Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

завтрак аристократа

Саркис Арутюнов "Гении и злодеи России XVIII века" - 4

Начало см. https://zotych7.livejournal.com и далее в архиве



Cover image




ФЕЛЬДМАРШАЛ МИНИХ (1683—1767) В РОССИИ (продолжение)



6. МИНИХ И РУССКАЯ АРМИЯ



Казалось бы, кончилось время славных петровских побед, а мощная армия стала обузой для России и к тому же иностранец (Миних) встал во главе армии. Что позитивного могло быть в те годы, которые у историков получили неприятное определение «безвременья»? Современники указывали на такие неприглядные явления, как падение боевой дисциплины, почти формальная боевая подготовка в воинских частях. А ведь совсем недавно, еще при Петре I, созданная императором регулярная армия была не только опорой абсолютизма, но и защитницей всего русского народа, хорошо обученной, подготовленной и боевой. Правительство Анны не озадачивалось вопросами развития армии. «Мирный период» развития явно затягивался.

Как пишут в подробных учебниках по военной истории, «пришли к заключению», что содержать гренадерские роты невозможно, а в хозяйственном отношении всех гренадер причислили к фузилерным ротам полка. При ротах состояли гренадерские офицеры и унтер-офицеры. На построениях, правда, гренадерская рота присутствовала и была девятой по счету в полку...

В русской гвардии произошли перемены: так, учитывая пожелания императрицы Анны, самым важным становится, по определению правительства, создание Измайловского полка гвардейской пехоты (по наименованию резиденции Анны Иоанновны). После Семеновского и Преображенского этот полк был третьим гвардейским. Анне Иоанновне хотелось оставить след в истории России и, конечно, в истории русской армии. Бурхард Миних, как лицо, приближенное к трону, ответственное за состояние армии, получил такой приказ: «Набрать рядовых в новый полк».

Пришлось проделать немалый труд, набирая рядовой состав из украинцев, из унтер-офицеров и капралов пехоты подмосковных полков, а офицерский состав... В этом вопросе Анна и правительство пошли на хитрость. Инструкция давала четкие указания: офицеров взять «из лифляндцев, эстляндцев, курляндцев и прочих наций иноземцев, а также из русских».

Прибавка: «а также из русских» означала, что небольшие привилегии русским еще сохранились, а замыслы императрицы были ясны: гвардейский полк Измайловский — антипод старой (Петровской) гвардии. И этот полк должен стать лучшим в русской армии! Надо же было как-то ограничивать влияние старых гвардейцев... И тогда Бурхард Миних принял смелое решение! Не переиначивая петровские уставы, не забывая об укреплении обороноспособности, написать новую экзерцицию (экзерции с лат. языка — дословно: военные упражнения). Миних составил тексты так называемой прусской экзерциции, хотя такое название вряд ли подходит к данному уставу пехоты. Он, будущий «победитель турок», по-своему переработал Устав Петра I от 1716 года. В заглавии пояснялось: документ написан «с показанием ясного истолкования». По мнению современных исследователей, описание строевых и тактических приемов было сложнее, чем у царя Петра, и даже сложнее, чем у пруссаков. При Минихе рассылали этот устав в рукописных экземплярах, и при переписывании он, конечно, был искажен. Вероятно, это и было причиной разночтений по уставу в различных полках русской армии. Что же нового внесли изменения 1730-х годов в уставы петровских времен? Например, подробнейшее описание разнообразных правил стрельбы. «Первая шеренга имела двойной огонь» (если учитывать, что полк строился в четыре шеренги и залп происходил от 1-й и 2-й шеренг). Но фельдмаршал Миних сам творчески вносил коррективы в данное положение. На практике, например в 1736 году, во время штурма Перекопа солдаты 4-й шеренги поддерживали огнем остальных (1—3-ю шеренги), которые лезли на вал.

Практически все направления военных реформ Петра, указанные Минихом, были развиты самим военным министром. Артиллерия при царице Анне Иоанновне под руководством Миниха претерпевала серьезные изменения. В1736 году каждый полк должен был получить дополнительно еще две пушки и четыре мортирки, и, хотя это удвоение произошло только через год, эти перемены были крайне важны. Так, мортирки по новым правилам обслуживали специально обученный офицер и 8 гренадеров. Усиливалась огневая мощь русской артиллерии. Вплоть до 1745 года существовало это нововведение, хотя перегруз подвижной части полка был очевиден. «Двойная артиллерия» появляется снова в 1748 году, но только в полках вспомогательного рейнского корпуса русской армии.

Развитие русского флота шло не так быстро, как при Петре I. В последние годы жизни, по окончании Персидского похода 1722—1723 годов, царь вернулся к мыслям о южном, Черном море и даже отдал распоряжение о подготовке «кампании» в направлении на Юг. Возобновилось судостроение также на Дону и на Днепре, но смерть прервала петровские начинания. Правительства Екатерины I и Петра II, прекратив начатое Петром строение судов в Брянске и Таврове, пытались тем самым сэкономить средства, и даже была сделана попытка наладить мирные отношения с Турцией. Но реформы морского управления были закончены, а во главе флота возникли молодые таланты граф Головин и его сотрудники — офицеры Бредаль и Дмитриев-Мамонов. В начале 1730-х годов, по окончании преобразовательных работ в морском ведомстве, Адмиралтейств-коллегия стала готовиться к воине с Турцией. В период самой воины единства действий на местах и в столице не было, однако велась бесконечная переписка по всем вопросам между морскими начальниками, но, как пишут авторы «Истории русской армии и флота» (1912 года), у этих начальников не было никакой личной инициативы. Тогда фельдмаршал Бурхард Миних, военный министр, как главнокомандующий всеми силами армии и флота, для успешного хода кампании (в начале 1737 года) добился назначения ему в помощь вице-адмирала Наума Сенявина. С прибытием последнего в Брянск работа по постройке военных судов ускорилась. Сенявин выработал тип необходимого по местным условиям судна — дубель-шлюпки (60 футов длиной и вооружение 6 фальконетов (малокалиберное чугунное орудие).

Сам Миних принял решительные меры в наведении порядка во флотских делах. Он оставил при флотилии Дмитриева-Мамонова, который вначале проявил инертность при подготовке судов (для перевозки войск), а позже примером личной храбрости загладил свою вину. Но время было упущено: на верфях не хватало рабочих рук, и только 300 (из 500) назначенных к постройке лодок поспели к сроку, когда Очаков был взят войсками Миниха в августе 1737 года. Но уже в октябре, когда на укрепленный русскими Очаков напали 40-тысячный турецкий отряд и 12 галер, русскими моряками было спущено в лиман около 50 малых судов — лодок. Наши военно-морские силы приняли активное участие в отражении набегов противника, оказав неоценимую помощь осажденным товарищам в Очакове.

"Выдающимся делом всей кампании...» стал подвиг морского офицера Дефремери. Получив приказ командования вернуть в Азов пришедший оттуда бот с мортирой, вицеадмирал Бредаль назначил командиром судна француза, капитана 3-го ранга Петра Дефремери. Своему главному помощнику Бредаль предписал в случае встречи с неприятелем уходить, а «неприятелю ни под каким видом не сдаваться и в корысти ему ничего не оставлять». В начале июля 1737 года бот вышел из Геничи в Азов, но был задержан ветрами Азовского моря. 10 июля турецкий отряд (1 корабль и 30 мелких судов), настигнувший русских у Федотовой косы, стал угрожать им окружением и пленом. Капитан Дефремери, поняв невозможность уйти от неприятеля, приказал выброситься на берег, высадил всю команду с мичманом Рыкуновым, а сам с боцманом Рудневым и одним больным матросом залил палубу смолой, засыпал ее порохом. В ту минуту, когда их окружил турецкий флот, произошел взрыв. Отважные моряки, поджигая палубу, погибли вместе со своим ботом. При этом мичман Рыкунов, видя, как погибает его командир, бросился в море с двумя матросами, но тут же турки открыли по ним огонь, и русские моряки-герои были убиты. Страшный взрыв вызвал пожары на турецких судах, значительно навредив врагу. Так один из храбрых иностранцев на русской службе в очередной раз заставил трепетать врага, прославляя своим подвигом Андреевский флаг и весь русский флот.

На фоне документов 1730-х годов, поражающих бюрократизмом (переписка между Адмиралтейств-коллегией и Сенатом, Кабинетом и адмиралами), слова Миниха из его реляции от 2 июля 1737 года звучат вполне актуально и предостерегают от дальнейших ошибок:

«...В Брянске суда надобно доставить и послать туда искусного и прилежного флагмана и мастеров, взять в службу старых морских офицеров из греков, которым Черное море известно; на порогах при низкой воде осенью большие каменья подорвать, чему я велю сделать пробу. От состояния флотилии и от указа ее величества только будет зависеть, и я в будущем году пойду прямо в устье Днепра, Дуная и далее в Константинополь».

Миних, позже обвиняемый в отсталости и консерватизме, был одним из немногих, кто понимал важность развития флота на Черном и Азовском морях. Война с турками и татарами закончилась победоносно, но взаимодействия армии и флота тогда не достигли. Наум Акимович Сенявин позже умер от чумы, а уже на походе за Днепром скончался второй морской начальник — Дмитриев-Мамонов. Этих русских людей объединяло с Минихом многое: верность долгу, любовь к России, инициативность и отвага.



7. КАДЕТСКИЙ КОРПУС И ДРУГИЕ РЕФОРМЫ



Одной из самых больших заслуг Миниха можно по праву считать его участие в создании офицерской школы для дворян, так называемого Шляхетского корпуса. В первой половине восемнадцатого века, начиная еще со времен Петра, общеобразовательные предметы были самыми важными в программах обучения. В инженерных и артиллерийских школах перед курсом фортификации и артиллерии стояли арифметика, геометрия и тригонометрия. Эти же «начальные» дисциплины изучали в гвардейских полках, потому что к кандидатам в офицеры предъявлялись повышенные требования. Петр I добивался улучшения качества обучения в школах. Законы 1714—1716 годов трижды указывали: обучать детей различных сословий в возрасте 10—15 лет. Принудительные меры, даже такие, как запрет жениться не окончившим цифирную школу, не решили всех задач. Получалось, что в военные учебные заведения поступают юноши почти неграмотные (в цифирные школы с1714по1722 год зачислено 1389 чел., но окончили курс обучения всего 93 чел.). То же самое происходило и после смерти Петра. Из офицеров пехоты и кавалерии, начавших службу в 30— 40-х годах и не обучавшихся в военных школах, арифметику и геометрию знали всего 5%. Иностранным языкам было обучено чуть больше 3%. А нижние чины почти на 90% были неграмотными. Все эти и другие данные были составлены в докладе фельдмаршала Миниха. 29 июля 1731 года Анна Иоанновна передает Сенату именной указ об учреждении в Петербурге корпуса кадетов •«под главным начальством графа фон Миниха». Он не заставил себя долго ждать. Для «помещения корпуса» был исходатайствован у императрицы большой каменный дом с садом и службами.

Дом этот был знаменит — находился он на Васильевском острове и принадлежал раньше светлейшему князю Александру Даниловичу Меншикову. В 1732 году были открыты классы, которые получили название «Рыцарская академия». Первоначально корпус рассчитывали всего на 200 воспитанников, но уже в первом зачислении он принял почти 360 человек. Бурхард Христофор Миних стал главным директором (шефом) корпуса, директором назначили Любераса фон Потта. Система, установленная шефом, была достаточно прогрессивной для своего времени. Учеником (кадетом) мог стать только грамотный сын дворянина в возрасте от 13 до 18 лет. Учеба продолжалась 5—6 лет. «Обычная» программа состояла из Закона Божьего, русского, французского и немецкого языков, географии, истории, математики, астрономии, физики, архитектуры. К этому добавлялись: чистописание, рисование, геральдика. Конечно, кадеты должны были в совершенстве владеть военной наукой, верховой ездой, фехтованием. Их учили танцам. Список предметов для особо одаренных учеников: юриспруденция латынь музыка.

Кадетам позволяли держать в услужении своих крепостных и слуг. Минихом было подписано постановление: «... выпускникам присваивать в зависимости от их успехов офицерские чины или унтер-офицерские».

Наиболее полным при Минихе был выпуск 1736 года (всего 68 человек):

Кадетский корпус, хотя и был задуман как военное учебное заведение, в восемнадцатом веке готовил чиновников, дипломатов, судей. Современным читателям, вероятно, будет интересен распорядок дня кадетов в тот период:

4.45 подъем

5.30 «молитва и завтрак»

6.00 «уходили в классы»

12.00 обед

от 14.00 до 16.00 «опять классы»

от 16.00 до 18.00 «строй»

19.30 ужин

21.00 «ложились спать».

С историей кадетского корпуса связано имя русского полководца П.А. Румянцева. Александр Васильевич Суворов, находясь на службе в Семеновском полку, посещал лекции в кадетском корпусе, читаемые для кадетов. Позже корпус будет назван Сухопутным шляхетным, а с 1766 года он получит статус императорского. Славная история этого и ему подобных учебных заведений продолжится до августа 1917 года, когда кадетские корпуса преобразовали в военные гимназии, а после Октябрьской революции их закрыли.

...Вскоре возникла необходимость в изменении снабжения и организации русских войск. Еще 1 июня 1730 года был составлен высочайший Указ о специальной комиссии по перестройке и созданию новых органов военного управления. В плане работы этой комиссии были вопросы снабжения вещевым имуществом, к тому же требовалось узнать причины плохого снабжения и недисциплинированности. Работа по переустройству привела к объединению «комиссариатского» и «провиантского» ведомств. Появилось образование со сложным нерусским названием:

ГЕНЕРАЛЬНЫЙ КРИГСКОМИССАРИАТ.

Члены комиссии (среди них был Миних) приняли список дел, по-современному выглядевший так:

«...образовать для всей армии и всех гарнизонов запасы мундирного сукна в размере полуторагодовой потребности войск.

...установить определенные сроки снабжения военнослужащих обмундированием, а для контроля за своевременным отпуском имущества завести книги поставки полкам вещевого имущества...

...организовать прием предметов обмундирования и снаряжения от подрядчиков представителями из войск — особо назначенными для этой цели штаб-офицерами».

Генеральный кригскомиссариат был выделен в особое управление (тогда он вышел из подчинения военной коллегии). Он подразделялся на четыре департамента: комиссариатский, провиантский, мундирный, казначейский.

Главное управление находилось тогда в Москве, и поэтому, учитывая специфику этого ведомства, да и в целях упрощения руководства, в Санкт-Петербурге учредили особую контору по хозяйственным делам. Возглавлял ее обер-штер-кригскомиссар. Так называемая хозяйственная реформа в армии продолжилась и в 1736 году. Миних подчиняет своим постановлением хозяйственные органы Военной коллегии. В управлении создаются пять контор:

1) генерал-кригскомиссариатская;

2) обер-цальтмейстерская;

3) мундирная;

4) провиантская;

5) счетная.

Из офицеров различных полков был учрежден походный комиссариат.

Конечно, не стоит преувеличивать значения этих нововведений, однако они имели определенный эффект и, самое важное, принесли определенную пользу. Для сравнения надо отметить, что русская армия была одной из первых, где перешли на подобный вариант хозяйственного руководства ведомством. Миних, бывший в тот момент главой военного ведомства, до этого — инженер, гидростроитель, командующий артиллерией, отвечающий за фортификацию, к своим прежним талантам прибавил еще и умение разумно хозяйствовать. При известных размерах казнокрадства, взяточничества и приписок действия президента Военной коллегии были очень своевременны и дали неплохие результаты. Итак, полковые командиры имели теперь право распоряжаться «по хозяйственной части» только при участии всего офицерского состава полка. Этим ответственность за качество, количество и приемку вещевого имущества ложилась на всех офицеров. Текст «Инструкции» по заготовке вещей был составлен при участии самого Бурхарда Миниха:

«...брать в российских фабриках, где способнее, по указанным и настоящим ценам, а ежели что такого числа, какое надобно, в фабриках не будет, подлежит подряжать и покупать как удобнее... и все подряжать и покупать против образцов, каковы посланы за печатью из военной коллегии... Ежели кого из офицеров послать куда надлежит для подрядов и покупок, и о таких выбор и инструкцию им подписывать всем офицерам...»

Миних позже сделает дополнительную запись: «Надлежит крепкое попечение иметь, чтобы во всех полковых припасах и мундире был комплект, и доброго были б качества».

Вся дальнейшая служба Б.Х. Миниха покажет едва ли не самую важную его заботу: армия России должна и может успешно готовиться к войне. А подготовка к войне происходит не за один день. Маневры и учеба войск, боевые стрельбы, занятия по кавалерийской части — это было жизненно необходимо. Но Миних, будучи во главе русской армии, всегда пытался удостовериться: хорошо ли одет, обут солдат, накормлен ли он? Конечно, не так просто отыскать среди документов именно те, в которых просматривается Миних как командующий. Тот командующий, для которого небезразличен солдат с его нуждами и заботами. В самом составе русских войск происходили качественные изменения. Гвардия пополняется пехотным Измайловским и кавалерийским лейб-гвардии Конным полком. Кроме того, требовали внимания пехотные, артиллерийские части, драгунские полки, гарнизонные войска...

Миних, понимая необходимость реформ в кавалерии, принял самое активное участие в создании новых конных полков. В России даже после петровских армейских преобразований не было гвардейских кавалерийских частей. Однако те, кто хорошо помнил уроки Северной войны 1700—1721 годов, понимали: применение конницы на поле боя необходимо усовершенствовать. Учитывая то, что сражения становятся все более фронтальными по своему характеру, роль пехоты и артиллерии меняется в связи с активным участием в бою конных подразделений.

Итак, Миних со стороны Военной коллегии и правительство, поддержанное Анной Иоанновной, создают первый гвардейский кавалерийский полк. Штаты полка были заложены следующим образом: 5 эскадронов по 2 роты в каждом, всего 1432 человека, 1101 строевая лошадь и 120 обозных. Звание полковника лейб-гвардии Конного полка приняла на себя сама императрица. Интересно, что она лично заботилась об улучшении местных пород лошадей, при этом даже делались закупки за границей. В 1737 году русские получили 8 арабских кобыл, жеребцов из Испании, Мекленбурга, Неаполя!

Но в целом армейская кавалерия была в 1730-е годы в тяжелом состоянии. Особенно драгунские полки. Еще одна заслуга Бурхарда Миниха: по его мнению, в дополнение к «ездящей верхом пехоте» надо было добавить «настоящую кавалерию». Кавалерия реально, по-настоящему планировалась в составе 10 кирасирских полков! Как известно, драгуны, появившиеся в русской армии еще в середине семнадцатого века, могли сражаться и в конном, и в пешем строю, то есть фактически не были кавалеристами-профессионалами. Император Петр I создавал поначалу кавалерию только драгунского (старого) типа. В столицах и некоторых больших городах действовали драгунские полицейские команды. Понятно, что реформа проходила постепенно, тем более что денежных средств не хватало. На первом этапе в кирасирские были переименованы лишь три драгунских полка. Это были Выборгский, Невский и Ярославский, ставшие кирасирским Миниха полком, лейб-кирасирским и Бевернским (позже переименован в кирасирский Наследника) соответственно. В последние годы жизни фельдмаршал делился такими своими воспоминаниями:

«Конский состав для кирасир было решено закупить за границей и ростом не менее 2 аршин 4 вершков (160 см) в холке. Приходилось платить за такую лошадь почти тройную цену — 50—60 рублей (у драгун были цены за лошадь 18—20 рублей). Тогда в штаты кирасирских полков вписали берейторов, и, сами понимаете, кирасир собирались всерьез обучать верховой езде».

В данные подразделения Миних приказал отбирать лучших служащих из всей кавалерии. Кроме того, кирасирский рядовой получал оклад 14 рублей 72 копейки (драгунский рядовой — 12 руб. 87 коп.), а разница в денежном исчислении кирасирского и драгунского полковников была слишком явной: 1176 руб. и 600 руб. соответственно. Нужно учитывать при сравнении, что покупательная способность рубля в 30—40-е годы восемнадцатого века была во много раз выше рубля конца двадцатого века! Обмундирование латников (кирасир) должно было подчеркивать их привилегии. Им полагалось два мундира: «вседневный» (из обычного синего кафтана с красной отделкой, красного камзола и лосиных штанов, пуховой треуголки с железной тульей), а также «второй мундир» (строевой), состоящий из лосиного колета (короткий кафтан, застегивающийся на крючки), подколенника и штанов. Поверх этого колета, на груди, носили латы — железную кирасу (своеобразный бронежилет) весом 10 кг. У офицеров кираса была тяжелее за счет украшений. Вооружали кирасир шпагой, карабином, двумя пистолетами. Кирасиры с самого своего появления в армии пользовались неизменным почетом и уважением, как и гвардейцы-семеновцы и преображенцы. До реформ Миниха в руководстве военными делами конница вообще не имела своего устава.

Устав с данным названием — «Экзерциция конная в полку Его Императорского Высочества» — с 1733 года стал основным не только для кирасир, но и, по некоторым данным, для драгунских частей. По мнению историков, данный устав не предусматривал правил обучения верховой езде, а значит, был слишком «консервативным и отсталым». Вводилась стрельба с коня, а это было признано отступлением от прогрессивной петровской тактики (русская кавалерия тогда ходила в атаку на «быстрых аллюрах» и билась только холодным оружием). Однако эскадронные и полковые учения проходили успешно, и, как известно, во второй половине восемнадцатого века героическая русская конница воевала вполне удачно.

Однако почти сразу после окончания Русско-турецкой войны 1735—1735 годов. Миних услышит обидные упреки о неоправданных потерях в кавалерии. Россия лишилась, по мнению критиков, регулярной кавалерии. Регулярная конница принимала участие во всех походах 1735—1739 годов, но, как правило, лишь будучи спешенной. Факты таковы: драгуны только совершали переходы в конном строю, а в бой вступали в пешем строю. Причина этому была проста и обидна одновременно. Не хватало боевого опыта. Ведь феодальная конница турок и крымских татар воевала с русскими в прежние годы достаточно удачно! Поэтому разведку местности, поиск противника на больших расстояниях, сопровождение и охрану обозов доверили казакам, но и они не всегда справлялись с данными боевыми задачами. В свою очередь, конные татары, действовавшие на знакомой местности, избравшие тактику партизанских действий, наносили русским большой вред.

Иногда упоминается отрывок из письма современника Миниха, капитана австрийца Парадима: «В кавалерии у русских большой недостаток. Донских казаков и калмыков, которых можно назвать храбрецами, немного. Правда, есть драгуны, но лошади у них так дурны, что драгун за кавалеристов почитать нельзя». Уничтожающая оценка! Но простые законы логики подсказывают: не могла русская армия за год-два настолько быстро усовершенствоваться и достичь такого уровня, чтобы в первых же сражениях действия ее дали бы стопроцентный результат.

Нельзя забывать, что походы русской армии Миниха в Крым происходили в сложных условиях южного климата и, кроме того, такие противники, как турки и татары, воевали по своим («неевропейским») правилам. А Россия с 1711 года практически не воевала с османами, очень искусными в тактике и отличавшимися храбростью и упорством.

После завершения этой войны для Миниха становится очевидным: России нужна легкая конница. Но новые заботы внутри страны не дали ему завершить такое важное дело, как реформирование армии! На календаре был год 1740-й.




https://www.flibusta.site/b/355247/read#t8
завтрак аристократа

Локомотивы Победы: как дореволюционные паровозы поучаствовали в битвах Великой Отечественной

Елена МАЧУЛЬСКАЯ

12.06.2021

04-BRONEPOEZD-ZHELEZNYAKOV-3.jpg




Что бы ни говорили бесконечно спорящие между собой «красные» и «белые», «левые» и «правые», сторонники «учения Маркса — Энгельса — Ленина» и непримиримые критики социализма, научно-технологическая преемственность в нашей, пережившей не один социальный катаклизм, стране никогда не прерывалась. Иначе не было бы и самой страны. Как в полуразрушенной «реформами» Российской Федерации промышленность выживала благодаря заделу, оставленному СССР, так и Советская Россия в самые тяжелые годы своего существования опиралась во многом на то, что было произведено в царское время. Один из наглядных примеров — паровозы серий «Э» и «О», без которых нашу победу в Великой Отечественной невозможно представить.



Локомотив серии «Э» дважды попадал в Книгу рекордов Гиннесса, а паровоз с серийной литерой «О» прослужил на железных дорогах России почти семь десятков лет. И это далеко не все удачные изобретения талантливого инженера Вацлава Лопушинского. К примеру, его машина серии «Л» являлась самым мощным пассажирским паровозом в Европе.

Практически каждая созданная Вацлавом Ивановичем конструкция была исключительно перспективна и приспособляема к любым условиям. Окончив Петербургский институт инженеров путей сообщения, он немного поработал в техническом отделе Главного общества российских железных дорог. Затем вернулся — уже начальником депо — в Пензу, где во время учебы проходил производственную практику, занялся там теплотехническими и другими испытаниями поездов. Итогом исследований стала книга «Сопротивление паровозов и вагонов в движении и действие паровой машины паровоза на основании динамометрических и индикаторных опытов, произведенных на Моршанско-Сызранской железной дороге».

