Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

завтрак аристократа

Последний рыцарь Германской империи: как Роммель был любимцем Гитлера, а потом тот

приказал ему отравиться





Алексей ФИЛИППОВ

17.11.2021

Последний рыцарь Германской империи: как Роммель был любимцем Гитлера, а потом тот приказал ему отравиться




Эрвин Роммель родился 15 ноября 1891-го, сто тридцать лет назад.



В 1941-м, выступая в Палате общин, Черчилль сказал: «Мы имеем перед собой весьма опытного и храброго противника и, должен признаться… великого полководца». В том же 1941-м о генерал-лейтенанте Роммеле, командовавшем Африканским корпусом, говорилось и в приказе британского главнокомандующего на Среднем Востоке:

«Существует реальная опасность, что наш друг Роммель станет для наших солдат колдуном или пугалом. О нем и так уже говорят слишком много. Он ни в коем случае не сверхчеловек… Даже если бы он был сверхчеловеком, было бы крайне нежелательно, чтобы наши солдаты уверовали в его сверхъестественную мощь».

В Африке англичане малыми силами разгромили огромную итальянскую армию, на одного убитого англичанина приходилось около 70 погибших или взятых в плен итальянцев. В феврале 1941-го в Триполи начал высаживаться африканский корпус Роммеля, и вскоре все изменилось. Англичане терпели поражения. Несмотря на неравенство сил, в июле 1942-го немецкие танки были в ста километрах от дельты Нила. Под угрозой был Суэцкий канал, а с ним и вся английская логистика. В апреле 1941-го войска Роммеля взяли в плен командующего британской армией «Нил» и еще четырех генералов – это напоминает о том, что в 1941-м происходило на советско-германском фронте.

Роммель оказался дерзким, предприимчивым, непредсказуемым военачальником, мастером маневренной войны. Танкисты и мотострелки из немецкого Африканского корпуса были превосходно обучены и высокомотивированы. Им противостояла не Красная армия, как считается, ослабленная репрессиями и плохо организованная, а сохранившая традиции Первой мировой и высококвалифицированный офицерский корпус, привыкшая побеждать, лучше вооруженная, превосходящая немцев числом английская. Результаты в 1941-м были такими же: Роммель бил англичан так, что те не успевали уворачиваться.

Возможно, главной причиной происходящих в 1941-м с РККА катастроф была не слабость советских войск, а исключительная сила немцев, соединившая интеллектуальные традиции старого германского генштаба, прусскую офицерскую выучку и фанатизм молодых солдат, веривших в Гитлера. Роммелю повезло: он смог проявить свой полководческий талант и продемонстрировать остроту имевшегося в его распоряжении оружия не замарав себя военными преступлениями. На советско-германском фронте ему бы это не удалось.

Там отличились зверствами не только убежденные нацисты, вроде генерал-фельдмаршала Вальтера Рейхенау. Военные преступления совершали и приличные люди, такие, как генерал-полковник Готхард Хейнрици. Он не вступил в НСДАП, терпеть не мог Гитлера, его жена была наполовину еврейкой. К тому же Хейнрици был глубоко религиозным человеком. Но – особенно в первой половине войны — его подчиненные жгли и вешали, и он принимал это как должное. Расчеловечиванию способствовали и резко снизившие предел допустимого зверства СС, и то, что немцы очутились в ином, чуждом им мире. К зверствам подталкивали и ожесточенное сопротивление Красной армии, и непонятный быт «туземцев», да и само пугающее, безбрежное, как море, русское пространство. К тому же захватчики не вполне адекватно воспринимали чужую реальность: в своих записках, позже изданных под названием «Заметки о войне на уничтожение» Хейнрици писал, что на зданиях русских городов повсюду видны желтые звезды Давида. Судя по всему, так он увидел пятиконечные красные звезды…

А Роммель мог вести войну в старом, рыцарском духе. В Африке айнзацкомандам СС делать было нечего, там эсесовцы не отметились зверствами. Нацисты считали англичан расово близким народом, воевать с ними Гитлер не хотел. У него были и личные причины относиться к англичанам с симпатией. Гитлер считал, что во время Первой мировой, двадцать восьмого сентября 1918-го, около французской деревни Маркуан, его пощадил английский солдат. Тот заметил ковылявшего к своим безоружного и раненого немца, и опустил винтовку. Перед тем, как уйти, ефрейтор Гитлер помахал англичанину рукой, в ответ тот кивнул. В том же 1918-м, в захваченных после атаки вражеских окопах, Гитлеру попалась английская газета: в одной из заметок говорилось, что рядовой Генри Тэнди награжден крестом Виктории. В газете была и фотография. Гитлер узнал своего спасителя, вырезал заметку, и много позже, в 1938-м, просил английского премьера Чемберлена передать Тэнди лучшие пожелания и благодарность.

«Этот человек был так близок к тому, чтобы меня убить! В ту минуту я подумал, что никогда больше не увижу Германию. Провидение спасло меня от дьявольски точного огня этих английских мальчиков!»

В 1940-м, когда Тэнди стоял у своего разбомбленного дома в Ковентри, к нему подошел журналист, и спросил, не жалеет ли он о своем давнишнем поступке. Тот развел руками: «Это случилось по божьему попущению. Если бы я только знал, кем он окажется!»

Роммелю никто не мешал побеждать на рыцарский манер. Он был любимцем Гитлера, стал генерал-фельдмаршалом. Тем не менее, четырнадцатого октября 1944-го Роммеля вынудили принять цианистый калий. Его объявили погибшим в автомобильной катастрофе и похоронили с воинскими почестями. Во время похорон был объявлен национальный траур.

Считается, что Гитлер не простил Роммелю причастность к покушавшимся на его жизнь заговорщикам. Двадцатого июля 1944 года полковник граф Клаус Шенк фон Штауффенберг пришёл на совещание в ставку Гитлера «Вольфшанце» с портфелем, в котором была взрывчатка. В Африканском корпусе Роммеля фон Штауффенберг потерял левый глаз, кисть правой руки и два пальца на левой — и все же сумел активировать детонатор. Штауффенберг вышел из комнаты за пять минут до взрыва, после этого один из офицеров споткнулся о портфель, и отодвинул его в сторону. Гитлера спасло и это, и то, что совещание проходило не в подземном бункере, а в легком деревянном браке. Все же он получил сто осколков в ноги, у него была выдвинута рука, повреждены барабанные перегонки, рассечено лицо. Вскоре после этого заговор был разгромлен, начались аресты и казни. В тюрьме Плетцензее среди прочих повесили фельдмаршала (второй отравился, не став ждать ареста), девятнадцать генералов, двадцать шесть полковников, двух послов, одного министра, трех государственных секретарей, начальника полиции Берлина и шефа криминальной полиции Рейха.

О том, кто выдал Роммеля, и в какой степени он был связан с заговорщиками, историки спорят до сих пор. Возможно, военный трибунал не стал бы исключать его из вермахта, и Роммеля не предали бы народному суду — такой прецедент был. Возможно и то, что Гитлер не простил своему любимцу неверности . Тот предал, и должен был умереть, какова бы ни была его вина.

Гитлер никогда не доверял генералам. Они, конечно, хотел реванша за поражение в Первой мировой и унижение Версальского мира, но при этом были профессионалами, трезво оценивали перспективы будущей войны, и тоже не любили своего фюрера. Со стороны же немецкий генералитет казался самой реакционной силой Германии. В июле 1941 Сталин верил, что война может начаться после устроенной генералами вермахта провокации, а сам Гитлер ее не хочет — дезинформация немецкой разведки совпала с предрассудками вождя.

И перед тем, как Гитлер ввел войска в Рур, и во время Судетского кризиса, и перед вторжением в Польшу влиятельные военные были готовы совершить переворот: шла подготовка, налаживались контакты с Западом. Но Англия и Франция все время уступали, а у Гитлера все получалось. Он взял реванш за унижения Версальского мира, восстановил Рейха, объединил в одном государстве всех немцев. Он раздавил давнего врага, Францию, привел немецкие армии под Москву — его популярность в армии и стране была невероятна, выступление против него казалось самоубийством. Только оказавшись перед лицом поражения, военные решили выступить против Гитлера. Но их мало кто поддержал: одних расстреляли, других повесили, а генерал-фельдмаршалу Роммелю пришлось принять яд.

Войну в Африке вермахт проиграл — Роммель предлагал эвакуацию, в ответ Гитлер заменил его на другого генерала. Он воевал против союзников в Нормандии, и наверняка проиграл бы и там. Вместе с Германией Гитлера умерло то, что было много старше нее: пугавшие весь мир милитаристский прусский орднунг, воинский этос и беспокойный рыцарский дух. Такие люди, как Роммель, были воплощением этих качеств — они не только умели, но и любили воевать.

Война были их призванием. Благодаря их предшественникам возник Второй Рейх, Германская империя кайзеров, проникнутая милитаристским духом, готовая противостоять всему миру страна. ФРГ все это глубоко чуждо. Разные стороны германского духа испокон века воплощали поэт, философ, бюргер и воин — а сейчас бюргер остался один.

В результате наш мир стал менее интересным, но куда более спокойным местом.



https://portal-kultura.ru/articles/history/336681-posledniy-rytsar-germanskoy-imperii-kak-rommel-byl-lyubimtsem-gitlera-a-potom-tot-prikazal-emu-otrav/
завтрак аристократа

Наринэ Абгарян из книги "Всё о Манюне" - 6

Начальные главы можно посмотреть в архиве с 7 по 12 февраля сего года.





Глава 6. Манюня – снайпер, или Мамам-папам девочек посвящается

Пролог






У папы появилось двуствольное ружье ИЖ-27, настоящее, с которым можно ходить на кабана. Автор дуб дубом в охотничьих делах, так что знающим людям не возбраняется покрутить пальцем у виска, но, насколько помнится автору, с ИЖ-27 все-таки ходили на кабана. Или на какого-нибудь другого среднерогатого скота. Кажется.

Ружье отцу презентовал благодарный третий секретарь нашего райкома за исключительной красоты искусственную челюсть червонного золота.

Папа честно пытался отговорить этого безумного человека от затеи вырвать себе здоровые зубы и украсить рот переливающимся золотом, но тот стоял на своем.

– Ты понимаешь, доктор, – объяснял он отцу, – я недавно из Москвы вернулся, был на очередном пленуме ЦК, там большая часть делегатов союзных республик щеголяли с золотыми зубами!!! А я чем хуже, у меня что, золота мало???

Видимо, золота у третьего секретаря райкома было действительно немало, потому что папа сделал золотые коронки не только ему, но еще и его жене, теще, матери и дяде. В благодарность за проделанную работу сановный пациент преподнес папе ИЖ-27.

Папа трясся над ружьем как скупой рыцарь над своими сундуками. Вел с ним долгие душещипательные беседы.

– Когда-нибудь, – говорил он своему новому другу, – у меня родится сын, и мы с ним вдвоем пойдем на кабана!

Но пока сыном и не пахло, поэтому отец выезжал на охоту с друзьями. Возвращался он домой, как ни странно, в целости и сохранности, навеселе, с ружьем наперевес и пустой охотничьей сумкой за плечом. За всю свою охотничью карьеру отец убил одну мелкогабаритную ворону, и то потому, что она зловеще каркала над нашими горе-охотниками, когда те пытались культурно отдохнуть после трехчасового безрезультатного прочесывания леса.

– Она каркала и каркала, ну я и выстрелил наугад, чтобы попугать ее, – рассказывал потом отец, – а ворона возьми и свались нам на голову!

При возвращении с охоты папа первым делом тщательно прятал ружье. Заходил он домой на цыпочках, в надежде, что дети его не услышат, но куда там! Мы сразу выбегали ему навстречу и вешались гроздьями ему на шею. «Хватит, хватит», – нарочито хмурился папа. Ружье предательски выглядывало из-за его плеча.

Конспиративно ссутулившись, отец пятился в сторону своей спальни, нашаривал дверную ручку, при этом смотрел на нас грозно выпучимшись, заползал задом в комнату и тщательно запирал дверь. Папа пребывал в счастливой уверенности, что никто, кроме него, не знает, где он прячет ружье.

Хех, папа плохо знал своих дочерей!

Как только за ним закрывалась дверь, мы сбивались в стайку и, затаив дыхание, подслушивали. Далее раздавался один и тот же, наработанный годами, звукоряд.

Бум!

– Это он поставил стул под антресоли, – волновались ряды преданных слушателей.

Хрясь!

– Ага, встал на стул и ударился головой о выступ.

Шур-шур-шур!

– Заворачивает ружье в газеты и прячет за одеяла, – удовлетворенно констатировали мы.

Бах! Бах! – захлопнул дверцы антресолей.

Плюх, – спрыгнул со стула (умильный вздох).

К моменту, когда папа, переодетый, выходил из спальни, наш след уже давно простывал.

Когда родители куда-то уезжали, мы часто забавлялись тем, что доставали папино ружье и по очереди перезаряжали его. При этом одна из девочек всегда стояла на стреме, чтобы сообщить о внезапном появлении родителей.



Завязка



Напротив нашего дома, через улицу Ленина, на счастливом расстоянии в триста метров (почему счастливом, поймете по ходу действия), окна в окна с нашей квартирой проживал мой классный руководитель и по совместительству физрук Мартын Сергеич. Мартын Сергеич был известным на весь город стукачом. Люди за спиной пренебрежительно называли его кагэбэшной шестеркой. В течение рабочей недели Мартын Сергеич вел наблюдение за учителями и старшеклассниками и делал заметки в блокноте, а потом бежал куда надо с подробным докладом. «Аж пыль столбом стояла, когда он мчался в КОНТОРУ», – презрительно кривила мама губы, рассказывая отцу об очередном кроссе Мартына Сергеича.

Я ненавидела его всей своей неокрепшей одиннадцатилетней душой. Мартын Сергеич имел обыкновение на уроке физкультуры поглаживать девочек по спине и нашептывать на ухо разные замечания типа: «Тебе, Алиханян, неплохо уже лифчик купить, а то грудь выросла и трясется при беге» или «Тебе, Шаапуни, надо бы шортики свободного кроя, а то эти практически обтягивают ягодицы».





