и уже не давал пошевельнуться. Незадачливых и изрядно помятых разбойников Лукин отпустил восвояси, посоветовав «впредь быть осторожнее». А орудие нападения – пистолет с изогнутым курком и смятой спусковой скобой – оставил себе на память.

Выпуск Лукина из корпуса совпал с Русско-шведской войной. Дмитрия направляют в Архангельск, на Соламбальскую верфь. Отсюда спускают на воду новодел – судно «Адександр Невский». Команде сего линейного корабля надлежало вместе с отрядом контр-адмирала Ипполита Повалишина прибыть в Копенгаген, дабы соединиться с находящейся там эскадрой вице-адмирала Вилима фон Дезина. И в конце октября 1788 года эскадра прибыла в Копенгаген для зимовки. Впрочем, русские корабли простояли там до середины лета 1789 года. Так что праздного времени было вдосталь, и матросы отдыхали на берегу, как это водилось, шумно и весело.

Хлебосольный Лукин был здесь первым кутилой и душой всех застолий, при этом мог одним глотком опорожнить бутыль французского бренди и был при этом трезв, как стёклышко. Он был, как говорили, «гостеприимен до расточительности», щедро угощал всех без разбора и промотал добрую половину своего состояния, чем вызвал резкое неудовольствие строгого дядюшки. Тот не просил – требовал, чтобы Дмитрий бросил дурить и остепенился, взяв в жёны девушку «достаточную», из хорошего рода. Когда же за доблесть в Красногорском и Выборгском сражениях Дмитрий был повышен в чине и произведен в капитан-лейтенанты, внимание к нему дяди усилилось.


Неизвестно, по настоянию ли Лукина-старшего или вследствие вспыхнувшего в нём сильного чувства, вскоре наш богатырь нашёл себе невесту подстать. Он посватался к ней и, будучи натурой цельной, свой выбор сделал окончательным, на всю жизнь. Оставим историческим романистам фантазии на тему, где и когда познакомились наши влюблённые герои, что говорили они при встрече. Вот неоспоримые факты: род Фан-дер-Флит, восходивший к эмигрировавшему из Голландии в Россию в 20-х гг. XVIII века негоцианту, был хорошо известен Лукину. Ефрем Иванович Фан-дер-Флит был директором Кронштадской таможни. Четверо же его сыновей, и в их числе Тимофей Иванович (1775 – 1843), капитан-лейтенант, в будущем тайный советник, учились в Морском кадетском корпусе (причём трое потом героически погибнут в морских баталиях). Близкое знакомство братьев Фан-дер-Флит, а через них и их сестры Анастасии, с Дмитрием Лукиным, сомнений не вызывает. Она-то и стала влыдычицей сердца капитана-лейтенанта. К счастью, он женился на «достаточной» девушке, которая не только сохранила, но и приумножила «достаток» в семье. Забегая вперёд, скажем, что они будут счастливы в браке. Вскоре родилась дочь Екатерина, затем последовали сыновья Константин и Николай.
А 24 июня 1791 года мимо кронштадтской набережной, салютуя крепости, проплывал 74-пушечный линейный корабль «Память Евстафия», построенный чудо-мастером Михаилом Портновым. На нём в составе Балтийского флота отправлялся в далёкие края и наш молодой муж. Совсем скоро сей парусник примет участие в войне с Францией 1792-1797 гг.
Но повоевать с галлами Лукину тогда не пришлось. Радетель справедливости, он повздорил с вороватым портовым чиновником и, когда не нашёл в споре аргументов словесных, выбросил шельму в окно. А тот, кувшинное рыло, накатал жалобу, и вот наш правдоборец оказался уже у самого Чёрного моря, под началом адмирала Фёдора Ушакова, причём с явным понижением в должности – командует шхуной, что курсирует между Николаевым и Константинополем. День-деньской возит пассажиров и коррешпонденцию – не офицер боевой, а прямо ямщик какой-то, хотя и морской. Одна отрада – жена-красавица рядом. Но не чаял он, что красота – вещь огнеопасная.