В 1895 году Лопушинский занял пост начальника технического отдела службы тяги Владикавказской железной дороги и начал проектировать новые серии паровозов.

В те времена на каждом участке железнодорожной сети был свой подвижной состав, причем локомотивы одной дороги из-за своих технических характеристик не могли работать на других, а Россия нуждалась в машинах, способных везти вагоны по любым путям во всех частях страны. Вацлав Иванович предложил перейти от «художественного» беспорядка к четкой стандартизации. Он создал паровоз с малой нагрузкой на ось, который мог работать везде и ремонтироваться в любом депо. Изобретению присвоили литеру «О», что означало — «основной в локомотивном парке страны». Конструкция некоторое время дорабатывалась, и в 1901 году появился паровоз «ОВ».

К 1908-му было выпущено около восьми тысяч таких машин, что составило половину всего локомотивного парка империи. Надежная, простая в ремонте и обслуживании «овечка» могла работать хоть на торфе, хоть на сухой вобле, хоть на промасленных отходах текстильных фабрик. В 1915-м Лопушинский адаптировал ее под первый русский бронепоезд, сделав, таким образом, единственный в стране паровоз, готовый ездить под тяжелой броней, не деформируя пути.

В этом качестве он особенно отличился спустя десятилетия — на фронтах Великой Отечественной тоже водил бронепоезда. Один из них — «Железняков» — защищал Севастополь. На площадках поезда установили 100-миллиметровые, снятые с миноносца пушки, восемь минометов, более десятка пулеметов, включая четыре крупнокалиберных. Для обеспечения достаточной маневренности в состав бронепоезда, помимо «овечки», входил небронированный мощный паровоз серии «Э».

На «Железнякове», который фашисты прозвали «зеленым призраком», служили моряки-черноморцы. «Бронепоезд все время изменяет свой облик. Под руководством младшего лейтенанта Каморника матросы неутомимо расписывают бронеплощадки и паровозы полосами и разводами камуфляжа так, что поезд неразличимо сливается с местностью... Но бронепоезд умело маневрировал между выемками и тоннелями. Чтобы сбить с толку противника, все время меняем места стоянок. Подвижной тыл наш тоже в непрерывных разъездах», — вспоминал старшина группы пулеметчиков бронепоезда мичман Николай Александров.

«Железняков» совершил более 140 весьма результативных боевых выходов, только за три месяца 1942 года уничтожил девять дзотов, тринадцать пулеметных гнезд, шесть блиндажей, одну тяжелую батарею, три самолета, три автомашины, десять повозок с грузом, до полутора тысяч солдат и офицеров противника. 15 июня 1942 года вступил в бой с колонной немецких танков и подбил не менее трех бронированных машин.

Кольцо вокруг Севастополя продолжало сжиматься. Чтобы не быть отрезанным от своих частей, «Железняков» перебазировался в черту города и, несмотря на то, что половина его команды ушла в морскую пехоту, продолжал бить захватчиков. Ситуация день ото дня ухудшалась: воду для локомотивов подавали ведрами, топлива едва хватало для одного паровоза, второй пришлось отцепить.

После очередной атаки вражеских позиций бронепоезд укрылся в тоннеле. Через некоторое время тяжелая бомба врезалась в скалу, на «Железнякова» обрушились тонны породы. Одну бронеплощадку раздавило, остальные вагоны засыпало. Вместе с железнодорожниками команда разобрала завал, после чего снова приняла бой. 30 июня неприятелю все-таки удалось запереть бронепоезд в тоннеле. Бойцы сняли вооружение и встали в ряды морской пехоты, продолжавшей отражать натиск фашистов...

Подобные крепости на колесах сыграли немаловажную роль и в обороне Ленинграда.

«Отличить моряка с «Балтийца» было нетрудно, по первым же его репликам, по интонациям, по широте горизонтов, по чувству гордости за своего «Бориса Петровича», как называли бойцы свой бронепоезд... Было в этом бронепоезде что-то отличавшее его от родных и двоюродных братьев. Что-то свое, особенное, «балтийское»... Почти полная — для фронта, конечно, — безопасность работы: бронепоезд все время был в боевой обстановке, а потерь не имел или имел минимальные. Всей его жизни был свойствен характер спокойной «грамотности», оттенок высокой боевой «интеллигентности», — писал Лев Успенский о легендарном «Балтийце», на который его откомандировали в сентябре 1941 года.

Свою главную задачу — помогать пехоте артиллерийским и пулеметным огнем, охранять тяжелые железнодорожные батареи от вражеской авиации — «Борис Петрович» выполнил с честью. Для гитлеровцев он оказался грозным противником. 16 августа 1941 года они бомбардировали его с воздуха шестью «Юнкерсами». Все атаки с воздуха были отражены, один из самолетов сбит.

Лишь однажды немцы смогли застать экипаж врасплох. «Мы попали в ловушку в районе Котлов. Это было в августе 1941 года. Прикрывая отход наших частей к станции, мы израсходовали все снаряды и ждали их подвоза. Противник подходил к станции, которая в течение суток непрерывно подвергалась артобстрелу и бомбежке с воздуха. Были разбиты пути, станция забита железнодорожными составами, колоссальное пламя от подожженных нами складов обжигало лица. Только благодаря находчивости командира и комиссара бронепоезда, усилию матросов и смекалке машинистов нам удалось вырваться из этого пекла», — вспоминал участник тех сражений Сергей Пермский.

С 1941-го по 1944-й «Балтийцем» командовал Владимир Стукалов, грамотный, умелый офицер, любимец бойцов, душа экипажа, человек невероятного обаяния. Недаром члены команды бронепоезда называли себя «стукаловцами». Отучившийся до войны на архитектора Сергей Пермский стал командиром «Балтийца» в 1944 году. Вот еще небольшой фрагмент его воспоминаний: «Наш бронепоезд был небольшой боевой единицей, но отважные моряки-балтийцы, из которых сформировали личный состав, сумели нанести большой урон немецким захватчикам. Характерно высказывание пленного немецкого летчика с подбитого нами самолета. Он назвал бронепоезд «черным дьяволом на колесах».

После войны Сергей Александрович восстанавливал родной город, затем был главным архитектором Ленинградской области.

Другой отличившийся на фронтах паровоз, прозванный железнодорожниками «эшкой», или «эшаком», Лопушинский создал в 1909 году. Совместно с Михаилом Правосудовичем он разработал проект, благодаря которому впервые в России была применена пятиосная система.

Это технологическое новшество Министерство путей сообщения не приветствовало, там посчитали, что подобная схема делает локомотив неуклюжим, не позволяет вписываться в повороты. Однако во время испытаний модернизированный паровоз посрамил скептиков, поворачивал он прекрасно. Разработанную Вацлавом Ивановичем комбинацию подвижных и неподвижных осей назвали «принципом Лопушинского».

Благодаря увеличенной на 25 процентов силе тяги и новаторской установке котла (тот был поднят над рамой) топка размещалась над колесными парами. Такая компоновка значительно облегчала ремонт и расширяла объем топки (а значит, и мощность двигателя).

По эксплуатационным качествам локомотив оказался одним из лучших в России. Не случайно эту машину производили у нас до конца 1960-х. Всего было выпущено более 11 тысяч «эшек», паровоз стал самым массовым в мировой истории. Первенец из серии «Э» был изготовлен Луганским заводом еще в 1912 году. Детище Лопушинского пережило три войны, революцию и — почти на полвека — своего создателя (Вацлав Иванович умер в 1929-м в Польше).

В годы Великой Отечественной «эшка» являлась основной машиной колонн особого резерва Народного комиссариата путей сообщения. Там использовался принцип «турной езды»: две паровозные и две поездные бригады сменяли друг друга, отдыхая в товарном, постоянно сцепленном с локомотивом, оборудованном для жилья вагоне. Это позволяло работать долгое время без захода в депо. Всего во время войны было сформировано 106 подобных колонн.

Не имевшие мировых аналогов железнодорожные соединения сразу же показали свою эффективность, осуществляя колоссальные грузоперевозки. По словам ветеранов, этот паровоз стал таким же оружием Победы, как знаменитые «Катюши» и танк Т-34.

Бригаду одной из действовавших на сталинградском направлении колонн возглавила в 1942 году Елена Чухнюк. Старшим машинистом она стала в 23 года. К городу на Волге поезда прорывались под массированными налетами люфтваффе и артиллерийскими обстрелами.

С июня 1942-го по январь 1943-го к Сталинграду по железной дороге было доставлено 3269 эшелонов с войсками и 1052 поезда с боеприпасами. «Как-то в пути несколько раз бомбили, и приходилось делать остановки. Солдаты бежали укрыться в лес, а я оставалась на паровозе. Однажды эшелон с нашими танками доставила почти на поле боя. Те разгрузились за пять минут, и сразу в бой», — рассказывала позже Елена Мироновна.

На станции Петров Вал поезд попал под бомбежку. Загорелись вагоны, следовало спасать ценный груз. Чухнюк и ее бригада делали все, что было нужно, пока совсем рядом не разорвалась бомба. Девушку-машиниста оглушило взрывной волной. Елена пришла в себя лишь тогда, когда самолеты улетели, и с осколком в ноге довела паровоз (у него был разворочен бак тендера, повреждены трубопроводы, арматура, но ходовые части уцелели) до места назначения. Летом 1943 года она была уже на Курской дуге, подвозила к линии фронта танки, которые в бой шли прямо с платформ.

Вспоминая те годы, Елена Мироновна рассказывала: «Все необходимое для фронта мы, железнодорожники, перевозили в любых условиях. Машинист паровоза был воин, на плечах которого лежала огромная ответственность за порученный ему поезд, за сотни тонн груза... Но паровозные машинисты, помощники, кочегары — все труженики прифронтовых железных дорог — не покидали своих постов, когда вражеские самолеты сбрасывали бомбы».

Так и приближали они — старые паровозы и новые, советские, люди — долгожданную Победу.



https://portal-kultura.ru/articles/history/333387-lokomotivy-pobedy-kak-dorevolyutsionnye-parovozy-pouchastvovali-v-bitvakh-velikoy-otechestvennoy/
завтрак аристократа

Саркис Арутюнов "Гении и злодеи России XVIII века" - 3

Начало см. https://zotych7.livejournal.com и далее в архиве


Cover image




ФЕЛЬДМАРШАЛ МИНИХ (1683—1767) В РОССИИ (продолжение)




5. ВОСТОРГ ВНЕЗАПНЫЙ УМ ПЛЕНИЛ...
(МИНИХ И МИХАИЛ ВАСИЛЬЕВИЧ ЛОМОНОСОВ)



...8 сентября 1736 года Ломоносов и его товарищи покинули Петербург. Но из-за сильного шторма корабль вынужден был возвратиться обратно. Наконец, 23 сентября они отплыли из Кронштадта в Германию. Морское путешествие продолжалось больше трех недель и закончилось в немецком порту Травемюнде. Проехав по германским городам Любеку, Гамбургу, Ниенбургу, Миндену, Ринтельну, Касселю, русские студенты 3 ноября прибыли в Марбург...

Речь в нашем рассказе пойдет прежде всего о молодом Михаиле Ломоносове! Как известно из его популярной биографии, еще в 1730 году против воли отца он пешком добирается до Москвы и поступает здесь в Славяно-греколатинскую академию. При этом Ломоносов выдает себя за дворянского сына. Находясь в стенах одного из самых известных учебных заведений того времени, он изучает здесь древние языки, труды античных авторов, ораторское искусство, виршевое стихосложение. А в 1735 году его направляют в числе лучших учеников в Петербург для обучения в университете при Академии наук. Итак, научное руководство определяет: «Послать Ломоносова в Германию». Сохранился интереснейший документ того времени — инструкция за подписью тогдашнего президента Академии наук И.А. Корфа, вручавшаяся под расписку каждому аттестату.

Так, Ломоносов как русский студент должен был «во всех местах во время своего пребывания показывать пристойные нравы и поступки, также и о продолжении своих наук наилучше стараться», особенно усердно изучать все, что относится к химическим наукам и горному делу, а также «учиться и естественной истории, физике, геометрии, тригонометрии, механике, гидравлике и гидротехнике».

Всем этим наукам предписывалось учиться «у тамошнего советника правительства господина Вольфа и требовать от него при всех случаях совета». Овладев теорией, студент должен был уметь различать свойства горных пород и руд, знать устройства машин, работать в лабораториях, «в практике ничего не пренебрегать»; заниматься иностранными языками, чтобы «свободно говорить и писать могли» на русском, немецком, латинском и французском языках, а притом «учиться прилежно» рисованию. Инструкция обязывала каждые полгода представлять в Петербургскую академию сведения о своих занятиях, а также «и нечто и из своих трудов в свидетельство прилежания», прилагать отчет о финансовых расходах. Получив такую инструкцию, Ломоносов расписался: «Такову инструкцию студент Михайло Ломоносов получил, по которой точно исполнять будет». Кроме того, студентам было передано для вручения Христиану Вольфу рекомендательное письмо президента академии Корфа.

С большими надеждами на будущее отправлялся Ломоносов за границу. Ему было известно, что руководство Российской академии обещало, что если ученики «в означенных науках совершенны будут пробы, своего искусства покажут и о том надлежащее свидетельство получат, то по возвращении в России смогут занять высокие научные должности».

... В начале ноября 1736 года три русских студента — Ломоносов, Виноградов и Райзер — поселились в небольшом немецком городе Марбурге, где им предстояло провести несколько лет, наполненных напряженным и упорным трудом во благо науки.

Нет необходимости досконально описывать успехи русских студентов на европейской почве, однако стоит выделить мнение Вольфа по этому вопросу: в середине 1738 года он, довольный успехами талантливого помора, писал в Петербург «У господина Ломоносова, по-видимому, самая светлая голова между ними, при хорошем прилежании он мог бы и научиться многому, выказывая большую охоту и желание учиться». К началу 1739 года Ломоносов и его товарищи закончили свое обучение в Марбурге, и им пришло предписание готовиться к отъезду в город Фрейберг, к Генкелю с целью изучения металлургии и горного дела. В июле 1739 года они прибыли в этот старейший горнозаводский центр Саксонии, чтобы изучать горное дело и металлургию, практическую и теоретическую химию.

Фрейберг — небольшой немецкий город, возникновение которого в двенадцатом веке связывается с открытием залежей серебряных руд. До конца XVI века Фрейберг — в числе наиболее крупных городов Саксонии, поставлявших серебро. Вся жизнь города заключалась в горном промысле. Глубокие штольни с отводом воды и с другими техническими усовершенствованиями, построенные еще в шестнадцатом веке, привлекали и в восемнадцатом веке внимание многих, кто интересовался горным промыслом. В сентябре 1711 года Фрейберг посетил будущий русский император Петр I. Здесь он познакомился с разработкой серебряных руд, осмотрел горные выработки и заводы, спускался в штольни и, что удивительно, сам пробовал работать в шахте!..

Однако наш рассказ посвящен не металлургии и не химии, он о литературном труде М.В. Ломоносова. Шел уже четвертый год его жизни в Германии, вдали от родины. Но и там, за границей, он внимательно следил за событиями, происходящими в России. Откуда шла информация? Главные сведения приходили со страниц иностранных газет. Осенью 1739 года Михайло Васильевич с радостью узнал о победе русских войск над турецкими под Ставучанами и о взятии русскими неприступной твердыни — турецкой крепости Хотин на подступах к Балканам. Вдохновленный этим событием, гениальный Ломоносов создает большое поэтическое произведение — «Оду на победу над турками и татарами и на взятие Хотина 1739 года». Признаемся, читателю в начале XXI века будет трудно и даже немного утомительно читать данную поэму. Поэтому мы попробуем выделить лишь некоторые строки, объединив их тематически и по смыслу с событиями года 1739-го. Начинается это хвалебное произведение с лиро-эпического обращения к природе. В дальнейшем у автора природа явится действующей силой его поэмы:

Восторг внезапный ум пленил,

Ведет на верьх горы высокой,

Где ветр в лесах шуметь забыл,

В долине, тишина глубокой.

Внимая нечто, ключ молчит,

Который завсегда журчит

И с шумом вниз с холмов стремится.

Лавровы вьются там венцы,

Там слух спешит во все концы;

Далече дым в полях курится.

(Ломоносов)

Для более полного восприятия картины сражения используем комментарии, оценки и почасовое описание специалиста Баиова А. К. Алексей Константинович Баиов (1871—1935) — русский военный историк, генерал-лейтенант, участник Первой мировой войны, с 1918 г. служил в Красной армии.

«ПОЗИЦИЯ была избрана командующим Вели-пашой. При этом целью было — не допустить русские силы к Хотину» (Баиов).

К российской силе так стремятся,

Кругом объехав тьмы татар;

Скрывает небо конский пар!

Что ж в том? Стремглав без душ валятся.

(Ломоносов)

«Позиция была достаточно сильной и удобной для врага. Между деревнями Надобоевцы и Ставучаны (в 10 верстах юго-западнее Хотина) расположились турецко-татарские силы; здесь же протекает речка Шуланец, местность возвышенная, покрытая лесом» (Баиов). Крымские татары и турки, руководимые опытными военачальниками, были готовы во всеоружии принять бой с русскими. Оба их фланга можно было считать важными: левый прикрывал путь на Бендеры, правый — на Хотин. К утру 17 августа Вели-паша, сконцентрировав силы, ожидал подхода русской армии Миниха. Войска численностью примерно от семидесяти до девяноста тысяч человек были расположены на позициях до пяти километров. Семьдесят орудий были готовы стрелять по наступающим русским войскам.

Презрительно отзываясь о врагах, великий стихотворец любовно, патетически пишет о наших воинах, готовых изгнать и уничтожить противника:

Крепит отечества любовь

Сынов российских дух и руку;

Желает всяк пролить всю кровь,

От грозного бодрится звуку.

По-былинному сильный русский солдат вступает на поле боя...

... Где в труд избранный наш народ

Среди врагов...

Чрез быстрый ток на огнь бросает.

(Ломоносов)

Аллегории предоставим литературоведам, а смысл противостояния прост: христиане (русские) ведут непримиримую борьбу с иноверцами, стремятся одним ударом, разгромив врага, обезопасить южнорусские земли.

16 августа, накануне решающего сражения, фельдмаршал Миних провел разведку боем. После этого был приказ: «взять резолюцию на неприятеля, дойти с боем до его лагеря, напасть на лагерь и атаковать его левый фланг» (Баиов). Важность победы в этом сражении была ясна обеим сторонам. Русские собирались уничтожить турок и татар...

За холмы, где паляща хлябь,

Дым, пепел, камень, смерть рыгает,

За Тигр, Стамбул своих заграбь,

Что камни с берегов сдирает:

Сила великая у врага, но,

Чтоб орлов сдержать полет,

Таких препон на свете нет...

(Ломоносов)

Итак, Миних приказывает на рассвете 17 августа начать наступление. Силы русских также были немалыми: сорок тысяч войск регулярной армии и восемь тысяч нерегулярных при двухстах пятидесяти орудиях. Предполагалось организовать «демонстрацию» атаки на левом фланге русской армии с последующим ложным отступлением. А Вели-паша, опытный военачальник, был самоуверен и горделив:

О россы, вас сам рок покрыть

Желает для счастливой Анны.

Уже ваш к ней усердный жар

Быстро проходит сквозь татар,

И путь отворен вам пространный.

(Ломоносов)

«Ложная» атака началась. Русский генерал Густав Бирон силами восьми тысяч человек и пятидесяти орудий направил весь огонь на врага. В перестрелке пошло движение сил русских. Хитрость давала свои результаты: Вели-паша начал перебрасывать часть своих войск против отряда Г. Бирона. А в это время Г. Бирон со своими пехотинцами и артиллеристами занял небольшую высоту и оттуда обстреливал вражеские позиции. Баиов напишет: «Турецкий командующий (паша), приняв маневр Г. Бирона за отступление, поторопился отправить в Хотинский лагерь известия о победе над русскими». Но как паша ошибался! Над всей русской армией «витал» тогда дух императора Петра Великого. Ломоносов упомянет его так:

Блеснул горящим вдруг лицем,

Умытый кровию мечем,

Гоня врагов, герой открылся.

Перед сражением турки со злорадством вспоминали неудачный для царя Петра Прутский поход 1711 года. Вели-паша и его генералы были уверены, что они «российскую армию в своих руках имеют и что из оной никто не спасется» (Баиов).

Русская армия, построившись в три каре (форма боевого порядка пехоты — квадрат, что позволяет отбиваться от противника со всех сторон), начала наступление с «дирекцией направо» (Баиов). Турки, силы которых были распределены теперь неравномерно, начали беспорядочно обстреливать атакующих. К четырем часам дня армия Миниха, переправившись через болотистую речку Шуланец, представляла собой уже единое большое каре. Русские пошли «в гору», стремясь обойти вражеские окопы. Бесприцельный огонь турок то усиливался, то затихал. К пяти часам турки и татары пытались атаковать: «в дело» бросились конница Колчак-паши, хана Ислам-Гирея и Генж Али-паши. Пехотинцы из каре отвечали дружными залпами. Кое-где в ход пошли штыки. Последней отчаянной попыткой сорвать русскую атаку было нападение яростных пехотинцев-янычар (это были отборные турецкие силы). За полтора часа боя враг потерял убитыми около тысячи человек.

К семи часам вечера исход боя был практически ясен. Янычары обратились в беспорядочное бегство, остатки турецких сил отходили к Хотину, а татары, кто конный, а кто в пешем строю, сбившись в кучу, пытались остановить русских. Прицельный огонь русской артиллерии, действия специально отделенного отряда Карла Бирона обеспечили вместе с наступавшим каре общий успех: русская армия дошла до турецких позиций на высотах и заняла лагерь паши. Османские войска бросили в панике сорок восемь орудий, более тысячи шатров и палаток, запасы продовольствия, военное имущество и позорно бежали с поля боя.

Шумит ручьями бор и дол:

Победа, росская победа!

Но враг, что от меча ушел,

Боится собственного следа...

(Ломоносов)

А. К. Баиов, по-своему продолжая поэтические мысли Ломоносова, отмечает: «Большая часть турок бежала к Бендерам, фактически увлекая за собой весь Хотинский гарнизон, остальные ретировались к реке Прут и далее за Дунай, а татарские силы двинулись в Буджак». Обратимся вновь к М.В. Ломоносову. Он с сарказмом «спрашивает» у врага:

Где нынче похвальбы твоя?

Где дерзость? Где в бою упорство?

Где злость на северны края?

Стамбул, где наших войск презорство?..

Если, по самым скромным подсчетам, враг оставил на поле сражения более тысячи убитых, то потери русской армии оказались слишком малы: всего тринадцать убитых и более пятидесяти раненых называет Баиов. В одном из своих приказов по армии Миних укажет: «Неприятелю не дать время ободриться». Полки шли ускоренным маршем, главнокомандующий опасался возможности султанской армии собраться за крепостными стенами.

В Хотин уже вернулся начальник гарнизона Колчак-паша. Но из списочного состава в десять тысяч в крепости оказалось всего около девятисот человек, способных сопротивляться. Благородный паша, надеясь на великодушие русского фельдмаршала, попросил разрешение на «свободный выход» султанского гарнизона из крепости. Однако Миних был непреклонен: «Разрешаю отправить в Турцию семьи военных людей». А Колчак-паша, «гуманный и заботливый», организует отправку в Стамбул своего гарема. Семьи янычар последовали в плен с женщинами и детьми!

Хотин сдался без боя 19 августа 1739 года. Остатки «славной» султанской армии сложили оружие, в числе трофеев оказались сто семьдесят девять различных орудий.

Позже военный историк А. К. Баиов отметит в своих выводах «упорное, настойчивое и неуклонное движение к цели», проявленные русскими, «строгую дисциплину в войсках», постоянно поддерживаемую командующими, эффективно примененный огонь артиллерии. Заметим, что Ломоносов ни разу не упоминает Миниха, главного русского военачальника, в своей оде. Этому есть объяснение. А генерал Баиов скажет о заслугах этого начальника:

Миних «действовал в соответствии с правильно понятой им обстановкой». «Результаты... получены (командующим) если и не с легким трудом, зато с малой кровью». Еще цитата: «Правильно оценены (Минихом) силы противника, составлен надлежащий план сражения». Миних под Ставу-чанами удачно использовал маневр с перестроением боевого порядка. Так, линейное построение превратится в три каре, а «пассивная» оборона сменится активной наступательной тактикой, что и решит исход сражения и всей войны 1735—1739 годов.

Почему же Михайло Ломоносов не назвал Миниха среди главных героев сражения? Прежде всего уточним: из живших в то время он назвал лишь одного героя (героиню) — императрицу Анну Иоанновну. Она царствует над русскими людьми, значит, победа есть ее заслуга. Это явно в традициях русской эпической поэмы, в данном случае оды «На взятие Хотина». Миних, выполняя приказ Анны, уничтожает врага.

Россия! коль счастлива ты

Под сильным Анниным покровом!

Какие видишь красоты

При сем торжествованьи новом!

(Ломоносов)

Русский ученый и поэт не испытал на себе всех прелестей режима бироновщины, не знал да и не мог знать о характерных особенностях личности Анны Иоанновны. Он учился за границей, отмеченный научным руководством как способнейший студент. Этот студент был великим патриотом своей Родины, написав такие строки:

Любовь России, страх врагов,

Страны полночной Героиня,

Седми пространных морь брегов

Надежда, радость и богиня,

Велика Анна, ты доброт

Сияешь светом и щедрот, —

Прости, что раб твой к громкой славе,

Звучит что крепость сил твоих,

Придать дерзнул некрасной стих

В подданстве знак твоей державе.