Манюня, хотя и училась в другой школе, из дружеской солидарности ненавидела физрука не меньше, чем я. Когда она оставалась у нас с ночевкой, вечером неизменно подходила к окну, щурилась и презрительно цедила сквозь зубы:

– У этого козла в окнах уже горит свет!

Когда жена Мартына Сергеича вывешивала стирку на просушку, мы зорко выискивали белье МС и злорадно его высмеивали.

– Смотрите, – покатывались мы со смеху, – Мартын-то, оказывается, носит огроменные семейники, они уж точно не обтягивают ему ягодицы!!!



Кульминация



Как-то в праздники мама с папой и младшими сестрами поехали в гости к папиному коллеге. Дома остались я, Манюня и моя сестра Каринка, та еще штучка. С Каринкой можно было спокойно идти в бой, она любого дворового мальчика могла искалечить шипящим куском карбида или довести до слез издевками. К Каринке мы испытывали смешанное чувство любви, гордости и страха.

Остаться дома одним было для нас неимоверным счастьем. Какое-то время мы забавлялись тем, что ковырялись в маминой шкатулке с бижутерией. Потом перемерили все ее наряды и туфли, перемазались ее косметикой и надушились всеми духами. Для пущего аромата Манька сбрызнула нас освежителем воздуха «Лесная ягода». Амбре, которое мы источали, могло скопытить вполне боеспособную роту пехотинцев.

Когда зубодробительный марафет был наведен, мы решили сообразить светский раут на троих. Сварили кофе, притащили сигареты, долго искали индийские курительные палочки, но мама их куда-то упрятала. Ничтоже сумняшеся подпалили сухие колоски камыша в маминой икебане.

Сели пить кофе. С первой же затяжки мы закашлялись, с первого же глотка нас чуть не вывернуло. Раут не оправдал наших ожиданий. Мы вылили кофе, спустили недокуренные сигареты в унитаз, проветрили кухню.

Вышли на балкон явить миру нашу неземную красоту.

Но покрасоваться нам не удалось. Напротив, на своем балконе, сидел Мартын Сергеич и читал газету. У нас сразу испортилось настроение.

– Давайте мы сконцентрируем всю ненависть в наших глазах и высверлим в его голове дырку, – предложила Манюня.

Мы принялись сверлить Мартына Сергеича взглядом, полным ненависти, но долгожданная дырка никак не высверливалась. Физрук потянулся, сладко зевнул и почесал себя в живот. Мы разочарованно вздохнули.

Тогда Каринка внесла новое рацпредложение: а давайте, говорит, мы в него выстрелим из папиного ружья!

– А давайте, – всколыхнулись мы с Манькой и бросились наперегонки за ружьем. Вытащили с антресолей и притащили на балкон. Каринка уже заняла огневую позицию на полу за решеткой. Мы подползли к ней на брюхе и передали ружье.

– Зарядили? – грозно прошипела Каринка.

– Издеваешься! – возмутились мы.





Каринка заграбастала под себя ружье, долго прицеливалась и наконец выстрелила.

Раздался негромкий хлопок, мы выглянули из-за балконной решетки.

Мартын Сергеич сидел не шелохнувшись.

– Дай мне! – Манюня вырвала ружье из рук Каринки. – У меня глаз меткий, я его вмиг свалю!

Манька с минуту елозила пузом по полу, выбирая единственно правильную огневую позицию. Боевой чубчик ирокезом топорщился над ее лбом. Затаив дыхание, она долго прицеливалась, потом зачем-то зажмурилась, отвернулась и выстрелила.

Мы прождали несколько секунд и воровато выглянули из-за перил.

Балкон напротив был пуст!!!

– Я его убила, – выпучилась Манюня, – я его убила!

Мы по очереди отползли задом в дом и закрыли балконную дверь. Щелкнули затвором, ружье выплюнуло горячие гильзы. Мы выкинули их в мусорное ведро. Потом изорвали в клочья новый номер «Литературной газеты» и прикрыли гильзы.

Боевой запал не иссякал. Содеянное смертоубийство сплотило нас в грозный триумвират. Мы походили какое-то время по квартире с ружьем наперевес.

Мне было обидно, что Манюня с Каринкой стреляли, а я – нет.

– Это нечестно, я тоже хочу выстрелить, – надулась я.

Девочки переглянулись. Требование мое показалось им справедливым.

– Сейчас найдем тебе цель. – Каринка зарядила ружье и сунула его мне в руки. – Сейчаааааас найдеооооооом.

Мы долго кружили по квартире. Сначала приценивались к хрустальной люстре, потом – к маминой любимой китайской вазе. Вовремя сообразили, что мама с нами сделает, если мы разнесем вазу или люстру, и отказались от мысли стрелять во что-то ценное. Итого наш выбор пал на мусорное ведро. Сестра поставила его посреди кухни, и я, зажмурившись, выстрелила внутрь.

Потом мы убрали ведро под мойку и аккуратно спрятали папино ружье.

– Наверное, жена Мартына Сергеича уже выплакала себе все глаза от горя, – сказала Манька, когда мы захлопнули дверцы антресолей и спрыгнули со стула на пол.

– Наверное, – нам внезапно стало жалко длинную, жилистую и некрасивую жену Мартына Сергеича. Она преподавала в старших классах историю и имела кличку Скелетина.

– А давайте мы позвоним им, – предложила я, – заодно, когда поднимут трубку, послушаем, что там творится.

Я вытащила телефонную книгу. Найти номер физрука не составило большого труда. Манька важно поднесла к уху трубку, набрала номер, послушала гудки, потом почему-то резко закашлялась и покраснела.

– Алле, здрассьти, а можно Анну? Не туда попала? Извините, – она шмякнула трубку на аппарат и обескуражено уставилась на нас.

– Ну что? – хором спросили мы с сестрой.

– Он сам подошел к трубке! Ни черта мы его не убили! Хорошо, что я не растерялась и спросила про Анну!

Нашему разочарованию не было предела. Пули, видимо, не преодолели расстояние в триста метров и шмякнулись где-то на полпути между нашими балконами.

Мы в глубоком унынии поплелись в ванную, смывать с лица боевую раскраску. Остальной день провели в нехарактерной для нас тишине, играли сначала в шашки, потом – в подкидного дурака.



Развязка



Когда родители вернулись из гостей, они застали в квартире идиллическую картину: три девочки, высунув языки, вырезали из журнала «Веселые картинки» платьица и шапочки для бумажной девочки Тани.

Мама погладила нас по голове, назвала умницами. Потом принюхалась, закашлялась.

– Не душитесь всякой дрянью, – сказала. Мы заулыбались ей в ответ. Вечер обещал быть прекрасным и тихим.

– Это что такое? – Мамин голос раздался над нами как гром среди ясного неба. Мы обернулись. Она стояла на пороге детской и в удивлении изучала ровную маленькую дырку на дне мусорного ведра. Мама посмотрела на нас долгим колючим взглядом и протянула гильзы. – Что это такое, я вас спрашиваю, и откуда в мусоре стреляные гильзы?

Мы виновато переглянулись.

– Это не мы, – пискнула Каринка.

– А кто?! – Мамин голос не предвещал ничего хорошего.

– Ладно, это мы, – вздохнула я, – сначала мы хотели убить Мартына Сергеича, стреляли в него два раза с нашего балкона, но ты не волнуйся, он живой и невредимый, мы уже позвонили к нему домой, он сам подошел к трубке. А потом я еще выстрелила в мусорное ведро.





Мама какое-то время переводила взгляд с нас на гильзы и обратно. Наконец по выражению ее лица стало ясно, что до нее дошел весь ужас содеянного нами. И до нас, кстати, он тоже дошел. Мы взвизгнули и бросились врассыпную.

Наказывала мама нас весьма своеобразно – в процессе нашего бега. Она хватала улепетывающего ребенка за шиворот или предплечье, отрывала с пола, награждала на весу шлепком и отправляла дальше по траектории его бега. Если она огревала нас достаточно больно, то остальную часть спасительной дороги мы преодолевали с перекошенными от боли лицами, а если нет – тут главное было убедительно сыграть эту перекошенность на лице, чтобы у мамы не возникло желания повторить свой фирменный шлепок.

Когда бежать стало некуда, мы попытались юркнуть мимо мамы в коридор. Первой на штурм ринулась Каринка, но мама схватила ее за шиворот, дернула вверх, пребольно ударила несколько раз по попе и отправила дальше. Каринка взвизгнула и, не останавливаясь, шмыгнула за угол. Через секунду из-за угла показалось ее сморщенное от боли лицо.

Пока мама отвлеклась на сестру, я попыталась проскользнуть мимо. К одиннадцати годам я успела вымахать в такую каланчу, что меня сложно было оторвать за шиворот от пола. Улепетывала я как комар-долгоножка, ловко переставляя длинными тонкими ногами. Поэтому мне достаточно легко удалось нырнуть под мамину руку и прорваться в спасительный коридор. Но я недооценила силу ее гнева.

Увидев, что жертва уходит безнаказанной, мама запустила в нее первым, что попалось. А под руку ей попалось пластмассовое мусорное ведро. Выпущенное маминой меткой рукой, оно нарисовало косую бумерангову дугу и, настигнув меня уже за углом, красиво вписалось в мое левое ухо. Мир, благодаря брызнувшим из моих глаз искрам, засиял доселе невиданными красками. Ухо моментально запульсировало и увеличилось в размерах раза в три. Я взвыла.





Но убежать далеко мы позволить себе не могли, потому что в плену у мамы остался драгоценный трофей – Манюня. Поэтому мы с Каринкой выглядывали, потирая ушибленные места, из-за угла и горестно подвывали друг другу.

У Маньки надо лбом росла непокорная прядь волос, которую, чтобы кое-как пригладить и уложить в прическу, надо было обильно намочить водой и пришпилить заколкой. В минуты крайнего волнения эта прядь развевалась над Маней грозным ирокезом. Вот и сейчас боевой чубчик восстал над моей подругой, как большое соцветие зонтичного растения. Манька поскуливала и затравленно озиралась на нас.

И тут мама явила миру все коварство одной отдельно взятой взъерепененной женщины. Она не тронула Маню и пальцем. Она выговорила ровным, холодным голосом:

– А с тобой, Мария, разговаривать будет Ба!

Лучше бы мама мелко нашинковала Маню и скормила собакам! Лучше бы она выстрелила в нее из папиного ружья! Потому что разговаривать Ба не умела, Ба умела пройтись по телу так, что потом на реабилитационный период уходило дня два.

– Тетьнадь, – залилась горючими слезами Манюня, – не надо ничего рассказывать Ба, ты ударь меня по голове ведром, а лучше несколько раз ударь! Пожалуйстааааааааа!

Мы зарыдали в голос, мама обернулась на нас, потом посмотрела на Маню и разом упала лицом.

– Вы хоть понимаете, девочки, чем это могло закончиться? Вы хоть понимаете???



Эпилог



В тот же вечер папа отвез ружье своему неженатому коллеге, и они потом долго рыскали по его квартире в поисках укромного уголка.

Поздно ночью к нам заехал дядя Миша, и мама со слезами на глазах рассказала ему, что мы вытворили. Дядя Миша сначала молча выслушал маму, потом так же молча прошел в детскую спальню, поднял сонную Маньку с постели и отвесил ей могучий подзатыльник. Затем уложил ее обратно в постель и подоткнул со всех сторон одеяло.

– А потом знаете, что он сказал вашим родителям? – докладывала нам на следующее утро Манька. – Он им сказал – это правильно, что вы ничего не стали рассказывать Ба. Иначе мало никому бы не показалось. В том числе и вам. И мне.

Манька вздохнула и пригладила рукой складочки на юбке.

– Ба бы нас всех тогда побила, – взволнованно проговорила она и потрогала мое зудящее ухо: – Ого, еще горяченькое!




http://flibusta.is/b/421430/read#t8

завтрак аристократа

Павел Селуков из сборника "Халулаец" - 27

На остров и обратно (окончание)



Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2999756.html и  https://zotych7.livejournal.com/3000032.html



Мы спустились вниз. В воздухе пахло железом. Косые солнечные лучи выхватывали темные тела. Переступая через них, мы подошли к громко стонущему быку.

— Вася, переверни его.

Бык оказался парнем лет тридцати.

— Ты кто такой, блядь?

— Баряба.

Раненый говорил тихо, у него были прострелены живот и нога. Я сел на корточки и зажал рану на животе носовым платком.

— Чё тут за херня происходит, Баряба? Рассказывай. Перед смертью-то не быкуй.

— Спрашивай, чё.

— Боевики в черном — кто они?

Баряба уставился на меня с великим удивлением и как-то растерянно:

— Это цыгане, бля... А вы чё, мудаки, ни хера не знаете? Вы чё, не за девкой, что ли, пришли?

Он шептал скороговоркой и был в странном возбуждении.

— Мы пришли за Жиликом, мужиком с фермы. А девчонку захватили до кучи.

— Ну вы, блядь, придурки! В такой блудняк влезли из-за бомжа!

— Ты не пыли, Баряба. Я уже в курсе, что вы похитили Дашу и пытаетесь отжать у ее отца завод.

— Какая Даша, нахер? Какой, блядь, завод? Ты о чем? Ее зовут Баваль, она дочь цыганского барона. Мы хотели залезть в долю...

У меня закружилась голова, но я скрипнул зубами и продолжил допрос:

— Чё за доля?

— Героин, бля... Трафик.

— Ты мажешь, парень. Барон скорее отдаст дочь, чем пустит чужаков в такой бизнес.

— Не отдаст. Она рулит темой.

— Что?

— Баваль... Она заправляет всем. Видишь, сколько цыг за ней набежало? Ты спас змею, мудак.

Последние слова он проговорил жутко ощерившись. Я быстро поднялся на ноги.

— Вася, у Жилика есть ствол?

— Да, ему Олежек свой отдал, на всякий случай.

Ни слова не говоря, я сорвался с места и побежал к «Ниве». Пацаны кинулись следом. Машины не было. Жилик лежал на спине, раскинув руки. Я бросился к нему — аккуратное отверстие посередине лба уставилось на меня в упор. Я замотал головой и ненадолго завис. Потом стал рыть землю. Она взлетала в воздух и превращалась в пыль. Пацаны рыли рядом. Прибежал Олег. Руками, стволами, ножами мы выкопали могилу. Затащили в нее Жилика. И как собаки забросали тело землей. От физических нагрузок стало немного легче.

— Чё будем делать, Пахан?

Васян курил уже третью сигарету и смотрел исподлобья. Олег и Саня сидели на корточках.

— Идем в овраг. Надо прошмонать быков.

— Нахера?

— Забрать ключи от машины. На пирсе их много.

— Три штуки, — тихо уточнил Саня.

Мы двинулись к оврагу. Пока шмонали, я прошел мимо Барябы, его ощеренное лицо разгладилось, глаза смотрели в небо. Отыскав ключи, мы добрались до пирса и залезли в покоцанную «Приору». Вася дал по газам. Ехали молча, за окном мелькали сосны, солнце плясало на иглах, а в моей голове звенела пустота и почему-то кололо в груди...

За окном расходилась весна. После операции по спасению Жилика прошло полгода. Уже который день я сидел за ноутбуком, изучая план здания, подходы-отходы и прилегающую территорию. Новая работа — охрана блатного депутата Столярова — требовала дотошности и отнимала много сил. Прихлебывая гекуро, я пытался определить возможные снайперские точки. Тут мне позвонил Вася Афганец. Он нашел Дашу. Картель, в котором она заправляла, гнал трафик через Краснокамск до Заостровки. Однако верхушка картеля обреталась в области.

Подняв старые связи, я вышел на оружейника. Продал, что мог. Купил СВД и старую «девятку». Пацаны об этом не знали — я решил посчитаться самостоятельно. Определив место, время и расстояние, я уехал в лес и пристрелял винтовку. На следующий день, вырядившись в бомжа, занял позицию на чердаке трехэтажного дома.

С опозданием на десять минут Даша вышла из подъезда. Она была одна. Мой палец лег на курок. Я втянул воздух и замер, слушая удары сердца. Девушка подошла к машине и повернулась ко мне спиной. Я стал медленно водить взглядом по синему пальто. Уперся в левую лопатку. Вдруг знакомым взмахом руки Даша заложила прядь за ухо. Я перестал считать удары сердца. Потерял концентрацию. Отвернулся. Потом снова посмотрел в прицел. В то же мгновение Даша резко обернулась. Я отпрянул. Палец дрогнул. Невидимый кулак ударил девушку в грудь и сбил с ног. «В яблочко!» — вонзилось в голову. Стало нечем дышать. Я вскочил, отшвырнул винтовку и побежал к ней. В густом тумане ноги вынесли меня на улицу. Тут из подъезда один за другим стали выскакивать цыгане. Черные квадраты рубашек... Тупые дула стволов... Но я успел добежать. Ее подбородок был перепачкан кровью. Я упал на колени и схватил девушку за плечи. Потряс. Притянул тяжелое тело к себе.

Кто-то схватил меня за волосы:

— Пошел нахер, бомжара! Без тебя разберемся! Посыпались удары. Лаковый ботинок прилетел в нос. Еще и еще. Цыгане оттащили меня в сторону. Бросили на землю. Я перевернулся на спину и уставился в небо. По нему проплывали большие пухлые облака. Потом мир дрогнул, и я потерял сознание.




http://flibusta.is/b/585579/read#t25
завтрак аристократа

Павел Селуков из сборника "Халулаец" - 25

На остров и обратно



Лето 200* года. Духота. Облагородив комнату двумя вентиляторами, я ел в кресле пухлый пирожок, когда раздался звонок в дверь. Ко мне пришла Ольга, местная сиповка и подруга Жилика.

После ее сбивчивого рассказа я уяснил такой расклад: Жилик с Ольгой бомжевали в центре и заимели работу, — интересный человек предложил им копеечку вахтовым способом. Они подписались, и их увезли в область. На одинокий остров, окруженный Камой. А там взяли в рабство.

Всю эту тему мутили коммерсы из бандитов. Они владели автостанцией, автобусами и магазинами в тех широтах. Жилик ходил за скотиной, Ольга ему помогала. Так продолжалось два месяца. Потом Ольга заболела, и ее отправили с фермы. Она пошла к мусорам, но те послали ее нахер. И она пришла ко мне.

Тут надо пояснить, кто такой Жилик. Раньше он был уважаемым рецидивистом с четырьмя ходками за плечами и каталой союзного значения. Когда он отбывал последний срок, у него умерла мать. Хата, в которой она жила и в которой был прописан Жилик, оказалась не приватизирована, и завод силикатных панелей вернул ее себе. Освободившись, Жилик приехал домой, а дома нет. И вскоре он поселился на трубах с флаконом асептолина в кармане.

Прогуливался я как-то по району с приятелем, и он указал мне на Жилика, отрекомендовав лестным образом. Я поселил его на блатхате и иногда подогревал хавчиком и лаве. Он же учил меня катать колоду и считать карты. Потом наши дорожки разошлись, Жилик замутил с Ольгой и отправился в свободное плаванье. Однако связь мы не теряли, и я даже испытывал к нему дружеские чувства. Короче, расклад с рабством и оборзевшими коммерсами задел меня за живое. Выпив два стакана крепкого чая, я решил вписаться.

По карте Пермского края мы с Ольгой определили точное место. Потом появились фамилии деляг. Позвонив кому надо, я понял, что дело серьезное. Деляги были местными царьками, с крепкими связями в мусорской среде. Раскинув мозгами, я наметил три пути вызволения Жилика: выкупить его, выкрасть или разрулить вопрос на толковище. Но, детально проработав каждый из них, остановился на втором варианте. Башлять оборзевшим было впадлу, а договориться получилось бы вряд ли — «царьки» имели репутацию отмороженных.

Решив вопрос со стратегией, я задумался о команде — с кем идти на дело? Пролистав записную книжку, выбрал трех человек — Олежку Карелина, бывшего бойца ОМОНа, Васю Афганца, из ВДВ, и Саню Зуба, духаристого боксера, с которым сам когда-то тренировался. В этот же день мы встретились в кафе. Ознакомив товарищей с положением дел, я вышел на улицу, дав ребятам возможность перетереть информацию. Мысль о том, что мы лезем в блудняк и не стоит ли сдать назад, висела в воздухе. Помусолив ее децл и выкурив пару сигарет, я вернулся за столик. На мой вопросительный взгляд товарищи дружно кивнули. Затем мы распределили обязанности: Олежек решает вопрос с оружием, Вася — с автомобилем, я — с надувной лодкой. Сане же досталась связь, провиант и прочие мелочи.

В общем на подготовку ушло три дня. И в понедельник ранним утром, разместившись в видавшей виды «Ниве», мы двинулись в долгий путь.

Убитая дорога тянулась сквозь лес. Проскочив Березники, Вася включил «Наше радио». Под пение Бутусова каждый думал о своем. Опасная цель, маячившая на горизонте, делала молчание вязким.

Одолев шесть часов пути и въехав в городок Z, мы бросили якорь у забегаловки на окраине. Она уже находилась на земле «царьков». Отхлебывая кофе, я оглядел зал — работяга смаковал рюмку, шантрапа точила шаверму, официантка залипала на стуле — и остался доволен. Безлюдность меня вполне устраивала, чем меньше людей нас заприметит, тем лучше.

Потом мы поехали дальше и, свернув с трассы, углубились в лес. Через двадцать километров глиняной и разухабистой дороги наш автомобильный путь закончился. Переодевшись в хаки и забросав машину еловыми лапами, мы направились в сторону острова. Прошли еще пять километров. Почуяв близость воды, разбили лагерь и стали ждать темноты.

Вынужденное безделье нагоняло зевоту, нервы не давали заснуть. Чтобы отвлечься, решили еще раз пробежаться по плану. На остров переплавляются трое: я, Олег и Вася. Саня остается на большой земле. Ему полагалось скрытно подойти к освещенному пирсу, который находился в трех километрах выше по течению и от которого лодки уходили на остров. Саня должен наблюдать за ним, чтобы цинкануть по рации пацанам, если кто-то приедет на пирс и соберется плыть на остров. Мы же, переплыв реку и оказавшись на дальнем конце острова, должны были его пересечь и, дойдя до фермы, разделиться. Олег оставался наблюдать за хатами рабовладельцев, вооружившись биноклем и карабином, а мы с Васей шли к амбару. Последняя часть была самой опасной: огромное поле простреливалось со всех сторон, и в случае замеса укрыться было попросту негде.

Наступили сумерки. Саня, не прощаясь, ушел в сторону пирса. Спустя полчаса он добрался до места, и моя рация ожила. Позволив тьме сгуститься, а глазам привыкнуть, мы взяли лодку и пошли к реке. В небе светила луна. Тогда я думал, что это единственное, чего мы не учли. До острова доплыли без проблем. Резиновый нос, скользнув по песчаному дну, бесшумно замер на берегу. Подхватив лодку, мы тут же очутились в кустах. Огляделись. Лес был проходимым и даже просторным. Среди стройных сосен лишь изредка виднелись ели, валежник не путался под ногами и мох был повсюду, гася звуки шагов.

В два ночи мы подошли к ферме. Еще полчаса провели в засаде, наблюдая за темными окнами. Потом, коротко кивнув Олегу, мы с Васей поползли через поле. Этот отрезок пути дался непросто. Рукоять «макара» натирала спину, роса лезла в берцы, а необходимость двигаться медленно раздражала. Прошло десять минут, и мы оказались возле амбара. Вскрыв каленой отмычкой навесной замок, я проскользнул внутрь. Вася — за мной.

Слева и справа тянулись стойла. Запах навоза бил в нос. Жилик отыскался в третьем загоне справа. Он спал на ворохе старых курток. Склонившись над ним, я выбросил руку и зажал ему рот:

— Тихо будь, Жилик. Не ори.

— Пахан, охереть! Ты как здесь?

— Ягод решил пособирать. В общем, расклад такой: на берегу ждет лодка. Щас тихонько делаем ноги и валим из этой глуши. Все разговоры потом.

— Пахан, тут такое дело... — Жилик замялся и стал глядеть в сторону.

— Ну?

— Сегодня телку привезли. Молоденькую. Нормальная вроде девка...

— Где?

— Тут, рядом. В конце амбара...

В разговор вмешался Вася:

— Даже не думай, Пахан. Пятерых лодка не потянет. Утонем нахер.

— Не гуди, Васян, щас решим.

Я резко встал и направился вглубь амбара. Девчонка не спала. Забившись в угол стойла и обхватив руками узкие плечи, она смотрела в темноту.

— Ты кто?

Никакой реакции.

— Ты кто, блядь? — уже громче спросил я.

Она вздрогнула и в ужасе уставилась на меня.

— Даша, — едва слышный шепот слетел с разбитых губ.

— Идти можешь?

— Да.

— Тогда слушай. Уходим прямо сейчас. Если я ползу, ты ползешь, если бегу, ты бежишь. Вопросов не задавать, рта не раскрывать. Ясно?

Она резко закивала, ударившись затылком о стенку амбара.

— Тогда вперед.

Обратный путь обошелся без приключений. Так же по-пластунски, но с большей резвостью мы пересекли поле и выбрались к Олегу. Удивленно глянув на девчонку и вопросительно на меня, он промолчал и бросил нам рюкзаки.

По дороге мне в голову пришел вопрос: «Почему в амбаре было только два человека?» И когда мы подошли к берегу, я спросил про это Жилика. Тот пояснил, что людей привозят, а потом они исчезают, куда — черт его знает. Еще двое, мужик с бабой, собирают ягоды и грибы и частенько ночуют в лесу.

— Им ништяк, они тут давно кантуются, безконвойники... А хозяева тут серьезные, — добавил он, — три брата, «слонами» кличут. На той неделе у старшого днюха была, человек пятьдесят съехалось, из ружей палили, куражились.

Тем временем ребята раскидали ветки и вытащили лодку.

— Короче, так. Олег, Вася и Жилик — в лодку. Дуете на берег. Ты, Вася, возвращаешься за нами.

— Пахан, давай мы с Олежей за борта кляпнемся? Стремно как-то тебя оставлять.

— Медленно пойдем. Не вариант. Я девку взял, мне, если что, и расхлебывать.

Поняв, что спорить бесполезно, парни запрыгнули в лодку, и Вася налег на весла. Мы с девчонкой укрылись в лесу. Вскоре ожила рация. Раздался голос Сани: «Пахан, кипиш, три машины, сваливайте оттуда нахер!» Последнее слово он прошептал, и связь оборвалась.

Выкурив две сигареты и раз десять прокричав в рацию, я закубатурился всерьез. В голове вертелся вопрос: откуда кипиш? Думка, что вертухаи спалили побег и вызвали подмогу, не канала. Проехать пятьдесят километров по трассе и еще двадцать по убитой ночной дороге за сорок минут было попросту невозможно. Однако других объяснений на ум не приходило. Или же «слоны» прикатили по плану и другому делу? Но тогда почему молчат пацаны? И где лодка? Сплошные непонятки.

Закурив снова, я отбросил этот треш-меш и решил исходить из худшего: рабовладельцы прибыли за нами. Выждав еще минут десять и не услышав плеска весла, я повернулся к Даше и оглядел ее с ног до головы: худенькая скрюченная фигурка, речку переплыть не сможет. По уму, ее полагалось бросить, спокойно исчезнуть с острова, отыскать ребят и валить домой. С другой стороны — бросать девку из-за каких-то быков, пусть и с волынами, было стремно. Я пошел на принцип и, затушив сигарету, поднял девчонку с земли.

— Слушай сюда. Лодки не будет. Нас уже ищут или вот-вот начнут. Щас руки в ноги и возвращаемся в амбар.

Продолжая сжимать локоть, я потянул ее за собой. Она встрепенулась и дико уставилась на меня.

— Не хочу туда. Не надо. Не отдавай меня!

Выпалив это скороговоркой, она вырвалась и повалилась в траву. Постояв над ней, я уселся рядом.

— Слышь, не гони. — Ситуация начинала действовать мне на нервы. — У нас нет времени. Вставай. Надо идти.

Я снова, но уже бережней, поднял Дашу с земли. Лицо девчонки блестело от слез, спутанные волосы висели сосульками, плечи ходили ходуном. Поймав ее взгляд, я заговорил быстро и уверенно:

— Щас пацаны оторвутся и выйдут на связь, а мы пока перекантуемся рядом с фермой. Этим мудакам даже в голову не придет искать нас там. Понимаешь? Все будет ништяк, так что не кисни.

Я широко улыбнулся и поймал встречную улыбку. Бледную, зыбкую, кривоватую, но — улыбку.

— Идем?

Даша шмыгнула носом, убрала сосульку за ухо и пристроилась позади. Мы зашагали в сторону фермы. Идти было приятно. Мерный шаг наводил порядок в голове. Ближе к амбару мои мысли обрели стройность. Из этой стройности родилась простая и понятная цель: не ждать, когда оживет рация, но раздобыть лодку, на крайняк плот, и выбраться с острова. Все остальное — потом. Приказав себе не думать дальше этой цели, я распластался по земле и пополз к опушке. Девчонка не отставала.

Улегшись бок о бок, мы уставились на ферму. Там горел свет и сновали вооруженные люди. Я насчитал десять человек. Наскоро посовещавшись, семеро из них двинулись к реке, трое зашли в хату. Эта движуха вогнала меня в ступор. Из-за Жилика такого кипиша быть не могло. Про нас же они вообще ничего не знали. Оставалась только девчонка. Но прежде чем приступить к расспросам, я решил разорвать дистанцию. Посмотрев на Дашу, я увидел, что ее снова колотит. Мы отползли в тень и встали на ноги.

— Валим отсюда в темпе. Бежать можешь?

— Постараюсь.

Я поправил рюкзак и подался прочь. Она осталась на месте.

— Ну что еще?

— Мне страшно.

— Не боись, прорвемся!

Бодрячок давался мне все с большим трудом. И после недолгого раздумья я тихо добавил:

— Мне тоже страшно, Даша. Но что делать? Выбираться-то надо.

Она посмотрела на меня долгим взглядом и побежала. Рассвет набирал силу. Обогнув ферму по широкой дуге, мы добрались до другого конца острова. Бег вымотал девчонку. Схоронившись за могучей сосной, я скормил ей «Сникерс» и дал попить воды.

— Наелась?

— Угу.

— Вот и ладненько. Теперь рассказывай. — Мой голос покрылся льдом, и она мгновенно это почувствовала.

— Что рассказывать?

— Начни с того, кто ты такая.

— Никто. Обычная студентка. Путешествовала автостопом. Поймала машину и, вот, оказалась здесь. А что?

— А то, Даша, что по лесу бродят мужики с автоматами, и они кого-то ищут. Стопудово не меня, за меня тут вообще никто не в курсе. И не Жилика — кому сдался старый бомж, с которого нехер взять? Остаешься только ты. Короче, расклад такой: или ты колешься по полной морде, или выбирайся с острова сама. Идти в одной упряжке черт знает с кем я не хочу.

Она заговорила. Мучительно и короткими очередями. Ее темные глаза шарили по моему лицу. Порой наши взгляды скрещивались.

— Меня похитили. Этим вечером.

— Давай подробности.

— Мой папа, он бизнесмен. У него свой пластмассовый завод. Эти, — она мотнула головой в сторону фермы, — хотят завод отобрать. А папа не отдает.

— Как тебя похитили?

— Я гуляла с собакой, и меня затащили в машину. Я даже понять ничего не успела. Просто схватили за волосы и швырнули внутрь. Как тряпку.

— Дальше?

— Связали, залепили рот скотчем и привезли сюда. Зачем-то переодели в эти вещи.

Она брезгливо посмотрела на поношенные шмотки и с мукой — на меня.

— Почему не рассказала этого сразу?

Она скукожилась и спрятала глаза.

— Отвечай, Даша.

— Я испугалась.

— Чего?

— Что ты...

— Ну?

— Присоединишься к ним. За выкуп. Или сам захочешь его получить.

— Вот оно что...

— Разве это не правда?

Она вскинула голову и уставилась на меня в упор.

— Нет. Мне такой блудняк нахер не нужен. Не по моей части.

На этом допрос закончился. И хотя я не мог подкопаться к ее рассказу, что-то мне в нем не нравилось. Слишком уж он был гладким. Ладно, подумал я, черт с этой историей, потом разберусь, сначала надо выбраться с острова.

— В общем, так, Даша. Щас идем вдоль берега, но из леса не выходим. Задача — отыскать бревно.

— Какое бревно? Зачем?

— Чтобы уплыть. Вытолкнем на течение, ухватимся и вперед. Бревно должно быть толстым, чтобы ты смогла на него лечь.

— А ты?

— Я и в воде смогу. Не забивай голову, просто ищи бревно.

Она тяжко вздохнула и поднялась с земли, ухватившись за мою руку. Потом долго не отпускала ладонь. Мне даже пришлось закурить, чтобы высвободиться из этого странного плена. Поглядывая на нее искоса, я вдруг заметил, как она переменилась после допроса. Черты лица расправились и ожили, походка стала упругой и женственной. Внезапно я поймал себя на мысли, что мне приятно за ней наблюдать.

Прошагав пару километров, я почуял костер. Мы залегли. Прижавшись губами к Дашиному уху, я прошептал: «Сиди тихо. Я на разведку». Она попыталась что-то сказать, но я зажал ей рот. Затем вытащил нож и пошел на дым. Через сто метров лес расступился. Передо мной была поляна. Там стояла палатка, горел костерок и котелок побулькивал на огне. У котелка сидела женщина и помешивала варево. Из палатки вышел мужик и заговорил про ягоды. «Собиратели, что ночуют в лесу», — догадался я влет. Закончив разговор, мужик ушел, но вскоре вернулся, волоча за собой двухместную резиновую лодку. Перехватив нож, я замер в ожидании удобного момента для броска. Вскоре он настал.

Опустошив котелок, парочка разделилась: женщина забралась в палатку, а мужик стал подкачивать лодку, повернувшись ко мне спиной. Медленно раздвинув кусты, я быстро пошел вперед. Скользя по траве, держал мужика периферическим зрением. Смотреть в упор, если хочешь подойти к цели незаметно, опасно. Такой взгляд легко почувствовать, и тогда все пойдет не по плану. Обычно такие зехера заканчиваются кровью, чего совсем не хотелось. До мужика оставалось метров семь, когда из палатки вынырнула женщина. Наши взгляды встретились, и она завопила. Я рванул изо всех сил, преодолев оставшиеся метры огромными прыжками. Мужик обернулся, но было поздно: моя пятка со страшной силой врезалась в его подбородок. Приземлившись, я тут же подскочил к женщине. Рукояткой ножа ударил ее в висок. Она завалилась набок.

Я подхватил обмякшее тело и затащил в палатку. Выбежал за мужиком. Его поза показалась мне странной. Пульс не прощупывался. Шейные позвонки не выдержали удара. Я положил его рядом с женщиной. Потом связал ей руки и ноги. Вышел из палатки. Закурил сигарету. Отметил, что пальцы дрожат. Докурив до фильтра, вернулся назад. Сел на складной стульчик. Надо было решать, как жить дальше. Чувство вины мешало думать. В лесу ждала Даша. Вокруг рыскали быки с волынами. Время уходило. «Убирать свидетельницу или нет?» — против воли лезло в голову. Просидев пятнадцать минут, я решил оставить все как есть. Ослабив путы на ногах собирательницы, я подхватил лодку и быстро скрылся в лесу.

Даша лежала на том же месте. Едва заслышав шаги, она вскочила и заулыбалась. Мысль о том, что это мог быть кто-то другой, не приходила ей в голову. При виде лодки глаза девушки округлились, сделав ее похожей на совенка.

— Лодка! У нас есть лодка!

— Да, есть.

— Но как? Откуда? И почему так долго?

Она шептала взахлеб, и было ясно, что полчаса в одиночестве дались ей непросто.

— Не болтай, Даша. Все вопросы потом. Надевай рюкзак и бегом к реке.

Она послушно кивнула и бросилась к рюкзаку. Я же, глядя на худенькую спину, вдруг подумал, что обязательно вытащу девчонку из этой передряги. Иначе мужик из палатки умер зря, а жить с этим мне совсем не хотелось.

Через десять минут мы вышли к реке. Оглядели берег из густых кустов, подбежали к воде. Даша запрыгнула в лодку первой. Я разогнал суденышко, зайдя в реку по колено. Потом забрался следом и налег на весла.

— На дно, Даша!

— Тут грязь и вода.

— Грязь не кровь, ее смыть можно.

Она устроилась на дне, вытянув ноги под сидушку. Я же греб как заведенный, не отрывая глаз от берега. Мы были уже на середине реки, когда из леса вышли трое. На плечах висели ружья. Через минуту они заметили лодку. Двое вскинули стволы и открыли огонь. Третий что-то кричал в рацию.

Даша сжалась на дне, уткнувшись лицом в мутную лужицу. Мне деваться было некуда. Я просто греб, стараясь не смотреть на стрелков. Все пули ушли в воду. У берега я спрыгнул в воду. Глубина оказалась по грудь. В два рывка я вытянул лодку. Забежал в лес, взял Дашу за локоть и потащил за собой.




http://flibusta.is/b/585579/read#t24

завтрак аристократа

Красная площадь, 7 ноября 1941-го: парад и хроника несостоявшейся катастрофы

Алексей ФИЛИППОВ

08.11.2021

Красная площадь, 7 ноября 1941-го: парад и хроника несостоявшейся катастрофы



В ноябре 2021-го трудно представить, что происходило восемьдесят лет назад, в 1941-м. Мир рушился, пропадала страна: за полгода проиграны приграничные сражения, пал Киев — полмиллиона бойцов РККА попали в плен или погибли.



В окружениях сгорали фронты, в шталаги, на голодную смерть, брели миллионы советских пленных. Седьмого октября рухнула оборона под Вязьмой и Брянском, в плен попало почти семьсот тысяч человек.

Путь на Москву был открыт, Гитлер и генералы вермахта решили, что война выиграна. Люфтваффе начало перебрасывать самолеты с Восточного фронта на Запад: считалось, что сопротивление Красной армии сломлено. Но все это слова — то, чем жила Москва в ноябре 1941-го, ими передать невозможно.

Ноябрь 1941-го оказался холодным и снежным, нынешняя теплая осень восемьдесят лет назад могла бы стать роковой. Непривычная для середины осени распутица, грязь, в которой вязли автомобили и танки, и внезапно ударивший мороз, замедлили продвижение немцев, но не могли их остановить. Фронт трещал, его рвали на части боевые группы вермахта, Жуков бросал в бой скудные резервы, на прямую наводку ставили зенитки московской ПВО. В ход пошли даже находившиеся на хранении тяжелые орудия конца XIX века, шестидюймовки образца 1877 года.

15 октября Сталин подписал постановление ГКО «Об эвакуации столицы СССР г. Москвы». Посольства уехали в Куйбышев, там же были наркоматы и радиокомитет, оттуда говорил Левитан. Метро и предприятия готовили к взрыву, дома — к уличным боям. Москва эвакуировалась, на вокзалах было столпотворение. В Куйбышев должен был уехать и Сталин, но в последний момент он передумал. Походил около готового к отправлению поезда, повернулся и уехал в Кремль. 20 октября в Москве ввели осадное положение, а 29-го немцы вышли к Туле, но ее удалось удержать.

Москвичи обустраивались в эвакуации, в чужих, перенаселенных домах. Искали работу, отоваривали пайковые карточки — надо было жить, но какой окажется эта жизнь, они не знали. Те, кто остался в Москве, вели себя по-разному. Московское ополчение погибало на подступах к городу, но были и те, кто ждал немцев. О том, что 12 октября 1941 года Гитлер отдал приказ: «Капитуляции Москвы не принимать, окружить ее и подвергнуть изнуряющему артиллерийскому обстрелу и воздушным налетам», горожане не догадывались. В ноябре 1941-го Москва жила ужасом, отчаянием — и надеждой. На счету был каждый танк, каждый батальон, точно так же дела обстояли у немцев. Под Москвой маневренная война, непревзойденным мастером которой был вермахт, превратилась в битву на истощение, где были важны стойкость, упорство, готовность умереть — и резервы. Все висело на волоске, но вермахт привык побеждать, а у Красной армии такого опыта еще не было.

24 октября Сталин приказал готовиться к параду в честь 24-й годовщины Октябрьской революции. 31-го числа был утвержден его план. А 1 ноября приняли решение о формировании в тылу 10 резервных армий. На это требовалось 20– 25 дней. Пока надо было держаться с тем, что было, а сил катастрофически не хватало.

Советская модернизация была жестокой, не всегда эффективной и безумно расточительной, по крайней мере в том, что касалось человеческих жизней. И то, что Сталин и его генералы не считались с потерями и на войне, давно известно и повторять нет смысла. Тем не менее в условиях страшной, все время разрастающейся катастрофы большевики оказались на высоте: они держали удары, не впадая в панику, а проигрывая, учились воевать. Жестокость системы была вызвана еще и тем, что кадровая армия сгорела в боях лета 1941-го, и мало что умеющие, слабо подготовленные командиры вели в бой наспех обученных бойцов. Людей было трудно поднять в атаку, они боялись идти за танками, не стреляли, чтобы не вызвать огонь на себя. Но выстоять и победить было необходимо — и особисты с военными трибуналами были безжалостны.

Это были самые темные, самые страшные дни войны. Люди отчаянно нуждались в луче света, в надежде. И ее дал ноябрьский парад.

Как по Красной площади шли танки с полным боекомплектом, чтобы прямо с нее идти на фронт (это очень сомнительно), как Буденный принимал парад, как не сумели записать речь Сталина, и перезаписывали ее 27 ноября, в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца на макете Мавзолея — много писали, это уже стало легендой. Но она возникла много позже, а пока что, через шестнадцать дней после парада, 23 ноября, немцы взяли Клин. 24-го в их руках был Солнечногорск и они форсировали канал Москва-Волга. Теперь враг был в тридцати пяти, а на северо-западе — в двадцати девяти километрах от Кремля.

А 5 декабря началось советское контрнаступление.

Немцев отодвинули от Москвы, блицкриг не состоялся. Но все только начиналось: впереди были и поражения, и победы, умение воевать давалось огромной кровью. Решающим оказалось то, что в 1941-м выстояло государство, не рассыпалась система управления, страшные поражения не сломили волю политической верхушки и военного командования. По сравнению с «Россией, которую мы потеряли», рухнувшей в 1917-м империей, разница была гигантской: армия не превратилась в неуправляемую, плохо вооруженную толпу, оказавшихся неспособными генералов сменяли, снабжение функционировало.

Страна выдержала первый, самый страшный удар. И парад 7 ноября 1941-го предвещал удар ответный.



https://portal-kultura.ru/articles/history/336437-krasnaya-ploshchad-7-noyabrya-1941-go-parad-i-khronika-nesostoyavsheysya-katastrofy/

завтрак аристократа

Петр ВЛАСОВ Что делать русскому человеку? 28.10.2021

Вечный русский вопрос «Что делать?» просто напрашивается в конце нашего номера, посвященного русской идее. Потому как национальная идея, повторюсь, не есть нечто отвлеченное, некая высосанная из пальца политическая формула, с помощью которой заинтересованные лица клепают нужные им лозунги. Национальная идея — это, прежде всего, опыт жизни многих поколений, выраженный не столько в цифрах и фактах, сколько в ощущениях, идеалах и чувстве единства, с помощью которого можно достичь многого и для всех. И она требует именно такого, жизненного продолжения. Чтобы поддерживать национальную идею, нам нужно просто жить — правда, неким определенным образом.

Если провести параллель с обычной жизнью, то мы хорошо знаем, что люди вокруг нас наделены от природы разными талантами. У каждого свои собственные преимущества, и не следует отправлять учиться, скажем, балету того, у кого нет на то никаких способностей. С нациями дело обстоит примерно так же. История и география воспитывают в них совершенно разные способности. И хотя, на первый взгляд, в сегодняшнем глобализированном мире страны занимаются примерно одним и тем же, на самом деле все обстоит не совсем так.

Если говорить о России, то вполне очевидно, что есть вопросы, которыми у нас получается заниматься и которые нам действительно интересны (потому как ценны), а есть те, что, в силу вышеупомянутых естественных причин, выходят не очень. Первые, если можно так выразиться, и есть материальная составляющая национальной идеи, то, на чем мы должны сосредоточиться в политике, экономике, культуре.

Безопасность. Если у тебя самая большая в мире территория, да еще не очень заселенная, вопросы безопасности в приоритете. Но эффективная армия и ее первоклассное техническое оснащение — не только гарантия нашей независимости. Нарастающий в мире хаос и закат главного мирового гегемона (события в Афганистане наглядно продемонстрировали этот закат в очередной раз) создают глобальный спрос на силу, способную наводить порядок, причем не столько за счет прямого принуждения, сколько за счет доверия и уважения, которое испытывают к этой силе участники конфликта. Россия имеет колоссальный многовековой опыт миротворчества, посредничества и разрешения конфликтов по всему миру. Это, бесспорно, наша непосредственная «специализация». Кроме того, действуя в данном направлении, мы исполняем еще одну свою историческую миссию — устраняем доминирование в мире какой-то одной силы, претендующей на тотальный контроль, и возвращаем ему «многополярность». Так было с Наполеоном, с Гитлером, так же происходит сегодня с США, построившими глобальную империю на сотнях военных баз, финансовом влиянии и распространении по миру своего масскульта. Крайне важен и технический аспект, разработка и производство вооружений. Это не только способ независимого снабжения собственной армии, но и источник передовых технологий для остальной экономики.

Космос. Одним из тяжких грехов полонившего в девяностые Россию либерализма стала десакрализация освоения космического пространства. Мол, это «пустые амбиции» и «ненужная трата» денег. Не будем особо останавливаться на важности этой отрасли как инкубатора для новых технологий, что становятся ответом на множество неординарных задач. Космос, его масштаб и безграничность, его неприступность и красота, на мой взгляд, именно то, что может побудить русского человека к большим свершениям, мобилизовать по максимуму. Россия пока очень осторожно относится к космическим исследованиям, уступая здесь уже не только США, но и Китаю. В этом смысле важно не просто оставаться на земной орбите или заниматься коммерческими запусками, а вернуться к тому, что делал СССР в 60–70-е гг. Это программа межпланетных исследований, отправка зондов и, возможно, пилотируемых полетов к ближайшим небесным телам и даже в глубокий космос.

Литература. Конечно же, русская культура в целом может стать спасительным кругом в свете набирающих силу процессов дегуманизации, интеллектуальной и моральной деградации. Однако я хотел бы упомянуть именно о литературе, ведь она является в мире визитной карточкой «загадочной русской души», а значит, смогла очень емко выразить эту самую душу. Нашей современной литературе, застрявшей в эпоху постмодернизма на мелкотемье, пора восстанавливать прерванную безвременьем 90-х традицию и выплывать на глубокую воду. Рано или поздно такая литература будет востребована и в мире — подобно тому, как там читают сегодня размышлявших над национальной идеей Достоевского и Толстого.

Земля. Для страны с такой территорией, как у нас, очень важны отношения с землей. Советский Союз рухнул во многом из-за того, что наладить эти отношения не удалось и хронический дефицит продовольствия подточил веру в правильность выбранного пути. Сегодня продовольственный экспорт России уже превышает оружейный, и это очень важный вектор для развития страны, который среди прочего помогает излечить наш «голодный комплекс».

Большие проекты. Конечно, нашему народу «любое дело по плечу», но важно регулярно подтверждать это конкретными проектами, требующими вовлечения большого числа участников и напряжения сил в общенациональном масштабе. Сама власть тоже чувствует потребность в этом. Не случайно даже министр обороны Сергей Шойгу недавно заявил, что надо взять да и построить, как это бывало в советские времена, всем миром в Сибири пять новых крупных научно-промышленных центров. Приоритетом также могло бы стать строительство, по примеру Китая, сети высокоскоростных железных дорог, которые бы дали мощный толчок развитию внутреннего туризма и культуры.



https://portal-kultura.ru/articles/opinions/336224-chto-delat-russkomu-cheloveku/

завтрак аристократа

Как стать свиньей: 75 лет назад Герман Геринг разгрыз ампулу с ядом

Алексей ФИЛИППОВ

18.10.2021

Как стать свиньей: 75 лет назад Герман Геринг разгрыз ампулу с ядом




У великого мультипликатора Хаяо Миядзаки есть фильм «Порко Россо». Его — герой блестящий летчик, красавец, участник Первой мировой, превратившийся в свинью. Порко Россо — положительный герой, в фильме он говорит: «Лучше я буду свиньей, чем фашистом!»



Трудно отделаться от мысли, что здесь Миядзаки вывернул наизнанку подлинную историю Германа Геринга. Тот был красавцем, блестящим летчиком, асом Первой мировой, а затем стал фашистом и превратился в свинью, в том числе и внешне.

Герман Геринг был создателем и руководителем гестапо, он подписал документ об «окончательном решении еврейского вопроса». Если бы он не принял яд в тюремной камере, его бы повесили, и это стало бы лишь тенью справедливого воздаяния. Геринг — классический злодей, и в этом качестве он не слишком занимателен — тут все абсолютно ясно. Куда интереснее его путь во зло, история грехопадения.

Судьба Геринга отражает психологическую, духовную историю Германии первой половины ХХ века, в известном смысле это культурный феномен. Поэтому сегодня стоит вспомнить о том, что 15 октября 1946-го, 75 лет назад, он разгрыз ампулу с цианистым калием в одиночной камере нюрнбергской тюрьмы.

Родился Геринг в 1893-м, в семье юриста и дипломата, высокопоставленного чиновника, генерал-губернатора Немецкой Юго-Западной Африки, нынешней Намибии. Германской империи тогда было всего 22 года, и она находилась на пике своего могущества: страна стремительно развивалась, у ее была первая в мире армия, вскоре появится и второй в мире флот.

Немецкая промышленность была эффективнее промышленности недавней «мастерской мира», Британии, и вытесняла ее с мировых рынков. В то время Германия была самым социальным государством на свете: рабочие получали медицинские пособия и пособия по безработице. За два года до рождения Геринга в Германской империи, впервые в мире, начали платить государственные пенсии по старости. В Великобритании это произойдет только через 20 лет, в США лишь в 30-е годы ХХ века. Германии было чем гордиться, вот она и гордилась собой. Тем более что возникновение II Рейха из множества государств завершило многовековое унижение, когда свою волю немецкой нации диктовали то Франция, то Россия.

Казалось, что Германии принадлежит будущее. Она была так сильна, сплочена и эффективна, что едва не выиграла Первую мировую войну. Затем было унизительное поражение, территориальные потери, огромные репарации, военное бессилие. В такой ситуации свой шанс всегда получают экстремисты, люди крайних взглядов и крайне жестоких методов. Одним из них стал Геринг, и это тоже было типичным: он отражал настроения и волю основной массы среднего офицерства, выходцев из дворянских и буржуазных семей. Все остальное в его жизни оказалось делом внутренней культуры и зыбкого, но часто играющего решающую роль чувства порядочности. Точнее говоря, его отсутствия.

В написанной в 1943-м пьесе Евгения Шварца «Дракон» есть примечательный диалог.

Бургомистр:

— Меня так учили.

Ланцелот:

— Всех учили. Но зачем же ты оказался первым учеником, скотина этакая?

Сформулировано грубовато, но по сути верно. Крайне националистических взглядов придерживался и один из виднейших мыслителей Германии, крупный писатель Эрнст Юнгер, тоже герой войны, как и Геринг, получивший самую престижную немецкую военную награду: орден Pour le Mérite, Голубой Крест.

Но Юнгер фашистом не стал, отказался от встречи с Гитлером, а после победы нацистов ушел во внутреннюю оппозицию и был причастен к «Заговору генералов», попытке военного переворота. Это, помимо прочего, стало делом вкуса. У Юнгера он был превосходным, а у Геринга — отвратительным.

Эстетика нацизма многое взяла у немецкого романтизма, переработав это на свой лад. Экстатические речи Гитлера, факельные шествия, многолюдные церемониалы, идеи «крови и почвы», мечты о мировом господстве у думающих и тонко организованных людей вызывали отвращение. А Геринг, с его тягой к власти и роскоши и мощной волей к победе, чувствовал себя в этой стихии как рыба в воде.

Он был храбрым человеком, во время мюнхенского «пивного путча» шел в первых рядах и получил две пули в пах. Боль Геринг снимал морфием и стал наркоманом — от этого его вылечили только в тюрьме. После этой раны у него нарушился обмен веществ, в результате он страшно растолстел. Но это лишь детали его биографии. Главным было то, что он стал одним из создателей репрессивной машины нацистов и создателем люфтваффе, едва ли не самого страшного оружия Гитлера.

Едва ли стоит искать в Геринге внутреннюю тонкость, но его деградация все же говорит о многом. Когда нацисты шли к власти и старались ее удержать, он был чудовищно эффективен. Затем гений зла начал превращаться в стяжателя, карикатурного бонвивана.

…Коллекции из награбленных и купленных по дешевке произведений искусства. Огромный замок. Оленьи охоты. Белый рейхсмаршальский мундир… Геринг ни в чем себе не отказывал, но при этом плохо управлял люфтваффе. Он провалил воздушное снабжение окруженной под Сталинградом немецкой группировки, а потом и вовсе стал посмешищем. Ему не посчастливилось сказать:

— Ни один вражеский бомбардировщик не достигнет Рура. Если это случится, меня зовут не Геринг. Можете называть меня Майер...

(Фамилия Майер считалась еврейской.)

Рур разбомбили, и немцы начали называть Геринга Майером.

Геринг обещал съесть ручку от метлы, если до Берлина долетит хоть один самолет союзников. Те основательно разбомбили столицу Рейха, но метлу Геринг так и не съел.

Во второй половине войны он, скорее, превратился в наблюдателя, тогда Геринг приносил Рейху больше вреда, чем пользы. Его детищем, в частности, были созданные из излишнего персонала ВВС авиаполевые дивизии: Геринг не хотел выпускать из рук своих людей, но в силу слабой пехотной подготовки от них было мало толка. Он считался преемником Гитлера, но тот в нем разочаровался, и мало-помалу Геринга оттеснили от реальной власти. Его странная апатичность могла быть связана с тем, что он очень рано засомневался в исходе Второй мировой. Еще в 1942-м Геринг неосторожно сказал при свидетеле, что будет большой удачей, если после этой войны Германии удастся сохранить хотя бы границы 1933 года.

Возможно, он махнул на все рукой и жил в свое удовольствие — а там хоть потоп… Какие-то иллюзии у него тем не менее оставались: 23 апреля 1945-го, когда все рушилось, Геринг обратился к Гитлеру по радио и просил объявить себя преемником фюрера. А если ответа не последует, он будет считать, что это произошло автоматически.

Эсэсовцы немедленно его арестовали, у нацистских ВВС появился новый командующий, но через несколько дней люфтваффе освободило своего бывшего шефа.

Искать главнокомандующего союзников Дуайта Эйзенхауэра Геринг отправился под наркотиками, чтобы поговорить с ним «как маршал с маршалом». К этому времени у него не осталось ничего, кроме автомобиля с женой, дочерью и набитым ампулами, шприцами и таблетками багажником. Через несколько дней Геринга показали журналистам. На пресс-конференции он уверял, что давно рассорился с Гитлером:

— Совершенно разошлись! Я прошу это отметить! Это важно!

О лагерях уничтожения он тоже ничего не знал:

— Будь мне известны такие мерзости, я бы протестовал, принял бы решительные меры!

Это, на свой лад, было не лишено интереса: давно расчеловечившееся существо, убийца миллионов, защищался, прибегая к риторическим уловкам, ссылаясь на нормы права. Геринг не чувствовал себя тем, во что он превратился, и совершенно не испытывал вины.

Судьба Геринга показывает, чем может стать тот, кто лишен совести и не знает сострадания. Эта история оказалась бы более правильной, если бы Геринга повесили — но бывший рейхсмаршал Великогерманского рейха загодя припас несколько ампул с ядом.

Ту, что он прятал под ободком стульчака, при тюремных обысках так и не нашли…



https://portal-kultura.ru/articles/history/335954-kak-stat-sviney-75-let-nazad-german-gering-razgryz-ampulu-s-yadom/

завтрак аристократа

«Вы нам наварили каши, кушайте с нами»: Муравьев-Апостол без знамени в руках

Алексей ФИЛИППОВ

12.10.2021

«Вы нам наварили каши, кушайте с нами»: Муравьев-Апостол без знамени в руках




28 сентября (9 октября) 1796-го, 225 лет тому назад, родился Сергей Иванович Муравьев-Апостол, подполковник, который возглавил мятеж Черниговского полка, ставший послесловием к выступлению декабристов.



Фильм «Союз Спасения» вышел два года тому назад, его посмотрели многие. Муравьев-Апостол, которого сыграл Леонид Бичевин, оказался главным героем картины, сюжет которой временами был фантастичен. Историческим консультантом фильма стала известный историк Оксана Киянская, написавшая о восстании Черниговского полка очень интересную книгу. Позже она говорила, что если бы к ее мнению больше прислушивались, то «в фильме было бы допущено меньше ошибок».

Историки пишут, что Муравьев-Апостол и его сторонники взбунтовали Черниговский полк обманом. Солдатам они сказали, что вокруг полыхает военное восстание, своего брата, прапорщика Ипполита, командир батальона Муравьев-Апостол выдал за курьера из Варшавы, посланца «законного императора» Константина.

Все держалось на лжи. Даже перед финалом, которым стали картечный огонь правительственных войск и атака гусар, Муравьев-Апостол выдавал царские войска за своих, таких же восставших, идущих на помощь черниговцам.

Все было не так красиво, как мы читали в советских школьных учебниках. Теперь об этих событиях можно прочесть и в серьезных исследованиях, и в популярной исторической литературе.

Но, возможно, все было не так просто — и об этом писала Оксана Киянская.

Заговор декабристов был очень разветвлен. У них имелось много сочувствующих во 2-й армии, к которой относился Черниговской полк. Среди прочих высокопоставленных военных, они рассчитывали на командира 7-го пехотного корпуса и начальника армейского штаба. В тайном обществе был и сын главнокомандующего, генерал-фельдмаршала Витгенштейна. Однако после событий на Сенатской площади, когда прозвучали выстрелы, пролилась кровь и закончилось междуцарствие, желающих рисковать, присоединившись к бунту, не нашлось. Но и подавляли мятеж многие высшие военные чины чрезвычайно вяло. Позже их бездействие стало предметом разбирательств.

А с солдатами Черниговского полка произошло то, что, с одной стороны, напоминает «Окаянные дни» Бунина, а с другой — говорит о возможном будущем декабристов в случае их успеха.

Гренадерская рота полка ускользнула от восставших. Она сохранила верность властям и избежала печальной участи битых шпицрутенами сослуживцев: впоследствии черниговских гренадеров перевели в гвардию. Остальной же полк, двинувшийся к Житомиру, на соединение с частями, которые, как думал Муравьев-Апостол, могут поддержать мятеж, начал разваливаться. Вымуштрованная воинская часть стремительно превращалась в банду.

Память о походе черниговцев жила в тех местах долгие годы. Отставшего от своих однополчан солдата могли и побить. Такие случаи зафиксированы в полицейских документах, которые, в частности, приводит Киянская. Черниговцы грабили и безобразничали — войдя в хату, где лежал покойник, солдаты содрали с мертвого старика одежду и начали танцевать с трупом. Они вырывали у женщин сережки, отнимали у крестьян вещи, вплоть до икон, и чем дальше шли, тем больше пили — это был пьяный марш.

Вместо Житомира пошли на Белую Церковь: как выяснилось, помощи ждать неоткуда, и Муравьев-Апостол уводил полк от верных правительству частей. Пьяная, плохо управляемая, отлично вооруженная тола шла в никуда. Боеспособность черниговцев к этому времени резко упала. Спьяна и от нечего делать они дурили: кто-то зарядил ружье свечкой, другие насыпали порох поверх пуль.

Сергей Иванович Муравьев-Апостол был честным и порядочным человеком, героем войны 1812 года, идеалистом. В конце декабря — начале января 1825–1826-го он оказался в невозможной для дворянина и офицера ситуации. По его наущению солдаты искололи штыками его же командира, полковника Густава Гебеля. Он лгал солдатам. Победа не предвиделась — и он вел их непонятно куда. Подполковник превратился в атамана разбойников.

Как писала Оксана Киянская, «Муравьев был вынужден пойти по столь чуждому ему «безнравственному» пути физического устранения командира полка, продажи полкового провианта, захвата артельного ящика и простого грабежа на большой дороге: с его ведома караулы на заставах города Василькова отбирали у проезжающих деньги».

Страшно представить, что бы творилось в огромном Петербурге, если бы декабристы взяли верх и их солдаты превратились в такую же дикую и неуправляемую толпу. Началась бы всероссийская пугачевщина, как было в 1917–1918-м, — написанное в 1830-м лермонтовское «Предсказание» («Настанет год, России черный год,// Когда царей корона упадет;// Забудет чернь к ним прежнюю любовь,// И пища многих будет смерть и кровь…») и в самом деле оказалось пророчеством. Государство держалось царем, без него начиналась анархия.

В фильме «Союз Спасения» Муравьев-Апостол со знаменем в руках идет на переговоры с войсками царя, перед этим проведя на земле черту. Если черниговцы ее перейдут, будет война. Его соратник строит солдат и ведет их через эту линию, палят пушки…

Но все происходило иначе, линию на земле и переговоры придумали сценаристы. Вот как это описывается в рапорте следователей со слов самого Муравьева-Апостола:

«Между деревнями Устимовкою и Королевкою был встречен отрядом генерала Гейсмара, я привел роты, мною водимые, в порядок, приказал солдатам не стрелять, а идти прямо на пушки, и двинулся вперед со всеми остававшимися офицерами. Солдаты следовали нашему движению».

То, что Муравьев-Апостол повел солдат прямиком на орудия, под картечный залп, было совершенно необъяснимо — если только он не хотел со всем этим покончить. Затем, по его словам, он был схвачен самими черниговцами.

«Попавшая мне в голову картечь… повергла меня без чувств на землю. Когда же я пришел в себя, нашел батальон совершенно расстроенным и был захвачен самими солдатами в то время, когда хотел сесть верхом, чтобы стараться собрать их; захватившие меня солдаты привели меня и Бестужева к Мариупольскому эскадрону, куда вскоре привели и брата и остальных офицеров».

Когда Муравьев-Апостол хотел сесть на лошадь, один из черниговцев заколол ее со словами: «Вы нам наварили каши, кушайте с нами».

Он был приговорен к четвертованию, которое царь заменил повешением. Казнь состоялась 13 (25) июля 1826-го в Петропавловской крепости. Веревка оборвалась, и его повесили во второй раз.

И все же у него был выбор: полк разваливался, но восстание могли поддержать крестьяне. На Украине было много горючего материала: закрепощенные казаки помнили о воле, в Белой Церкви черниговцев ждали тысячи человек. Муравьев об этом знал, но не стал предводителем бунта. Народная стихия была неуправляема, да и военная целесообразность такого шага выглядела сомнительно. Регулярные войска были сильнее крестьянской толпы, народный мятеж оттолкнул бы от декабристов высокопоставленных военных.

Советская история превратила выступление декабристов в миф, восстание Черниговского полка стало красивой сказкой. Что от всего этого осталось, если победа декабристов наверняка обернулась бы бедой? И чего они, в том числе и Муравьев-Апостол, хотели: всеобщего блага или личного взлета? Были ли декабристы чистой воды идеалистами или же «глядели в Наполеоны»?

На эти вопросы ученые и писатели будут отвечать еще очень долго. А мы можем поступить проще: давайте представим, что в прошлом России не было ни выступления на Сенатской площади, ни восстания Черниговского полка. В 1825–1826 годах государству ничего не угрожало, ура! Но насколько же беднее и банальнее становится наша история…

Восстание черниговцев оказалось темным и страшным делом, но порыв к свободе — даже преждевременный и безнадежный — все равно очень важен. Народ формируют героические мифы, в их ряду и Сергей Иванович Муравьев-Апостол, в одиночку идущий на пушки со знаменем в руках.

Хотя ничего подобного на самом деле и не было…



https://portal-kultura.ru/articles/history/335832-vy-nam-navarili-kashi-kushayte-s-nami-muravev-apostol-bez-znameni-v-rukakh/

завтрак аристократа

Никита Окунев Дневник москвича 1917–1920 Книга первая - 17

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2897322.html и далее в архиве


                                                                            1918 г.





1/14 февраля. Начался новый стиль, и продолжаются старые безобразия. Группа рабочих в 100–150 человек, конечно, по-красногвардейски вооруженных, назвавшихся анархистами, захватили купеческий клуб, якобы для «культурно-просветительных целей», и кстати обобрали находившихся в клубе посетителей, но не дочиста, а только на 1/3 оказавшихся у каждого денег.

Про украденные богатства из патриаршей ризницы говорят уже, что их было не на миллион, а на десятки миллионов и что ограбление произошло так, как будто охрана Кремля глядела на происходившее как на что-нибудь правомерное.


2/15 февраля. Хотя с переменой стиля праздник Сретения как бы прошел, и думали, что сегодня не дадут даже праздновать его в церквях, но сами Советы решили все-таки попраздновать. В чем другом, а в этом вопросе раскола не произошло; так велика любовь россиянина к безделью!

В Петрограде на улице обобрали итальянского посла: взяли бумажник, документы и сняли с него шубу, шапку и перчатки.

Увы! Алексеев разбит наголову и бежал будто бы в Новочеркасск, где он объявил, что и Новочеркасску угрожает близкая опасность от большевиков. А дальше слухи еще хуже, † Застрелился Каледин, а в Киеве банда хулиганов явилась к Митрополиту Владимиру, ограбили его, раздели, выгнали в Печерские горы и там убили. Обоим уже не житье было в такие «лукавые дни», как говорил покойный Владимир, но они были, безусловно, честные люди, честные и даровитые. Пускай политически они и не совсем были правы, но, Боже мой! — чего они не перенесли за последние годы, не желая изменить своих убеждений. Помяни их, Господи, во Царствии Твоем!


4/17 февраля. Киевская война продолжалась 12 дней. Убитых свыше 3.000 чел. В Астрахани казаки воевали с большевиками тоже почти 2 недели и в конце концов потерпели поражение. Там тоже много жертв. Вокруг Бобруйской крепости началось решительное сражение советских войск с польскими легионерами. Последние уже окружены со всех сторон большевиками. Дело тоже проигранное.

Назревают события под Ростовом н/Д. Румыны приближаются к Одессе.

В Туле революционный комитет обложил торговопромышленников контрибуцией в 3,5 млн. руб., на этой почве произошли волнения. Происходивший там 2-го февраля крестный ход был обстрелян, и даже ранен сам Епископ Ювеналий, возглавлявший процессию.

Троцкий назначен продовольственным диктатором.

В рев. трибунале судили «Утро России» и оштрафовали эту газету на 100.000 руб. Защищавший ее Н. П. Измайлов, между прочим, изрек большевикам: «Мне, например, ненавистна ваша власть. Я не верю, чтобы вы могли дать счастье не только Европе, как вы печатаете, но и России. Но в борьбе вашей с сепаратизмом России, с Керенским — я вас приветствую. Ибо Керенский, это — чахотка русской жизни, которая удушила бы страну. Большевистская же власть — спасительный тиф: ведь после тифа, если он не смертелен, организм крепнет.»

Грабят без конца и без разбора: дворцы, ризницы, особняки, клубы, богатых, бедных. Грабят анархисты, грабят вообще люди на автомобилях и с винтовками. Кто они? Бог их ведает. На днях ограбили мою мать, брата, его дочь — увезли ночью из кладовой все, что там было у них: шубы, одежду, платья, обувь — все «буржуйное» сбережение. Хорошо, что никто не видел этого ограбления, а то, спаси Бог, кого-нибудь еще убили бы при этом.

Несколько дней тому назад установилась хорошая морозная погода, продолжающаяся доныне. На московских улицах такое же безобразие: катакомбы замерзшей грязи и снега, все еще не убранные и представляющие для людей и лошадей настоящие капканы.


6/19 февраля. Война с немцами опять возобновляется. Генерал Гофман официально заявил нашему генералу Самойлову, остававшемуся в Бресте, что 18 февраля в 12 ч. дня оканчивается перемирие, и начинается снова состояние войны. Троцкий телеграфировал в Берлин «правительству германской империи», что предупреждение о конце перемирия должно быть сделано за 7 дней, а не за 2. Вообще Троцкий считает немецкую угрозу «бесчестным, даже с милитаристической точки зрения, образом действия» и «разбойничьей операцией», а потому войскам, находящимся (?!) на фронте, отдано распоряжение оказывать сопротивление разбойничьему набегу. Отдано распоряжение о приостановлении демобилизации. Бонч-Бруевичу приказано взять на себя руководство действиями по отражению германского наступления.

Принц Леопольд Баварский, главнок. против нашего фронта, отдал приказ по своим войскам, где говорится: «Мы наступаем на Россию не с завоевательной целью и не для получения там военной добычи, мы объяты стремлением водворить в Европе социальный порядок, так как Россия грозит стать источником заразы для всей Европы. Будем надеяться, что вся Европа и весь цивилизованный мир поймут, что немцы предпринимают теперь наступление и продолжают войну во имя защиты всеобщего европейского порядка.» К этому пока можно добавить, что немцы действительно завоевали и заняли уже Двинск, и идут слухи о высадке немецкого десанта в Ревеле и о занятии Луцка.

Житомир сдался большевикам. Ими окружен Ростов н/Д.

Сообщают, что в Государственном банке насчитали капиталов дома Романовых около 24 млн. Не так уж много, как принято было думать.

† Около ст. Оредеж Виндавск. дороги убит красногвардейцем бывший начальник штаба верх, главнок. генерал Янушкевич. Беднягу арестовали в Могилеве и препровождали в Петропавловскую крепость.

В «Известиях» крупнейший плакат: «В среду 20-го (7-го) февраля — день красной социалистической армии. Красная социалистическая армия — верное орудие в борьбе за революцию. Ее дисциплина — глубокое революционное сознание, ее силы — международное братство трудящихся и священная ненависть к капитализму.» Как говорится, комментарии излишни.


7/20 февраля. Встал с какими-то смутными, недобрыми предчувствиями, потому что всю ночь одолеваем был разными такими снами, которые, как говорится, — «не к добру», † И действительно: около 3-х часов дня получил известие о кончине своей матери. Она долго хворала. Кажется, нет такой болезни, которой бы она не перенесла за свою долгую жизнь. Ей почти 85 лет (родилась 24 сентября 1833 г., в дер. Чащи, Покровского уезда Владимирской губернии). Она еще 28 лет жила под крепостным игом, и все крестьянские работы, включительно с пашней, были ее обязанностью, чуть не до 35-летнего возраста. Одним словом, это была поистине трудовая жизнь, жизнь безропотная, снискавшая ей громадное уважение, прежде в крестьянском, а потом и в купеческом кругу. До последних часов своей жизни она сохранила моложавое лицо, отчетливый голос, ясные глаза, несогбенную фигуру, великолепную память и острый, пытливый и внимательный ум. В воскресенье она еще говорила со мной, интересуясь даже войной и последними событиями, но сегодня, когда я был у ней, около часу дня, она только грустно посматривала на меня и, может быть, даже не узнавала. Величайшей ее заботой было благополучие детей, внуков и правнуков. Только ихними радостями она и жила; только ихними скорбями и скорбела, хотя, вообще, была очень добра и ко всем добрым людям. Господь благословил ее очень большим потомством: 2 сына, дочь и по прямой линии 15 внучат и 11 правнуков обоего пола, из коих старшему уже 16 или 17 лет. Упокой ее, Господи, во Царствии Твоем Небесном, и да помолится она в Селениях Твоих за нас грешных.

В ночь с 18 на 19 февраля Ленин и Троцкий отправили в Берлин радиотелеграмму, заканчивающуюся такими историческими словами: «Совет народных комиссаров считает себя вынужденным при создавшемся положении заявить о своем согласии подписать мир на тех условиях, которые были предложены делегациями Четверного союза в Бресте», и вчера они получили уже такой ответ: «Сообщите письменно ваши условия нашему представителю в Двинске.» Двинск занят немцами в 5 ч. дня 18 февраля. Боя не было, гарнизон заранее разбежался, вывезти ничего не удалось. Немцы продвигаются дальше. Затем, есть известия, что шведским десантом заняты Аландские острова.

Ленин вчера в Таврическом дворце сообщил, что «немцы двигаются по всем фронтам: как на юг, так и на запад, и на север, от Румынского до Северного фронта. В настоящую минуту они уже около Валка».


8/21 февраля. Минск, Могилев и Режица заняты германскими войсками: Эвакуируется Витебск, Полоцк и Ревель. Австрийцы вступили в Броды «по мирному договору с Украиной».

О Керенском пишут, что он сейчас в Норвегии, в г. Христиании.

Все «мягкие» вагоны изъяты из железнодорожного движения, и они сдаются в ремонт «в целях упрощения их внутреннего убранства».

Декретом Нар. Ком. постановлено монополизировать на 5 лет и издать сочинения русских беллетристов, поэтов и критиков (всего 56 фамилий).

Хлеба все меньше, но за дорогую цену он находится, и теперь многие — уж не одни солдаты — стали промышлять таким делом: едут куда-нибудь в глубь России, купят там пуда 2 муки рублей за 40 и возвращаются в Москву, чтобы продать купленное за 200 или 300 р. И какие ни делают на них облавы, все-таки промысел этот развивается с каждым днем. «Мешочники» теперь в моде. У нас даже ночной сторож подал в домовой комитет прошение, в котором, ссылаясь на дороговизну жизни и невозможность существования с семьей на 250 р. в месяц, просит отпустить его, с сохранением содержания, «в мешочники на 6 дней».


9/22 февраля. Воззвания и воззвания без конца!

«К трудящемуся населению всей России: мы, Совет Нар. Ком., считаем, что сейчас революционная Россия не может взваливать на свои израненные (а кто, спросить, изранил-то?) плечи бремя новой войны, и, подписывая аннексионистский мирный договор, мы объявляем, однако, демобилизацию нашей армии и состояние войны с Германией объявляем прекращенным.» Дальше в воззвании говорится, что «расстроенные остатки наших войск почти без сопротивления отступили перед организованным натиском врага». И еще дальше, что «германский рабочий класс оказался в этот грозный час еще недостаточно решительным и сильным, чтобы удержать преступную руку собственного милитаризма». Воззвание заканчивается обычным призывом в Красную армию, и угрозой всем тем, кто не рабочий, не крестьянин, не солдат, что борьба с ними будет «до последней капли крови».

Затем другое воззвание, под особым заглавием: «Социалистическое отечество в опасности!» Тут уже говорится, что Совет Комиссаров постановил: «Все силы и средства страны предоставляются целиком на дело революционной обороны», в развитие чего предписывается всем советам и революционным организациям «защищать каждую позицию до последней капли крови»… «При отступлении уничтожать пути, взрывать и сжигать ж. д. здания, весь подвижной состав немедленно направлять на восток, в глубь страны. Все хлебные и продовольственные запасы, а равно и всякое ценное имущество, которому грозит опасность попасть в руки врага, должны подвергаться безусловному уничтожению.» Мобилизуются какие-то батальоны по линии «нового фронта» для рытья окопов, причем «все работоспособные члены буржуазного класса, женщины и мужчины, под надзором красногвардейцев должны работать в этих батальонах, а сопротивляющиеся будут расстреляны». И вообще, расстрелы вводятся в широких размерах, и к ним уже обречены: «неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы и германские шпионы», и т. д. и т. д., все в таком же страшном тоне. Те же песни поет и неутомимый Крыленко, да, пожалуй, еще попронзительнее самого Ленина с Троцким: «Борьба не на жизнь, а на смерть, беспощадная борьба, в которой нет отступления, нет отходов, в которой есть либо смерть, либо победа» (черта с два!). «Народную месть, народный террор должны мы противопоставить нашествию противника. И если нам удастся бросить навстречу сплоченные массы революционных граждан, которые не только по правилам военной стратегии, а из-за угла, всюду и везде, мелкими отрядами и крупными сражениями за каждое селение и за каждую улицу, за каждый дом в городах поднимут бой в нашей отчаянной гражданской войне, — нет силы, которую немцы могли бы противопоставить нам.» И т. д.

Для передышки от такой без войны воинственности, запишу о кончине турецкого экс-Султана Абдул-Гамида, царствовавшего с 1876 по 1910 г. и свергнутого с престола младотурками.

21 февраля немцами занят Валк и ст. Рысти в 40 верст, от Ревеля. Через несколько часов Вилейка, Кривичи, Бреславка и Балки. Даже Двинск взят только кучкой немцев, приехавших туда всего лишь на двух автомобилях. Что же говорить о разных Кривичах и Балках — их, может быть, взяли такие же силы, численностью, которые так успешно оперируют в наших городах при встречах в глухих переулках с одиноким прохожим.

Так много немецких «взятий», что забыл даже, писал ли о взятии Минска, Борисова, Могилева-на-Днестре.

Образован «верховный малый совет» из Ленина, Троцкого, Сталина, Прошьяна и Карелина «с целью установления в стране твердой власти». В Петрограде введено осадное положение, и учрежден «Чрезвычайный штаб Петроградского военного округа».

Перед началом 17-го года я был убежден, что он-то и будет самым знаменательным, но теперь приходится сказать то же самое про настоящий 18-й год, должно быть, самое-то важное, самое страшное (чего не дай Боже) произойдет именно в текущем году и, может быть, вскорости от сего дня — чрез неделю, чрез месяц. Настает такое времечко, когда только и можно сказать: «пронеси Господи», как говорят путешественники по Военно-грузинской дороге, когда едут под навесом огромных каменных глыб, носящих даже название «Пронеси Господи».


10/23 февраля. Гапсаль также занят немцами. Из Ревеля отправлен будто бы этапный поезд в составе 12 вагонов, наполненных «пятьюстами прибалтийских баронов», арестованных по постановлению исполнительного комитета СРСД за проявление преданности к Вильгельму. Баронов отправили в Красноярск.

Псков ждет еще немцев, а доблестное воинство уже удирает оттуда во все лопатки. Отходящие поезда берутся ими с боя. Солдаты влезают на крыши и буфера, в вагонах выбивают стекла и лезут внутрь их через окна. А отсюда отправляются в помощь им красногвардейские отряды. В конце концов дело опять сведется к междуусобному кровопролитию, и вот, кто тут одолеет: бегущие от немца или едущие на него? Но во всяком случае сам немец от этого только выиграет.

Австрийцы восстановили с большой торжественностью старую государственную границу между Волоческом и Подволоческом. «Волочи», «Подволочи», а есть еще и «сволочи», доигравшиеся до такого позора.

И турки двигаются «на вы»: Эрзинджан занят, и очередь за Эрзерумом.

В «Чрезвычайном штабе Петроградского военного округа» орудует тоже пятерка: Бонч-Бруевич, Васильевский, Еремеев, Мехоношин и Юренев. Румыны обстреливают Тирасполь.


11/24 февраля. Ответ германцев, по признанию самого Ленина, — «ставит нам условия еще более тяжкие, чем в Брест-Лиговске». В общем, немцы требуют: 1. Установления германских полицейских в Эстляндии и Лифляндии, впредь до воссоздания упорядоченных учреждений. 2. Установления советским правительством мира с народной Украинской республикой. 3. Вывода русских войск из Финляндии и Украины. 4. Отказа советского правительства от пропаганды в Германии и в оккупированных ею областях. 5. Сохранения торгового договора 1904 г. по крайней мере на срок до 1925 г. 6. Возвращения Турции ее восточных анатолийских провинций. 7. Отторжения от России территорий, лежащих к западу от указанной в Брест-Литовске русским представителям линии. 8. Немедленной полной демобилизации русской армии, вплоть до вновь образованных большевиками частей.

Это еще не все, но самое главное тут записано. Ультиматум заканчивается указанием, что он должен быть принят в течение 48-ми часов.

Полоцк занят немцами.


13/26 февраля. Ко всеобщему удивлению сегодня вышли только разные «социал-демократы». Значит, что-нибудь у их смольных величеств не ладится. Однако прочтем, что хоть «Соц-дем» сообщает. Во-первых, крупнобуквенное воззвание на видном месте: «К оружию, товарищи. Все на фронт, все на борьбу с захватчиками. За социализм, за освобождение человечества против буржуазии, против власти капитала.» И во-вторых, объявление (несколько помельче), что «по постановлению моек, комитета РСДРП обязана записаться в красную армию такая-то категория», а в-третьих, информация под заголовком: «Согласие совета нар. ком. на мир». Оно принято ВЦИК большевиков, большинством 116 голосов против 85, и 26 воздержавшихся. На основании этого Лениным и Троцким 10 февраля ночью послана телеграмма, что «совет нар. ком. постановил, условия мира, предлагаемые германским правительством, принять и выслать делегацию в Брест-Литовск». И эта делегация выехала вчера. Там же сообщают, что на Бологое двинуто около 70.000 красной армии. Что толку-то?

Ленин сказал про условия мира, что они «неслыханно тяжелы, угнетающе тяжелы. Германский империализм, пользуясь нашим положением, стал коленом на грудь и предъявляет свои омерзительные требования, и мы вынуждены принять эти требования, ибо иного выхода у нас нет.»

Но зачем же тогда призыв, — даже не призыв, а что-то вроде принуждения всем идти в красную гвардию? С кем, собственно, воевать, когда уже приняты «омерзительные требования» германского империализма? Сегодня все стены заклеены разными воззваниями «к оружию, к оружию!» и буржуазные газеты, вероятно, потому не вышли, что их бумага пошла на эти воззвания. Впрочем, к вечеру вышли два листочка несомненно «буржуйного» типа. Оказывается, что введена на все газеты предварительная цензура, а потому они и не могли выйти, ибо, должно быть, все, что они имели сообщить читателям, все «нецензурное». И в этих листках много белых пробелов, как год тому назад, в последние дни царствования Николая Второго. Из них узнаем, что Ленин на всякие манеры все оправдывается, — то говорил, а теперь пишет в одной из петроградских «правд»: «Мы обязаны подписать с точки зрения защиты отечества самый тяжелый, угнетательский, зверский, позорный мир не для того, чтобы «капитулировать» пред империализмом, а чтобы учиться и готовиться воевать с ним серьезным, деловым образом. До сих пор пред нами стояли мизерные, жалкие враги, как-то: идиот Романов, хвастунишка Керенский, банда юнкеров и буржуйчиков. Теперь против нас поднялся гигант, культурный, технически первоклассно оборудованный, организованный великолепно, — всемирный империализм. С ним надо бороться, с ним надо умея бороться», и т. д. Год тому назад Романова еще называли «всемилостивейшим», а полгода назад и Керенского «великим трибуном», когда же наконец назовут и Ленина идиотом и хвастунишкой? Как будто дело-то идет к тому.

Примут или нет германцы наше согласие на мир, узнаем, конечно, на этих же днях, но пока они продолжают свое шествие на нас довольно неутомимо. Взяты Ревель, Ровно, Минск, Псков и наступают на Гомель. Про свою добычу германцы сообщают так: «Добыча общая не поддается и приблизительному подсчету. До сих пор взяты в плен 1 генерал, командующий армией, несколько начальников дивизий, 425 офицеров, 8.700 солдат, 1.353 орудия, 120 пулеметов, 5.000 повозок, ж.д. поезда и около 1.000 вагонов, во многих случаях нагруженных съестными припасами, самолеты и прочий необходимый военный материал.» И ведь это по донесению одного только немецкого генерала Линзингена, а ведь там их много, и все знают свое дело, и тоже, поди, подсчитывают не свой урон, а «необозримую» добычу.


14/27 февраля. Сегодня, кроме «казенных», вышли еще две газеты: «Утро России» и «Раннее утро». Белых столбцов немало, а в особенности в «Р. у.».

Немцы уже в Луге, т. е. в расстоянии 130 верст от Петрограда. Ими еще занят 11-го числа Юрьев.

Московский Совет РСД большинством 41 против 10 (в исполнит, ком.) высказался против заключения сепаратного мира. Того и гляди, Москва тоже обособится и будет особой республикой. В Петрограде решено мириться, а здесь воевать. Чья возьмет?

Ростов н/Д взят большевиками. И значит, и казаки обольшевистились. Стоило тогда огород городить. Сколько погибло людей в этой междуусобице, и без всякого толка. Бедный Алексеев тоже ввязался в эту грязную историю и вот теперь где-то скрывается и ждет, конечно, страшного конца. Не лучше его и Корнилову, и Дутову, и Щербачеву. Спаси их, Господи, от самосуда — он витает над их судьбой.


16 февр./1 марта. На днях горели в Москве на Мясницкой улице интендантские склады. Погибло разных запасов на 70 млн. руб. Говорят, что пожару предшествовали грабежи этих складов, и пожар, собственно, — заметение следов.

Из Петрограда уехали по финляндской дороге посольства: французское, великобританское, бельгийское и сербское. Эвакуируются из Петрограда Госбанк и некоторые министерства.

Кроме Москвы, многие города телеграфом сообщили Совету нар. ком., что они за продолжение войны, и Ленин заявил даже, что «если бы у нас было столько дисциплинированных и вооруженных полков, сколько имеется резолюций в пользу войны, то мы могли бы воевать с империалистами всего мира». То-то, товарищ!

«Анархисты в редакции «Утра России», «Взрыв в поезде», «Запрещение езды на автомобилях», «Забастовка городских служащих», «Грабежи», «Угрожающая продовольственная опасность», «Контрибуции и аресты», «Смертный приговор», «Обложение буржуазии», «Расстрел крестного хода», — вот заголовки газетных сообщений, и это каждый день.

Неужто придет когда-нибудь такое время, когда чтение газеты будет удовольствием, то есть не будет в жизни таких ужасов, которые происходят теперь по всей «чресполосной России».

Здоровы ли, живы ли Дорошевич, Амфитеатров и другие острословы? В злой действительности много и смешного. Кому, как не им, позлоязычничать бы теперь над власть имущими. Писали же они при царе о царе и о министрах. Не боялись ни тюрем, ни Нарымских краев, ни заграничных ссылок. Чего теперь боятся?


17 февр./2 марта. Ленин разослал всем советам такую телеграмму: «Первого марта в 8 ч. веч. получена следующая телеграмма из Бреста: «Вышлите нам поезд в Товшино (около Пскова) с достаточной охраной. Снестись по последним с Крыленко. Подпись Карахан.» Эта телеграмма, по всей вероятности, означает, что мирные переговоры прерваны германцами. Надо быть готовыми к немедленному наступлению немцев на Питер и на всех фронтах. Ваша обязанность — все поднять на ноги и принять меры охраны и обороны.»

Корреспондент «Утра России» сообщает, что германцы спросили русских делегатов, от кого они выступают — от всей России или от определенной группы, — и те ответили, что от имени «определенного класса», и тогда немцы прекратили всякие переговоры с ними. Ни где-нибудь, а в самих «Известиях» сегодня напечатано, что Гомель взят немцами и Киев пал.


18 февр./З марта. Новая телеграмма Ленину и Троцкому от Карахана (слушайте!): «Как мы и предполагали, обсуждение условий мира совершенно бесполезно, ибо они ухудшились сравнительно с ультиматумом 21-го февраля и носят ультимативный характер. Ввиду этого, и вследствие отказа немцев прекратить до подписания договора военные действия, мы решили подписать договор, не входя в его обсуждение, и по подписании выехать. Поэтому потребовали поезд, рассчитывая завтра выехать. Самым серьезным ухудшением, по сравнению с ультиматумом 21-го февраля, является отторжение от России округов Ардагана, Карса и Батума под видом самоопределения.»

† Вчера в 5 час. вечера над Петроградом появился, надо полагать, германский аэроплан и сбросил 2 бомбы, от которых пострадали мирные жители: убито 5 и ранено 6 человек.

Терещенко, Кишкин и Бурцев освобождены, но в Москве зачем-то арестовали Камчатского Епископа Нестора.

В буржуазных газетах проклятия немцам и большевикам. В пролетарских — проклятия опять немцам и — буржуям. Первые предрекают скорый разгон настоящих властителей, а вторые — испещрены разными декретами, приказами и постановлениями о беспощадных налогах, штрафах, поборах, конфискациях, арестах, контрибуциях с буржуев и буржуев. А голод все рельефнее и рельефнее: сегодня в Москве вместо мягкого хлеба выдали на паек 1/8 фунта ржаных сухарей. Краса же русской революции, всякое воинство — сухопутное и морское — заполнило все улицы, рынки и площади, спекулируя и мародерствуя откровеннейшим образом. Белую или серую муку дешевле 185 р. за пуд уже не купишь. Цена рублю, должно быть, не более трех копеек. А нам самим — и буржуям, и пролетариям, — цена грош. Никуда не годимся, и напрасно храндучим: без варяга нам порядка не завести. Пусть он придет. Кто против этого, тот боится за свою власть или за свое брюхо. Несть теперь власти кроме Бога и своей совести, и не единым хлебом человек жив бывает!




завтрак аристократа

Г.Медведева, А.Сорокин А Ленин успел съехать до суда... 2017 г. (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2930339.html



Решение суда: выселить!



Именем Временного Правительства России было определено: выселить из дома Кшесинской, по большой Дворянской ул. д. N2-1, в течение двадцати дней - Центральный Комитет социал-демократической рабочей партии, бюро профессиональных союзов, Клуб военных организаций, отдел пропаганды, супругов Богдатьевых, со всеми проживающими лицами и очистить помещение от их имущества. Решение обратить к предварительному исполнению.

В иске о выселении Агабабова отказать.

Иск об Ульянове (Ленине) оставить без рассмотрения.

По окончании чтения резолюции, которая была выслушана стоя, я пошел в канцелярию, куда вслед явились и супруги Богдатьевы с просьбой подготовить решение в окончательной форме для обжалования в Мировом Съезде.

В частной беседе по поводу процесса и вообще по вопросам идеологии социал-большевизма супруги Богдатьевы обнаружили любопытное явление: в вопросах теории социализма это были знатоки - доктринеры; в вопросах же практики, в вопросах применения теории - это были наивные дети.

Особенно это было заметно у госпожи Богдатьевой.

Муж являл собой типичный шаг способного ученика чьих-то теоретических построений. Идеи учителя стали его идеями, дерзания вождя - его дерзаниями. Своей мысли нет, но зато все, что предложено учителем, становится законом жизни, и уже нет никаких колебаний у подобного ученика при приведении в жизнь фантазий и грез учителя.

Это фанатик, хотя и чужой, но органически воспринятой идеи.

Жена - хорошая, идеалистически настроенная русская женщина. Она вся в порыве, в страстном искании общечеловеческой правды. Типичнейшая русская курсистка, готовая на все во имя идеалов, ею воспринятых. Идеи еще носят бредовый характер, за каждую из них она берется со всем пылом, но прошло очарование, или действительность оказалась иною - подобная женщина без особых потрясений бросит все, чему поклонялась сегодня, и готова создать новую иллюзию.

Она, с первых слов, заявила мне: "Ах, как, господин судья, у вас интересно! Я в первый раз в русском суде. Мы, эмигранты, совершенно оторваны от русской действительности: нам совершенно не знакомы все переливы русской жизни.

- Ведь все время приходилось из прекрасного далека наблюдать русскую действительность и предположительно создавать картины русской жизни.

- Я осенью думаю держать государственный экзамен по юридическим наукам. Разрешите мне бывать в вашей камере и пользоваться вашими указаниями в затруднительных случаях.

На мой вопрос: а почему же ее супруг, юрист по образованию, адвокат по профессии, изложил нам довольно-таки странную теорию возникновения правовых норм на улице, среди митингующей толпы?

- Да он у меня всегда так, у него есть природный заскок: он свои планетарные умозрения иногда смешивает с живой действительностью. Но в общем он добрый, хороший человек.

Во время разговора Богдатьев держал себя мрачно, сосредоточенно, едва улыбаясь. Зато жена болтала без умолку, хохотала, теребила за рукав своего мужа и говорила, говорила без конца, как бы любуясь своими мыслями и фразами.





Большевики подчиниться суду отказались



Большевики моего решения не обжаловали: оно вошло в законную силу. Мною был выдан поверенному Кшесинской исполнительный лист, в тексте которого было сказано, что: по Указу Временного Правительства все лица и учреждения, до коих изложенное в сем листе имеет отношение, должны всемерно содействовать приведению сего в исполнение.

Но вот исполнительный лист выдан, предъявлен поверенным Кшесинской к исполнению - но лица и учреждения бездействовали, и даже само Временное Правительство оказалось бессильным выполнить то, что его Указом постановлено.

Большевики и их учреждения отказались очистить добровольно помещение Кшесинской, а аппарата принудительного в руках Правительства не оказалось.

Министры Керенский и Переверзев безуспешно вели переговоры с большевиками - министр Переверзев даже лично подыскивал помещение, куда бы могли переселиться организации из особняка Кшесинской. Но все было тщетно...

Имелось у Правительства законное право при нежелании ответчика подчиниться решению суда применить даже военную силу - но компромиссная политика Керенского не могла допустить такой антисоциалистический прием. [...]

Таким образом, попытка путем судебного определения выселить захватчиков чужого имущества не удалась.

Лишь только после опыта вооруженного восстания 3 июля 1917 г. Временное Правительство пришло к решению ликвидировать цитадель большевизма, особняк Кшесинской. Это событие произошло 6 июля в 9 часов утра.

Накануне сдачи, в течение целого дня штаб-квартира большевиков укреплялась. На крыше дома были расставлены пулеметы. Главнокомандующий военного округа ночью отдал приказ взять особняк Кшесинской.


Особняк силой заняли правительственные войска



В 8 часов утра в июле к дому Кшесинской подошли: рота моряков Дальнего Востока, части Семеновского полка, части Петроградского, части Кексгольмского полка и рота инвалидов. Военными командовал недавно назначенный помощник главного командующего военным округом поручик Кузьмин7.

Кузьмин со своим штабом вошел во двор дома Кшесинской, за ним последовала рота инвалидов. Обитателям дома Кшесинской было предложено сдаться, и те немедленно и беспрекословно выполнили приказание помощника главнокомандующего. Всех немедленно разоружили и выпустили, а особняк Кшесинской был занят правительственными войсками.

Второпях ленинцы оставили в доме Кшесинской множество интересных документов, которые по распоряжению поручика Кузьмина и были переданы в распоряжение военной контрразведки.

Большевики, уходя из особняка, устроили разгром. Мебель была поломана, мелкие вещи унесены. Все помещение загажено, заплевано.

Интересно отметить, что после очищения особняка владелица имущества пожелала посетить свой дом. Организации уехали, но всякий сброд, и военный и штатский, продолжал пользоваться особняком для своих целей.

Когда М.Ф. Кшесинская со своим поверенным вошли в свою, некогда роскошно устроенную столовую, - то встретили группу матросов, которые расположились там, как у себя в казармах. При входе владелицы матросы, узнав ее, занялись зубоскальством по адресу Кшесинской: "Ишь, ты, балетчица, какая тощая! Мы думали, что Николашка[8] любит рыжих да толстых, а поглядитко: эта - черномазая и тоща, как кошка драная". Далее уже следовало нечто нецензурное, что затруднялся передать присяжный поверенный Хесин.

Кшесинская была близка к обмороку, и попытка поверенного остановить гаерство матросов потерпела неудачу. По его адресу была отпущена соответствующая доза сквернословия, и он, скорее подхватив свою клиентку, вышел из дома на улицу.


Оратор из дворца призвал к восстанию



Вспоминается жуткая ночь 3 июля 1917 г. Я с двумя сослуживцами судьями возвращался домой на Петроградскую сторону после вечернего заседания в Мировом Съезде. Поразила нас необычайная суматоха на улицах. Военные грузовики, переполненные вооруженными матросами и рабочими, мчались по разным направлениям. Куда-то бежали большие и малые группы вооруженных солдат. Обыватели смущенно жались к стенкам домов. Большинство не знало и не понимало, что такое происходит. В ответ на наш вопрос: "Куда вы бежите?" - солдат Финляндского полка скороговоркой прокричал: "Велено жидов бить".

Только у особняка Кшесинской, к которому мы подошли около 11 часов ночи, удалось понять, что означает ночной переполох: что это не шутка, что это призыв к гражданской войне, что идет борьба за власть, что большевики решили ликвидировать Временное Правительство, что наступил черед коммунистического эксперимента. В полутьме петроградской июльской ночи огромная толпа слушала оратора, который с открытой беседки особняка призывал пролетариев сплотиться во имя социальной революции. От особняка и к нему ежеминутно подъезжали и отъезжали грузовики, автомобили и броневики. Происходило как бы благословение оружия заговорщиков. В прилегающих улицах такали пулеметы, толпа шарахалась из стороны в сторону.

Состояние духа было подавленное.


https://rg.ru/2017/07/12/rodina-osobniak-matildy-kshesinskoj.html