Писатель Владимир Шигин рассказывает, как за Анастасией, блиставшей на офицерских балах Николаева, стал ухлёстывать один бойкий итальянец из свиты самого главного начальника Черноморского флота адмирала Николая Мордвинова. Получил от ворот поворот, однако же стал распространять слухи, будто бы добился от неё полной сердечной склонности. Прознав о бахвале, Дмитрий прилюдно, как бы нечаянно, наступил ему на ногу, да так, что тот взвился от боли.
– Ежели я Вас обидел, так давайте драться! – предложил силач несостоявшемуся Казанове.
Перспектива быть битым таким богатырём итальянца никак не прельщала, и он бросился за помощью к Мордвинову, насказав ему всякие небылицы. Дескать, пьяный Лукин его, Мордвинова, мерзкими словами поносил, а адмирала Ушакова, напротив, беззастенчиво выхваливал; когда же итальянец храбро вступился за честь флотского начальника, окаянный русский ударил его по ноге, а назавтра вообще жизни лишить грозился. Взъярившийся Мордвинов сразу же посадил Лукина под крепкий караул, чего и добивался клеветник, спешно бежавший из города. Никто и не сомневался, что следствие докажет полную невиновность капитан-лейтенанта. Так оно и случалось. Теперь уже николаевское общество, а пуще всех адмирал Ушаков, смеялись над легковерным Мордвиновым. Так Лукин невольно стал заложником соперничества и неприязни двух флотоводцев, и последний, главный Черноморский начальник, рассудил за благо отправить его туда, откуда тот приехал – на Балтику.
– Езжай, голубчик, – сказал Мордвинов, ордер свой вручая. – От тебя здесь одни хлопоты.

Вернувшись в Кронштадт, Лукин взял отпуск и с женой и малолетней дочерью отправился в своё имение. Была зима, и дороги замело позёмкой. На козлах возницей восседал всё тот же Илья Байков. За Петербургом дорога была ещё сносная, а ближе к Москве – сугроб на сугробе. А тут ещё и метель. Решили заночевать в ближайшей деревеньке. Далее приводим рассказ самого Ильи Байкова, который он поведал Николаю Лореру: «Перед ночью застигла нас большая буря, и летели мы так, что света не видать было. Мы въехали в лес, наткнулись на избу, вошли туда. Она была довольно просторная и теплая. Поставили самовар. Я вошел в против лежавшую хату. Тут увидел я троих людей, сидевших за столом с кнутами в руках. Лица их мне не понравились, они зверски на меня поглядели. Я вышел и, взойдя к барину, сказал ему, что тут что-то неладно. Он мне сказал: «Пойди к дверям, Илья, и послушай, что они говорят». Я потихоньку подкрался и услышал, что они сговариваются убить прежде меня, а потом барина и госпожу и обокрасть их кибитку. Я вызвал барина, чтоб жена не слышала и не перепугать ее, и рассказал ему слышанное. «Пойдем туда оба». Мы взошли оба к ним. Барин спросил: «Что вы за люди?» Они отвечали грубо: «Какое тебе дело?» Один из них подошел к нему и хотел взять барина за грудь. Не думая долго, как свистнет барин его кулаком в лицо, тот и упал без чувств. Двое соскочили, барин закричал мне: «Илья, принимай!» Схватил близ стоявшего, встряхнул его так, что он потерял ум, и бросил его ко мне. Я схватил его и стукнул головою об стену – он и присел. Таким образом мы управились со всеми, перевязали их и отвезли в ближайший город. Не будь барин так силен, мы, может быть, погибли бы».
Когда Лукин вернулся в свою избу, жена ещё спала.
– Ну, узнал дорогу? – поинтересовалась она, зевая.
– Да, милая, – отвечал он. – Завтра поутру выезжаем.

Весной Лукины вернулись в Кронштадт. Вскоре Дмитрий опять уходит в море. Предстояло долгое крейсерство в Северной Атлантике в составе эскадры вице-адмирала Петра Ханыкова. Вместе с капитан-лейтенантом отправился в поход и его учёный пёс Бомс, который был обучен защищать хозяина и знал корабельные правила. Вечером по звонку вместе с матросами ньюфаундленд приносил в зубах свою койку из шкафута, а утром – уносил. Для пополнения припасов и отдыха команд были определены британские порты Чатэм и Ширнесс. Именно с этим этапом жизни Лукина, когда слава о его геркулесовских подвигах разнеслась по туманному Альбиону, а затем и по всему Старому Свету, и связано большинство о нём анекдотов.

А началось всё вот с чего. В Чатэме один огромный быкообразный француз добывал себе деньги фокусами-покусами: он подставлял щёку для удара каждому. Если трюкачу в результате удавалось устоять, не шелохнувшись, он получал солидный куш; если же нет – он должен быть три часа гавкать по-собачьи под столом в ближайшем кабаке. Ни один английский кулак не мог пошевелить крепыша; наконец уговорили Лукина попотчевать его русским. С первого же удара бедный фокусник отлетел на пять метров в сторону и целый день лаял до хрипоты, забавляя публику. А англичане с громким «ура!» подхватили Лукина и как триумфатора понесли в торжестве в самый лучший городской паб.