Русская держава в том далеком 1739 году могла гордиться такими успехами. Предоставим критически настроенным историкам право оценивать роль Миниха в Русско-турецкой войне 1735—1739 годов. Однако напомним читателю следующее.

Впервые были разрушены мифы о непобедимости турок, тогда еще очень боеспособных воинов. Русские войска своим успехом под Ставучанами и Хотином положили начало победам над Османской империей в восемнадцатом и девятнадцатом веках. Россия имела в дальнейшем лишь постоянные успехи в войнах с Турцией, вплоть до событий 1914—1918 годов (Первая мировая война). И пусть наши историки и политики редко упоминают об этом факте, но Петр I был отомщен своим сподвижником Минихом: неудача похода 1711 года была исправлена победой в 1739 году. Влияние России на Балканах усиливалось. Баиов так и напишет, что для будущего петровские начала, которые проявились в первых же значительных военных действиях на полях новой, Семилетней войны, были сохранены Минихом. Вот почему по праву и с достоинством имя Бурхарда Миниха может быть упомянуто вместе с именем Михайла Ломоносова. Того самого ученого и литератора, который преклонялся перед образом Петра Великого и потомкам своим завещал помнить и уважать великого монарха! Русская армия прославила свое отечество, а знаменитый поэт и ученый прославил и армию, и ее выдающегося командующего. Будем и мы помнить об этом всегда.




https://www.flibusta.site/b/355247/read
завтрак аристократа

А.Г.Волос Кто оплачет ворона?

1




В начале мая 1997 года я провел несколько дней в штабе мотострелковой бригады Министерства обороны Республики Таджикистан.

Штаб располагался на окраине города Ходжента — так издревле озвучивает его русский язык. Если написать «Худжанд», это будет чуть ближе к истинному звучанию, но все же не так, как на самом деле, поскольку у нас нет буквы, означающей слитное звонкое произнесение «дж».

Штаб занимал территорию примерно с футбольное поле. По периметру его огораживал крепкий забор. Внутри — плац и несколько небольших зданий, выжелченных крепким азиатским солнцем: казарма, столовая, кое-какие службы. И собственно штаб, одна из пыльных комнат которого являлась кабинетом комбрига.

Сам он был щеголеватым полковником лет тридцати пяти — русский, родом из Воронежа. Еще год назад нес службу в чине майора 201-й дивизии МО РФ, дислоцированной в Душанбе. Перейдя из российской армии в таджикскую, вспрыгнул сразу на две ступени карьерной лестницы.

Дел у комбрига хватало. Помимо тех, что являлись его служебными обязанностями, было еще почти столько же совсем иных: его должность, позволявшая в принципе поднять «в ружье» целую бригаду, делала полковника одним из самых авторитетных людей Худжанда.

Поэтому мы то и дело срывались с места и мчались на очередную «стрелку». Речь всегда шла о вещах существенных — как правило, о деньгах. Иногда нас ждала одна сторона бизнес-конфликта — с жалобой на вторую, иногда сразу обе. Стороны желали восстановления справедливости. Меня в дела не посвящали, я ловил обрывки разговоров краем уха. Было понятно, что у комбрига просили суда и защиты, обращаться же за таковыми в какое-либо иное место считали делом бессмысленным. Если не опасным. Перед встречей комбриг никогда не забывал переодеться в спортивный костюм.

Вероятно, все это он делал не совсем бесплатно. Денег в бригаде не было. Жалованье не платили. Чтобы залить в бак уазика десять литров бензина (из тех трехлитровых банок, которыми торговали на перекрестках веселые подростки с папиросками), комбриг вызывал к себе начфина. Того долго искали и в конце концов вынимали откуда-то пьяным. Честно глядя на командира, начфин выворачивал карманы своей капитанской формы, потом долго гремел ключами, чтобы продемонстрировать угрюмую пустоту сейфа…


Между тем время было неспокойное: совсем рядом, буквально за парой горных хребтов, моджахеды Ахмад-шаха Масуда сдерживали вооруженные отряды талибов, рвущихся к границам Таджикистана. Талибы хотели перенести афганскую войну на территорию бывшего Советского Союза, который в свое время — и совсем недавно — капитально в ней проучаствовал на их собственной территории. В самом Таджикистане война (жестокая, беспощадная, кровопролитная, но оставшаяся почти неведомой миру)[1]только-только утихла. Воспоминания о ней были куда как свежи: и мирные люди, и бывшие боевики говорили о том будущем, которое могло наступить, если Ахмад-шах даст слабину, с опаской и отвращением.

— А если все-таки? — спрашивал я. В одном кармане лежал диктофон, в другом блокнот, однако я давно усвоил, что комбриги не любят письменных и звуковых свидетельств, а потому полагался на память. — Если все-таки прорвутся, сколько продержится бригада?

Комбриг щурился на солнце, валившееся в не обремененное занавесками окно.

— Двадцать минут, — отвечал он, пожав плечами. — Двадцать пять — от силы.

Его ответ меня озадачивал.

— Что, правда? А сколько в бригаде всего? — Я крутил ладонью, имея в виду как матчасть, так и людские ресурсы, которые должны победно хлынуть навстречу противнику. — Сколько всего выйдет?

Комбриг снова щурился — теперь уже на меня.

— Я знаю, сколько точно не выйдет, — отвечал он по-военному четко. — Двадцать шесть бэтээров и вся танковая рота. Потому что для них — ни солярки, ни аккумуляторов. А по факту, может, и больше.

Мы помолчали.

— Ладно, поехали, — вздохнул комбриг, беря со стола фуражку с неправдоподобно красиво загнутой тульей. — Надо там поговорить кое с кем…

Я был готов.

Оставалось только шагнуть за порог, и в принципе мы могли бы сделать это молча. Однако, вероятно, мои вопросы и его ответы бросили на действительность некий новый свет, не столько проясняющий дело, сколько показывающий, насколько оно запутанно.

Поэтому комбриг расстроенно вздохнул и пробормотал, как будто недоумевая:

— Вот занесло-то, ядрена копоть! И куда, спрашивается, лезли?!

И посмотрел на меня так, как будто именно я должен был ответить на его вопрос.

Но в ту пору я, кажется, над этим еще не задумывался.


2




Через три года Россия может отметить трехсотлетие начала экспедиций князя Александра Бековича-Черкасского.

До этих событий русские люди тоже отваживались пускаться в азиатские странствования. Но они делали это на свой страх и риск. А экспедиции Бековича знаменовали собой первые государственные намерения России овладеть землями и богатствами Средней Азии.

В ту пору Петр I, чьи преобразования, как известно, касались буквально всех областей российской жизни, вел активную политику на Западе. Открыть морской торговый путь в страны Запада было невозможно без победы в войне со Швецией. В 1709 году Полтавское сражение переломило ход войны. Россия окончательно закрепилась на Балтике, в северных портах.

Можно было повернуться к Востоку — он тоже представлял собой немалый интерес для державы. Потенциально это был огромный рынок для русских товаров. Из Хивы и Бухарии приходили в Астрахань караваны, азиаты везли на продажу свое и закупались тем, что пользовалось спросом на родине. В России их не обижали: они платили положенные сборы и торговали более или менее свободно. Однако русским купцам было бы гораздо выгоднее самим продвигать свои товары на Восток. Но для этого требовались знания чужеземных условий, дорог, рынков, обычаев и, самое главное, такая же, как у пришлых бухарцев и хивинцев, уверенность в собственной безопасности.

Петр думал о перспективах торговли в Средней Азии. Однако Хива и Бухария были всего лишь воротами к тем пространствам, за которыми лежала баснословная Индия.

В числе прочих наказов Бековичу предписывалось попытаться склонить как хивинского, так и бухарского ханов в русское подданство, построить несколько крепостей, а также предпринять кое-какие мелочи, касавшиеся посылок лазутчиков в Индостан.

Особо при этом подчеркивалось: «Вышеописанному командиру накрепко смотреть, чтоб с обывателями земли ласково и без тягости обходился»[2]. Лично у меня есть определенные сомнения в том, что эта фраза в жизни значила именно то, что на бумаге.


Бекович совершил три экспедиции (в 1715, 1716 и 1717 годах). Все они подробно рассмотрены в литературе, в том числе и в самое последнее время[3]. Первая позволила Бековичу составить достоверную карту восточного берега Каспия. Во время второго похода на его берегах было построено несколько крепостей.

Третий, сухопутный, оказался самым тяжелым и полным лишений. Отряд Бековича выступил из Гурьева-городка. За 65 дней совершил переход и, потеряв на пустынно-безжизненном плато Устюрт четверть своего состава, оказался у порога Хивы.

Первоначально отряд Бековича состоял из казаков (500 гребенских, 1500 яицких), астраханских российских дворян, мурз и нагайских татар (500 человек), эскадрона охотников из шведских пленных и двух пехотных рот. Кроме того, в него входили артиллерийские офицеры, несколько пушек с обслугой и до двухсот купцов с товарами. Немалая сила — больше трех тысяч.

Некий калмык Кашка покинул Бековича на полпути, опередил его и, прибежав в Хиву, настроил хана против русских.

Хан собрал тридцать четыре тысячи войска, слух же пустил о ста[4].

Бекович расположил основные силы отряда, оказавшегося в урочище Карагач, тылом к реке, по всем правилам военного искусства огородив стоянку собственным обозом.

Выпустив тучу стрел, конные уступали место пешим, рассчитывавшим прорваться в лагерь. Но следовал залп картечи, и поле очищалось, если не считать тел убитых. Все новые штурмовые отряды беспорядочными толпами притекали к лагерю Бековича. Неустанный бой продолжался до вечера.

Так было и на другой день. И днем позже. Хивинцы прежде не встречали такого сопротивления. И не верили, что горстка «урусов» устоит против всей их рати.

Однако «урусы» устояли, проявив неслыханную доблесть и мужество.

Тогда в лагерь явились парламентарии. Они объявили, что хан желает мириться: как выяснилось, он вообще категорически против войны, нападение произошло без его ведома. И намерен строго наказать виновных.

В знак искренности хивинцы целовали Коран, Бекович присягнул на кресте. Мир был согласован и подтвержден. Хан принимал русского посла очень ласково и уверял в дружбе. Прием закончился общим пиром. Русские музыканты играли полковую музыку.

Затем все вместе двинулись в столицу.


Когда до Хивы оставалось полдня пути, хан предложил русскому начальнику разделить свой отряд, чтобы развести подразделения по разным частям пригорода. Звучало разумно: в противном случае хивинцы не смогли бы обеспечить всех продовольствием и фуражом.

Бекович, в распоряжении которого было пятьсот человек конвоя, послал соответствующее приказание майору Франкенбергу, руководившему остальной, большей частью отряда. Предчувствуя подвох, швед (немец) Франкенберг воспротивился. Бекович приказал снова — с тем же успехом. Однако на третий раз Франкенберг был вынужден подчиниться: разделил отряд на пять частей и позволил развести их по разным селениям.

Бекович отпустил с ханскими чиновниками и большую часть собственного конвоя. Не успел он после этого сойти с коня, как началось повальное избиение…

Князя зарубили на глазах хана. Большую часть его сподвижников постигла та же участь. В Россию вернулись только те, кто оставался в построенных на берегу Каспийского моря укреплениях. Все в целом для тогдашней России представляло собой очень значительное и горестное событие — иначе не сохранилась бы поговорка: «Погиб, как Бекович».

В российской историографии стало общим местом рассуждение о доблести русских первопроходцев и о коварстве, вероломстве и жестокости хивинцев…


Однако можно посмотреть на эти события и под несколько иным углом зрения.

Дело в том, что одна из главных задач, которую ставил Петр перед экспедицией Бековича, была воистину стратегической. Следовало выяснить: на самом ли деле злонамеренные хивинцы, вырыв новое русло, заставили Амударью впадать не в Каспийское, а в Аральское море? (Надо сказать, что даже на составленных значительно позже картах XVIII века Амударья упрямо впадает именно в Каспий. На самом деле ничего такого и в помине не было — точнее, было именно в помине, мерцающем во тьме веков.)

Если дело обстояло именно так (а оно именно так и обстояло), Бекович должен был вернуть реку на положенное ей место: дабы русские получили возможность следовать в Среднюю Азию и Индию морским путем прямо из Астрахани, через Каспийское море и по Амударье, избегая тем самым всех тягот и опасностей пути сухопутного.

Встав на пороге Хивы, князь оказался именно там, где его требования — зарыть все каналы, орошавшие многочисленные оазисы, и отвести Амударью в прежнее русло — имели уже вполне реальный смысл: вот она Амударья, вот он Арал, куда река течет по воле злоумышленников, вот Каспий, куда она должна впасть, сделавшись удобным путем для купцов. Или, как минимум, для новых экспедиций.

Очень вероятно, что калмыку Кашке было легко настроить хана против русских — достаточно было рассказать ему об этих планах.

И очень легко представить себя на месте сатрапа Ширгазы.

Хорошенькое дело! Ты сидишь себе во дворце и мирно правишь волею Аллаха врученной тебе страной. Как вдруг выясняется, что к тебе идет войско русских! Одной из целей которых является разрушение твоих каналов! То есть, если смотреть в суть вещей, превращение всей твоей цветущей, орошаемой страны в пустыню — именно в такую жгучую, безжизненную пустыню, в которой Бекович потерял четверть своего отряда.


В Азии есть поговорка: не земля родит, а вода. Если сказать даже не хану, а простому дехканину, что некие пришлецы желают засыпать его арыки, чтобы вода — основа тамошнего существования — утекла в другое место, он бросит кетмень и возьмется за топор…

Что же касается жестокости, то, конечно, хан Ширгазы в ней преуспевал: руки рубил направо-налево, скидывал непокорных с крепостной стены, бросал в вонючие ямы, морил голодом, сажал на кол.

Однако не следует забывать, что и для Петра все вышеупомянутое являлось если не любимыми развлечениями, то обыденным делом. Искавший пути в Европу император рубил не только окна. Чуть поскрести, царь оказывался сущим азиатом: колы, на которых погибали русские люди, и выставленные на всеобщее обозрение столбы, увенчанные тележными колесами с привязанными к ним руками, ногами и головами казненных, с очевидностью доказывали важность правосудия и были таким же символом эпохи, как европейские костюмы и бритые лица.


3




После трагического завершения экспедиции Бековича в Петербурге не забыли о Средней Азии. Однако, серьезно обжегшись, уже не предпринимали такого рода «наскоков» — с мыслью перепрыгнуть через степь и сразу прорваться в некие сказочные области.

Одно из сообщений, описывающих обстоятельства походов Бековича, заканчивается словами: «И хотя начатая экспедиция не имела желаемого окончания, но послужила, однако ж, предметом к заведению Оренбургской губернии»[5].

Действительно, в этом крае, вплотную граничащем с чужой степью, началось развитие торговли и производств. Были построены гостиный и меновой дворы с лавками для купцов, учреждена Оренбургская ярмарка. Чтобы получить соответствующие привилегии, азиатские купцы записывались в оренбургское купечество.

В скором времени Оренбург стал своеобразным плацдармом для продвижения России на восток и юг. Именно отсюда отправлялись туда послы, экспедиции и купеческие караваны. Мало-помалу город становился не только торговой, но и военной столицей края.

Императрица Анна Иоанновна приняла в подданство сначала Малую киргиз-кайсацкую орду, а затем и Среднюю (так в ту пору назывались казахские роды, кочевавшие по большей части той территории, что ныне именуется Казахстаном, сам же народ — казахами). Позже, в 1818 году, в состав Российской империи вошел и Старший жуз.

Просившиеся в русское подданство киргиз-кайсацкие ханы преследовали сугубо личные интересы. Что же касается самих киргиз-кайсаков, то они зачастую даже не были осведомлены о том, что с некоторых пор стали подданными России, и продолжали совершать набеги и разорять пограничное население. Поэтому для защиты от своих новых подданных российским властям приходилось возводить все новые опорные пункты, усиливая так называемые «линии» — линии укреплений. В 1840-е годы крепости строятся по всей Средней Азии — от Каспия до владений Китая. В 1854 году начал строиться город Верный (ныне Алма-Ата) — уже очень далеко от прежних российских границ. То есть Россия продвигалась в Среднюю Азию, но продвигалась медленно. Примерно так распространяется торфяной пожар: он не стремительно охватывает новые области, а почти незаметно тлеет, при этом неуклонно пробираясь все дальше.


Одним из важных побудительных мотивов этого движения была, в частности, та опасность, которую представляла военная, политическая и торговая экспансия Великобритании. Англичане заканчивали колонизацию Индии и уже искали новые области приложения сил. Им удалось вытеснить русские товары с афганского рынка, а к концу 20-х годов XIX века добиться резкого ослабления российского влияния в Персии. Теперь Средняя Азия становилась тем полем, на котором разворачивалась борьба между двумя колониальными державами.

Российские предприниматели требовали от правительства содействия: создания опорных пунктов на восточном берегу Каспия, открытия судоходства по Амударье, обеспечения безопасности русской торговли в ханствах, обеспечения для русских купцов равных прав с местными торговцами на рынках Бухары, Коканда и Хивы. В Оренбурге и Омске формировались торговые караваны, направлявшиеся в ханства. С караванами правительство посылало образованных офицеров и горных инженеров, в задачи которых входил сбор всесторонней информации о путях передвижения, судоходных реках, полезных ископаемых, особенно драгоценных металлах и камнях, об экономике и внутриполитическом состоянии того или иного ханства и тому подобное.

Ради поддержки российской промышленности и торговли правительство империи пыталось установить с ханствами дипломатические отношения и обменяться полномочными представителями. Понятно, что итогом во всех случаях должно было явиться признание вассальной зависимости от России. Эпоха колониальных завоеваний наполняла слова «хорошо» и «плохо» своим смыслом, и было бы неверным полагать, что для России эти смыслы были иными, чем для Британской короны.

К концу 50-х годов XIX века все было готово для того, чтобы Россия окончательно наложила руку на государства Средней Азии. Завершился период разведывательных экспедиций, дипломатических переговоров, более или менее случайных военных походов против того или иного города, той или иной среднеазиатской крепости.

Механизм завоевания запустило поражение в Крымской войне (1853–1856) между Россией и коалицией в составе Британской, Французской, Османской империй и Сардинского королевства.

По условиям унизительного Парижского мирного договора Россия вернула Османской империи все захваченные земли в южной Бессарабии и на Кавказе. России запрещалось иметь военный флот в Черном море. Россия прекратила военное строительство на Балтийском море и многое другое.

Поражение понизило статус страны на международной арене и в каком-то смысле закрыло дальнейший путь в Европу. Именно после этого Россия чрезвычайно активизировала свои действия в Средней Азии.

В 1864 году началось стремительное проникновение российских войск и порядков в сердце Средней Азии.


4




Современный российский историк Е. А. Глущенко[6] справедливо отмечает, что колониальные империи создавались вовсе не по заранее продуманным планам. Напротив, имперские границы раздвигались так же, как и в прежние времена, — отвагой и решительностью первопроходцев, которые, как правило, делали это без соизволения центральных властей. Более того, власти, хорошо знавшие и международное положение, и собственное финансовое состояние, категорически не желали расширения имперской территории. Однако в итоге оказывались вынужденными принимать территориальные приращения.

Самым своевольным российским конкистадором эпохи среднеазиатских завоеваний был Михаил Григорьевич Черняев. Известный военный публицист и ученый А. Е. Снесарев писал: «Разницы между Ермаком и Черняевым нет никакой»[7].

На долю М. Г. Черняева выпало начать «героический» период завоевания и освоения русского Туркестана. Самым значительным делом его жизни стал штурм и взятие в 1865 году самого крупного города Средней Азии — Ташкента, ставшего столицей русского Туркестана.

Последовавшая за этим более чем двадцатилетняя эпоха завоевания Средней Азии представляла собой цепь драматических событий. Наверняка она включала волнующие примеры доблести, отваги, мужества, стойкости — как с одной, так и с другой стороны. И разумеется, примеры предательства, трусости, жадности — без каких не обходится ни одна война. Можно только пожалеть, что завоевание Азии, найдя некоторое отражение в живописи, обошло стороной русскую литературу. Кавказу в этом смысле повезло больше…


Возможно, одним из самых ярких и страшных событий этой эпохи стало одно из последних — а именно взятие в 1881 году русскими войсками под командованием другого конкистадора, генерала М. Д. Скобелева, туркменской крепости Геок-Тепе. Первая попытка штурма, состоявшаяся за два года до этого, окончилась неудачей и поражением. Туркмены отчаянно защищались и во второй раз. Однако все же не прошло и двух недель, как крепость была взята. Операция оказалась самой кровавой в истории завоевания Средней Азии — из тридцати тысяч, находившихся в крепости к началу штурма, погибло около восьми. Среди них было немало женщин и детей. Русские потеряли убитыми 4 офицеров и 55 солдат. Желая при этом как можно чувствительнее наказать непокорный народ, Скобелев дал войскам три дня на разграбление крепости.

Теке ядрами была покрыта;
Все захвачены были места,
Генерал Скобелев дал свободу
Трое суток в Геок-Тепе погулять.
Мы гуляли три денечка,
Про то знают небеса;
Заплакали мусульманские жены,
Зарыдала вся неверная орда[8].


5




Итогом эпохи стал полный передел политической карты края.

Земли, отторгнутые от Бухарского эмирата, были выделены в отдельный округ. После взятия Хивы и заключения мирного договора значительная ее часть была аннексирована и тоже вошла в соответствующий административный округ. Кокандское ханство сохраняло формальную независимость, подобно Бухаре и Хиве, до 1875 года. Однако вопиюще беззаконное правление хана Худояра, возмущение местных жителей, непрекращающийся хаос и нападения восставших на районы, уже включенные в состав Российской империи, вынудили российские власти вмешаться. В итоге Кокандское ханство было вообще ликвидировано как государство, а его земли образовали Ферганскую область.

Взятие штурмом Геок-Тепе и присоединение Ашхабада позволило создать Закаспийскую область, в состав которой вскоре был включен Мерв, а затем и Кушка. В 1895 году в состав империи вошел Памир.

Относительную независимость и статус отдельных государств сохранили только Бухарский эмират и Хивинское ханство. Насчет них в России шла нескончаемая дискуссия: верно ли принятое решение, не следует ли и эти территории сделать полноценно российскими, как поступили с Кокандом. Этого не произошло, оба государства остались такими же, какими были до российского завоевания Туркестана, — то есть осколками азиатского средневековья, для которого течение времени не имеет существенного значения. Чтобы убедиться в этом, достаточно сначала прочесть книгу Арминия Вамбери о его путешествии[9] (он побывал в обоих ханствах в 1863 году), а потом Садриддина Айни — «Рабы» или «Бухара»[10], где речь идет уже о начале XX века: сходство поразительное.

Русско-английская разграничительная комиссия окончательно установила, что государственная граница России проходит по реке Пяндж.

На этом российские приобретения в Средней Азии закончились. Достигнув Амударьи и Пянджа, азиатские границы России оставались неизменными вплоть до 1917 года и были затем унаследованы СССР.


завтрак аристократа

"Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев" (сост. А.В. Блинский) - 19

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2612795.html и далее в архиве



Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев


Л.А.Богуславский  из "Истории Апшеронского полка"



Покорение Хивинского ханства



Покорение Ахал-Теке (окончание)


Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2659309.html и  https://zotych7.livejournal.com/2661819.html



Вечером, накануне штурма, охотники, под прикрытием 13-й роты апшеронцев, ходили взрывать пироксилиновую мину в артиллерийской бреши; хотя мина и была взорвана, тем не менее она произвела очень недостаточный обвал и почти не сделала никакого уширения.

Вечером наш батальон перевели на левый фланг и расположили его в 3-й параллели. Ночь прошла спокойно, но мало кто спал – все думали о предстоявшем штурме, о том, придется ли кому остаться в живых. Мы отлично сознавали важность возложенной на нас задачи: ведь батальону первому придется идти на штурм, проложить, так сказать, дорогу другим, но зато самим, наверное, сильно пострадать.

Забрезжил свет и наступило серенькое утро. Солдаты зашевелились, стали приводить себя в порядок, кое-кто, на случай смерти, в коротких словах завещал пожитки товарищу. Все мы были сосредоточенны, но совершенно спокойны. Желанный штурм наступал, а что там дальше будет – об этом мало кто раздумывал. С рассветом началась обычная перестрелка; впрочем, с нашей стороны мало стреляли. Но вот громыхнуло первое орудие, за ним пошли остальные, и бомбардировка открылась. Стрельба была настолько сильна, что в воздухе от разрывающихся снарядов стоял какой-то стон. У нас у всех звенело в ушах. Весь огонь артиллерии направлен был на артиллерийскую брешь с целью возможно больше расширить ее. Несмотря на адский огонь, текинцы, стоя в самой бреши и не обращая внимания на разрывавшиеся около них снаряды, поспешно лопатами забрасывали брешь. “Сейчас начнется штурм, приготовьтесь”, – сказал нам, проходя, какой-то адъютант. Все взоры устремились к Великокняжеской кале, где взрыв должен был послужить сигналом атаки. В 11 часов 20 минут на восточном фасе крепости раздался страшный глухой удар ивту же секунду высоко над крепостью поднялся огромный столб земли. Батальон выскочил из траншеи и двинулся на штурм. Впереди шли 40 охотников из батальона под командой подпоручика Попова, за ним батальон в ротных колоннах. При 16-й роте несли штурмовые лестницы и фашины для забрасывания рва. Не успели мы пройти и сорока шагов, как первым упал прапорщик Усачев – ему пуля пробила ногу; вслед затем получил две тяжелые раны граф Орлов-Денисов; падая, он указал батальону на брешь. Не обращая внимания на постоянно падавших товарищей, апшеронцы упорно шли к стене, и, наконец, с криком “ура!” бросились на брешь. Взбираться на насыпь было очень трудно, ибо она была очень крута и все время осыпалась: солдаты то и дело скатывались назад и опять упрямо лезли вперед. В числе первых взобрался на брешь подпоручик Попов, но тотчас же сбежал вниз, держась за голову: он был ранен. Рядом со мной падает убитый наповал фельдфебель Острелин: пуля попала ему прямо в лоб. Солдаты нашего батальона на несколько минут унизали гребень бруствера и схватились с текинцами врукопашную. Дрались чем попало: штыками, пиками, шашками, бросали друг в друга кусками глины. Во время рукопашной схватки какой-то текинец ранил в грудь пикой прапорщика Кашерининова. Но вот сзади нас крикнули “ура” – то шел в атаку 3-й батальон апшеронцев. Этот крик заставил солдат нашего батальона вскочить, и все как один человек ринулись вниз, в крепость. Первое, что представилось нам в крепости, это стоявшая у самой стены огромная кибитка, из которой текинцы производили непрерывную пальбу. Сейчас же бросились к ней, и началось расстреливание кибитки. Через минуту она была полна только трупами. Так вот она, эта крепость, подумал я. Внутри, насколько хватал глаз, стояли кучками и отдельно кибитки; вся внутренность крепости была изрыта ямами и канавами. Из каждой кибитки раздавались выстрелы. Вправо от нас по стенам и вдоль восточной стены шел ожесточенный бой колонны Куропаткина с текинцами. Наш 3-й батальон также ворвался в крепость; рядом со мной стоял раненный в руку подпоручик Дегтярев. Скобелев был уже на стене, и около него развевалось знамя 3-го батальона. “Где ваш командир батальона?”, – спросил я Дегтярева. “Кажется, он убит, или, во всяком случае, тяжело ранен”, – ответил он мне. Приняв еще на стене крепости, по приказанию нашего нового командира батальона майора Хана Нахичеванского, команду охотников, я продвинулся с ней немного вперед. Никто из нас не знал, идти ли дальше или остановиться, так как, согласно диспозиции штурма, войска уже выполнили свою задачу. Лично мое недоумение разрешил полковник Куропаткин (его колонна уже вошла в связь с нашей), приказав мне присоединиться к его колонне и двигаться внутрь крепости.

Перед нами отступали кучки текинцев; из-за каждой кибитки раздавались выстрелы, и в моей команде уже ранили 6 человек. Влево от меня двигались 10-я и 11-я роты апшеронцев, а сзади шел 4-й батальон. На стены крепости ввезли орудия и открыли из них огонь. Чем более войска углублялись в крепость, тем защита становилась все слабее и слабее. “Где же текинцы?” – спрашивал я себя. Вот уж недалеко и холм Денгли-тепе. С одной стороны на него взбиралась какая-то туркестанская рота, с другой – я с охотниками. И что за зрелище представилось нам отсюда! Все поле за крепостью, насколько мог охватить глаз, было сплошь покрыто толпами бегущих текинцев. Скобелев уже получил о том известие и немедленно отправил пехоту и кавалерию в преследование неприятеля. У самого выхода из крепости, как раз у северного фаса, находилось несколько обширных, довольно глубоких ям, которые буквально кишели женщинами и детьми. Все они наполняли воздух отчаянными воплями. У Денгли-тепе я чуть было не отправился к праотцам. Шагах в 15 от холма сидел, поджав ноги, текинец. Когда мы взбежали на холм, он прицелился и выстрелил из ружья. Пуля пробила мне фуражку и задела наружные покровы передней части головы. Разрядив ружье, текинец преспокойно бросил его и стал ожидать смерти. Просто жаль было убивать такого молодца, но приказ Скобелева “не щадить никого” слишком ясно звучал в наших ушах, и через несколько мгновений текинец был поднят на штыки. Такой же участи, я помню, подвергся и какой-то хан, пришедший к Скобелеву с переговорами о мире, как только мы вступили в крепость.

Преследование текинцев продолжалось несколько верст за крепостью. Было уже 4 часа пополудни, когда батальон возвращался в лагерь. Здесь нас ожидала радостная весть: знамя наше найдено командой Воропанова, и первые солдаты, увидевшие и схватившие дорогую для нас святыню, были опять-таки апшеронцы. Оглушительное “ура” раздалось в батальоне, и никогда оно не было так сердечно, так искренно и так радостно. Мы обнимали друг друга; солдаты делали то же самое; у многих на глазах блестели слезы. Когда нам принесли знамя, то солдаты с восторгом толпились около него и целовали полотно и древко. Тем не менее, знамя не приказано было выносить до тех пор, пока не последует на то Высочайшей санкции, и его опять отнесли к кибитке Скобелева.

Итак, Геок-тепе пало, и, нужно откровенно сказать, совсем для нас неожиданно. Согласно диспозиции к штурму, вся задача штурмующих войск сводилась только к овладению юго-восточным фасом крепости, всю же крепость предполагалось взять на другой и даже на третий день, подвигаясь постепенно вперед. Генерал Скобелев ожидал сильного сопротивления, и мы таковое встретили, но не со стороны всех текинцев: на стенах дралось только тысяч пять или шесть защитников, решившихся умереть, но не отступать; остальные же после взрыва бежали. Вот почему мы так сравнительно легко овладели крепостью.

Общая же потеря отряда при взятии Геок-тепе заключалась в 4-х обер-офицерах и 55 нижних чинах убитыми; в 18 офицерах и 236 нижних чинах раненными; в 12 офицерах и 73 нижних чинах контуженными. Лошадей убито 47, ранено 24.

Неприятель потерял во время штурма убитыми 8000 человек. Кроме того, множество тел текинских валялось в разных ямах; масса тел, раньше убитых, кучами сложена была в некоторых местах, около стен, ибо у нашего противника не хватало времени хоронить их.

Скобелев отдал солдатам крепость на три дня. Из кибиток выносили дорогие ковры, паласы, различные серебряные и золотые украшения и проч. Все это солдаты уже 12 января продавали за бесценок. Огромнейший ковер, аршина в 3 или 4 в квадрате, шел за 5, много-много за 10 рублей. Но главное, на что набросились солдаты, это на съедобное: каждый из них тащил себе горшок сала, лук, крупу, барана, курицу – словом, что попадалось под руку. Вечером в лагере запылали в сале лепешки из муки. Меня солдаты тоже угостили такими лепешками, и, право, мне тогда показалось, что вкуснее я ничего не едал.

Богатый самыми разнообразными впечатлениями и событиями день 12 января кончился; наступил вечер. Все офицеры нашего батальона собрались в кибитку командира 13-й роты поручика Коркмасова. Со времени прихода под Геок-тепе наш товарищеский кружок уменьшился ровно вдвое – осталось всего 7 человек. Странное впечатление производила эта компания на свежего человека: у одного подвязана голова, у другого – рука, третий хромал, у четвертого – глаз подбит и т. д. – это все следы недавнего штурма. Костюмы были также довольно замечательные: один в тужурке, другой в шведской куртке с погонами, третий в полушубке, четвертый в русском тулупе, пятый в тюркменском тулупе с узкими рукавами – и, кажется, ни одного не было в установленной форме. Генерал Скобелев разрешил нам носить какую угодно одежду, но обязал иметь погоны. Вскоре компания разошлась по своим кибиткам, чтобы после долгих бессонных ночей хорошо уснуть.

Утром 13 января меня разбудил какой-то шум. Я встал, напился чаю. Смотрю: мой денщик, из мордвин, ухмыляется. “Чего ты смеешься?” – спрашиваю его. “Пожалуйте, ваше благородие, я вам что-то показать хочу”, – отвечает он мне.

Выхожу из кибитки и в удивлении только руками развел: у юламейки стоят привязанные к колу два осла, козел, три барана и две борзых собаки – словом, целое хозяйство. “На какого лешего ты притащил их?” – спрашиваю своего мордвина. “А как же, другие берут, и я взял”. Против такого веского аргумента нечего было и отвечать; тем не менее, я приказал своему Лепорелло убрать всю эту живность, куда он хочет. Но упрямый мордвин все-таки держал этот зверинец около моей кибитки, и был очень опечален, когда в одну ночь, к моему большому удовольствию, всех зверей кто-то увел.

В тот же день отправились мы осматривать крепость. Она имела около четырех верст в окружности и обведена была очень толстой глиняной стеной, толщина которой у основания иногда доходила до трех, а на верхушке – до одной сажени. Вся внутренняя площадь изрыта ямами и подземельями, куда текинцы прятались сами и укрывали своих жен и детей от губительного огня артиллерии. Недалеко от северной стены и ближе к западной возвышался холм Денгиль-тепе. Здесь у текинцев помещались различные мастерские для производства патронов и гильз к бердановским ружьям. Несмотря на то, что работа их была исключительно ручная, патроны получались довольно чистой отделки и мало чем отличались от наших заводских. В крепости ходило множество солдат, которые ни одной кибитки не оставляли, не обшарив ее самым основательным образом. Каждую минуту встречались солдаты, тащившие ковры, паласы, дорожки, различные серебряные украшения и проч. И такое хозяйничанье продолжалось в течение трех дней. У Великокняжеской калы расположились табором текинские женщины и дети, которых Скобелев приказал вывести сюда из крепости. После усиленной боевой деятельности весь отряд три дня отдыхал. 16 января наш генерал получил от Августейшего Главнокомандующего Кавказской армией две телеграммы. Первая гласила следующее: “Спешу сообщить тебе Всемилостивейшую ответную телеграмму Государя Императора. "Петербург, 14 января, 12 час. дня. Благодарю Бога за дарованную нам полную победу. Ты поймешь Мою радость. Спасибо тебе за все твои распоряжения, увенчавшиеся столь важным для нас результатом. Передай Мое спасибо всем Моим молодцам; они вполне оправдали Мои надежды. Генерал-адъютанта Скобелева произвожу в полные генералы и даю Георгия 2-й степени. Прикажи поспешить представлением к наградам. Александр". Осчастливленный Царским одобрением, поздравляю тебя всей душой с Высочайшими Монаршими милостями, столь доблестно тобой заслуженными. Михаил”. Вслед затем Михаил Димитриевич получил вторую телеграмму от Великого Князя Михаила Николаевича, в ответ на телеграмму, излагавшую подробности боя 12 января. Этой телеграммой Его Императорское Высочество извещал генерала Скобелева, что Государь Император повелел возвратить 4-му батальону Апшеронского полка знамя, утерянное 28 декабря 1880 года. Такая Высокая милость Царя к батальону привела всех нас в неописуемый восторг, и когда Скобелев прочитал последнюю телеграмму, то крики радости долго оглашали лагерь.

На другой день все офицеры отряда отправились к кибитке Скобелева поздравить его с Монаршими милостями. Вскоре к нам вышел сияющий Михаил Димитриевич в погонах без звездочек, которые его денщик уже успел спороть. Вынесли несколько бутылок шампанского, и каждый из нас с бокалом в руке подходил к генералу и поздравлял его.

Для окончательного покорения текинского оазиса и для занятия города Асхабада, сформирован был отряд под начальством полковника Куропаткина, в составе: 15 рот, 6 эскадронов и сотен, 12 орудий и 2-х ракетных станков.

Отряд этот выступил к Асхабаду 16 января, а 18-го город был занят без всякого сопротивления со стороны текинцев. Вообще, после падения крепости Геок-тепе, покорение Ахалтекинского оазиса, жители которого были объяты паническим страхом, не представило ровно никаких затруднений. Каждый день являлись к Скобелеву депутации от различных племен Ахала с изъявлением безусловной покорности. Покорившихся водворяли на местах их прежних жительств. Вечером 27 января командующий нашим батальоном (майор Хан Нахичеванский) получил предписание выступить с 8-м батальоном на следующий день в свою штаб-квартиру – урочище Ишкарты. Вместе с нами выступил и 3-й батальон. Всю дорогу до Вами шел страшный дождь; в селениях по пути нас встречали текинцы, вступали с солдатами в разговор, называли их “кардаш” (брат), – словом, показывали все признаки самых миролюбивых отношений».




завтрак аристократа

"Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев" (сост. А.В. Блинский) - 18

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2612795.html и далее в архиве



Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев



Л.А.Богуславский  из "Истории Апшеронского полка"



Покорение Хивинского ханства



Покорение Ахал-Теке (продолжение)


Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2659309.html




27 декабря, перед вечером, после отдыха в лагере, наш батальон, кроме 13-й роты, которая осталась в лагере, вновь собрался в траншее. На этот раз князь Магалов почему-то счел нужным взять в траншеи и батальонное знамя. До того времени знамя не бралось, да и ни один батальон не носил его в траншеи, а оставлял его в лагере. Мы, офицеры, сказали о том батальонеру, но, к несчастью, он не обратил внимания на наши слова, и знамя понесли. В эту ночь предполагалась закладка 2-й параллели и устройство к ней ходов сообщения. Как всегда, работы производились ночью, во избежание больших потерь. Утром 28 декабря новая траншея с небольшим ровиком была настолько глубока, что могла служить надежной защитой от неприятельских пуль. День прошел спокойно; большая часть солдат, утомленных бессонной ночью и тяжелыми работами, спала; те из офицеров, которые не спали, расположились группами в траншеях. Во второй параллели находились 15 и 16-я роты, причем взвод последней составлял прикрытие мортирной батареи, устроенной на правой оконечности параллели; 14-я рота занимала редут № 2, вооруженный 9-фунтовым орудием; здесь же было и батальонное знамя. Наступил вечер. В 6 часов нас должны были сменить ширванцы; но на этот раз они почему-то запоздали. Роты 4-го батальона были не военного состава, и, за исключением больных и оставшихся в лагере людей, численность каждой из них не превышала 75–80 человек; следовательно, в 3-х ротах, занимавших 2-ю параллель и редут № 2, было около 230 человек. 1-ю параллель и осадную № 1-й батарею занимали две роты туркестанского батальона. Уже стало темнеть, когда инженерные офицеры с солдатами саперной роты вышли для разбивки следующих осадных траншей. Солдаты наши убрали свои котелки и спокойно стояли в траншеях в ожидании смены. Вдруг часовые обратили наше внимание на какую-то неясную массу, подвигавшуюся от крепости. Спустилась сильная мгла, так что рассмотреть, что это такое, положительно нельзя было. Тем не менее, роты зарядили ружья и на всякий случай стояли в полной готовности. Прошло еще несколько мгновений; неясная масса стала обозначаться рельефнее: не было сомнения, что это текинцы. Последовала команда – и грянул залп. В тот момент, когда роты готовились произвести второй залп, смотрю, бегут к нам саперы (во главе их – поручик Черняк) и кричат: “Что вы делаете, вы по своим стреляете!” Этот возглас привел нас в полное смущение: значит, произошла какая-то нелепая ошибка и залп был произведен по своим же. Однако размышления были очень непродолжительны. Почти вслед за саперами появились текинцы, и раздался громкий крик их “ур!”, “ур!” Над нашими головами выросли целые тучи полуобнаженныхтекинцев с шашками в руках. Все это произошло так быстро, что, как мне помнится, между первым залпом и неожиданным появлением текинцев прошло не более полминуты. Положение 15 и 16-й рот, принявших на себя первый удар неприятеля, было далеко не выгодное: они стояли в траншеях, глубиной около двух аршин, между тем как неприятель толпился над головами солдат.


Натиск противника был в высшей степени стремителен.

Взвод 16-й роты, стоявшей в мортирной батарее, был изрублен до одного человека; из другого взвода этой же роты, расположенного ближе к мортирной батарее, уцелела едва половина. 15-я рота страшным порывом массы неприятеля разбита была на две неравные части: одна из них – большая (с командиром роты) – оттеснена влево, а другая – меньшая – осталась в траншее. Первое, что пришло нам в голову, это поскорее выскочить из узкой траншеи, ибо в ней мы могли все погибнуть, не будучи в состоянии даже драться. На открытом поле бой сделался еще ожесточеннее. Солдаты ясно сознавали, что у такого врага пощады нет, поэтому дрались на сколько сил хватало, дорого продавая свою жизнь. Однако борьба была неравная: враги превосходили нас численностью почти в 20 раз. Солдаты разбились на отдельные кучки и штыками отбивались от многочисленного неприятеля; но все усилия храбрецов были напрасны, и они погибали под ударами шашек. Сбив две передовые роты, неприятель устремился на редут. Залп 14-й роты не остановил натиска, и мгновенно редут наполнился толпами остервенелых фанатиков. Завязалась борьба насмерть; к нападавшим прибывали свежие силы, а ряды защитников редута редели. В первый момент схватки убили князя Магалова, после него пал ротный командир поручик Чикарев, за ним – подпоручик Готто. Знаменщик унтер-офицер Захаров, получив более 10 ран, падает и передает знамя ближайшему солдату, но и тот сейчас же погибает под ударами шашек. Остаток роты, всего около 30 человек, вытесненный из редута и окруженный со всех сторон текинцами, отступает по полю. Вскоре вся эта масса приблизилась к редуту № 1, откуда раздался залп туркестанской роты. Но, заметив в толпе дерущихся наших солдат, командир роты находится в нерешительности, продолжать ли стрельбу. Тогда из толпы раздаются громкие голоса: “Стреляйте, братцы, стреляйте, нас тут мало – все больше текинцы”. Последовало еще несколько залпов, жертвами которых делаются текинцы и герои-апшеронцы. Здесь нападение было отбито, хотя текинцы доходили до редута, и некоторые из них были убиты около самого орудия.


Как только я выбрался из передовой траншеи, около меня сгруппировалось человек 12 солдат 15-й и 16-й рот. На нас бросилась было одна толпа, но ружейный огонь остановил ее, и я со своей маленькой командой добрался до колена, образуемого соединительным ходом между 2-й параллелью и редутом № 2. Я положительно не знал, куда мне идти: вперед двигаться, где виднелись толпы текинцев, уже начавших грабить убитых, не имело смысла; увидя, как мала моя команда, они, наверное, задавили бы ее своей численностью; отступить к 1-й параллели – невозможно было, ибо там сосредоточилась теперь вся масса текинцев. О движении в лагерь не могло быть и речи. Мое недоумение разрешил бывший со мной унтер-офицер Ткачев, посоветовав мне остаться на месте. “Все равно, – говорил Ткачев, – их погонят назад, и тогда, ваше благородие, мы их примем здесь”. Вскоре моя команда увеличилась еще несколькими человеками от разных рот. Я никогда не забуду картины ночного боя 28 декабря: она была поразительна. С целью поддержать вылазку, текинцы открыли со стен сильнейший ружейный огонь, и вся крепость была как бы опоясана широким огненным кольцом. Наш лагерь тоже горел: 60 орудий открыли огонь по крепости. Все поле битвы искрилось частыми ружейными огоньками. Треск ружей, выстрелы из орудий, гром от разрывавшихся снарядов, крики текинцев и, по временам, наше «ура» – все это слилось вместе, и в воздухе стоял какой-то невообразимый гул. Прошло минуты три; позади начали раздаваться правильные выдержанные залпы – значит, неприятель отступал; и, действительно, он не замедлил появиться около нас. Сначала показались одиночные бежавшие текинцы, а затем они повалили беспорядочными толпами. Текинцы, как и вообще все среднеазиатские народы, решительны только в первые моменты боя: если они сопровождаются успехом, тогда храбрость их проявляется в полном блеске; но достаточно малейшей неудачи – и решимость у азиатов исчезает безвозвратно: они начинают бежать и уже никакая сила их не остановит. Теперь те же текинцы, которые так стремительно рвались вперед, неудержимо пробегали мимо меня в 20 шагах, объятые каким-то паническим страхом. Солдаты мои не замедлили воспользоваться случаем и посылали в толпу неприятеля залп за залпом. Через несколько минут стала подходить какая-то часть – то полковник Куропаткин вел нашу 16-ю роту. От товарищей своих я узнал печальные вести: знамя наше взято, Магалов, Чикарев и Готто убиты, а почти вся 14-я рота вырезана. Вслед затем прибыл Скобелев с начальником штаба полковником Гродековым и со свитой. “Где вы были?” – обратился ко мне генерал; я ответил, что оставался на том месте, где он меня застал. “Отчего же вы не убиты?” – спросил Михаил Димитриевич. Я видел хорошо, что генерал наш сердит; тем не менее, вопрос его меня удивил и отчасти взволновал. “Ваше превосходительство, – ответил я, – место, на котором вы изволили застать меня с командой, именно такое, где убивали; если я остался жив, то во всяком случае это не моя вина”.

Генерал не возразил на это ни слова, а приказал мне подробно описать ему ход боя. Я начал рассказывать, что знал, и передал известия о потере знамени и смерти офицеров. “Вот это плохо, что знамя потеряно”, – сказал Скобелев, – отправляйтесь сейчас с несколькими человеками, осмотрите все канавы и окрестную местность, быть может, знамя не взято текинцами и где-нибудь лежит”.


Бывший здесь командир туркестанской роты доложил генералу о том, как наши солдаты, замешанные в толпе текинцев, кричали, чтобы по ним продолжали стрелять. Тогда Михаил Димитриевич обратился к подошедшей в это время 14-й роте, в которой осталось только 17 человек, поблагодарил ее за доблесть и поздравил оставшегося в живых фельдфебеля Острелина Георгиевским кавалером. К несчастью, самые тщательные поиски знамени оказались тщетны: я обшарил все канавы и ручьи, доходил до стен крепости и все-таки знамени не нашел. Как оказалось впоследствии, текинцы унесли его с собой в крепость.

Вылазка 28 декабря стоила нам очень дорого: убиты 6 штабси обер-офицеров и 91 нижний чин; ранены 1 обер-офицер и 30 нижних чинов. Собственно, 3 роты апшеронцев потеряли убитыми: командира батальона, подполковника князя Магалова, поручика Чикарева, подпоручика Готто и батальонного врача Троцкого, нижних чинов – 74; ранено 28 нижних чинов. Кроме того, текинцы захватили одно горное оружие и два зарядных ящика.

Главная причина постигшей апшеронцев катастрофы заключалась в полной нераспорядительности траншей-майора Богаевского, который, когда уже смеркалось, не озаботился выслать охранительную цепь; не было впереди ни одного секрета – это факт, не подлежащий сомнению и оспариванию, о чем я докладывал генералу Скобелеву в присутствии его начальника штаба полковника Гродекова (ныне генерал-майор).

Вторая причина – малочисленность трех рот, занимавших линию обороны почти в 800 шагов длины. Траншеи еще не были вполне окончены, не имели ступенек, и мы сидели в ямах, откуда выскочить не так легко было. Текинцы рубили солдат сверху.

Третья причина – это смущение в ротах, когда бежавшие саперы начали кричать: “Что вы по своим стреляете!” Успей роты произвести второй и третий залп – дело могло принять совсем другой оборот, и апшеронцев не постигла бы такая неудача.


Ночь батальон провел в траншеях, а на другой день отправился в лагерь. Положение наше было самое тяжелое. Потеря знамени угнетала офицеров и солдат нравственно: мы не могли смотреть друг другу в глаза, хотя, собственно говоря, укор апшеронцам в этом был бы несправедливым, ибо за честь знамени они отдали свою жизнь, то есть то, что дороже всего для человека, больше жизни отдавать было нечего: около знамени лег командир батальона и почти вся рота с ее офицерами. Неужели этого недостаточно для оправдания батальона, который всегда ревниво оберегал славу и честь полка?

На другой день генерал Скобелев, желая показать текинцам, что их временный успех не может повлиять на общий ход осады, приказал полковнику Куропаткину овладеть несколькими калами, именуемыми Великокняжескими. Здесь было три больших калы, которые впоследствии названы: Главной, Охотничьей и Туркестанской. Главная кала, расположенная у Великокняжеского ручья, находилась от крепости в 300 шагах, остальные две – в 150 шагах. Калы были заняты с боя, причем мы потеряли: 1 обер-офицера и 14 нижних чинов убитыми; ранены: 1 штабс-офицер, 3 обер-офицера и 34 нижних чина. Войска Куропаткина расположились в калах.

Того же числа лагерь отряда перенесен на 280 сажен ближе к крепости.

Великокняжеские калы укреплены были надлежащим образом, и в стенах пробиты бойницы.


Ночью 30 декабря текинцы вновь произвели вылазку; на этот раз целью их нападения явились левый фланг осадных работ и левый фланг лагеря. Как и 28-го числа, нападение неприятеля отличалось большой стремительностью, и в первые моменты боя они вытеснили нас из передовых траншей роты. Хотя подоспевший резерв и отбил вылазку, тем не менее текинцы успели захватить одно орудие.

Левый фланг лагеря охранялся 3-м батальоном Апшеронского полка. Когда завязался в траншеях бой, то одновременно массы пеших и конных текинцев бросились на лагерь. Роты стояли в полной готовности встретить противника; подпустив его на близкое расстояние, подполковник Попов произвел один залп и, не дав опомниться текинцам, – второй залп, после чего роты бросились в штыки. Но неприятель, потеряв много убитых и раненых от ружейного огня, обратился в полное бегство.

Одновременно с нападением на траншеи и лагерь, текинцы пытались овладеть правофланговой калой, но были отбиты. В этот день отряд потерял: 1 обер-офицера и 52 нижних чина убитыми, 2 обер-офицера и 96 нижних чинов ранеными.


С 30 декабря наш батальон бессменно находился в траншеях. Без сна и без пищи мы проводили уже 4-й день. Полоскание желудков чаем производилось по нескольку раз в день, питались одними сухарями, а о горячей пище забыли уже и думать.

Нервы находились в самом напряженном состоянии; с завистью поглядывал я на каждого раненого, уносимого в лагерь, и не раз мысленно желал быть раненым, чтобы хоть на время успокоиться. У меня был товарищ, офицер кавказской гренадерской артиллерийской бригады, князь Херхеулидзе; он не раз выражал желание, чтобы его ранили в руку. Наконец, судьба сжалилась над ним: его действительно ранили в руку, навылет, в мягкие части; но несчастный от этой пустой, в сущности, раны и умер. Новый год я с 14-й ротой встречал на мортирной батарее. Было уже 11 часов; утомленный донельзя бессонными ночами, я прикорнул около одной из мортир. Около 12 часов меня разбудил начальник артиллерии правого фланга полковник Гейнс: “Вставайте, сейчас будем новый год встречать”. Мортиры были заряжены, и, когда стрелка часов показала 12, из мортир раздался залп по крепости. Одновременно такие залпы раздались из лагеря и из всех осадных батарей. Снаряды с мортирной батареи полетели в крепость. Высоко в воздух взвился целый сноп ядер; затем они, светясь точно звезды, со своим характерным звуком, стали опускаться над Геок-тепе, ускоряя падение с приближением к земле. Вот они скрылись за стенами. Прошло несколько мгновений; раздалось несколько оглушительных взрывов – и опять все стихло. На батарее была приготовлена закуска: стояла бутылка спирта, солдатские сухари и несколько кусочков холодного мяса. Каждый из нас выпил, закусил куском мяса с сухарем – и тем закончилась встреча нового года. Что-то он нам принесет, этот новый год? Хоть бы уж скорее штурм и покончить с этой проклятой крепостью.


Между тем, осадные работы подвигались довольно успешно, и 31 декабря из Великокняжеской калы начались минные работы с целью взорвать часть стены восточного фаса. Минными работами заведовал сначала подполковник Яблочков, а когда его ранили, то капитан Маслов.

Ввиду того, что мину вести стали очень далеко от стены, решили бросить начатые работы и овладеть небольшим загоном и плотиной вблизи самого рва, после чего начать новую мину.

Назначенные с этой целью 3 роты (в том числе 11-я рота апшеронцев под командой поручика Коркашвили) и команда охотников подпоручика Воропанова, в ночь на 4 января двинулись для занятия загона, что и было исполнено без всяких препятствий со стороны текинцев. Вслед затем отвели от плотины воду в старое русло. Загон насколько возможно укрепили, обложили земляными мешками и заняли одной ротой. Ночное дело стоило нам 2-х убитых нижних чинов и раненых – 1 обер-офицера и 14 нижних чинов.


На другой день, 4 января, часов в 8 вечера, текинцы произвели третью вылазку, и опять на левый фланг. Но о предполагаемой вылазке заранее было уже известно, и были приняты все меры к отпору. Войска были выведены из траншей и расставлены перед рвами. Текинцы одновременно бросились на левый фланг, на занятый накануне редут у Великокняжеской калы и на Ольгинскую калу (левее Правофланговой). Неприятель был везде отбит с огромной потерей.

В помощь гарнизону Ольгинской калы, командовавший войсками правого фланга полковник Навроцкий послал нашу 14-ю роту. Когда рота подходила к кале, то неприятель уже отступал, и нам оставалось только послать ему вдогонку несколь ко залпов[30].

Тем не менее, и на этот раз осадные войска понесли большие потери: убиты 1 обер-офицер и 10 нижних чинов; ранены 3 обер-офицера и 54 нижних чина; контужено 11 нижних чинов. Захвачен у нас один ракетный станок. Работы у Великокняжеской калы продолжались с большой энергией. Загон, где был устроен редут, совершенно укреплен; около него устроена овальная траншея и начаты две перекидные сапы; к 6 января они подвинулись на 8 сажен вперед и между ними устроили глубокий соединительный ход.

Перед вечером 6 января батальон наш занимал редут № 1. С нами находился вновь назначенный командир батальона войсковой старшина флигель-адъютант граф Орлов-Денисов. Около 4 часов вечера небо заволокло темными, свинцовыми тучами, и вскоре разразился такой ураган, какого я еще в жизни никогда не видел. Солдат буквально засыпало тучами песка и мелкого камня. В двух шагах впереди ничего нельзя было видеть; нос, глаза и рот были полны песка. Все мы ожидали, что неприятель непременно воспользуется случаем и произведет вылазку. Но, к счастью, текинцы также ожидали нападения и не оставляли крепости. Через час буря стихла, выглянула из-за туч луна, и все мы вздохнули с облегченным сердцем.


7 января у нас было удивительное зрелище. В этот день Скобелев предложил текинцам перемирие для уборки неприятельских тел. Трупы текинцев, после вылазки 4 января, валялись повсюду около наших траншей, уже начали разлагаться и производили зловоние. Текинцы согласились на перемирие, и около часу дня перестрелка прекратилась. Стены Геок-тепе покрылись массами текинцев в разноцветных халатах; солдаты также повылезли из траншей. Генерал Скобелев находился в 3-й параллели и в бинокль рассматривал крепость и толпившихся на стенах ее текинцев. Между ними ясно можно было заметить даже невооруженным глазом одного пожилого текинца, по-видимому, почетного человека, который расхаживал по стене и кричал своим собратьям: “Смерть тому, кто выстрелит”. И за это время, действительно, не раздалось не только ни одного выстрела, но даже ругательного возгласа по адресу русских.

В то время как происходила уборка тел (хотя для этой цели вышло очень мало народу, ибо неприятель опасался с нашей стороны измены), Скобелев предложил текинцам сдаться, но получил отказ. “Ну так выведите из крепости ваших жен и детей, чтобы они не погибли”, – сказал генерал. “Не ваше дело; наши жены и дети спрятаны; да, вы дойдете к ним только через наши тела”, – отвечали храбрые защитники. Потом текинцы начали кричать со стен, чтобы мы спрятались, так как они начнут стрелять. Когда все солдаты скрылись в траншеи, а стены крепости опустели, то спустя час после начала перемирия, раздался первый выстрел текинцев и опять началась перестрелка.

Вообще поведение нашего неприятеля во время перемирия заслуживает полного уважения, принимая во внимание, что это народ полудикий, ведущий и понимающий войну по-своему.


В то время как к юго-восточному фасу стены велась мина, все усилия артиллерии левого фланга направлялись к тому, чтобы пробить снарядами брешь в южной стене. Но толстая глиняная стена мало поддавалась усилиям артиллерии, да и повреждения текинцы сейчас же заделывали верхами от кибиток. Желая помочь артиллерии, начальник отряда решил расширить брешь посредством пироксилинового взрыва. В 7 часов вечера 7 января меня и гардемарина Майера потребовали в кибитку Скобелева. “Я вас посылаю, – сказал нам генерал, – сделать взрыв в стене; дойдите до "подковы"[31], отсюда спуститесь в ров и произведите взрыв, а теперь отправляйтесь к начальнику штаба за подробными указаниями”. Мы поклонились и вышли из кибитки. Полковник Гродеков на карте показал нам, где “подкова”, приказал делать все в величайшей тишине и в случае если текинцы заметят нас, то, не открывая своего намерения, без стрельбы отступить. В качестве переводчика дали армянина Тервартанова.


В 8 часов вечера гардемарин Майер с матросами, гальванической батареей и двумя пудами пироксилина, а я с 40 апшеронцами вышли из 3-й параллели и поползли к стене. Ночь была холодная, очень темная, и, вдобавок, моросило. Мы без шума приблизились к крепости, стены которой едва заметными темными линиями обозначались впереди. По дороге попадалось множество убитых текинцев, которых неприятель не убрал. До подковы, судя по карте, было не более 150 шагов, а между тем мы ползли уже минут 10, и этой траншеи еще не видно было. Остановились, чтобы осмотреться, и увидели, что направляемся к юго-западному углу крепости. Повернули назад и уже ползли вдоль рва, шагах в 15 от него. На стенах слышался разговор, и видно было, как караульные курили кальян. Вот, наконец, и желанная подкова. Но в то время, как Майер собирался уже переходить ров, Тервартанов сообщил, что голоса текинцев раздаются снова во рву, и они собираются на вылазку. Я и теперь не могу сказать наверное: правду ли говорил переводчик, или он, струсив, соврал нам. Последнее мне кажется вернее, ибо в эту ночь текинцы никакой вылазки не делали. Однако, имея в виду точное приказание полковника Гродекова, мы решились отступить, не желая быть открыты неприятелем. Скобелев ожидал нас в траншее. Узнав, в чем дело, он рассердился на нас и на переводчика: “Переводчик, наверное, вам соврал. А вы, мальчишки, поверили ему. Хотя бы, наконец, сделали по стене залп, чтобы показать текинцам вашу дерзость”. Название “мальчишки” до такой степени нас разобидело, что едва ушел генерал, как мы вновь вышли из траншеи и опять поползли к стене. Не успели мы сделать и 40 шагов, как слышим позади зовущие нас голоса: то был с казаками полковник князь Эристов, посланный Скобелевым за нами. “Воротитесь, вас генерал требует”, – сказал он нам. Мы отправились. Михаил Димитриевич сидел уже в своей кибитке, за большим столом, на котором горели два канделябра.

“Вы это куда пошли, кто вам приказал? – накинулся на нас генерал. – Обидно стало, что мальчишками вас назвал? Но ведь мальчишки не значит трусы, а в трусости я вас не обвинял. Ну чего вы стоите и молчите? Да, вы оба мальчишки, обоим вам вместе, поди, и тридцати восьми лет нет; я вам в отцы гожусь”.

Видя, что наш генерал переменил тон, мы немного оправились. «В отцы не в отцы, а в дядюшки годитесь, ваше пр-во», – сказал Майер.

– А как вы думаете, сколько мне лет?

– 36 лет, ваше пр-во», – ответил я.

– Ну, положим, не 36, а целых 39.

“Однако, убирайтесь, – сказал генерал, вставая из-за стола, – и без моего приказания никуда не суйтесь”. Затем он взял нас обоих за плечи и ласково подтолкнул к двери. Мы раскланялись и вышли.


Прошло еще три дня томительного ожидания. Минные работы велись с необычайной энергией, чему много способствовал Михаил Димитриевич, постоянно наблюдавший за работами и торопивший саперов. Ночью в крепости в последние дни наблюдалась полная тишина, даже не слышно было криков верблюдов и ослов и лая собак, как будто бы все это по ночам исчезало из Геок-тепе или уходило куда-то в недра земли.

Наш батальон по-прежнему оставался на правом фланге; прошло уже две недели со времени дела 28 декабря, а между тем как офицеры, так и все до одного солдата не могли свыкнуться с разразившимся над батальоном бедствием. “Эх, – говорили солдаты, – хотя бы уж штурм поскорее, чтобы или смерть, или возвратить знамя”. Со дня потери знамени я не слышал между солдатами ни шуток, ни смеха, ни песен: все как бы ушли в себя. Что передумал и перечувствовал каждый из них – предоставляю судить каждому. Но положение наше было далеко не завидное. Что скажут в полку, как там примут известие о потере знамени? – эти вопросы нас мучили ежечасно, ежеминутно. 10 января генерал Скобелев объявил нам, что пошлет батальон в голове штурмующих войск добывать себе знамя. Это решение любимого нами генерала принято было батальоном с величайшей радостью. “Уж постараемся заслужить”, – говорили ободрившиеся при этой вести солдаты. И все мы сознавали, что нам действительно нужно постараться и заслужить Царскую милость и кровью добыть себе знамя. 11 января капитан Маслов донес Скобелеву, что мина утром 12 января будет готова, и того же числа была отдана диспозиция к штурму. Одна из копий этой диспозиции, разосланная в части, и до сих пор у меня сохранилась; приведу выдержки из нее:


“Завтра, 12 января, имеет быть взят штурмом главный вал неприятельской крепости у юго-восточного угла ее.

Для штурма назначаются колонны:

1) Полковника Куропаткина – из 11 рот, 1 команды, 9 ракетных и 1 гелиографного станков[32].

Колонна овладевает обвалом, произведенным взрывом Великокняжеской мины, утверждается на нем прочно, укрепляется в юго-восточном углу крепости и входит в связь со второй колонной полковника Козелкова.

Сборный пункт – Великокняжеская кала, 7 часов утра.

2-я колонна полковника Козелкова, во главе которой – 4-й батальон апшеронцев, состояла из 8 рот, 2-х команд, 3-х орудий, 2-х ракетных и одного гелиографного станков[33].

Колонна овладевает артиллерийской брешью, входит в связь с первой колонной, прочно утверждается и укрепляется на бреши, в общей обоюдной зависимости с колонной полковника Куропаткина. Сборный пункт – 3-я параллель, к 7 часам утра в передовом плацдарме.

3-я колонна подполковника Гайдарова – 4 роты, 2 команды, 1 сотня, 5 орудий, 5 ракетных и один гелиографный станок[34].

Колонна овладевает Мельничной калой и ближайшими к ней ретраншементами, с целью подготовления и обеспечения успеха второй колонны; затем усиленным ружейным и артиллерийским огнем действует по внутренности крепости, обстреливая ее продольно и в тыл неприятелю, сосредоточенному против главной атаки, и, наконец, только в зависимости от успеха главной атаки, наступает на главный вал.

Сборный пункт – Опорная кала, 7 часов утра.

Общий резерв в моем распоряжении у Ставропольского редута в 7 часов утра; 21 рота, 24 орудия и гелиографный станок[35].

Атаку начинает подполковник Гайдаров в 7 часов утра. Одновременно вся артиллерия действует по крепости. Штурму обвалов предшествует усиленная бомбардировка в течение получаса.

Атака обоих обвалов начинается одновременно, тотчас после взрыва мин у Великокняжеской позиции. Приказание взорвать мину получит от меня письменно начальник инженеров в Великокняжеской кале.

Артиллерия действует по внутренности крепости, согласно указаниям, данным мной начальнику артиллерии.

Людям иметь сухари, чай и сахар на два дня, котелки, баклажки, 120 патронов и шанцевый инструмент.

Форма одежды: мундир или сюртук, по усмотрению начальников частей.

Перевязочные пункты: 1) на Великокняжеской позиции; 2) на левом фланге 3-й параллели; 3) в Ставропольском редуте; 4) при колонне подполковника Гайдарова – сначала в Опорной, а потом в Мельничной кале; 5) у хода сообщений между 1-й и 2-й параллелью и, кроме того, 6) резервные перевязочные пункты в лагере и на Великокняжеской позиции.

Я буду находиться в начале боя в Ставропольском редуте”.


Остальные войска и орудия распределены были гарнизонами в калах. Комендантом лагеря назначался полковник Арцышевский; для охраны лагеря в нем собраны были все денщики, нестроевые команды и сотня Оренбургского (№ 5) полка.




завтрак аристократа

А.Чуриков В Великобритании раскрыли секретные планы Черчилля против СССР 25 мая 2021

"Говорят, что нынешние отношения Великобритании с Россией являются ледяными, но это ничто по сравнению с планом войны, составленным 76 лет назад", - с таким подзаголовком британское издание Telegraph выпустило материал о секретных планах Уинстона Черчилля и британского руководства, предусматривавших военную операцию против СССР.
 Фото: BiblioArchives / LibraryArchives/ wikimedia.org
Фото: BiblioArchives / LibraryArchives/ wikimedia.org

Несмотря на то, что отношения между Черчиллем и Сталиным перед Ялтинской конференцией складывались позитивно, в начале мая 1945 года, всего через несколько дней после взятия Берлина Красной армией, Черчилль приказал своему объединенному штабу планирования в военном ведомстве разработать операцию "Немыслимое". Операция предполагала масштабное наземное, воздушное и военно-морское наступление против Советского Союза.

"Немыслимое" задумывалась как военный удар западных союзников вглубь территорий, оккупированных Советским Союзом. Целью этого плана было навязать России "волю Соединенных Штатов и Британской империи". Стратегическим архитектором наступления был бригадный генерал Джеффри Томпсон, бывший командующий королевской артиллерией, имевший опыт работы на территории Восточной Европы.

Задача Томпсона заключалась в том, чтобы работать над деталями операции внезапного нападения на советские войска в течение восьми недель после перемирия. Его боевой план предусматривал массированное наступление на Берлин и за его пределы. По задумке Томпсона британские и американские дивизии должны были отбросить Красную армию к рекам Одер и Нейсе, примерно в 55 милях к востоку от столицы Германии.

"Дата начала боевых действий - 1 июля 1945 года", - писал Томпсон в своих планах. За первым нападением должно было последовать решающее столкновение в местности вокруг Шнайдемюля, ныне город Пила на северо-западе Польши. Это должно было стать крупномасштабным танковым столкновением, гораздо более масштабным, чем Курская битва. В операции "Немыслимое" должны были участвовать более восьми тысяч военнослужащих из США, Великобритании, Канады и Польши.

Сам план операции "Немыслимое" имел высочайшую степень детализации: он включает таблицы, схемы и карты планируемого наступления. "В четырех приложениях перечислено точное расположение советских и союзных сил, а также предложения по воздушной бомбардировке стратегических коммуникаций и использованию тактической поддержки сухопутных войск", - отмечает издание. Военно-морское превосходство сил союзников также должно было пойти в ход, с захватом балтийского порта Штеттин.

Тем не менее сам Томпсон не был уверен в благополучной реализации подобного плана. В докладах Черчиллю он отмечал, что советские войска оказались удивительно разносторонними. Томпсон отмечал, что в Красной армии сформировано способное и опытное высшее командование, а сами вооруженные силы могут выполнять поставленные задачи с гораздо меньшим объемом обслуживания и технической поддержки, нежели любая западная армия. "Мы должны поставить все на одну великую битву, в которой нам придется столкнуться с очень тяжелыми трудностями", - докладывал генерал Черчиллю.

Главный военный советник премьер-министра генерал Гастингс Исмей крайне скептически отнесся к плану сражения, а его сомнения превратились в откровенный ужас, когда он прочитал о предложении перевооружить вермахт и СС. Он подчеркнул, что последнее "абсолютно невозможно для лидеров демократических стран". Исмей напомнил своим военным коллегам, что последние пять лет правительство сообщало британской общественности, что русские "сделали львиную долю боевых действий и вынесли невыразимые страдания и нападение на этих бывших союзников так скоро после окончания войны было бы "катастрофой" для морального духа" британцев.

В рассекреченных документах не содержится упоминаний о том, консультировалось ли британское руководство относительно этого плана с американцами. Тем не менее у ряда британских генералов присутствовала уверенность в том, что союзники могли бы поддержать такую инициативу. Однако большая часть военных специалистов назвала операцию "Немыслимое" откровенным безумием, и план был официально отвергнут 8 июня 1945 года.

Черчилль сожалел об этом, говоря Энтони Идену, тогдашнему министру иностранных дел, что, если территориальным амбициям Сталина не будет нанесен решительный удар, "шансы на предотвращение третьей мировой войны окажутся ничтожно малы". Он предупреждал, что Красная армия скоро станет непобедимой силой. "В любой момент, когда они захотят, они могут пройти через остальную Европу и отогнать нас обратно на наш остров", - приводит слова Черчилля издание.

Документы по операции "Немыслимое" были вложены в серую правительственную папку с надписью "Россия: угроза западной цивилизации", где и остаются по сей день, а каждая страница проштампована красными чернилами со словами "совершенно секретно". Это, подчеркнули в Telegraph, служит своевременным напоминанием о том, что отношения между Великобританией и Россией были не просто близки к заморозке, как сегодня, но и опасно близки к полномасштабной войне.


https://rg.ru/2021/05/25/v-velikobritanii-raskryli-sekretnye-plany-cherchillia-protiv-sssr.html

завтрак аристократа

"Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев" (сост. А.В. Блинский) - 17

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2612795.html и далее в архиве



Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев



Л.А.Богуславский  из "Истории Апшеронского полка"



Покорение Хивинского ханства



Покорение Ахал-Теке




По плану, составленному Михаилом Димитриевичем, для покорения Ахал-теке надлежало:

1) Образовать отряд вторжения силой в 6 батальонов (по 42 ряда в полуроте), 7 эскадронов и сотен, 48 орудий, с 3 артиллерийскими парками, и госпиталь.

2) Тыл обеспечить 2 мобилизованными батальонами (по 42 ряда в полуроте), 3 батальонами немобилизованными, 3-мя сотнями казаков и 16 орудиями; госпитали учредить в Чекишляре и Таш-арват-кале, а укрепления создать в Чекишляре, Дуз-олуме, Михайловске, Айдине, Ушаке, Кизил-арвате и Таш-арват-кале.

Перевозочные средства отряда долженствовали состоять: из 3000 верблюдов под перевозку четырехмесячного довольствия в Дуз-олум для отряда вторжения и укреплений и из 2500 верблюдов, пригнанных из Мангишлака и Бакинской губернии, для перевозки грузов из Михайловского залива последовательно в Айдин, Ушак, Кизил-арват и Бами.

Для удобства сообщения предположено устроить переносную железную дорогу, системы Дековиля, от Михайловского залива до Айдина.

Военные операции генерал Скобелев предполагал производить в таком порядке: 1) в июне 1880 года – занятие Айдина (по Михайловской военной линии) и учреждение здесь укрепления, для прикрытия различных складов и постройки железной дороги; 2) в сентябре того же года – занятие Кизил-арвата и колодцев Ушак; 3) в марте 1880 года – сосредоточение в Кизил-арвате всех войск отряда вторжения; 4) в апреле – передвижение отряда к Беурме и 5) в сентябре – дальнейшее движение к Дуруну, Геок-тепе и Асхабаду.

Текинцы, узнав, что начальником экспедиции назначен генерал Скобелев, уже известный в Средней Азии победами в Коканском ханстве, решили переселиться в крепость Геок-тепе и в ней защищаться. Этим переселением занялись Тыкма-сардар и Курбан-Мурад-ишхан. Переселение жителей происходило весьма деятельно, и вскоре большая часть населения Ахала, бросив свои аулы, собралась в крепости.

В 4 часа пополудни 30 мая выступила из Ходжакала кавалерийская колонна, а в 8 часов вечера – пехотная. Пройдя Бендесен и сделав здесь небольшой привал, кавалерийская колонна в 6 часов утра заняла Бами, сделавшийся впоследствии передовым пунктом наших операций в оазисе до самого выступления в Геок-тепе. Из Бами направлена была в Беурму сотня казаков, а в 10 часов утра к этому же селению, ввиду полученных известий о появлении многочисленной неприятельской конницы, двинулись и остальные части кавалерии. Пройдя несколько верст из Беурмы по направлению к селению Арчману и не встретив неприятеля, исключая одиночных всадников, державшихся на весьма почтительном расстоянии, Скобелев возвратился в Бами.

Из Бами генерал Скобелев послал текинцам прокламацию следующего содержания: «Перед началом наступательных действий, которые поведут к покорению Ахал-текинской земли и от которых могут пострадать жены, дети и имущество, я, вдохновляемый добротой Государя Императора, в последний раз предлагаю сдаться на милосердие Белого Царя. Доказательством покорности буду считать: 1) высылку из Бами влиятельных лиц, по моему требованию; 2) сдачу Геок-тепе и Денгиль-тепе, которые занимаются русскими войсками; 3) продовольствие доставлять русским войскам на все время по моему усмотрению. Предлагаю ответить мне в трехдневный срок в Бами. Если в течение этого времени не получу ответа, то вам будет худо»[25].

Войска сосредоточились в укр. Ходжакала, и здесь, перед выступлением, генерал-адъютант Скобелев отдал такой приказ:

«После девятимесячной остановки, Августейшему главнокомандующему угодно повелеть вновь вступить в пределы Ахал-текинской земли.

Всем предстоит перенести много трудностей, встретиться с неприятелем храбрым, более чем вдесятеро вас сильнейшим.

Кавказское сердце ваше всегда сумеет быть на высоте боевого дела. Благодарный знаменам вашим за Георгиевский крест, я знаю вас и не считаю врагов.

Прошу всех чинов отряда не забывать, что русская честь требует мести за павших товарищей наших»[26].

10 июня генерал Скобелев выступил из Ходжакала через Коджский перевал и в тот же день занял Бами. Пехотная колонна, следуя через Бендесенский перевал, прибыла в Бами 11-го июня.

31-го июля отряд, назначенный для рекогносцировки к Геок-тепе, был сформирован и состоял из 3 рот, 4-х сотен и 18 орудий под командой самого Скобелева. 1 июля, в 9 часов пополудни, после молебствия, отряд выступил из Бами. На рассвете 2-го числа генерал Скобелев с кавалерией прибыл в Арчман, где оказалось всего только 40 конных текинцев; четверо из них были убиты в происшедшей перестрелке, а остальные ускакали. В 9 часов подошла пехота. Дав войскам несколько часов отдыха, Скобелев выступил дальше и 3-го числа в 5 часов пополудни занял сел. Дурун. Здесь отряд застал небольшую неприятельскую партию, которая быстро рассеялась. Проследовав 4-го числа через Ак-калу, отряд на другой день после полудня подошел к сел. Егян-батыр-кала, отстоявшему всего только в 12 верстах от Геок-тепе. Сосредоточив войска в небольшой крепости, генерал Скобелев сделал все необходимые распоряжения на случай ночного нападения текинцев. Однако ночь прошла спокойно, по-видимому, текинцы ожидали нас у Геок-тепе, куда начальник экспедиции на следующий день намеревался двинуться. Оставив в крепости Егян-батыр-кала обоз, всех слабых и скот, под прикрытием полуроты при одной картечнице, генерал Скобелев с остальными войсками, в 3 часа пополуночи, 6 июля, выступил в Геок-тепе. Накануне выступления генерал Скобелев написал записку, которую в случае его смерти надлежало прочитать всем офицерам отряда. В ней говорилось: «Полковнику Вержбицкому и всем офицерам отряда. В случае моей смерти на предстоящей рекогносцировке 6-го июля я поручаю командование отрядом полковнику Гродекову; он вполне способен вывести целым отряд, и ему известны все мои соображения.

Я сознательно поставил отряд, по-видимому, в весьма трудное положение; но я убежден, что при молодецком ведении он вернется с честью.

Общее впечатление этого смелого движения оправдывает риск. В Азии надо бить по воображению. Бомбардировка Геок-тепе с горстью людей и благополучное возвращение отряда отзовутся во всей Азии. Генерал-адъютант Скобелев. Егян-батыр-кала. 5-го июля 1880 года. 5 часов вечера»[27].

По мере приближения отряда к крепости стали появляться конные партии текинцев, начавшие с войсками перестрелку. Следуя у подошвы Копет-дагского хребта, отряд направлялся к сел. Янги-кала, отстоявшему от крепости на 2000 шагов. Не успели войска отойти от Егян-батыр-кала 4-х верст, как за одним бугром открыто было присутствие партии около 400 текинцев, под предводительством Тыкма-сардара, имевших намерение внезапно атаковать наши войска. Несколько пущенных в партию ракет заставили ее отступить к Геок-тепе. Значительные массы конных текинцев окружили отряд с трех сторон; но, угрожаемые огнем нашей артиллерии, держались на весьма почтительном расстоянии. Около 12 часов дня отряд подошел к ручью Секиз-яб, протекающему через все селения, носящие общее название Геок-тепе.

После небольшого отдыха, Скобелев произвел рекогносцировку южной стороны Янги-калы, и в это время в крепость Геок-тепе было брошено 120 артиллерийских снарядов. Произведя осмотр крепости и окружающей ее местности, Скобелев считал свою задачу законченной – и решил начать отступление.

Заметив, что отряд предпринимает обратное движение, текинцы окружили русские войска со всех сторон и открыли по ним усиленный огонь. Неприятель несколько раз бросался в шашки, но его отбивали огнем артиллерии. 12 верстный путь до Егян-батыр-кала отряд прошел лишь в 5 часов, все время отбивая назойливо преследовавших его текинцев. В 6 часов вечера Скобелев возвратился в Егян-батыр-кала и сделал все распоряжения к отбитию ночной атаки текинцев, которую, по всем признакам, следовало ожидать. Действительно, в 2 часа пополуночи, неприятель с криками и выстрелами стал приближаться к расположению наших войск. Но мертвая тишина, царившая в стане русских, совершенно смутила и устрашила текинцев, и они отступили. На следующий день, в 5 часов утра, отряд начал дальнейшее движение к Бами. Неприятель только издали следил за отступлением наших войск, не решаясь их атаковать. 10 июля отряд прибыл в Бами. Рекогносцировка стоила нам 3-х убитых, 8 раненых и 8 контуженных нижних чинов. Слухи о движении отряда к Геок-тепе разнеслись по всей Средней Азии и произвели громадное впечатление. Рассказывали, что наши войска уже овладели Ахалтекинским оазисом, причем убито было 15 000 текинцев. Генералу Скобелеву рекогносцировка 6 июля дала возможность на деле познакомиться с противником, о котором после штурма крепости в 1879 году ходили самые разноречивые и преувеличенные слухи.

Дальнейшее описание Ахалтекинской экспедиции мы заимствуем из воспоминаний одного из офицеров Апшеронского полка – участника экспедиции.

«До того времени я еще не видел Скобелева; но почти легендарные рассказы о “Белом генерале”, создавшие ему такую популярность в России и возведшие его в цикл героев, возбуждали во мне чрезвычайный интерес, и я гордился тем, что буду иметь честь служить под начальством такого героя. Михаил Димитриевич, выскочив из фургона, подошел к почетному караулу. Он был одет в серую офицерскую тужурку и красные кожаные чакчиры; при нем не было никакого оружия. Высокая, стройная фигура генерала, его красивое, симпатичное лицо, обрамленное длинными русыми бакенбардами, и проницательный взгляд его голубых глаз произвели на меня глубокое впечатление; на вид Скобелеву было лет 35–36. Поздоровавшись с почетным караулом, Михаил Димитриевич спросил: как моя фамилия, из какого я полка и кто командир полка? Получив на все ответы, Михаил Димитриевич пожелал мне счастливо служить и затем поздравил нас, офицеров, и солдат со скорым выступлением в Бами и скорым походом к Геок-тепе[28].

Мое перо слишком слабо, чтобы описать тот энтузиазм и радость, которые обуяли всех нас при вести о скором оставлении “растриклятого Чада”, как называли солдаты наше злополучное укрепление. Песни солдат и их веселый говор не умолкали почти до полуночи. Генерал Скобелев ходил между группами солдат и спрашивал, не осталось ли в ротах солдат, участвовавших в хивинском походе. Один такой нашелся: это был псаломщик, ефрейтор Лебедев. Скобелев подарил ему 10 рублей и обещал при первом же деле дать Георгиевский крест. На другой день, с рассветом, Михаил Димитриевич выехал в Дуз-олум. Однако нам еще не так скоро пришлось распроститься с Чатом, ибо передвижение войск совершалось очень медленно, да и не прибыли еще с Кавказа части, потребованные начальником экспедиции на усиление войск действующего отряда.

30 ноября нам предстояло занять сел. Егян-батыр-кала, которое, по словам лазутчиков, текинцы намерены были упорно оборонять. Из Келете войска двинулись тремя колоннами; наша колонна выступала последней, в 8 часов утра. Первые две колонны беспрепятственно подошли к Егян-батыр-кала; селения никто не защищал, и оно было немедленно занято. Но наша колонна, в 2-х верстах от Егяна, была встречена небольшой неприятельской партией, засевшей в небольших калах, под названием Кары-карыза. Подполковник Гайдаров выслал в цепь полусотню казаков и нашу 15-ю роту, огонь которых заставил текинцев отступить. Появление русских войск вблизи Геок-тепе произвело в крепости большую тревогу. Вскоре обширная равнина между Егян-батыр-кала и Геок-тепе покрылась массой всадников, окруживших занятое нами селение. В особенности неприятель массировался у довольно большого кургана, стоявшего недалеко от гор. Цепь стрелков, высланная от 14-й роты, продвинувшись несколько вперед, заставила текинцев отступить. Впрочем, стрельба не прекратилась до самого вечера, когда текинцы удалились в крепость. На ночь приняты были все меры предосторожности, на случай нападения неприятеля. Всю баранту загнали в калу, стоящую посреди селения, по сторонам которого расположились пехота, кавалерия и орудия.

Наконец-то мы уже недалеко от этого таинственного Геок-тепе, о котором ходило там много различных, по большей части сказочных, рассказов. Утром 1 декабря текинские наездники опять выехали из крепости, но близко к нашему расположению не подъезжали, опасаясь огня артиллерии. Войска приводили селение в оборонительное положение; устраивался лазарет. На другой день пришла 2-я колонна[29], после чего генерал Скобелев нашел возможным произвести рекогносцировку Геок-тепе с целью дополнить сведения о крепости, добытые в рекогносцировку 6 июля; она назначалась на 4 декабря. Вечером 3-го числа в наш батальон доставлена была следующая диспозиция:

“Завтра, 4-го декабря, предполагается произвести движение по направлению к крепости Геок-тепе отрядом под личным моим начальством, в составе:

4-го батальона Апшеронского полка (под командой подполковника князя Магалова), 1-го батальона Ширванского полка, роты 2-го кавказского саперного батальона, команды охотников (подпоручика Воропанова), полубатареи 4-й батареи 20-й артиллерийской бригады, подвижной № 3 батареи, морской батареи, 1 сотни Оренбургского № 5 полка и 1 сотни Таманского полка.

Начальником артиллерии назначается подполковник Бобриков.

Отряд должен быть готов к 5 часам утра: выстроен в резервном порядке перед лагерем главных сил.

Цель действий – рекогносцировка западного фронта крепости Геок-тепе.

При сближении с противником отряд перестраивается в боевой порядок, имея на правом фланге 1-й батальон Ширванского полка и 2 орудия морской батареи, под начальством подполковника Гогоберидзе. На левом же фланге – 4-й батальон Апшеронского полка и 2 орудия морской батареи, под начальством подполковника князя Магалова. Резерв составляют: рота саперов, 3 сотни казаков и 12 орудий, в моем непосредственном распоряжении.

Раненых относить к резерву, где устраивается подвижной перевязочный пункт.

Я буду находиться при резерве, куда направлять донесения.

На случай убыли меня из строя, отряд вверяется исправляющему должность начальника штаба полковнику Иванову; прочих начальников частей замещают старшие по них офицеры.

По окончании рекогносцировки отряд отходит к Самурскому укреплению (так названо Егян-батыр-кала). Подписано: "Генерал-адъютант Скобелев"”.

В половине пятого в укреплении все зашевелилось; было еще совсем темно; солдаты разобрали ружья и тихо выстроились поротно. Князь Магалов вывел батальон из укрепления и построил его фронтом к крепости Геок-тепе. Через полчаса отряд уж весь собрался. Сзади Апшеронского батальона выстроились орудия. Вдруг все смолкло; раздалась команда “смирно!” – то подъезжал Скобелев, окруженный свитой и имевший с собой белый значок. Поздоровавшись с войсками, генерал приказал двигаться. Порядок движения был следующий: впереди шли охотники, на правом фланге – саперная рота, рядом с ней – батальон Ширванского полка, левее – наш батальон, а на левом фланге – казаки. При колонне находился гелиографный станок для сообщений с Егян-батыр-калой. Пройдя 8 верст по направлению к сел. Янги-кала, генерал Скобелев сделал привал, продолжавшийся около часа, и затем войска вновь двинулись вперед. Утро было ясное и тихое. С каждым шагом вперед вдали все яснее и яснее обрисовывались серые контуры Геок-тепе; стены крепости усеяны были народом; от времени до времени из Геок-тепе выходили массы пеших текинцев и спешили к Янги-кала. Вот с нашей стороны раздался первый выстрел из орудия – и вскоре загремела ружейная перестрелка. Со стен крепости на огонь нашей артиллерии отвечали выстрелами из единственного имевшегося у текинцев орудия. Скобелев выехал со свитой на впереди лежащий холм и стал обозревать крепость. Неприятель узнал нашего генерала и стал массироваться против кургана, осыпая его пулями из берданок, доставшихся текинцам в 1879 году. Тогда Михаил Димитриевич приказал рассыпать впереди кургана цепь от Апшеронского батальона; князь Магалов выслал меня с полуротой. Рассыпав стрелков, я выдвинул их саженей на 200 вперед и открыл огонь. В таком положении оставался отряд до часа пополудни, когда отдано было приказание собрать цепи, ибо отряду надлежало двинуться к западному фасу крепости. Как только войска наши тронулись, то большая часть текинцев, занимавших Янги-кала, стала наседать на арьергард, а остальные бросились в крепость. Выстроив отряд вдоль западной стены, генерал Скобелев приказал орудиям сняться с передков и открыть по Геок-тепе огонь гранатами. В то же время батальон Ширванцев дал по внутренности крепости (навесным огнем) два залпа с расстояния 3000 шагов. Не успели наши орудия еще взять прицел, как стены Геок-тепе, до того времени усыпанные текинцами в разноцветных халатах, моментально опустели. На огонь нашей артиллерии текинцы отвечали выстрелами из своего орудия, но ядра неприятельские никакого вреда войскам не причинили: они большей частью перелетали через отряд, и только одно из них упало шагах в 10-ти от нашего батальона. Уже начало смеркаться, когда артиллерия прекратила огонь и отряд направился к Егян-батыр-кала. Текинцы, державшиеся на почтительном от нас расстоянии, стали постепенно приближаться и вскоре окружили нас со всех сторон. Из Геок-тепе выходила пехота, которую конные текинцы сажали на крупы лошадей, подвозили на близкий ружейный выстрел к отступавшим войскам и здесь сбрасывали. Отряд двигался вдоль песков, имевших много холмов, вполне благоприятствовавших неприятелю. Отступление совершалось под прикрытием цепей: пешей – от команды охотников и конной – от казачьих сотен. Апшеронский и Ширванский батальоны шли в ротных колоннах.

Не могу не умомянуть о довольно забавном случае с нашим доктором. Он приехал в батальон незадолго до выступления нашего из Бами. Раньше он был вольнопрактикующим врачом в одном из городов Западного края и ради большого жалованья решился поступить на время экспедиции военным врачом в одну из частей отряда. Судьба предназначила его именно в Апшеронский батальон. Это был типичнейший жидок (по фамилии Троцкий). Скупость его выше всякого описания: он, например, не обедал с офицерами, а ел солдатский суп из чечевицы и солдатские консервы, или, как нижние чины окрестили их – “концерки”; лошади не имел, а купил себе за четыре рубля осла, на котором торжественно восседал. По обязанности службы Троцкий во время рекогносцировки находился при батальоне. Пока мы двигались к Геок-тепе, Троцкий кое-как сохранял присутствие духа; но оно совсем покинуло бедного эскулапа, когда отряд начал отступать. Постоянный визг пуль приводил его в нервный трепет, и, боясь быть убитым, доктор прятался между солдатами батальона. Как назло, пули больше всего падали около той роты, в которую скрывался Троцкий, заставляя его перебегать в другую роту. Как теперь помню, после нескольких странствований по двум ротам, он попал, наконец, и в 15-ю роту, вбежал в ряды ее и, путаясь между солдатами, положительно расстраивал строй, что заставило командира роты поручика Бениславского попросить эскулапа оставить его роту в покое.

11 декабря Скобелеву дали знать, что в Геок-тепе заметно большое движение и много текинцев с семействами уходят в пески. Желая лично удостовериться, насколько эти слухи справедливы, командующий войсками сформировал колонну из 6 рот пехоты и 1 сотни кавалерии, при 6 орудиях, и выступил с ней в 3 часа пополудни к Геок-тепе. Но наступление вечера не позволило добыть каких-либо точных сведений; поэтому войска, после незначительной перестрелки, возвратились в Самурское (Егян-батыр-кала). На другой день решено было повторить рекогносцировку. Отряд в составе: 3-х рот пехоты (одна Самурского и две Ширванского батальонов), команды охотников, сводной сотни казаков, 3-х орудий и 2-х картечниц, при 2-х конных гелиографных станках – выступил к Геок-тепе двумя отделениями: первое – из кавалерии и одного орудия – двинулось в 12 часов пополудни, а второе – из пехоты и остальной артиллерии – через полчаса. Генерал Скобелев отправился с кавалерией. Через часа два до нашего слуха донеслись частые пушечные выстрелы, а вслед за тем Скобелев по гелиографу приказал подполковнику Гогоберидзе – с тремя ротами, двумя картечницами и частью казаков спешить на соединение с рекогносцировочным отрядом. Я также попросил разрешение отправиться с этой колонной и был прикомандирован к 4-й роте Ширванского полка. Мы не шли, а просто бежали на выручку нашего генерала и товарищей. Неизвестность была весьма мучительная, и, Бог знает, чего мы не передумали за какой-нибудь час. Наконец, вдали показалась колонна Скобелева, окруженная со всех сторон массами пеших и конных текинцев. Вскоре мы соединились с отступавшими частями, пропустили их и своими цепями стали прикрывать отступление. Меня с полуротой ширванцев Скобелев послал к стороне песков. “Стреляйте реже, поменьше залпов, – сказал мне генерал. – Покажем этим поганцам, что мы можем отступать без выстрела, презирая их огонь!” Сменив полуроту Самурцев, я рассыпал своих солдат в цепь. Ни до того, ни после мне не приходилось видеть такой назойливости и такого неутомимого преследования со стороны текинцев. Пользуясь выгодами холмистой местности со стороны песков, они положительно не отставали от нас и осыпали пулями с расстояния 500–600 шагов. Когда главные силы отошли шагов на 400 от цепи, последняя начала постепенно отступать. Отряд в это время вошел в котловину и на время скрылся из виду. Не успела моя цепь пройти и двухсот шагов, как конная партия текинцев, человек в 300, бросилась к только что оставленному мной холму, с целью занять его и отсюда, с самого близкого расстояния, поражать наши войска. Я немедленно собрал полуроту и сделал по партии два залпа, заставившие текинцев рассеяться. Неприятель преследовал нас почти до самого укрепления. Потеря отряда, несмотря на энергичное преследование со стороны текинцев, была совсем ничтожна: она заключалась в 1 убитом и 3-х раненых нижних чинах; лошадей убито 3 и ранено 7. Такую незначительную убыль можно объяснить только темнотой во время преследования и несовершенством вооружения нашего противника.

У части текинцев имелись двухствольные ружья нашего тульского изделия или старинные фальконеты; человек 700 вооружены были бердановскими ружьями, громадное же большинство имело только пики и шашки. О числе защитников Геок-тепе ходили самые разнообразные слухи: одни говорили, что в крепости собралось до 60 тысяч населения, из коих 40 000 способных к бою; по другим известиям, число текинцев не превышало 50 000, из них способных к бою текинцев вместе с прибывшими в крепость мервцами – 30 000 человек (в том числе около 10 000 конницы); последнее известие, как оказалось впоследствии, было достовернее. Во всяком случае, нам приходилось иметь дело с противником, который хотя и был плохо вооружен, но зато численность его превосходила нашу в пять раз. Притом же текинцы сидели за стенами крепости, а присутствие в ней их жен и детей удвояло решимость и храбрость неприятеля.

Около 7 часов утра 20 декабря все поименованные выше части войск выстроились покоем вне укрепления. В середине стоял аналой с Евангелием. Начался молебен; продолжался он, насколько мне помнится, что-то очень недолго, ибо торопились с выступлением. После молебна наш генерал объехал все части и поздравил их с наступающим боем. Колонна Куропаткина выступила первой и направилась вдоль гор к ручью Секиз-яб, протекавшему вблизи Янги-кала. Через минут двадцать тронулись и мы. Еще впервые к Геок-тепе подступало такое значительное количество русских войск. Как только войска тронулись, в Геок-тепе появился клуб дыма и раздался выстрел, возвещавший о наступлении русских. Перестрелка началась в колонне Куропаткина, которая уже вступила в дело. Вскоре от главных сил отделилась колонна Козелкова и направилась к северной части Янги-кала. Текинцев собралось в кишлаке довольно значительное количество; день был ясный, и нам, даже с расстояния двух с лишним верст, видны были значительные массы неприятеля, переходящие от одной части селения к другой. Вот, наконец, раздались и орудийные выстрелы. Неприятель вел с передовыми цепями оживленную перестрелку. Обстреляв селение огнем артиллерии с нескольких позиций, Скобелев приказал двинуться на штурм. Войска с музыкой пошли вперед; но текинцы не дождались атаки: угрожаемые с другой стороны обходом (колонны Козелкова), они поспешно очистили Янги-кала и отступили к Геок-тепе. Кавалерия наша преследовала отступавшую неприятельскую пехоту и, врезавшись в одну толпу, изрубила до 40 текинцев. Вслед затем была занята отдельно стоявшая кала, названная “Опорной”. В три часа все было кончено – и Янги-кала находилась в наших руках. Когда Апшеронский батальон подошел к ручью Секиз-яб, то через него уже устраивался мост для провоза орудий, тяжестей и для прохода пехоты. Отсюда я уже мог рассмотреть в подробности, что это за кишлак Янги-кала. Это было довольно большое селение, расположенное на правом берегу Секиз-яба, приблизительно на расстоянии 2-х верст от Геок-тепе; оно состоит из множества небольших глиняных построек, разбросанных отдельными группами на полях; последние разделены были невысокими глиняными стенками. На северном фронте селения стояли две большие калы, одна из них названа “Опорной”, а другая – “Кавалерийской”. К вечеру наш батальон переправился через Секиз-яб и расположился поротно в нескольких небольших калах.

Начальник рекогносцировочного отряда генерал-майор Петрусевич выступил ночью к Правофланговой кале; с ним была вся кавалерия и конно-горный взвод. В 7 часов утра Петрусевич двинулся к саду. У слияния двух рукавов Секиз-яба находится довольно большая площадь, обнесенная глиняной стенкой в рост человека; внутри этой площади, как редут, стояла кала, высота стен которой достигала 2-х сажен. К южной стороне укрепления примыкало несколько небольших садиков. Защитников в названных укреплениях было около 400 человек под предводительством Куль-Батыра. Когда кавалерия приблизилась к садам на близкий ружейный выстрел, то текинцы произвели залп, которым убито несколько человек казаков и драгун. Вслед затем кавалерия ворвалась в первое укрепление, но успешно действовать в нем не могла, ибо первый двор был разделен целой сетью глиняных стенок. В числе первых убит был генерал-майор Петрусевич. Смерть Петрусевича на время смутила драгун; но вслед затем опять закипел ожесточенный бой, и один дворик за другим переходил в наши руки, а текинцы искали спасения в задних дворах и в высокой кале. Вдруг последовал сигнал «отбой», поданный полковником Арцышевским, оставшимся старшим после смерти Петрусевича. Кавалерия очистила сады и отступила сначала к Ольгинской кале, а потом к Правофланговой. Это была первая серьезная неудача в экспедиции и стоила она отряду довольно дорого. Убиты были: генерал-майор Петрусевич, подполковник Булыгин и есаул Иванов, нижних чинов – 12; ранены: 1 обер-офицер и 37 нижних чинов. Лошадей убито 9.

Таким образом, попытка генерала Скобелева держать Геок-тепе в блокаде не удалась, да и не могла быть удачной, ибо для такой серьезной задачи он имел слишком недостаточное количество войск.




завтрак аристократа

"Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев" (сост. А.В. Блинский) - 16

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2612795.html и далее в архиве



Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев


Л.А.Богуславский  из "Истории Апшеронского полка"


Покорение Хивинского ханства


Об истории Апшеронского полка. Апшеронцы в Хиве (окончание)


Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2647944.html и  https://zotych7.livejournal.com/2650904.html и  https://zotych7.livejournal.com/2653699.html



На следующий день отряд, пройдя через Кош-Купыр, двинулся к Хиве. Начальник отряда предполагал выбрать где-нибудь в окрестностях Хивы удобное место для стоянки, расположиться там лагерем и, произведя предварительно рекогносцировку городской стены, ожидать дальнейших приказаний от генерала Кауфмана. Местом, удовлетворявшим всем условиям хорошей стоянки, оказался летний ханский дворец Чинакчик, с его окрестностями, на канале Хотыр-Тут, верстах в 6-ти от Хивы. Сад Чинакчик считался одним из лучших и любимых ханом, который он чаще других посещал и в котором проводил большую часть лета. Превосходные фруктовые деревья, широкие прямые аллеи, бассейны и цветники придавали этому саду европейский характер и указывали, что он возделан и обработан руками русских пленников; на многих деревьях найдены вырезанные на коре кресты, надписи «1869», «1870» и русские имена.

Здесь отряд и расположился, сделав 26 мая совершенно спокойно переход в 8 верст. Скобелев с авангардом из двух сотен выслан был версты на две вперед по направлению к Хиве, и ему было приказано, в случае встречи с неприятелем, оттеснить его к городу, но отнюдь не увлекаться преследованием.

Сначала генерал Веревкин намеревался послать из-под Хивы навстречу Туркестанскому отряду сильный разъезд, потому что, основываясь на слухах, впрочем противоречивших письму генерала Кауфмана от 21 мая, он предполагал, что туркестанские войска должны уже находиться где-либо в окрестностях Хивы, на юго-восточной стороне столицы. Но сведения, собранные 26 мая от жителей, не подтвердили такого предположения: жители утверждали, что Туркестанский отряд стоит в Питняке, верстах в 70 от Хивы[22].

Вследствие этого генерал Веревкин, опасаясь подвергнуть отдельному поражению разъезд, посылаемый на такое далекое расстояние, отменил отправление его и решился оставаться у Чинакчика в ожидании приказаний от генерал-адъютанта фон Кауфмана до тех пор, пока обстоятельства не вынудят принять какие-либо другие меры.

Едва войска расположились лагерем, как послышались выстрелы впереди, в том направлении, где двигался авангард. Туда немедленно командирована кавалерия обоих отрядов при двух конных орудиях. Дело в авангарде произошло таким образом. Пройдя около версты по узкой дороге, пролегавшей между садами, огороженными глиняными стенками, подполковник Скобелев вышел на открытую поляну и заметил впереди себя, саженях в 300, значительную неприятельскую партию, разбиравшую мост через большой арык. Высланные вперед наездники, после довольно жаркой перестрелки, заставили неприятеля отойти от моста; затем, переехав мост, наездники бросились преследовать хивинцев, бежавших через дефиле, между высокими стенами двух садов. Следуя с двумя сотнями за наездниками, подполковник Скобелев прошел это дефиле и снова увидел перед собой довольно сильную партию неприятеля, одна часть которого занимала сады против левого фланга, а другая – разъезжала по открытой местности, против правого фланга. Пользуясь смятением, произведенным у противника быстрым появлением нашей кавалерии, Скобелев атаковал и обратил в бегство хивинцев. Преследование их продолжалось на расстоянии не более версты, причем у неприятеля изрублено несколько человек и отбиты лошади из-под убитых. Имея в виду приказание не зарываться слишком далеко, подполковник Скобелев начал отходить к главным силам. Как только хивинцы заметили отступление авангарда, они тотчас же остановились и, собираясь все в большие и большие толпы, намеревались обрушиться на казаков. Спешив сотни и отстреливаясь от наседавшего противника, Скобелев медленно отходил к упомянутому дефиле, вход в которое обстреливался неприятельскими стрелками, занявшими стенки ближайшего сада. Спешенный взвод уральских казаков, примкнув штыки, тотчас же выбил хивинцев из сада и затем направился к противоположному выходу. Войдя в дефиле, Скобелев продолжал отступление, оставив в арьергарде два спешенных взвода казаков под начальством ротмистра Алиханова, которые заняли перед дефиле позицию и удерживали неприятеля огнем до тех пор, пока не проследовали через теснину коноводы; а затем сами взводы стали, отстреливаясь, медленно отходить. В это время прискакали на выстрелы казачьи сотни обоих отрядов под начальством полковников Тер-Асатурова и Леонтьева, со взводом конной артиллерии. Неприятель, завидев прибывшие подкрепления, начал поспешно отступать, провожаемый выстрелами артиллерии и преследуемый двумя сотнями казаков. Прогнав хивинцев в город, сотни возвратились в лагерь. Потеря наша в авангарде была незначительна: ранены два казака и несколько лошадей; сколько же ранено и убито у хивинцев – неизвестно.

Не успели войска стать лагерем, как из Хивы явилась депутация, во главе которой находился ишан, с мирными предложениями; но в чем они заключались – определить было трудно, так как в донесении генерала Веревкина о событиях этого дня ничего не говорится о сущности этих предложений. По всей вероятности, они не отличались, вследствие уклончивости азиатов, особой ясностью и заключались скорее всего только в просьбе прекратить с нашей стороны пальбу по городу и дальнейшие военные действия, не ставя взамен того для себя никаких обязательств. Депутация заявила, что хан ушел из города еще накануне[23], и в Хиве царит безначалие вследствие раздоров между двумя партиями, из которых одна – из людей, понимающих бесполезность сопротивления русским – желала прекращения войны, а другая – требовала продолжения сопротивления во что бы то ни стало.

По поручению генерала Веревкина, переговоры с депутатами вел начальник Мангишлакского отряда полковник Ломакин, которым и предложены были депутации следующие условия: 1) действия наши прекращаются на два часа; 2) по истечении их, из города должна выйти депутация самых почетных лиц и привезти с собой для выдачи, сколько успеют собрать, пушек и оружия; 3) так как генерал Веревкин не уполномочен прекращать совершенно военные действия, то старшее в городе лицо немедленно должно отправиться навстречу генералу Кауфману за решением участи города, и 4) если по истечении трех часов не последует ответа, то город будет бомбардирован. Условия эти были безоговорочно приняты депутацией.

Дело 28 мая под стенами Хивы является самым серьезным из всех происходивших до того дня столкновений наших с неприятелем в течение экспедиции 1873 года.

«Вся честь дела бесспорно принадлежала 4-й стрелковой и 9-й ротам Апшеронского полка и артиллерии Оренбургского и Мангишлакского отрядов, занимавшей позицию по каналу в 120 саженях от крепости»[24].

Бой под стенами Хивы почему-то назван усиленной рекогносцировкой; а между тем из самого хода боя и из реляции о нем видно, что дело 28 мая вполне может быть отнесено к разряду, так называемых в тактике, случайных сражений для одной из враждующих сторон, и таким именно оно и было для нас.

Из реляции генерала Веревкина видно, что с расстояния 1200 сажен впервые открылись башни и минареты города Хивы, следовательно, отсюда и должны бы начаться действия, обыкновенно сопровождающие обозрение укрепленных неприятельских позиций. Между тем, мы продолжали следовать всеми силами в порядке, отчасти весьма неудобном для движения под огнем и для рекогносцировки, потому что густая пыль, поднятая массой лошадей, препятствовала дальнейшему обозрению всего происходившего впереди. Так войска шли, не приступая к рекогносцировке и не рассчитывая на штурм, к которому не были приготовлены, пока первые просвистевшие над головами неприятельские ядра не напомнили отряду, что он подошел очень близко к столице и уже пора на что-нибудь решиться.

Обозрение было забыто. Все рванулось вперед, пока передовые части, захватив неприятельскую батарею, не уперлись в городскую стену, преградившую им дальнейшее движение. Затем началось огнестрельное состязание с неприятелем, и потом обратное движение от Хивы. Сведения, получаемые при рекогносцировках, веденных таким образом, не могли быть особенно точны и обширны. Так и в деле 20 мая все, добытое рекогносцировкой, представлялось неполным и заключалось в следующем: 1) что городская стена находилась в 100 саженях от канала Полван-Ата, о чем уже было давно известно из плана Хивы с ее окрестностями, составленного еще в 1858 году и имевшегося в отрядном штабе, 2) сделалось известным, что городские стены малодоступны для атаки открытой силой – явление, во всяком случае присущее всем долговременным укреплениям, а в том числе и азиатским.

Наши потери в сражении под Хивой заключались в 4-х убитых нижних чинах, одной артиллерийской и трех казачьих лошадях; ранены – 1 генерал (генерал-лейтенант Веревкин), 2 штабс-офицера (Апшеронского полка – майоры Буравцев и Аварский), обер-офицеров – 4 (в числе их Апшеронского полка – капитан Бек-Узаров и прапорщик Аргутинский-Долгоруков), нижних чинов Кавказского отряда – 33 и волонтер Тхокадзе; лошадей – 7; контужено офицеров – 4, нижних чинов – 5. У Апшеронцев убито было двое и ранено 14 нижних чинов.

Многие раненые нижние чины не оставляли своих рядов и сохраняли редкое мужество и присутствие духа.

При взятии медресе, когда раненый командир 4-й стрелковой роты Апшеронского полка капитан Бек-Узаров, отыскивая в строениях неприятеля, наткнулся в одной комнате на трех хивинцев, и они бросились на него, рядовой этой роты Малярчик, заградив своей грудью капитана Бек-Узарова, одного хивинца заколол штыком, а другого положил пулей, но при этом был ранен сам; что касается третьего, то его убил из револьвера капитан Бек-Узаров.

При взятии же медресе один из хивинцев бросился с шашкой на капитана князя Меликова. Тогда рядовой 4-й стрелковой роты Караваев одним прыжком очутился подле офицера и выстрелом в упор положил неприятеля. Раненный в это время другим хивинцем Караваев, однако, не пошел на перевязочный пункт, а оставался в медресе до тех пор, пока все войска не были переведены за Полван-Ата.

Хотя потери неприятеля в точности не были известны, но, надо полагать, они были велики, ибо 8 наших орудий выпустили в этот день 388 снарядов; направляемые с близкого расстояния, в большинстве, в верхнюю часть стены, более тонкую, они пробивали ее и разрывались на улицах города, за стенами которого укрылись не только постоянные жители Хивы, но и собравшиеся туда из окрестных поселений, в надежде найти там защиту себе и своим семействам.

Действие нашей артиллерии произвело в городе страшное смятение и навело на жителей панический страх. Когда кавказцы очутились у стены, то в Хиве стали кричать, что русские уже ворвались в крепость; народ в страшном перепуге бросался из улицы в улицу, топтал и давил друг друга; люди, поставленные на стенах, бросались вниз и разбивались, потому что лестницы от стен были отняты, с целью заставить оборонявших стены не покидать своих мест. Вследствие всего этого по улицам города валялось много трупов. Через неделю по занятии Хивы у шах-абадских ворот от вони разложившихся трупов невозможно было стоять.

После отпуска депутации и по размещении войск в лагере, произведена была рекогносцировка местности, ближайшей к городу и лежащей по обеим сторонам шах-абадской дороги, для выбора места к устройству демонтирной и мортирной батарей. Обозрение производилось полковником Саранчовым с инженерным и артиллерийским офицерами. Места для батарей были выбраны: для демонтирной – в 250 саженях от Хивы, на дворе одного большого загородного дома; для действий же из орудий прорезаны амбразуры в глиняной стене, окружавшей двор; мортирная батарея устроена в 150 саженях от города, также за глиняным забором, фута в четыре вышиной.

Демонтирную батарею вооружили 6 орудиями 2-й конной батареи и 2 орудиями 21-й артиллерийской бригады, а мортирную – 4 полупудовыми мортирами.

В прикрытие батарей назначены 4 роты и 2 сотни казаков.

Двухчасовой срок перемирия, условленный при переговорах с депутатами, уже истекал, а между тем почетные лица все еще не приезжали из города в лагерь сдавать оружие; напротив, хивинцы открыли даже огонь по возводимым нами батареям, совершенно, впрочем, слабый и безвредный. Когда же срок истек, то из Хивы прибыл посланец, который заявил, что жители просят прекратить военные действия до утра, и подтвердил при этом, что часть горожан не желает сдачи и влиянию этой партии должны быть приписаны выстрелы, направляемые против наших работ. Полковник Саранчов, не придавая этому заявлению особого значения и видя в нем уловку с целью затянуть дело, приказал, с разрешения генерала Веревкина, открыть огонь с мортирной батареи. Едва было брошено несколько гранат в город, как снова явилась депутация с просьбой пощады и прекращения пальбы до утра, когда обстоятельства разъяснятся и получится ответ на предложения, сделанные генералу Кауфману. Тем не менее, полковник Саранчов, с целью потрясти дух неприятеля и тем понудить его к решительной сдаче, еще в течение целого часа продолжал огонь и затем, уступая просьбам депутации, прекратил его на три часа. Всего нами брошено было в город из мортир 92 гранаты, произведшие пожар в трех местах. С демонтир-батареи выстрелов не производилось.

Вскоре после того, как была дана эта новая отсрочка, от генерала Кауфмана получено приказание прекратить бомбардирование города и возобновить его лишь в случае, если неприятель вынудит нас к тому. Вследствие этого, хотя батареи и прикрытие их и были оставлены на занимаемых ими местах, но им было приказано не отвечать на отдельные неприятельские выстрелы до тех пор, пока на то не будет получено особого распоряжения. Ночь прошла спокойно, и только изредка раздававшиеся с крепости выстрелы нарушали ночную тишину и показывали, что в Хиве есть еще люди, не угомонившиеся после бомбардирования и рассчитывавшие на борьбу с нами, тем более что, как стало заметно к утру, неприятель в течение ночи успел заделать некоторые пробоины в стенах и воротах, произведенные нашими выстрелами накануне. Такие, по-видимому, бесцельные и вызывающие действия хивинцев и приготовления их для последнего отпора можно объяснить только отчаянием и убеждением найти в нас людей, не держащих своего слова и совершенно подобных азиатским завоевателям, одинаково жестоко относившимся и к сопротивлявшемуся и к просящему пощады врагу. С нашей стороны на эти одиночные и безвредные для нас выстрелы ответа не было.

Согласно полученному 28 мая вышеприведенному приказанию от главного начальника войск, Оренбургско-Мангишлакский отряд должен был направиться 29-го числа навстречу и на соединение с Туркестанским отрядом, шедшим в этот же день от Янги-арыка к Хиве. В 8 часов утра туркестанским войскам надлежало быть верстах в шести от Хивы, и соединенные отряды к этому времени должны были перейти к мосту Сары-Купрюк на арыке Полван-Ата.

Генерал Веревкин не нашел, однако, возможным со всеми силами, бывшими в его распоряжении, двинуться в указанном ему направлении, между прочим, по обилию раненых, перевозка которых представляла затруднения. Поэтому навстречу Туркестанскому отряду рано утром 29 мая отправились только две роты, 4 сотни и два конных орудия; с этим отрядом последовали полковники Ломакин и Саранчов. Остальные войска остались на местах, занятых накануне.

Утро 29 мая застало положение дел на передовой позиции перед Хивой в таком виде: войска находились на прежних местах, упираясь левым флангом в строения, расположенные по левой стороне дороги из Шах-абада, близ моста через Полван-Ата, а правым занимая минарет и сад, правее мортирной батареи. Неприятель хотя и заделал повреждения в стене и воротах крепости и успел поставить другие орудия, взамен подбитых, для обстреливания подступов к воротам, однако ничем не обнаруживал желания начать враждебные действия; напротив того, часть стен, обращенных к нам, была усыпана жителями, которые, свесив ноги наружу, с любопытством рассматривали несколько небольших кучек русских солдат, расположившихся почти под самыми стенами Хивы. Скоро между нашими войсками и жителями завязались переговоры; хивинцы совершенно беспрепятственно позволили нам убрать трупы убитых накануне солдат, лежавшие у самой стены, у которых, однако, уже были отрезаны головы и распороты животы.

По всему замечалось, что горожане не желали продолжения военных действий и готовы были сдаться и довериться нам; на требование наше выдать пушки они очень охотно спустили со стены одно из своих орудий.

Вскоре после того стали появляться в лагере нашем персияне, выбегавшие из Хивы через обвалы в стенах и даже спускавшиеся со стен, в виду хивинцев, глазевших на нас, и в виду наших войск. Хивинцы не раз посылали им вдогонку пули, большей частью, впрочем, безвредные. Выходцы эти рассказывали, что в Хиве со времени отъезда хана господствуют большие беспорядки и в городе много пленных персиян и русских, которых собираются вырезать.

Как ни мало не правдоподобны были подобные рассказы, – в особенности показание относительно существования русских пленных, которые, как известно, были высланы ханом в Казалинск все, в числе 21 человека, тотчас же по получении в Хиве известия о выступлении наших войск к Хиве, – тем не менее эти сведения взволновали многих.

Генерал Веревкин, предполагая существование в городе двух партий: одной, склонявшейся к миру, и другой, желавшей войны, – в видах предупреждения беспорядков в самую минуту сдачи города, отдал приказание занять городские шах-абадские ворота и прилегающие к ним части стены путем переговоров, а если это окажется невозможным, то и силой оружия. Хивинские начальники, какие в то время находились на стенах, не соглашались на предложение открыть ворота, говоря, что теперь каждую минуту ожидается вступление в город туркестанского генерал-губернатора (ярым-падыша), для чего открыты хазараспские ворота, и все высшие власти ханства выехали уже к нему навстречу; народ тоже собирается у ворот; и что теперь не к кому обратиться. Факты эти и тогда казались вероятными и, как видно из последующего хода дел, вполне потом подтвердились, тем не менее приказание начальника требовало исполнения. Поэтому, наскоро исправив брешь-батарею на два орудия, измерили шагами расстояние до ворот, пробили ядрами ворота, и две роты с двумя ракетными станками заняли их и ближайшие к ним части стены. Неприятель не делал попыток к истреблению наших людей, пролезавших поодиночке в узкую пробоину. Таким образом, передовая стена Хивы была занята нашими войсками в то самое время, когда с противоположной стороны города выстраивались для вступления в открытые ворота войска Туркестанского отряда и та часть Кавказского и Оренбургского отрядов, которая во исполнение приказания главного начальника войск выслана была для занятия моста на арыке Полван-Ата.

29-го же мая, по окончательном занятии города войсками Туркестанского отряда, все силы наши, сосредоточенные в Хивинском ханстве, поступили под непосредственное начальство генерал-адъютанта фон-Кауфмана 1-го.

По распоряжению командующего войсками, действовавшими против Хивы, хивинский хан выслал вперед, по пути движения кавказских войск, нарочных с приказанием, чтобы жители попутных городов и селений исправили к приходу отряда мосты и дороги. Для указания пути в ханстве и оказания войскам всевозможного содействия, хан назначил состоять при начальнике отряда до Кунграда одного из своих чиновников, Роман-бая, и нескольких джигитов.

В 7 часов вечера 8 августа, накануне выступления отряда, кавказцы выстроились для прощания с командующим войсками. Генерал фон Кауфман обошел ряды войск, поблагодарил каждую часть за молодецкую службу и пожелал счастливого пути, а казакам, кроме того, – найти в своих домах все в полном благополучии.

Утром 9 августа, после напутственного молебствия, Мангишлакский отряд в составе 9 рот (в том числе 5 Апшеронских), 2 полевых и 2 хивинских орудий, отбитых Апшеронцами 28 мая, 4 сотен кавалерии и команд саперной и ракетной, выступил в поход.

По случаю счастливого окончания хивинского похода, 14 сентября, в день Воздвижения Креста

Господня, ровно через пять месяцев по выступлении из Киндерли первого эшелона в Хиву, отслужено было благодарственное молебствие и, при возглашении многолетия Государю Императору, из всех орудий произведен 101 пушечный выстрел. На месте совершения молебствия, при отправлении отряда в поход и по возвращении из него, по мысли отрядного священника Андрея Варашкевича, поставлена войсками и персиянами из камня большая пирамида в пять сажен высотой и на ней водружен большой деревянный крест. В пирамиду вставлена доска со следующей надписью:

14-го апреля 1873 года отряд кавказских войск под начальством полковника Ломакина: 9-я и 10-я линейные и 1-я, 3-я и 4-я стрелковые роты 81-го пехотного Апшеронского полка, 8-я рота 83-го Самурского полка, 1-я, 2-я и 3-я стрелковые роты 84-го пехотного Ширванского полка, взвод полевых орудий 2-й батареи 21-й артиллерийской бригады, команда 1-го кавказского саперного батальона, 3-я и 4-я сотни Дагестанского конно-иррегулярного полка, 4-я сотня Кизляро-Гребенского полка, 1-я сотня Сунженского полка, – выступил против Хивы. Хива занята 29 мая. Убитых и умерших 23 человека. Отряд возвратился из Хивы 12-го сентября 1873 года.

Его Императорское Высочество, Главнокомандующий Кавказской армией, в приказе своем благодарил всех чинов Мангишлакского отряда, от первого до последнего, за их доблестную службу. «Об отличном во всех отношениях состоянии войск Мангишлакского отряда, – говорилось в приказе, – их мужестве и храбрости в делах с неприятелем, бодрости и стойкости, с которыми переносили они все труды и лишения, их готовности, после утомительных переходов, тотчас встретить новую борьбу с враждебными силами природы, я получил несколько заявлений как от ближайшего их начальника, полковника Ломакина, так от начальника Оренбургского отряда генерал-лейтенанта Веревкина и от главного начальника всех экспедиционных в Хиве войск, генерал-адъютанта фон Кауфмана, благодарившего после занятия города Хивы от имени Государя Императора кавказские войска за их доблестную, молодецкую, честную службу. Относя столь блестящий поход совершенной Мангишлакским отрядом экспедиции к неусыпным трудам и попечениям командующего войсками Дагестанской области генерал-адъютанта князя Меликова, по приготовлению и снаряжению сего отряда, к отличной распорядительности, энергии и заботливости начальника отряда полковника Ломакина и всех их помощников в этом деле, равно к примерной, вполне соответствующей цели подготовке войск обучением и воспитанием, под наблюдением прямого их начальства – от командующего дивизией до субалтерн-офицера, наконец, к превосходному духу и неослабному рвению всех без исключения офицеров и нижних чинов свято исполнить долг службы и присяги, я с особенным удовольствием выражаю мою искреннюю признательность генерал-адъютанту князю Меликову и мою душевную благодарность полковнику Ломакину, всем вообще их сотрудникам в деле снаряжения отряда, всем начальникам войск, отдельных в отряде частей, и всем офицерам. Нижним чинам объявляю мое сердечное спасибо».




http://flibusta.is/b/613122/read#t16
завтрак аристократа

"Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев" (сост. А.В. Блинский) - 15

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2612795.html и далее в архиве



Покорение Средней Азии. Очерки и воспоминания участников и очевидцев


Л.А.Богуславский  из "Истории Апшеронского полка"





Покорение Хивинского ханства


Об истории Апшеронского полка. Апшеронцы в Хиве (продолжение)


Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2647944.html и  https://zotych7.livejournal.com/2650904.html





Отступление 12-й роты Апшеронского полка исполнено высокого трагизма и представляет собой пример высокой военной доблести. Прекрасное описание того нравственного и физического состояния, в котором находились люди этой роты во время движения, мы находим в рапортах командира роты, поручика Гриневича, которое и приводим целиком. «Я приказал, – пишет Гриневич, – выстроить роту и спросил у людей, знают ли они, что у них сухарей осталось дня на три – на четыре, менее фунта в день. Они отвечали, что знают. Тогда я сказал им, что нам надо отступить, на что я получил приказание начальника отряда. Чтобы отступить в Биш-акты, где нам дадут сколько угодно сухарей, круп, капусты, а также солонины не по фунту, а сколько съедите, нам надо спешить. Если во время движения будут падать солдаты, отберу у них оружие, обрежу пуговицы и, не останавливая роты, поведу ее далее. Я получил ответ: “Постараемся, ваше благородие”. Я назвал их молодцами, сказал, что смело на них надеюсь, и приказал сейчас же наливать бочонки и бурдюки водой. В 5 часов утра 18 мая приказал вьючить верблюдов. Положив больных и распределив рабочих по вьюкам, поздравил роту с походом; несколько пошутил с людьми, приказал песенникам петь песни и двинулся в поход. Об энергии песенников писать не буду; каждый может предположить, насколько они могли петь с душой на тощий желудок. Пройдя не более 17 верст, дежурный сказал мне, что один рядовой из евреев упал. Я находился в арьергарде. Правда, падение его на первой станции сильно потрясло мою душу; но я, не показывая виду, хладнокровно, не останавливая роты, приказал дежурному обрезать с упавшего пуговицы. Приказание это пронеслось громко, так что вся рота слышала. Дежурный усилил мое приказание: вместо того, чтобы обрезать пуговицы, он снял с него мундир. Не прошли и 15 шагов, как слышу умоляющий голос упавшего взять его. Я приказал посадить его на запасного верблюда, и рядовой этот, проехав верст 10, пошел пешком до самого привала. Привал был сделан в 10 часов утра 19-го числа. В этот день я видел сильную усталость в людях, но подкрепить их силы мне было нечем, так как на каждого из них оставалось только по одному фунту сухарей, и в первый день выступления я раздал им на руки по полуфунту, а остальное нужно было приберегать; на второй день дал по одной четверти фунта и на третий день столько же. Затем у меня еще осталось около пуда. 20-го числа я делал привал; люди отдыхали, и я прилег. Приходит фельдфебель и говорит, что меня просит умирающий солдат Ширванского полка. Я сейчас отправился к нему, но уже застал его в беспамятстве, так что он ничего не мог сказать и в присутствии моем кончился. Я приказал вырыть могилу, осмотрел его торбочку, но в ней, кроме одной грязной рубахи, ничего не оказалось.

Смерть его на роту сильно подействовала. Я старался всеми силами воодушевить ее, и рота повеселела. В это время фельдфебель доложил, что яма для покойника готова. Я приказал солдату, который находился при мне, вынуть мое чистое белье и надеть его на покойника. Затем выстроил роту; покойника опустили в могилу, покрыли его шинелью, а под голову положили его грязное белье; прочитали молитву и засыпали землей. Тотчас поднялся с привала. Долго я слышал говор роты о покойнике; но, вероятно, усталость заставила ее умолкнуть. 21-го числа, в 11 часов утра, пришел к колодцам, где отряд наш делал привал. Вся рота разбрелась искать сухарей. Некоторые нашли какие-то крошки сухарей, покрытые зеленью; но они их кушали с жадностью. В это время я начал делить своими руками последний пуд сухарей. При дележе я соображался с силами солдат: кого находил более слабым, тому давал большой сухарь, а кто был посильнее, тому давал поменьше. Правда, с жадностью смотрели на меня солдаты, что я их неправильно делю, но между тем каждый из них старался поскорее помочить свой сухарь в воде и съесть его. Я все следил за их движением и вижу, что они начали ложиться кое-где на отдых. У колодцев я пробыл до 5 часов вечера. В это время я выступил, и целую ночь был в движении. Во все время моего следования я находился в арьергарде, а субалтерн-офицер мой[19] с двумя проводниками – в авангарде. Лишь только поднялось солнце, я увидел высоты Камысты; в то же время увидели их и солдаты, и, как будто сговорясь, крикнули в один голос: “Ваше благородие, Камысты видны!” В ответ на это я им сказал: “Теперь, братцы, мы на родине, в Биш-акты отдохнем и поедим вдоволь”. Мне на это крикнули: “Борща, ваше благородие, с солониной и по два фунта сухарей!” Я ответил: “Больше дам, братцы”. Тут пошел по роте говор. Наконец, в 8 часов утра 22-го числа, у Камысты, при роте не было уже ни одного сухаря, и люди подкрепили свои силы надеждой в Биш-акты поесть борща с солониной. Не видя 24 года своей родины, едва ли я мог так обрадоваться ей, как обрадовался Камыстам. Я совершенно был покоен душой и с 9 часов утра спал до 3-х пополудни: я знал хорошо, что часть моя спасена. Люди шли неутомимо в течение четырех суток и сделали 185 верст. Это было сверх моих ожиданий. Я командую 12-й ротой шесть лет, но не настолько был уверен в ней, хотя и знал, что рота расположена ко мне, но боялся за силы людей. В 3 часа пополудни я выступил из Камысты. Люди шли торопливо, стараясь как можно скорее достигнуть Биш-акты. Через четыре часа мы были у ворот этого укрепления. Не доходя его версты полторы, я построил роту, душевно благодарил ее за поход и объявил ей, что так как мы совершили геройское отступление, то нужно придти в крепость героями, а потому: “Запевала вперед, песенники на правый фланг, начинай!” И вот, как теперь слышу, начали петь: “Слава русскому солдату с командиром-молодцом”. Но песенники пели настолько громко, что в 15 шагах едва ли можно было что услышать; зато барабан был натянут и сильно гремел. И вот мы с такой церемонией вступили в Биш-акты, где находились две роты: одна Апшеронского полка – 8-я, а другая – Ширванского полка. Первая предложила моей роте ужин, а вторая угостила водкой… Я получил под квитанцию несколько мешков сухарей и круп, и на ужин выдал по полфунта. Люди же, выпив после усталости по полчарке водки и поев давно невиданной ими горячей пищи, уснули по обыкновению на открытом воздухе мертвым сном. На другой день, часов в семь, пришел ко мне с докладом фельдфебель и отрапортовал, что в роте все обстоит благополучно, больных не имеется, но люди просят сухарей. Так как сухари находились около моей палатки, то я приказал сейчас же раздать в присутствии моем на завтрак каждому по полфунта, затем на обед, на полдник и на ужин было выдано по стольку же. Такая выдача по четыре раза в день малыми приемами производилась мной три дня, т. е. до тех пор, пока я не увидел, что люди пришли в себя и едят уже без жадности»[20].

30 мая рота Гриневича была передвинута в Киндерли, причем во время этого движения один человек умер.






15 мая соединенный Оренбургско-Кавказский отряд выступил с ночлега у Кара-байли с тем, чтобы в тот же день дойти до г. Ходжейли и занять его.

По полученным начальником отряда сведениям, неприятельские войска, направленные против отрядов, двигавшихся со стороны Кунграда, расположены были лагерем недалеко от места ночлега, у протока Карабайли, и только накануне прибытия сюда Оренбургско-Мангишлакского отряда отступили к Ходжейли, с намерением дать русским около этого города сражение.

Те же лазутчики сообщили, что сборище хивинцев, под предводительством узбека Якуб-бия, простиралось до 5 тысяч человек и состояло из конного и пешего ополчения, при нескольких орудиях, число которых определялось от 3 до 5. Конное ополчение составляли преимущественно узбеки и туркмены.

Когда войска отошли от места ночлега верст шесть, на правом берегу Аму показалась большая толпа народа. Не зная, что это за толпа и каковы ее намерения, генерал Веревкин остановил голову колонны и, на всякий случай, в то время, как начались переговоры с ней, приказал выдвинуться вперед четырем конным орудиям. На требование генерала и чтобы разобрать слова, которые выкрикивал переводчик Оренбургского отряда, с правого берега отделились два человека и вошли в воду; но по быстроте течения они не решились переплыть реку и, дойдя до ее середины, давали ответы на предлагаемые вопросы. Оказалось, что это были каракалпаки и никаких враждебных действий против русских предпринимать не намеревались. Такой ответ показался удовлетворительным, и начальник отряда приказал войскам продолжать движение вперед. Но не успела голова отряда отойти и версту от места переговоров, как каракалпаки открыли стрельбу по Апшеронским ротам, которые, встретив затруднения при движении по камышам, должны были свернуть на дорогу. Майор Буравцев немедленно вызвал несколько стрелков и приказал им отвечать каракалпакам. Перестрелка продолжалась всего только несколько минут: каракалпаки, не выдержав огня, скрылись в кусты и камыши, покрывавшие весь правый берег. Во время перестрелки ранены двое нижних чинов Апшеронского полка, из которых один, упав в реку, не мог быть спасен по быстроте течения и глубине воды. Таким образом, в Хивинском ханстве первыми пролили свою кровь Апшеронцы.

Пройдено уже было верст 15, а неприятеля на левом берегу Аму не замечалось; виднелись только следы его поспешного отступления: брошенные кошмы, циновки и проч. Наконец, около середины перехода, когда отряд вышел на более открытую местность, перед правым флангом появилась густая цепь всадников, поддерживаемая сзади довольно значительными массами конницы. Полковнику Тер-Асатурову, с сотней Дагестанского конно-иррегулярного полка, Кизляро-гребенской и сводной Терско-кубанской и ракетной командой, приказано было двинуться вперед и атаковать неприятеля; в то же время полковник Леонтьев с 3 сотнями и 2 ракетными станками, перейдя на правую сторону дороги, должен был, подвигаясь вправо, стараться одновременно с фронтальной атакой полковника Тер-Асатурова, охватить левый фланг неприятеля. Но хивинцы уклонились от принятия сражения, отступили к камышам и, по-видимому, старались вовлечь нашу кавалерию в рассыпной одиночный бой на закрытой местности; видя же, что цепь наших наездников постоянно может найти надежную опору в сомкнутых частях, следовавших за ней в полной готовности, неприятель продолжал отходить и ни разу не решился сразиться с дагестанцами и терскими казаками, упорно наседавшими на него. Приблизясь на 200 сажен к столпившейся массе всадников на левом неприятельском фланге, полковник Леонтьев выдвинул на позицию ракетный казачий взвод; после четырех пущенных ракет противник отступил, преследуемый всеми тремя сотнями. Хотя через полчаса хивинцы снова начали собираться, но брошенными 4 ракетами с дистанции 175 сажен снова принуждены были к отступлению.

Таким образом, то шагом, то ускоряя наступление и преследуя неприятеля, наша кавалерия незаметно далеко опередила пехоту и прошла от места ночлега 25 верст. Оставалось еще 5 верст до Ходжейли, где, по слухам, у неприятеля находилась пехота и артиллерия. Начальник отряда, предполагая, что хивинцы, заняв сады и предместья города, будут защищаться и постараются задержать дальнейшее наше наступление по узкой дороге, составлявшей дефиле между стенами домов и оградами садов, решил остановить кавалерию и выждать прибытия пехоты, которая усиленным маршем двигалась за головными частями отряда. Хотя последняя и подоспела вскоре, но так была утомлена безостановочным движением, что пришлось дать ей по крайней мере 1-часовой отдых. Как только отряд остановился, прекратил свое отступление и неприятель, и его всадники снова загарцевали перед правым флангом и с правой стороны отряда, а со стороны города хивинцы открыли по войскам из фальконетов совершенно, впрочем, безвредную пальбу.

По занятии предместий, лежавших к западу от города, множество невольников из персиян и афганцев начали выбегать к кавказским войскам. Несчастные, прося защиты, показывали следы цепей на руках, ногах и шеях. Командир 10-й роты Апшеронского полка штабс-капитан Хмаренко, по указанию выбежавших невольников, в течение не более получаса отыскал и освободил около 30 человек, прикованных цепями в самых скрытых местах домов.

После двухдневного отдыха, 18 мая, все войска выступили из Ходжейли, оставляя который, начальник отряда назначил из местных жителей главных должностных лиц для городского управления, с предупреждением, чтобы они свято исполнили принятые на себя обязательства к поддержанию порядка и спокойствия в городе и обеспечению сообщений отряда с тылом, грозя в противном случае жестоким и неумолимым наказанием городу, если бы наш чапар или какая-либо команда подверглись враждебным действиям населения.

Дорога к Мангыту, по которой тронулись войска 20 мая, шла первые десять верст камышами, затем незаметно поднималась на слегка возвышенное обширное плато. Вдали, верст за пять впереди, виднелась цепь песчаных холмов, а впереди их гарцевала густая конная цепь неприятельских всадников, поддерживаемая сзади сильными конными же группами. Скат холмов, обращенный к отряду, и вершины их, казалось, были сплошь покрыты всадниками.

Благодаря ровной и удобной местности, войска двигались широким фронтом. По дороге, колонной в два орудия, двигались конная батарея и пеший артиллерийский взвод Мангишлакского отряда. Правее дороги шли: две терско-кубанские и дагестанская сотни с ракетной командой; за ними – пехота в двух колоннах, причем правую составляли пять рот Апшеронского полка под начальством майора Буравцева. Левее артиллерии направлялись: одна уральская и две оренбургских сотни с ракетной командой, за ними – оренбургский линейный батальон. Обоз следовал отдельно, под прикрытием пяти рот и двух сотен, при двух пеших орудиях.

Кавалерия и конная артиллерия, при которых ехал отрядный штаб, не сообразуя своих движений со следовавшей сзади пехотой, значительно ушли вперед, так что в первый момент встречи с неприятелем можно было противопоставить ему только эти войска. Не доходя верст трех до упомянутой выше цепи холмов, стало заметно, что неприятель намеревается предпринять нападение: передовая цепь его всадников, раздавшись вправо и влево, стала обскакивать фланги нашей кавалерии. Скоро обозначилось, что главные усилия хивинцев направляются на левый фланг и частью на центр кавалерийского отряда. Кавалерия остановилась и развернулась, батарея снялась с передков; кавказским сотням велено было податься несколько вперед для атаки неприятеля, во фланг и тыл, в то время, когда он устремится против трех сотен, находившихся левее батареи. Но не успели кавказские сотни приступить к исполнению отданного им приказания, как неприятель бросился с громким криком и гиканьем на три левофланговые сотни, которые встретили его огнем спешенной оребургской сотни и атакой одной уральской. Неприятель, не ожидавший встретить дружный и меткий залп, тотчас же повернул назад, преследуемый казаками. После того хивинцы, сгруппировавшись перед фронтом конных частей, остановились на холмах в выжидательном положении. Массы же их, бывшие по сторонам, обскакав кавалерию, устремились на фланги пехотной колонны и на обоз, стараясь в то же время прервать сообщение между ушедшими вперед кавалерией и пехотой. Наши головные части также остановились в ожидании прибытия пехоты, для ускорения которой посылались приказание за приказанием, между тем как сгруппировавшийся на холмах против кавалерии неприятель принужден был несколькими удачными выстрелами конной батареи скрыться за холмистый кряж.

Пехотная колонна, оставшаяся под начальством полковника Ломакина, ускоренным шагом спешила к месту действия. Атаки неприятеля, направленные против флангов пехоты, легко были отбиты огнем и нисколько не задержали ее движения; точно так же остались без успеха и нападения неприятельской конницы на обоз. Как только выяснилось, что главную часть своих сил неприятель направляет мимо левого фланга, на обоз, то из Апшеронской колонны выдвинулись 9-я и 10-я роты под начальством майора Аварского и взвод 2-й батареи 21-й артиллерийской бригады, которые, развернувшись почти параллельно дороге, составили с левофланговой колонной тупой угол и меткими орудийными выстрелами и ружейными залпами отразили нападение. Не успев ничего сделать против верблюжьего обоза, неприятель атаковал колесный обоз, состоявший из офицерских повозок, казачьих каруц, батальонных и лазаретных фур, двигавшийся по дороге в некотором расстоянии впереди верблюдов, под прикрытием 25 человек саперной команды, батальонного караула от 1-го Оренбургского линейного батальона и людей от разных частей, находившихся при повозках. Но и здесь, несмотря на стремительность натиска, неприятель потерпел полнейшую неудачу. Во время рукопашной схватки, происшедшей в колесном обозе, у нас убиты два казака.

С приближением пехоты, головные части отряда двинулись вперед и заняли впереди лежащие холмы. Неприятель еще несколько раз бросался на войска с большой смелостью и неоднократно подскакивал шагов на 150 к стрелковым цепям; но когда выставили на позицию 4 орудия и открыли из них огонь – хивинцы отступили с высот и направились частью в Мангыт, частью же заняли туркменский кишлак, расположенный вправо от дороги. Войска, продолжая центром и левым флангом боевого расположения движение к городу, правым флангом (Апшеронские роты) направились к туркменским жилищам для выбития засевшего там неприятеля, который, не выждав приближения русских, быстро отступил к городу. Для разорения туркменского кишлака и для преследования хивинцев, ушедших отсюда, направлены были кавказские сотни. Остальные войска обоих отрядов двинулись к городу двумя колоннами: правая – из роты Ширванского, роты Самурского полков и 2-го Оренбургского линейного батальона – вступила в Мангыт через северные ворота, а левая – из Апшеронских рот, при которых находился начальник Мангишлакского отряда – вошла в город через северо-восточные.

У городских ворот генерала Веревкина встретила депутация, объявившая, что город не намерен защищаться и жители никакого участия в деле под Мангытом не принимали. Генерал Веревкин обещал депутации, что если город безусловно отдастся на волю победителей, мирно встретит войска и исполнит все, что ему будет предписано, то ничего из достояния жителей не тронется и жизни их даруется пощада. Затем, приветствуемая мангытцами, колонна беспрепятственно начала проходить через город; по-видимому, ничего не предсказывало печальной судьбы Мангыта, постигшей город в тот же день, спустя несколько мгновений, после того как голова отряда вышла из черты городских предместий. Хотя в отряде и господствовало мнение, что жители Мангыта – большей частью узбеки – принимали участие в военных действиях против нас, тем не менее, как ни были сильно все возбуждены против неприятеля, покорность горожан избавляла их от мести. Не подай сами жители повода разразиться сдерживаемой дисциплиной злобе солдат, дело обошлось бы без кровопролития и страшных сцен, разыгравшихся на улицах Мангыта и всегда неизбежных при военной расправе. Дело началось с того, что по небольшой саперной команде, оставленной для исправления моста через арык, проходивший перед городской стеной, после переправы через него артиллерии, была открыта со стены города пальба, которая, не причинив вреда рабочим, повлекла за собой избиение виновников безумной попытки оказать нам сопротивление.

В то же время части войск правой колонны, входившие в город, не только слышали выстрелы, но, будучи сами встречены ружейным огнем из некоторых домов, бросились разламывать подозрительные здания. Найдя там взмыленных и усталых лошадей, обличавших участие хозяев в деле, войска расправились с ними, как подсказывало им их возбужденное состояние. Как раз в это время начал втягиваться в город обоз. Пыль, которую он поднимал, а равно движение по узким и кривым улицам затрудняли надзор за всеми людьми, бывшими при верблюдах и при повозках; вследствие чего нестроевые нижние чины, солдаты и казаки, джигиты, чапары, верблюдовожатые и персияне рассыпались по домам для баранты, превратившейся скоро в грабеж и убийство. От неразлучных с этим беспорядков вспыхнул пожар. Генерал Веревкин, узнав о насилиях, производимых в городе людьми, шедшими при обозе, для принятия энергичных мер к прекращению грабежей, убийств и беспорядков, послал туда сильные патрули при офицерах, благодаря усилиям которых удалось, наконец, восстановить тишину и порядок в городе и в обозе; тем не менее, около 400 трупов были последствием неурядицы, вызванной главным образом самими жителями, открывшими пальбу по войскам. Что касается до движения через Мангыт левой колонны, то она подошла к городу в то время, когда уже там раздавались выстрелы. Полковник Ломакин, встреченный жителями совершенно мирно, но, слыша перестрелку в городе, решился на движение через город только тогда, когда подтянулись все части левой колонны. Затем, построив из них одну общую колонну, начальник отряда с музыкой и в порядке провел войска через Мангыт совершенно беспрепятственно и без всяких случайностей.

По донесениям лазутчиков, 22 мая отряду предстояло большое столкновение с хивинцами, собравшими большие силы и намеревавшимися атаковать войска перед Янги-Яном, где местность представляла много удобств для внезапных нападений, в особенности для действий против обоза, которому весь переход предстояло тянуться в одну линию, по дороге, представлявшей непрерывное дефиле, образованное домами, садами, изгородями, заборами и арыками. Поэтому отряд с места ночлега двинулся в полной готовности встретить неприятеля: шесть конных орудий шли по дороге; правее их двигался сводный батальон (из Ширванских и Самурских рот), левее – Оренбургский линейный батальон – оба в ротных колоннах. За флангами пехоты следовали 4 сотни, по две за каждым: левофланговые сотни – уральская и оренбургская, правофланговые – кавказские. В общем резерве и для прикрытия колесного обоза, шедшего впереди верблюдов, назначены были: 9-я линейная, 3-я и 4-я стрелковые роты Апшеронского полка, 2 пеших орудия 21-й артиллерийской бригады под начальством майора Буравцева и 2 сотни под начальством подполковника Скобелева. В прикрытии верблюжьего обоза находились: 1-й Оренбургский линейный батальон, 10-я линейная и 1-я стрелковая роты Апшеронского полка, 6-я оренбургская и 1-я уральская сотни и два пеших орудия, под командой полковника Новинского. Едва отряд вытянулся и отошел версты две от ночлега, как со всех сторон стали показываться неприятельские всадники; постепенно увеличиваясь в числе, они делались смелее и смелее и, наконец, начали наседать на фланги расположения войск; но все попытки неприятеля задержать движение были отражены и отряд продолжал путь безостановочно. Потерпев неудачу в открытом нападении, неприятель решился задержать следование войск огнем из-за закрытий. Это был первый случай подобного образа действий, и, по-видимому, на него решились не мгновенно, а обдумав заранее, судя по тому, что во многих домах и стенках, мимо которых шла дорога, были проделаны бойницы. Однако неприятель и тут не сумел воспользоваться преимуществами, предоставляемыми ему местностью. Недолго он удерживался за закрытиями: сделав на воздух несколько торопливых выстрелов и не выждав даже приближения цепей, он поспешно выходил из-за закрытий и ретировался. Только в одном из небольших кишлаков, окруженном густым садом и находившимся у самой дороги, засели несколько человек и, подпустив нашу цепь, открыли пальбу с расстояния 25 шагов по свите генерала Веревкина; но пальба эта не причинила никому вреда и вслед за тем неприятель быстро исчез из кишлака.

Пройдя около 10 верст, войска вступили на открытое место; здесь неприятель собрался и приготовился атаковать отряд по выходе его из садов. Как только показалась стрелковая цепь, хивинцы перешли в наступление. Стрелки остановились на опушке садов и открыли частый огонь, заставивший противника отхлынуть; вскоре вышли из садов на открытое место и остальные части отряда. Частый огонь пехоты и артиллерии, открытый с близких дистанций по конным массам неприятеля, произвел в них большие опустошения и заставил скопище очистить равнину. Колонна продолжала движение и остановилась на привал у кладбища Удот. Чувствовалась настоятельная потребность в отдыхе, потому что люди сильно утомились движением по пересеченной местности и, кроме того, необходимо было дать подтянуться обозу, который, вследствие узости дороги и беспрестанных переправ через арыки, шел медленно, очень растянулся и, одновременно с нападением на боевые части отряда, тревожился неприятелем. Атаки на обоз были особенно часты и велись энергично, под покровительством благоприятной для того местности. Хотя при нападениях хивинцам и удалось достигнуть нескольких частных успехов, но вообще они несли поражение, несмотря на то что поспевать прикрывавшим обоз войскам на атакованные пункты было весьма затруднительно, так как им приходилось по нескольку раз проходить одно и то же пространство для отражения возобновлявшихся нападений, поддерживать порядок в обозе и помогать верблюдам и повозкам при переходе через различные препятствия. Оренбургские казаки также не отставали от своих кавказских товарищей. Потери наши 22 мая заключались: в убитых – 1 унтер-офицере Апшеронского полка и 5 казаках, раненых – 1 рядовом и 2 казаках, и 6 лошадях, выбывших из строя; кроме того, изрублено неприятелем несколько арбакешей из местных жителей, нанятых для перевозки продовольствия Мангишлакского отряда, и отбиты три арбы с провиантом и два верблюда с вьюками. Из числа потерянных вьюков один принадлежал инженерному парку, и часть вьюка состояла из ящика с мостовыми болтами, ключами, гвоздями, инструментами плотничьими и частью кузнечными – словом с самыми необходимыми вещами при сборке моста. Такая потеря тем более была чувствительна, что не дальше как на другой день встретилась надобность в этих вещах при наводке моста через Клыч-Нияз-бай.

Сделав 16 верст, отряд остановился на ночлегу селения Янги-ян. Несмотря на такой незначительный переход, войска дошли до ночлега только в 4 часа пополудни, а обоз прибыл уже вечером.

Потери неприятеля в деле под Янги-яном, сравнительно с нашими, надо полагать, были весьма велики, судя по тому что в тот день ему часто приходилось попадать под огонь пехоты, в особенности при нападении на обоз, где стрельба производилась почти в упор. Более других имела случай отличиться и поразить неприятеля 1-я стрелковая рота Апшеронского полка капитана Усачева, прикрывавшая верблюжий транспорт. Много неприятельских трупов осталось разбросанных на равнине перед Янги-Яном, в садах и по арыкам; в точности же определить как цифру потери хивинцев, так равно и число сражавшихся неприятельских войск весьма трудно, хотя по сведениям, добытым от жителей, силы неприятельские простирались до 10 000 человек; впрочем, цифра эта весьма гадательна.

По той энергии, которую неприятель обнаружил 22 мая, можно было заключить, что хивинцы предполагали дать русским войскам под Янги-Яном решительный отпор, так как, по-видимому, они все еще не падали духом, верили в свои силы и надеялись, выставив против нас многочисленное скопище, заградить нам путь. На случай, если бы не удалось задержать наш отряд, у них была попытка вступить в мирные переговоры, для чего следовавший при их войсках ханский посланец должен был ехать в лагерь отряда и вручить его начальнику письмо от хана. Действительно, как только войска стали располагаться на ночлег, на аванпосты явился с небольшой свитой какой-то важный хивинец с просьбой о допуске его к генералу Веревкину, которому он имел передать ханское письмо. В письме этом, «достопочтенному могущественному и любезному лейтенанту губернатору», выражалось прежде всего удивление хана о причинах вторжения русских в его владения, так как никаких предлогов для враждебных действий, по его мнению, не существовало. Он никак не мог понять, чтобы пять или десять человек русских, бывших в Хиве и живших там, по дружбе, безобидно, и к тому же отпущенных на родину, могли послужить предлогом для войны. Затем хан, уведомляя о вступлении в сношения с генералом Кауфманом, просил генерала Веревкина остановить дальнейшее движение на три дня и выяснить условия для заключения мира, подобно тому, как сделал Туркестанский генерал-губернатор, остановившийся в Таш-Саки и обязавшийся пробыть там три дня в ожидании исхода переговоров[21].

Генерал Веревкин, согласно полученной им на этот предмет инструкции, словесно отвечал посланному, что, не имея полномочий вести переговоры, он не считает себя вправе остановить войска без приказания генерала Кауфмана.

Вследствие полученных в тот же день слухов, что Туркестанский отряд занял уже несколько дней тому назад Хазарасп и направляется к Хиве, генерал Веревкин решился изменить первоначальный план движения на Новый Ургенч и идти, для соединения с генералом Кауфманом, прямо на Хиву, через города Кять и Кош-купырь, рассчитывая прибыть туда одновременно с войсками туркестанскими. К такому решению склоняли генерала Веревкина: 1) отступление самого неприятеля в направлении к Хиве и 2) удобство для движения войск по прямой дороге, как менее пересеченной, сравнительно с кружным путем через Новый Ургенч.

На стоянке у города Кята было получено письмо от генерал-адъютанта фон Кауфмана, помеченное 21 мая. Из этого письма усматривалось, что Туркестанский отряд 16-го числа находился около уроч. Ак-Камыша и, после предпринятой того же числа рекогносцировки, генерал Кауфман начал переправу у Шейх-Арыка на левый берег Аму-Дарьи. В то время, когда писалось письмо, больше половины отряда уже переправилось и войска приступили к формированию обоза из арб для дальнейшего похода к Хиве через г. Хазарасп. Таким образом, слух о занятии г. Хазараспа туркестанским отрядом не подтвердился. В ответ на полученное письмо, генерал Веревкин, уведомляя генерала Кауфмана о положении дел в отряде и о последних действиях с неприятелем, прибавил, что он двинется к Хиве, в окрестностях которой остановится и будет ожидать дальнейших приказаний от главного начальника войск хивинской экспедиции.





http://flibusta.is/b/613122/read#t16