Ещё один анекдот также связан с английским пабом, где обедал Лукин. После трапезы он, как водилось, отправился в биллиардную. Там он спросил себе стакан пунша; отпив немного, поставил стакан на подоконник, а сам смотрел на игру. Вернувшись к своему стакану, он обнаруживает его пустым. Это удивило Лукина; не говоря ни слова, он спросил себе другой стакан пунша. Отпив от него, поставил и этот стакан на то же место и, наблюдая за играющими, следил и за стаканом. Не прошло нескольких минут, как к стакану подходит джентльмен (по другой версии – фермер) и разом его осушает. Беспардонная наглость англичанина, однако, не вызвала у Лукина приступа гнева. Он спокойно, как как ни в чём не бывало, приказывает слуге принести чан пунша, приправленного горчицей, солью и перцем. А затем подходит к джентельмену со словами: «Вы, кажется, большой любитель пунша, не угодно ли вам выпить эту посудину. Покорно прошу». Когда же джентельмен отказался и привлёк на свою сторону всех завсегдатаев паба, Дмитрий уже совсем серьёзно заметил: «Вы выпили два моих пунша; русские не скупы на угощение; если не выпьете теперь этой миски, то я вылью её вам на голову». При этих словах послышался недружелюбный говор, а любитель чужого пунша ответил ему дерзко и запальчиво. Тогда Лукин, недолго думая, приподнимает чан и окатывает джентльмена пуншем с ног до головы. Вся биллиардная тут разразилась бранью, и все бывшие тут англичане с киями и кулаками подступили к Лукину. А наш силач подошел к окну и приготовился к обороне. Вдруг из окружавшей его толпы выходит верзила огромного роста, плечистый, с сжатыми кулаками, готовый дать хороший бокс, но Лукин моментально предупреждает боксера; схватывает его поперек туловища, в воздухе только мелькают ноги – и боксер уже за окном. К счастью, оно не было высоко. Спровадив боксера, Лукин проворно схватывает одной рукой за ножку стоявший близ него увесистый деревянный табурет и с этим оружием становится в оборону. Англичане, озадаченные такими подвигами, невольно отступили и начали переговоры с Лукиным. Когда же дело объяснилось, то русский единогласно был объявлен правым. На другой день все лондонские газеты рассказывали про богатырскую силу Лукина.

А в порту города Ширнесс, где также швартовался корабль «Память Евстафия», капитан-лейтенант Лукин с дюжиной матросов был отряжен на берег для приема такелажа. Уже получив такелаж и возвращаясь на корабль, русские моряки заслышали бешеный рев толпы и явственные звуки ударов. Оказалось, улицу запрудили несколько десятков яростно дерущихся английских матросов и канониров. «Эй, приятели! – шагнул к забиякам Лукин. – Сделайте небольшой перерыв и передохните, а заодно дайте нам пройти!» Но побоище продолжалось с прежним ожесточением. «Отставить!» – гаркнул что есть силы английскую военную команду Лукин, обратив тем самым на себя внимание всех дерущихся. И тут уже бывшие недруги – матросы и канониры – объединились и грозно двинулись против русских. «На нашей британской земле паршивые иностранцы командуют матросами Флота Его Величества! Мы не позволим! Мы проучим их!» – вскричал бросившийся на Лукина рослый канонир, но тот ловко ухватил его за руку и ногу, поднял над головой и швырнул в толпу. Яростно закипела всеобщая драка – «стенка на стенку». Россиян было значительно меньше, но то были богатыри под стать Лукину (и им подобранные!). Нельзя сказать, что англичане так уж заметно уступали им в силе, но все-таки лукиновская команда все сильнее и сильнее теснила противников. Помогали старые «стеношные» навыки: наступали только всей шеренгой, не «зарывались» вперед, но и назад не пятились, тотчас приходя на выручку тому, кому становилось туго. Впоследствии Алексей Толстой опишет подобную схватку, когда «хорошие драться в одиночку англичане» не выдержали натиска русской кулачной стенки. А в тот день, после одержанной виктории, русские с песнями возвращались на корабль.

*О Д. М. Кологривове см.: Бердников Л. И. Придворный проказник // Новая Юность, № 2 (83), 2008.

 Журнал "Новый Берег"  2015 г. № 49


http://magazines.russ.ru/bereg/2015/49/13berd.html
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments