Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

завтрак аристократа

Василий Михайлович Головнин (1776—1831) ЗАМЕЧАНИЯ О ЯПОНСКОМ ГОСУДАРСТВЕ И НАРОДЕ - 8

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2158172.html и далее в архиве

Василий Михайлович Головнин (1776—1831) — один из наиболее прославленных российских мореплавателей, прошедший путь от кадета Морского корпуса до вице-адмирала, директора департамента кораблестроения. Совершил кругосветные плавания на шлюпе «Диана» и на фрегате «Камчатка». Исследуя Курильские и Шантарские острова, был пленен японцами и провел в неволе два года, о чем впоследствии рассказал в «Записках флота капитана Головкина о приключениях его в плену у японцев», опубликованных в 1818 году и переведенных почти на все европейские и многие восточные языки



ЗАМЕЧАНИЯ О ЯПОНСКОМ ГОСУДАРСТВЕ И НАРОДЕ



8. Народонаселение и военные силы

Японское государство уже около двух веков не имело никакой войны, ни посторонней с своими соседями, ни междоусобной, кроме изредка случавшихся маловажных возмущений. К сему еще должно присовокупить, что японцы не знают, что такое моровая язва или чума, также нет у них и других пагубных болезней, кроме оспы и болезни любострастной. Из всего этого следует, что Япония не знает тех зол, которые в других государствах препятствуют размножению народа, и особенно счастлива тем, что главнейшее зло, истребляющее род человеческий, — война — японцам неизвестно. Такое государство, пользующееся долговременным миром и здоровым климатом, должно быть весьма многолюдно; такова Япония и есть. Но узнать настоящее число жителей, владения японские населяющих, мне было невозможно, ибо окружавшие нас японцы не могли нам даже сказать, имеет ли правительство их достоверное сведение о своем народонаселении, говоря, что такое исчисление сделать весьма трудно, или и невозможно, потому что многие миллионы бедных людей не имеют постоянного местопребывания, или, лучше сказать, никакого пристанища, а живут на открытом воздухе, по улицам, в полях и в лесах; но чтоб дать нам понятие о многолюдстве своего отечества, бывшие при нас ученые и переводчик Теске показали карту всей Японии, сделанную на весьма большом продолговатом листе; на сей карте были означены не токмо все города, но даже и селения, кои так часто стояли на оной, что она казалась обрызганной чернилами. Они нам указали одно место по дороге, ведущей от Мимая к Эддо, которое называется у них степью, ибо соседняя река, разливаясь при больших дождях, наводняет сие место и тем препятствует на нем селиться; пространство сей японской степи таково, что носильщики портшезов, в которых ездят путешественники, вышедши из селения, стоящего на краю сего пустыря, поутру, до самого обеда не встретят никакого уже селения и, отдохнув, идут опять до захождения солнца пустым местом; то есть, судя по тому, как они носят портшезы, они должны пройти два пустых места, каждое верст по восемнадцать, и это степи японские!

Еще показывали они нам план столичного города Эддо и, изъясняя пространство, им занимаемое, сказали, что человек не может пройти его от конца до конца в один день. На вопрос наш о числе жителей сего города японцы утверждали, что там должно быть более десяти миллионов, и когда мы изъявили свое сомнение и даже прямо дали знать, что этому поверить нельзя, то они, показав вид неудовольствия, принесли к нам на другой день записочку от одного из чиновников, который прежде долго служил в Эддо по части полицейской. В записке сей было показано, что город Эддо заключает в себе на главных больших улицах наружных домов 280 тысяч, в каждом из таких домов живут от 30 до 40 человек; но положив только по 30, число живущих будет 8 400 000 человек; а если к сему присовокупить обывателей мелких домиков и хижин, живущих на открытом воздухе, гвардию императорскую со стражей князей, находящихся в столице, их свиты и прочее, то число жителей должно быть более десяти миллионов. В доказательство своего мнения японцы наши еще приводили, что в Эддо одних слепых находится 36 тысяч человек*. (* К числу многих странных учреждений в Японии принадлежит класс, или, так сказать, орден слепых, которые по своему государству, с дозволения правительства, соединены в одно общество, имеющее свои преимущества и постановления и начальника, коего они именуют князем; к нему определяются помощники, казначеи для хранения казны и прочее, все из слепых. Они упражняются в разных работах по способностям каждого и представляют своему князю получаемую за труд плату, которая хранится в общей их казне и употребляется, на основании правил, для сего общества установленных. Многие из сих слепых отправляют лекарское ремесло, а особливо в разных родах болезней, от которых японцы лечатся в банях; также из них бывают музыканты. Повод к учреждению общества слепых подал один храбрый японский военачальник, который, во время междоусобной войны лишившись своего князя и благодетеля, умерщвленного рукой его соперника, был взят им в плен. Победитель не токмо простил сего полководца, но осыпал его разными милостями, и наконец спросил, желает ли он ему служить, но сей отвечал, что они умертвили прежнего его государя и благодетеля, не токмо служить ему не хочет, но даже не может смотреть на него, не почувствовав в сердце сильного желания отмстить ему, умертвив его самого, и потому, чтоб этого последовать не могло, он решился лишить себя способов когда-либо произвести мщение свое в действо, и с сими словами вырвал оба глаза и бросил их пред победителем. По смерти сего отважного воина наследники его установили общество слепых, которое и по сие время существует.)

Против всего этого нам нечего было говорить; мы не могли ни согласиться с ними, ни опровергать их, впрочем, сего исчисления нельзя почитать невероятным, а и того менее невозможным, ибо пространство города, как он расположен на виденном нами плане, приняв в рассуждение узкие его улицы, действительно может вместить более десяти миллионов, потому что большой поперечник оного имеет длины с лишком восемь японских ри, то есть от тридцати двух до тридцати пяти верст. Теске нас уверял, что, несмотря на такую чрезмерную величину города, он беспрестанно увеличивается, и в доказательство сему приводил, что в бытность его в сей столице он имел квартиру в доме купца, торгующего диким камнем для фундаментов, которого он продавал большое количество с немалой выгодой, но как пожары, часто случающиеся в Эддо, не могут истреблять каменьев, то весь покупаемый камень употребляется под здания, вновь прибавляющиеся.

Чрезмерное многолюдство Японского государства часто заставляет бедных людей умерщвлять детей своих в самом младенчестве, коль скоро они имеют признаки слабого сложения или уродливости. Законы строго запрещают такое убийство, но правительство не слишком ввязывается в розыски, отчего младенцы умирают, может быть, по причинам политическим, не имея большой нужды в людях; и так преступления сего рода всегда родителям без дальних хлопот сходят с рук.

Впрочем, читатель, я думаю, извинит меня, что я не принимаю на себя хотя примерно определить число жителей в Японии. Это дело невозможное, несмотря на то, что некоторые путешественники, судя по толпам народа, толкущегося в улицах проезжаемых ими городов, исчисляют и смело означают точное народонаселение целого государства.

Мирное состояние всякого государства не благоприятствует успехам военных наук, а особливо в Японии, где законами запрещено вводить в употребление чужие изобретения, а надлежит пользоваться только собственными своими выдумками, кои от недостатка опытов и упражнения в делах военных очень несовершенны, да и то новость в военную их систему вводится веками; впрочем, строгое наблюдение старинного порядка и правил составляет постоянную их тактику.

Я уже выше упомянул, что состояние солдата в Японии есть наследственное; всякий из них, вступающий в службу, должен принести в верности императору присягу, которую обязан подписать своею кровью, разрезав для того один из пальцев правой руки. После сего уже, получая высшие чины, он более присяги не дает. В Японии есть солдаты императорские и княжеские; всякий князь обязан содержать определенное число войск и употреблять их по повелению императора. О числе войск мы не могли узнать, да, признаться откровенно, в нас и не было большого желания слишком далеко простирать свое любопытство о таких предметах, опасаясь, чтобы с обширными нашими сведениями о Японии не просидеть всю жизнь свою в японской тюрьме, ибо японцы могли бы любопытство наше растолковать в дурную сторону и счесть, что мы собираем подобные сведения в намерении употребить ко вреду их; недоверчивость же японского правительства к европейцам более простирается на русских как на ближайших их соседей.

В японских войсках есть артиллеристы, пехота и конница; последней мы не видали, а слышали, что в наездники выбираются самые лучшие люди. Они имеют богатое платье и хороших лошадей, вооружены саблями, копьями и пистолетами.

Артиллерия японская еще в большом несовершенстве; она ныне, может быть, в таком состоянии находится, в каком была наша европейская в то время, когда едва только стали употреблять литые пушки. Японские орудия собственного их литья суть медные, стены их, в сравнении с калибром, имеют непомерную толщину. Казенная часть отвинчивается для заряда, и потому японцы заряжают пушки свои весьма медленно, да и зарядив, не прежде палят, как все артиллеристы уберутся на довольное расстояние, а один стреляет предлинным пальником; и так пальба их может устрашить своим звуком диких, но не европейцев. Японских пушек большого калибра не бывает, но есть у них голландские 18-фунтовые и 24-фунтовые; одну из таких мы сами видели на батарее подле Хакодаде. Японцы употребляют еще маленькие фалконеты, весьма тяжелые по причине толстоты стен. Лафеты их, или станки, сделаны очень дурно и так тяжело, что их передвигать можно с большим только трудом. Японцы употребляют собственный свой порох, который составляют из тех же материалов, как и мы, но по какой пропорции, мне неизвестно. Надобно думать, что они кладут слишком много уголья, ибо дым от стрельбы их бывает до крайности густ и черен. Нам не удалось видеть японских фейерверков, но если верить их словам, то они должны быть весьма искусны в составлении сих потешных огней: они нам делали описания разным своим фейерверкам.

Пехота японская вооружена ружьями, стрелами и копьями, но сабля и кинжал суть общее оружие для каждого воина. Ружья их, также и пистолеты, имеют медные, весьма тяжелые стволы и небольшие приклады, которых они при пальбе в плечо не упирают, но конец приклада держат у самой правой щеки; таким образом и метят. Вместо кремня в курок кладут фитиль, который, когда нужно действовать, зажигают, а поелику при заряжании ружья нужно иметь большую осторожность, чтоб порох на полке прежде времени от фитиля не загорелся, то пальба их и не может быть скоро производима.

Стрелами японцы действуют искуснее, нежели огнестрельным оружием, а копья их насажены бывают на весьма длинных шестах, или ратовьях, тяжелы и к действию неудобны.

Всегдашний мундир японского солдата есть короткий халат, описанный выше сего под названием хаури; они его носят сверху собственного своего платья нараспашку. Одни только императорские солдаты имеют шелковые хаури черного цвета с белыми нашивками на полах и на спине; каждый владетельный князь имеет для своих войск особенный мундир из бумажной материи, но все одного покроя, например: солдаты князя Намбуского носят голубые хаури с белым кругом на спине, мундир солдат князя Тцынгарского черный с белым на спине четырехугольником и прочее.

Парадное, или праздничное, солдатское платье очень богато: оно состоит в шароварах и в коротком платье, похожем на длинную мантилью, которое делается из какой-нибудь дорогой шелковой материи и вышито золотом, серебром и шелками; платья сии бывают разных цветов; они хранятся в государских магазинах и раздаются солдатам по надобности; в бытность нашего корабля «Дианы» в Хакодаде все бывшие в помянутом городе солдаты были таким образом одеты.

Ратная одежда японских воинов состоит в коротком и широком исподнем платье и в широком колете, или фуфайке, сверх коей накладываются латы, как на грудь, на спину, так и на руки; даже на ногах от поясницы до колен имеют они латы; а сверх всего надевают вышеупомянутые хаури, которых в сражении не носят. На головах имеют большие лакированные шляпы, сделанные из металла, как и латы; сверх сего, японцы еще употребляют наличники, или забрала, для предохранения лица от неприятельских ударов. Вообще японская военная одежда тяжела и связывает солдата так, что он не может действовать с надлежащею расторопностью.

Солдаты получают жалованье сорочинским пшеном, кроме тех, которые находятся на островах Матсмае, Кунашире, Итурупе и Сахалине; сим дают часть пшеном и часть деньгами; из пшена большую половину они продают на другие свои надобности. Княжеские солдаты получают более содержания, нежели императорские. Зато сии последние имеют другие преимущества пред первыми.

Я не знаю, всегда ли так бывает в Японии, но в нашу бытность на острове Матсмае у них весьма часто бывали ученья пушками и ружьями с пальбою, и кто попадет в цель два раза сряду, тому выдавали денежное награждение. Японцы уверяли нас, что это всегдашнее их правило. Впрочем, немудрено, что они тогда готовились к войне с нами, ибо, захватив нас обманом, они должны были ожидать, что Россия пожелает объясниться с ними по сему делу тем или другим способом.

В Японии нет непременных военных начальников; но во время войны, когда сбираются войска, император назначает главных предводителей; князья же определяют всех других начальников. Этот обычай похож на существовавший у нас в России до введения регулярных войск. Японские военные начальники вообще называются тайшо, а к сему названию, для означения степени старшинства и власти, прибавляются другие именования; главные предводители войск почти всегда бывают из князей, а прочие военачальники — из дворян и из гражданских чиновников; а потому и нельзя сделать сравнения военных чинов с гражданскими, как то у нас в обыкновении.

В инженерной науке японцы не более разумеют, как и в других частях военного искусства. Крепости и батареи их, которые нам удалось видеть, построены без всяких правил и так смешно, что строители оных, кажется, и здравого рассудка не держались, не токмо опытов или правил науки. Батарею, назначенную защищать вход в Хакодадейскую гавань, снабдили они пушками весьма малого калибра и поставили на превысокой горе, имеющей сажен полтораста перпендикулярной высоты, а притом довольно далеко от берега; в сем случае инженеры их, кажется, не столько заботились о возбранении входа неприятельским кораблям, сколько о том, чтоб действующим на батарее доставить способ заблаговременно убраться в безопасное место, когда бы неприятель решился высадить на берег десант.

Прежде нежели японское правительство запретило своим подданным плавать в чужие земли (в исходе XVI века), японцы имели военный флот. Разумеется, что оный был не в таком состоянии, в каком наши европейские флоты; корабли их были велики, снабжены небольшим числом пушек и могли вместить много вооруженных людей; но постройка их не годилась для плавания по отдаленным морям, а оснастка была и того хуже; они имели, как то и теперь у них в употреблении на торговых судах, по одной весьма большой мачте и один непомерной величины парус. Но теперь в Японии нет военных кораблей, кроме разве увеселительных галер, или яхт, которые имеют некоторые владетельные князья; купеческие же суда не могут носить пушек; сие право исключительно принадлежит торгующим от самого императора судам, которые также одни только могут быть выкрашены красной краской. Впрочем, если бы японское правительство пожелало иметь военный флот, то весьма нетрудно устроить оный на европейский образец и довести до возможного совершенства. Японцам только нужно пригласить к себе двух или трех хороших кораблестроителей и несколько человек морских офицеров; ибо они имеют, для основания военных портов, прекрасные гавани, все нужные к строению и вооружению кораблей материалы, множество искусных плотников и весьма проворных, смелых матросов; народ же до крайности понятлив и переимчив. Японские мореходцы, быв поставлены на европейскую ногу, чрез короткое время могли бы сравнять свой флот с лучшими в Европе.

Немалая отважность потребна для них пускаться в море при нынешнем состоянии их судов: ныне, коль скоро нечаянно восставшая буря удалит оные от берегов, то, верно, волнением отобьет руль и сломит мачту, и тогда судно должно оставить на произвол волнам и ветрам, из коих господствующие в здешних морях дуют или с японских берегов, или вдоль оных, почему остающимся на корабле в таком беспомощном состоянии остается только ждать в горести и отчаянии гибели своей в море или кораблекрушения на каком-нибудь неизвестном им берегу; если же из них кто и спасется, то как может он надеяться увидеть еще свое отечество, с которым почти никто из иностранцев не имеет никаких сношений? Таким образом, нередко приносило и разбивало японские суда в наших владениях, как то: на берегах камчатских и на Алеутских и Курильских островах; но вероятно, что в несколько раз более их гибнет в море. Мы часто были свидетелями проворства японских матросов; удивительно, с какой расторопностью и искусством управляются они с большими своими лодками на сильных прибрежных буранах и на самых быстрых течениях, при устьях рек, впадающих в море, где прилив и отлив действуют с полной силой. От таких матросов всего можно ожидать.

За многотрудную и опасную свою службу японские матросы получают большую плату, но в расточительности они совершенно похожи на английских, ибо, подобно сим последним, деньги, выработанные в течение многих месяцев с крайней опасностью жизни, расточают в несколько дней по питейным домам и на женщин, торгующих прелестями.


http://elcocheingles.com/Memories/Texts/Golovnin/Golovnin.htm

завтрак аристократа

Борис Подопригора Морская родословная 07.10.2020

О книге Владимира Чурова «Трактат о пользе морских наук. Морские рассказы сухопутного человека»


Морская родословная


Какие интереснейшие люди выросли на флоте, люди, которых любой классик изобразил бы героями своих произведений.
А.С. Новиков-Прибой

Перед нами, пожалуй, самое личностное и самое «энциклопедическое» повествование Владимира Чурова. Насыщенным фоном его страниц выступает изменчивая морская стихия. Она воспитала отца автора и на годы вперёд обаяла его самого. Отец автора, Евгений Петрович Чуров, – моряк-фронтовик, потом авторитетный учёный. Он – символ целого поколения, заслужившего живую, неказённую Память. Конечно, большинство имён, упомянутых автором, известны в основном специалистам. Но собранные воедино, эти имена и судьбы составляют ёмкий исторический пласт.

Философский подтекст

Любой читатель оценивает прочитанное, исходя из того, что здесь и сейчас ему важно. Владимир Евгеньевич всем своим повествованием напутствует читателя: чем больше поучительных подробностей родительской судьбы мы передадим следующему поколению, тем мудрее оно себя проявит. Ибо даже удачливость не заменит мудрости. В чём состоит миссия не только родителей, но и просто старших из нашего окружения? В том, чтобы научить нас отделять зёрна от плевел, отвергать многие на этот счёт сомнения. Вот почему едва ли не сквозная тема книги: у кого и чему учились отец автора и он сам. Примечательно, что в приведённых в «морском трактате» записках Чурова-отца (на мой взгляд, это квинтэссенция повествования) бóльшее внимание уделено окружению, а не ему самому. И ещё деталь: один из видных питерских литераторов, познакомившись с «морским трактатом», решил дополнить свою в чём-то похожую книгу темой наставничества – по жизни и творчеству.

Ещё одна плоскость – философская или промыслительная, как бы сказал академик Александр Панченко. Она требует не столько сосредоточенности, сколько воображения. Мало кто из литераторов задумывается о философском восприятии морской стихии как антипода земной суеты. И всё-таки капризы моря – это воплощение «воли Божьей», а наши попытки с ней совладать часто обречены. Обречены без «божественности» наших помыслов и надежд. Праведность и Бог как её символическое воплощение тесно смыкаются в канве повествования. А альтруистская приверженность морской романтике – в отличие от пиратского авантюризма – становится условием самореализации во имя страны и во имя семьи.

Разумеется, приверженность романтике, пусть и освящённой лучшими намерениями, не является главным достоинством профессионального моряка или мечтающего им стать. Скажу больше: прагматизм куда ближе к профессионализму, чем дерзновенность. Да и море не более промыслительная, повторюсь, стихия, чем небо для лётчика или целая IT-вселенная для программиста. Вот только корабли, острова и проливы чаще называют в честь мореходов. Однако сам автор не стал моряком. Он реализовал себя в не менее бездонно-заоблачной политической сфере. Но и человек, лишённый «безбрежного воображения», всяко ограничен по розе жизненных ветров. Если кто-то скажет, что жизнь на самом деле сермяжней, улыбнитесь ему. Владимир Чуров написал об этом яснее.

На широких полях 14 писем…

Письма – это форма и ткань повествования. В книге оживляется история отечественного воинства. Её современное прочтение нередко сводится к «поручику Голицыну», хорошо, если не к «поручику Ржевскому». А уж адмирала Шишкова, генерал-майора Пржевальского, лейтенанта флота Римского-Корсакова, штабс-капитана Зощенко если кто и вспоминает, то без воинских званий. Автор «морского трактата» во всех 14 письмах-главах называет многих военных пассионариев, обогативших интеллектуальную и творческую элиту Отечества. Чтобы не сводить разговор к перечислению сотен приведённых в «трактате» имён, остановлюсь на харизматическом главкоме ВМФ военного времени адмирале Николае Кузнецове. Он был не только флотоводцем, но уже после войны проявил себя и как переводчик, и как редактор ряда англоязычных научных и популярных книг по морской тематике.

Или ушедший от нас председатель Центральной избирательной комиссии Севастополя Валерий Медведев. Он запомнится не только одним из творцов «Русской весны» 2014 года, но и специалистом по храмовой живописи – признанным церковью иконописцем.

Как выпускник Военного института иностранных языков, я благодарен Владимиру Чурову за внимание к одному из основателей этого вуза – генераллейтенанту Красной армии, а прежде военному атташе Российской империи, именитому учёному графу Алексею Игнатьеву. Он олицетворяет собой связь эпох и поколений. Династию вне- или надклассовых государственников «от Бога и по присяге». Познавателен также экскурс в родословную двух знаковых адмиралов – американца Честера Нимица и русского Александра Немитца. Как бывший шурави, не могу не откликнуться и на историю рода, возможно, недооценённого писателя Фёдора Гладкова. Его внук, получивший базовое военно-морское образование, погиб в 1988 году в Афганистане. Военный разведчик капитан 3-го ранга Фёдор Гладков оставил о себе память, в том числе известным стихотворением Виктора Верстакова «Бамиан. Памяти Фёдора Гладкова»: «…был живым и прекрасным запрокинувший голову русский солдат…»

Это о связи моря и других столь же манящих и столь же непознанных стихий. В продолжение темы – такой деликатный нюанс, как происхождение персонажей повествования. Вот где настоящий интернационал без видимых социальных перегородок! Эту деталь можно обойти, но даже отечественные оценки советской эпохи порой стереотипны: мол, без «мобилизации» по-сталински не было бы ни 9 Мая, ни самой страны. А уж сколько тогдашнее общество пережило всяческих социальных бурь-пертурбаций…

Не забыты ни Гражданская война, ни репрессии. Не отрицает Чуров и военно-морской кастовости: она, надо сказать, интернациональна. В его письмах переплетены русские, украинские, еврейские, немецкие и другие фамилии. Кто-то из их носителей «вышел из народа», кто-то – из «бывших». Это взгляд не только в прошлое. Это важно для восприятия сегодняшней России естественным плавильным котлом безо всяких «-измов». И нет тут никакой «имперскости». Хотим победить – должны к этому стремиться.

Близок мне и чуровский подход к описанию боевых действий. В нашей военной литературе главный герой традиционно находился или находится на сухопутном рубеже. Это столь же объяснимо, как и особое уважение к моряку, а также к лётчику в англоязычных воспоминаниях или к партизану (даже носильщику – «красному кули») – в мемуарах китайцев. Но Победу в 1945-м обеспечили и многочисленные представители вспомогательных военных специальностей – те же гидрографы, сослуживцы Чурова-отца. Без них не обошлось, например, создание спасительной для находившегося в блокаде Ленинграда дороги через Ладогу. А транспортные конвои? Разве они не приближали Победу? Примечательно, что бывший юнга, ставший признанным популяризатором отечественной истории, Валентин Пикуль, к личности и произведениям которого обращается Владимир Чуров, был особо востребован на той же Афганской войне. Улыбнёмся: томик «Каравана PQ-17», оказавшийся в руках шурави (приобретённый за чеки Внешпосылторга), неформально обменивался на пару книг Ильи Штемлера («Таксопарк», «Универмаг» – символы мирной жизни). Договорим: а за «Штемлера» «давали» два-три сборника Бориса Пастернака или Анны Ахматовой. Такими были потребности времени и места…

Вопросы к автору

Это самая неблагодарная часть моих записок. Неблагодарная потому, что, познакомившись с сотнями страниц «морского трактата», чувствуешь себя не просто обогащённым информацией к размышлению. Волею автора читатель погружается в непривычный ему мир подробностей и ассоциаций. Многие из них оставляют сквозной вопрос: как же я об этом не задумывался?

Владимир Чуров не только едва ли не основоположник во многом авторского жанра, ранее характеризованного мною как отечествоведение через отчествоведение. Он ещё и политик: его имя уже несколько десятилетий находится на слуху. Он пришёл в политику в Ленинграде, в политическое межсезонье начала 1990-х годов. Размышляющий о политико-исторических перипетиях (например, об отношениях Никиты Хрущёва и Николая Булганина на фоне их визита в Англию в 1956 году или о несостоявшейся встрече маршала Георгия Жукова и полковника Леонида Брежнева в 1943-м), автор не менее интересен как свидетель и участник столь же примечательных, а главное – поучительных коллизий своего времени. В конце концов, дипломатичность и аппаратный опыт ныне чрезвычайного и полномочного посла РФ наверняка позволили бы Чурову-летописцу рассказать, что тогда и в том окружении переживал он сам.

Прочитанное невольно заставляет вернуться ко многим из писем-глав, приведённым в них семейным реликвиям. Если считать, что жизнь книги измеряется количеством обращений к ней одним и тем же читателем, то Владимиру Чурову можно позавидовать.



https://lgz.ru/article/-40-6755-07-09-2020/morskaya-rodoslovnaya/

завтрак аристократа

Л.Млечин А что думает ГлавПУР? 05.10.2020

Чем занимались комиссары и политруки


Для Льва Троцкого (он принимает парад на Красной площади в 1921 году) поддерживать «баланс отношений» между командирами и комиссарами в воинских частях было не просто


З0 июля 2018 года в структуре Минобороны появилось Главное военно-политическое управление Вооруженных сил, а 21 сентября 2020 года президент РФ подписал указ, в соответствии с которым теперь и в войсках национальной гвардии будут созданы структуры для организации «военно-политической (политической) работы». Как будет функционировать система политруков в ХХI веке, мы пока не знаем. Зато можем вспомнить, как она работала в веке ХХ.


В октябре 1917 года Военно-революционный комитет при Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов назначил военных комиссаров. Они должны были представлять в воинских частях партию большевиков и заставлять офицеров подчиняться приказам советской власти. Это казалось делом временным, а вышло иначе: институт политработников, рожденный в революционном 17-м, сохранялся в вооруженных силах всю советскую историю.

Жандармские замашки

Создавая Красную армию, председатель Реввоенсовета республики и нарком по военным и морским делам Лев Троцкий занял принципиальную позицию: военными делами должны заниматься профессионалы, то есть кадровые офицеры. Он отдал им почти все высшие командные посты (из 20 командующих фронтами 17 были кадровыми офицерами, все начальники штабов — бывшие офицеры, из 100 командующих армиями 82 — в прошлом офицеры). Однако все эти назначения давались Троцкому с большим трудом: в большевистском руководстве «бывших» на дух не принимали. И в качестве «страховки» приставляли к ним надзирающих комиссаров, которые, в свою очередь, вызывали жесточайшую аллергию у профессиональных военных.

Первый главнокомандующий Вооруженными силами Советской России бывший полковник Иоаким Вацетис писал В. Ленину об оскорбительном недоверии к недавним офицерам: «Каждый комиссар, назначенный контролировать деятельность какого-нибудь отдела в штабе, имеет своим затаенным желанием поймать в контрреволюционности и предательстве какое-нибудь лицо генштаба... Такими замашками страдали жандармы старого режима, служебное повышение которых находилось в сильной степени в зависимости от того, сколько удастся раскрыть заговоров».

Обращение Вацетиса к вождю, впрочем, последствий не имело, а «революционная практика» сложилась сама собой: военкомы не доверяли бывшим офицерам и вмешивались в чисто военные дела, а приказы считались действительными только в том случае, если они подписаны еще и комиссаром. При этом некоторые политработники (как Климент Ворошилов, например) считали себя полководцами и обижались на то, что Троцкий предпочитает профессионалов. Обиженные Троцким неизменно находили поддержку у Сталина, который не верил «бывшим» паталогически. Со временем Сталин сделал Ворошилова (образование — два класса начальной школы) военным министром.

Сравнивают с попами

Если в период революции существование института военных комиссаров многим казалось оправданной мерой (новая власть не могла быть уверенной в абсолютной лояльности офицеров старой армии), то после окончания Гражданской войны контроль над армией со стороны комиссаров и особистов уже в среде «новых военных» начал вызывать вопросы. Доказавшие свою преданность пролетарскому делу красные командиры говорили о необходимости единоначалия и настаивали: двойное подчинение в воинском механизме невозможно. Сменивший Троцкого на посту военного министра Михаил Фрунзе тоже высоко ценил профессионализм. Он добивался жесткого соблюдения принципа единоначалия, отнимая у комиссаров их власть.

Аппаратные схватки продолжались вплоть до 12 мая 1927 года, когда большевистское политбюро приняло постановление «О политруководстве в Красной армии». С этого дня вместо комиссаров появились помощники командира по политической части. Хотя «на местах» с таким решением не все были согласны: политработники продолжали ощущать себя полноправными комиссарами и не желали подчиняться командирам.

Вместо боевой учебы сделали упор на политзанятия. Красноармейцы видели, что между рассказами политруков и реальной жизнью мало общего. В «Обзорах политического состояния СССР», которые составлялись информационным отделом ведомства госбезопасности, говорилось, что в армии политработников сравнивают с попами:

«Сигналы», впрочем, на существовании структуры никак не сказались — помполиты исправно трудились на идеологической ниве в войсках 10 последующих лет. А потом Сталин вернул институт комиссаров — в мае 1937 года, в разгар массового террора, жертвой которого стали опытные и образованные офицеры Красной армии. В такой ответственный период возрождение «комиссарской вертикали», видимо, не только выглядело уместным, но и полагалось необходимым — за настроениями людей требовался особый пригляд.

В конце ноября 1939 года началась война с Финляндией. Она продолжалась 105 дней. И это был весьма драматичный опыт. В апреле 1940 года в ЦК провели совещание начальствующего состава армии. Высказывались очень откровенно — наболело.

Военачальники жаловались на то, что волю и самостоятельность командира сковывает огромное количество проверяющих. Генерал-лейтенант Дмитрий Козлов, командир 1-го стрелкового корпуса, нарисовал типичную картину:

— Командир полка принимает решение, а у него сидят в качестве контроля: представитель из корпуса, представитель из органов особого отдела, представитель политуправления...

Военачальники жаловались на то, что офицеры приходят в войска неподготовленными:

— Особо следует сказать о политработниках. У нас много этих товарищей с очень низким уровнем военных знаний...

Избавить армию от особых отделов и политработников Сталин не хотел. Но и не прислушаться не мог: 12 августа 1940 года — с учетом опыта боев в Финляндии — он все же упразднил институт военных комиссаров. Командиры обрели чуть большую самостоятельность. Но политруки никуда не делись.

Причуды управления

Сталин и маршал Ворошилов. Любимый вождем политрук, назначенный военачальником

Сталин и маршал Ворошилов. Любимый вождем политрук, назначенный военачальником

Фото: М. Кислов / Фотоархив журнала «Огонёк»

Институт военных комиссаров вводился трижды — в 1918-м, 1937-м, а потом еще и в 1941-м, то есть в самые трудные годы. И отменялся столько же раз — в 1925-м, 1940-м и 1942-м, когда ситуация относительно стабилизировалась.

Когда комиссаров переводили в замполиты, менялось немногое. Политработники практически не зависели от командиров, у них была своя вертикаль подчинения. А вот продвижение по службе строевых офицеров зависело от мнения вышестоящих политработников. В результате командиры побаивались своих политработников.

В Гражданскую войну создали Революционные военные советы как коллективный орган управления войсками. И хотя коллегиально командовать невозможно, структура сохранялась. Военные советы сохранились и после Гражданской, а в Великую Отечественную члены военного совета армии или фронта держались с командующими на равных. Без их подписи приказы были недействительны, хотя члены военного совета — недавние партийные секретари — не имели представления о воинском искусстве.

В Великую Отечественную начальником Главного политического управления Красной армии и Военно-морского флота сделали партийного руководителя Москвы Александра Щербакова. Какими достижениями отметился? Известен, например, характерный эпизод с его участием. В ноябре 1942 года, в разгар ожесточенных боев за Сталинград, Щербаков выговаривал редактору главной военной газеты Давиду Ортенбергу:

— Почему «Красная звезда» не пишет о социалистическом соревновании на фронте? Ни одной статьи, ни одной заметки я не видел. Почему такое могучее средство воспитания и организации людей на фронте вы игнорируете?

Ортенберг ответил, что, по мнению работников «Красной звезды», попытки устроить социалистическое соревнование на фронте приносит только вред. Щербаков не согласился. Ортенберг обратился к Сталину:

«"Красная звезда" держит курс на то, что в частях действующих армий не может быть социалистического соревнования. Приказ командира должен исполняться точно и в срок. Между тем армейские, фронтовые и ряд центральных газет широко раздувают социалистическое соревнование на фронте, в том числе вокруг таких вопросов, как укрепление дисциплины, самоокапывание, взятие опорных пунктов и т.п.

Права редакция "Красной звезды" или местные газеты?»

Письмо вернулось с резолюцией Сталина:

«По-моему, права "Красная звезда", а фронтовые газеты не правы».

Редактор поехал к Щербакову. Тот ознакомился с резолюцией и сказал:

— Ну что же, так и будет...

И, разумеется, никакой реакции на то, что должен был отказаться от собственной точки зрения.

При этом стоит отметить: только в конце войны в спорах между членами военных советов и командующими Сталин становился на сторону командующих. Партработников много, а полководцев, способных командовать фронтами и побеждать, оказалось всего десятка полтора.

Рыжие бороды и кинжалы

Назначенный в 1955 году министром обороны маршал Георгий Жуков имел собственные представления о том, как нужно строить современную армию. Неграмотные в военном деле политработники ему мешали. Партийные секретари говорили Жукову: неужели ты не понимаешь, что армия — инструмент партии и важнее всего удерживать власть? А Жуков считал, что задача армии — защищать государство от внешнего врага.

Сокращая вооруженные силы, министр старался сохранить строевых командиров, увольняя тыловиков и политработников. Строевые офицеры целый день в поле на учениях, а политработники в клубе газеты читают, к лекции готовятся...

12 мая 1956 года Жуков подписал приказ «О состоянии воинской дисциплины в Советской армии и Военно-морском флоте и мерах по ее укреплению»:

«В армии так же, как и на флоте, совершается большое количество преступлений и чрезвычайных происшествий, из которых наиболее серьезную опасность представляют: случаи неповиновения командирам и особенно недопустимые в армии проявления оскорблений своих начальников; бесчинства военнослужащих по отношению к местному населению, дезертирство и самовольные отлучки военнослужащих, аварии и катастрофы автотранспорта, самолетов и кораблей. Широкие размеры в армии и на флоте получило пьянство среди военнослужащих, в том числе среди офицеров».

Министр потребовал запретить ужины и вечера с выпивками, прекратить продажу спиртных напитков в столовых и буфетах, в Домах офицеров и на территории военных городков. Жуков считал необходимым поддержать авторитет командира:

«Среди некоторой части офицеров и особенно офицеров-политработников имеют место неправильные настроения по вопросу о роли командира-единоначальника и даже выступления с критикой служебной деятельности командиров на партийных и комсомольских собраниях, на партийных конференциях. Такие выступления ведут к подрыву авторитета командиров-единоначальников, к снижению их требовательности к подчиненным, а следовательно, к ослаблению воинской дисциплины».

Начальник ГлавПУРа генерал-полковник Алексей Желтов жаловался на Жукова в ЦК — маршал недооценивает значение политорганов, политработа в армии по вине министра обороны принижена:

Такое отношение к политработникам сыграло свою роль, когда в октябре 1957 года на пленуме ЦК, посвященном партийно-политической работе в армии, Жукова убрали с поста министра. В зале сидели такие же политработники, только в штатском.

Маршал Рокоссовский и цензура

При Леониде Брежневе, который всю войну провел на политработе, Главное политуправление Советской армии и Военно-морского флота играло особую роль в духовной жизни страны. Доверенным лицом Брежнева в армии стал начальник ГлавПУРа генерал армии Алексей Епишев.

После войны Епишев был секретарем ЦК компартии Украины. В 1951 году, после ареста министра госбезопасности Виктора Абакумова, на Лубянке прошла чистка. Людей Абакумова сажали. Ключевую должность замминистра госбезопасности по кадрам занял Епишев. После смерти Сталина многих высших руководителей министерства наказали, и его отправили послом в Румынию, потом в Югославию. Зато при Брежневе — новое назначение.

Епишев демонстрировал особую жесткость в идеологических вопросах, ощущая себя главным комиссаром и блюстителем нравов. Он руководил ГлавПУРом при трех министрах обороны — Малиновском, Гречко и Устинове. Брежнев сделал его Героем Советского Союза и всячески подчеркивал доброе к нему расположение. Всякий раз, когда на секретариате ЦК обсуждался идеологический вопрос, председательствовавший задавал традиционный вопрос:

— А что думает ГлавПУР?

И внимательно выслушивал мнение Епишева.

Никогда еще военные политработники не играли такой роли в духовной жизни страны, как при нем. ГлавПУР работал на правах отдела ЦК, а фактически роль армейского политоргана стала даже большей — в споре с другими отделами ЦК верх брал Епишев.

Какие же его заслуги остались в памяти сегодня? Перечень не сильно велик. Ну, к примеру, Епишев потребовал запретить издание фронтовых дневников Константина Симонова под названием «Сто суток войны. Памяти погибших в сорок первом». Мотивировка всесильного начальника ГлавПУРа: «Новая книга К. Симонова является глубоко ошибочной, недостойной советского писателя. Она может нанести серьезный вред патриотическому воспитанию нашей молодежи, искаженно показывая бессмертный подвиг нашего народа во имя защиты завоеваний Октября... Учитывая порочность записок Константина Симонова "Сто суток войны" и тот вред, который они могут принести, Главное политическое управление Советской армии и ВМФ считает, что издавать их нецелесообразно».

Или другой эпизод. Один из полководцев Победы маршал Константин Рокоссовский написал книгу воспоминаний «Солдатский долг». ГлавПУР ее искромсал. Как выразился адъютант Рокоссовского, когда рукопись дошла до ЦК, уже нечего было резать... Только после смерти маршала запрещенные главы опубликовал «Военно-исторический журнал».

А еще Епишев отменил практику, когда офицеры проходили службу поочередно то на командных, то на политических должностях: дескать, у каждого свой профиль. В результате офицеры-политработники фактически отстранялись от военного дела. И «профиль» был четко указан: политработники солдат не воспитывали, занимались идеологической обработкой. И, разумеется, контролировали каждый шаг командиров…

От редакции

После августовского путча 1991 года политорганы из армии незаметно исчезли. А теперь вот (не то чтоб пока очень заметно) вернулись. Окажутся ли они новыми по функциям и задачам или будут строиться «с учетом традиций» — увидим.



https://www.kommersant.ru/doc/4510175

завтрак аристократа

Юлия Кантор Синенький скромный платочек 2013 г.

Знаменитую песню по просьбе Клавдии Шульженко написал военкор


Есть в Петербурге уникальный народный музей, созданный 45 лет назад блокадниками, ленинградцами-фронтовиками, энтузиастами послевоенных поколений. Он называется "А музы не молчали" и все эти годы существует при школе, носящей имя Дмитрия Шостаковича.


Сквозной темой его замечательной экспозиции является духовная жизнь осажденного города. Стол Ольги Берггольц, пишущая машинка Даниила Гранина, дирижерская палочка Карла Элиасберга, стоявшего за пультом во время первого исполнения Ленинградской симфонии, издания, выпущенные во время блокады, афиши… Среди них и афиша концерта "артистки Ленгосэстрады" Клавдии Шульженко и джаз-ансамбля Владимира Коралли, состоявшегося в 1942 году. Того самого, на котором певица исполнила ставший к тому времени уже знаменитым "Синенький скромный платочек". Так любимая миллионами песня впервые "вживую" появилась в родном городе Михаила Максимова - человека, давшего довоенному вальсу Ежи Петерсбургского вторую жизнь.

22 июня 1941 года было нежарким, но солнечным. Обычный выходной день, и ленинградский инженер-технолог Михаил Максимов с женой и семилетней дочкой Леной отправился в Петергоф. "С подружкой, также поехавшей с нами, сфотографировались в парке, фото должны были прислать через несколько дней, - рассказывает Елена Михайловна - Народу было множество, и мы ушли вглубь парка, бродили по дальним тихим аллеям. А через пару часов началось что-то невообразимое - какая-то суета, люди стремительно шли к выходу. Война!"

А петергофское фото, о котором, конечно, все забыли в смятении первых военных дней, Максимовым действительно прислали на ленинградский адрес. Теперь оно - семейная реликвия.

Михаил Максимов ушел на фронт добровольцем, в начале августа 1941года, хотя имел бронь. Начал службу в 1-й горнострелковой бригаде в должности помощника командира артиллерийско-пулеметного батальона. Из боевой характеристики о прохождении им службы в 1-й отдельной горнострелковой бригаде: "С 10 августа по 15 сентября 1941 года лейтенант Максимов принимал участие в боях за Шимск, Новгород, Чудово, Любань, Тосно, Мгу, Синявино. Проявил себя смелым офицером, действуя как командир, а в отдельных случаях и как рядовой боец. 14 августа ранен под Новгородом. В боях под Синявином неоднократно ходил в разведку в расположение противника, проявил себя при отражении ночного налета автоматчиков на КП бригады и прикрывал с комендантским взводом отход КП. В боях под Черной речкой в трудных условиях доставлял боеприпасы на передовую..." Жена и дочь Михаила Максимова остались в Ленинграде, вокруг которого 8 сентября замкнулось кольцо блокады.


Через пару часов в жизнь девочек войдет война. Фото:Из архива семьи Максимовых

"Зима… Буржуйка и любимые книги, которые в ней горят… Помню, идем с мамой по набережной Невы, мимо Эрмитажа. Люди в саночках воду везут, медленно, осторожно, чтобы не разлить. Или чтобы самим не упасть. Еще саночки - с покойником, тоже везут медленно. Вот эта вереница саночек долго потом мне еще снилась", - сдержанная интонация Елены Михайловны резко контрастирует со взглядом ее светлых глаз. - Как-то с утра бабушка ушла за хлебом, со всеми нашими карточками. И пропала, нет и нет…Уже к вечеру привели совершенно незнакомые люди. Она упала в обморок от голода - тогда это было обычным делом. Но никто карточки не взял. Это было чудо". Максимов присылал семье посылки с продуктами из своего офицерского пайка. "Иначе до эвакуации мы, наверно, не дотянули бы", - пытаясь казаться спокойной, говорит Елена Михайловна. А еще он присылал свои стихи.

Расставаясь оба мы не знали -
Быть в разлуке месяц иль года,
Одного лишь слова избегали,
Горестного слова "навсегда"...

Мы с тобою в верности до гроба
Никогда друг другу не клялись,
Но без слов ей присягнули оба
В час, когда прощаясь обнялись.

Помню все. И как стоял в вагоне,
Паровоза тягостный гудок,
И твою фигурку на перроне,
И слезами смоченный платок.

***

И тогда, на всех других похожий,
Я, себя вчерашнего кляня,
Понял ясно, что всего дороже
Заново ты стала для меня.

Лена Максимова с мамой и бабушкой эвакуировалась 2 марта 1942 года - по "Дороге жизни" - по льду Ладожского озера, как и тысячи других ленинградцев, в крытой брезентом полуторке. "Сидим, скрючившись, машину болтает, покачивает. Брезент снаружи как градом обдает - это осколки льда от взрывов рядом рвущихся снарядов падают".


Военкор Михаил Максимов. Фото:Из архива семьи Максимовых

Лейтенант Максимов в это время стал военкором газеты "В решающий бой!" 54-й армии Волховского фронта. Репортажи о "боях-пожарищах", о буднях и подвигах написаны умелым, живым пером. Были у Максимова задания и не окопные - праздничные. Так, ему было поручено написать отчет о концерте Клавдии Шульженко, приехавшей на Волховский фронт. Концерт устроили в честь присвоения гвардейских званий отличившимся в боях частям и соединениям 54-й армии. Певица обратила внимание на интеллигентного, очень музыкального военкора, легко подбиравшего по слуху аккомпанемент к любой мелодии. "У папы был врожденный абсолютный слух. Это был такой домашний аттракцион - ему играли незнакомую мелодию, и он тут же садился к инструменту и воспроизводил ее", - рассказывает Елена Михайловна.

Узнав о том, что Максимов пишет стихи, Шульженко вдруг предложила написать новый текст на музыку довоенной песни "Синий платочек", чтобы в нем были слова, созвучные времени. Причем, написать нужно было к утру, чтобы на концерте она прозвучала уже с новыми стихами. "Шел второй год войны, солдаты истосковались по родным, многие потеряли близких, - вспоминал позже Максимов. - Я решил писать о теме верности, о том, что эту верность мы и защищаем в бою". Шульженко стихи понравились, и вечером  в железнодорожном депо станции "Волхов" впервые она спела:

Помню, как в памятный вечер
Падал платочек твой с плеч,
Как провожала
И обещала
Синий платочек сберечь…

И пусть со мной
Нет сегодня любимой, родной,
Знаю: с любовью
Ты к изголовью
Прячешь платок дорогой.

А впервые опубликованы они были в дивизионной газете "За Родину!" 8 июня 1942 года. И военкор Максимов в одночасье стал знаменитым. Популярность была ошеломляющая - "Синий платочек" пели повсюду, и на передовой, и в тылу, его перепечатывали многие фронтовые газеты, огромными тиражами выходили открытки с его текстом. О "Платочке" слагали стихи. "Не напрасно сложили песню / Мы про синий платочек твой", - так начинается стихотворение "Русской женщине" - одно из лучших военных стихотворений Михаила Светлова, написанное в 1943-м.

Из письма Михаила Максимова жене и дочери в Череповец, куда они были эвакуированы: "Вчера на почте были в продаже открытки-песни. Среди них мой "Синий платочек", тот, что я писал для Шульженко… Приезжали с юга - рассказывали, что ее пел весь Сталинградский фронт. Это приятно… Не скучайте. В этом году войну закончим, а больше нам ничего не надо". Письмо написано 26 февраля 1943 года. До Победы оставалось больше двух лет.



https://rg.ru/2013/05/08/platochek.html

завтрак аристократа

И.В. ВИТКЕВИЧ ЗАПИСКА - 4

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/2142321.html и далее в архиве


О Бухаре, о самом ханстве, отношениях и состоянии его  (продолжение)

Политические отношения Бухары, по ничтожности хана и корыстолюбию кушбеги, в жалком положении; хивинцы и все прочие соседи Бухары грабят пределы ее ненаказанно; город Шагер-Сабз отложился уже лет 15 тому, и бухарцы доселе не могут с ним управиться. Узбек, засевший в Шагер-Сабзе, держится то силою, то хитростями; когда ему пришлось было плохо, то он предложил мировую, прислал хану дочь свою в замужество, и потом опять напал на него врасплох, разбил и разграбил войско его и сохраняет доселе независимость свою.

Постоянного войска, сипаи, состоящего из одной конницы, считается в Бухаре до 12 тыс.; это большею частию узбеки и праздношатающиеся всякого звания и племени; они записаны на службе, проживают где хотят и являются по воззванию; они получают ежегодно по 4 тилла и по 4 батмана пшеницы; кроме этого хан иногда раздает тому, кто первый навернется, отбитых и взятых у кайсаков в закят лошадей; если лошадь у воина пала, то он получает за это ярлык и при первом случае убыль вознаграждается. Десятники, пятидесятники, сотники, пятисотники и тысячники (дабаши, пинджабаши, или караул-беги, юзбаши, пенсатбаши и минбаши, или серкардар) получают по два халата в год и некоторые подарки, как случится, и жалованье. Главнокомандующий есть сам хан. Войско это в самом жалком положении, оборванное, голодное, вооружено крайне плохо и никогда не может быть собрано в целом составе своем. Кроме этого, ополчение из кайсаков, туркменцев (рода арабачи и других), из кочующих узбеков и другой сволочи могло бы составить до 50 тыс. менее чем полувооруженных ратников; говорят, что когда нынешний хан завладел престолом, изгнав предшественника своего, то у него было разного сброду до 40 тыс. Но собрать их действительно дело весьма трудное; а заставить их драться и содержать в целом составе своем сколько-нибудь продолжительное время — еще труднее, даже невозможно. У кого продовольствие вышло, тот едет домой; и все войско нередко исчезает в несколько дней, может быть в самую роковую минуту, которая должна решить участь похода и целого ханства!

Кроме упомянутого содержания, получаемого войсками, при раздаче коего происходят величайшие беспорядки и злоупотребления, войско и в военное время не получает ничего, и каждый сам заботится о перевозке и доставке продовольствия своего. Фуража не отпускается вовсе, хотя он там, по бескормице, важнее всего и становится дороже, чем содержание человека. Приступая к городу, выступая противу неприятеля, войско перемогается несколько дней, неделю, много две, голодает, воины закладывают сбрую, одежду, оружие за хлеб и фураж и наконец возвращаются, изморив и себя и лошадей, восвояси. Орудий у хана всего около 18, но они в таком положении, что никуда не годны. Вывозят их на арбах, привязывают орудие непосредственно к арбе и стреляют. Есть одна пушка с именем императрицы Елисаветы Петровны и две русские мортиры, орудия эти завезены туда, как говорят, Надир-шахом. Кроме этого, у хана есть несколько фалконетов, прикрепляемых к седлам верблюдов. Фалконеты эти тонкостенны и, по-видимому, кованые; они, должно быть, вывезены из Персии и служат более игрушкой, нежели оружием.

Праздник Курбан-Байрам, следующий за подвижным постом Рамазан, празднуется в Бухаре с возможным великолепием; но все, что я видел, празднество это не стоит, по совести, описания. Все скудно, смешно, безобразно и походит на какой-то нищенский пир, в котором нет ничего, кроме бессмысленной толкотни шайки оборванцев.

Бухарцы по ночам, в ожидании Байрама, начинающегося с появлением луны, сидят на кровлях своих и пялят глаза на небо; кто первый увидит молодую луну, тот получает, если два свидетеля присягнут в добросовестности его, от хана подарок: халат. Утром весь народ, столпясь вокруг хана, отправляется на молитву, за город, на открытое место; хан едет в полном блеске, т. е. в суконном халате своем, на коем впереди пары две золотых кисточек, и перед ним ведут 9 аргамаков его, в числе коих была пара очень хороших. Кроме того предшествовала хану смешная игрушка: на одноколке, запряженной дрянною лошадью, которая была накрыта изношенным халатом, на одноколке этой стоял какой-то навес или шатер на четырех столбах, обвитый цветными и парчевыми лохмотьями. Посредине навеса висел род семигранного цилиндра, составленного из восьми небольших продолговатых зеркал. Игрушка эта качалась и повертывалась на тряской одноколке во все стороны» и народ давил друг друга насмерть, пробиваясь к этому диву. В толпе шли порознь — по два, по три — ханские воины, человек до 400, которые в самом жалком виде и вооружении выстроились за городом в две линии, пропустив хана в средине. Потом на этой же площади была борьба, шум и крик — ив этом состоял великолепный праздник.

Замечу, при этом случае, вообще, что рассказы Бернса, издавшего путешествие свое в Бухару, странно противуречили всему тому, что мне случалось тут видеть. Он созерцает все в каком-то блеске и сиянии, между тем как я видел одно только отвратительное, безобразное, жалкое и смешное. Или г. Берне с намерением представил Бухару в преувеличенном и разукрашенном виде, или он был расположен глядеть на все глазами самыми пристрастными.

Пленных персиан в Бухаре множество, значительная часть нынешнего населения Бухары даже происходит от смеси таджиков и узбеков с отпущенниками-персианами. Надобно впрочем заметить, что узбеки берут за себя дочерей таджиков и даже персиан, но своих им не отдают.

Русских пленников знал я в Бухаре до 25 человек. Большая часть их принадлежит хану, человек до 20. По ханству также русских немного; может быть, наберется еще до 50, и то старики, прежнего привоза. Ныне с Линии не увозят, а увозимые с моря все попадаются хивинцам.

Замечательнейшее лице между русскими пленниками — это некто Михальский. Он поляк, из-под Замостья, взят в 1812 году в плен и, будучи прислан в Оренбург за побег, находился до 1816 или 1817 года на Линии. Здесь хотели его наказать за то, что у него на охоте разорвало ружье и сильно поранило руку; подозревали, что он хотел сделать себя неспособным. Он бежал в степь, взят кайсаками и продан кушбегию в Бухару. Он сапожник, столяр, слесарь и все, что угодно. Он и татарин Исмаил произвели чеботарным ремеслом своим в Бухаре переворот: до них не умели здесь сшить сносную пару кауш-мессы, сапог с галошами. Он также отлил хану и пару пушек, о которых было сказано выше. Он женат на бухарке, принял, по наружности, мусульманство, имеет трех детей и часто поговаривал о том, что хотел бы бежать в Россию, плачет и раскаивается в побеге своем, но жалеет бросить детей. Настоящее имя его Фаддей, но он известен под именем Уста-Матвеи. Ему лет за 60. У него русские пленники все под командою.

Трофим Андреев, известный под именем Махмуда, трубач Орского батальона, бежавший в 1832-м году. Кайсаки его поймали и повезли продавать в Бухару; тут он сказался татарином; отец его действительно татарин, он же вырос в отделении кантонистов 55, и сам не знает, крещен или нет. Бухарцы сначала не решались его покупать, но когда кайсаки стали отдавать его за 7 тилла, то один бухарец его купил. Трошка божился и клялся, что он мусульманин, тягался с хозяином своим, ходил к кази-каляну, к самому хану, но без успеха. Наконец, по случаю ханского фирмана, о коем упомянуто было выше, бежал он от хозяина, явился к хану и ныне записан в войска. Он также сапожник и плотник и ныне, под начальством Ивана, собирается строить лафеты; поговаривает, однако, что хочет бежать с другими в Шагер-Сабс, и упрашивал меня взять его в Россию, с тем чтобы он был избавлен от заслуженного наказания. Разумеется, что я ему этого обещать не мог.

Иван, господский человек, проживавший в Астрахани, взят на Каспийском море, был 3 года в Хиве, бежал в Бухару и плотничает ныне у хана. Он-то, собственно, по вызову хана, взялся сделать к орудиям лафеты, но требует на то колесы из-под старой коляски Гавердовского, о чем в мое время еще шли переговоры. Иван этот — самый порядочный и толковый человек из всех тамошних пленников.

Коломенский мещанин Егор, известный под именем Московского, славится удальством своим и буйством. Он также бежал из Хивы, где жил у хана, и говорит, что не раз уже собирался раскроить хану лоб мотыгою, которою работает в саду ханском, но не решился предать себя после на истязания, которые его неминуемо ожидали, и поэтому бежал в Бухару.

Артиллериею управляет у бухарского хана бежавший с женою из Сибирского казачьего войска, из конной артиллерии, рядовой. Имени его не помню. Он живет уже давно в Бухаре, называется мусульманом (т. е. мусульманином.— Сост.), ходит в алой шапке и имеет нож за поясом, что уже почитается большим отличием. Но собственно топчибаши, начальник артиллерии, природный узбек.

Есть еще какая-то майорская дочь, увезенная с Линии, когда ей было лет 15; теперь ей уже за 50. Она уже на воле, преимущественно занимается промыслом наших сведен, прислужничает и навязывается всем новоприезжим.

Беглых татар наших в Бухаре, как уже было упомянуто, великое множество; и немало их, говорят, в Кокане, в Ташкенте и по всему Турану; только в Хиве их почти нет. В степи, подалее от Линии, во всяком ауле два-три человека. Через Бухару проходят также нередко бежавшие из Сибири ссыльные закавказские татары, армяне, грузины, черкесы и греки. Беглых вообще из Сибири очень много. Татары наши в степи учат грамоте, шьют сапоги, ездят воровать, иные торгуют. Похождения одного из этих бродяг, которого я знал в Бухаре, довольно занимательны. Он уроженец города Оренбурга, где жив и поныне отец его, служил в каком-то пехотном полку во время Турецкой войны; передался туркам, был взят в плен вместе с гарнизоном Исакчинским, узнан, прошел сквозь строй и отправлен в Литовский корпус. При открытии Польской войны передался он мятежникам; был в шайке Матусевича, потом, когда кавказские линейцы Матусевича разбили, попал к Станевичу, который соединился с Гельгудом; перешел вместе с шайкой его в Пруссию, воротился и стал разбойничать по лесам, когда же стали преследовать строго разбойников, то пробрался в Вильно, явился и сказался вышедшим из плену башкирцем 9 Кантона, приняв имя убитого им лично башкирца, которого он взял в плен, будучи еще в шайке Матусевича. В Вильно он, в ожидании справки, прислуживал плац-адъютанту. По получении из Оренбурга удостоверения, что такой-то башкирец действительно находился в полку и взят в плен, отправили его, татарина, в Оренбург; на пути бежал он из Черноречья, скрывался у отца в Оренбурге с неделю, украл на Линии у калмыков добрую лошадь и ушел в степь. Там жил он у дюрткаринца Тляулия, но поссорился с сыном его из-за лошади, которую тот хотел у него отнять, и сын Тляулия выдал его султану Юсупу, а этот препроводил его в Оренбург. Здесь он сказался беглым солдатом, был прогнан сквозь строй и отправлен в Финляндский корпус. Дорогою, сколько он ни собирался бежать, не было к тому случая; ослабив кандалы и выжидая время, пришел он наконец в С.-Петербург.

Когда он со многими другими арестантами стоял в Ордонанс-гаузе, в С.-Петербурге, то кандалы с одной ноги свалились; это было в сумерки; он выскочил в дверь, забежал куда-то за угол, отбил кандалы вовсе и, несмотря на шум и погоню, ушел. За городом познакомился он с каким-то цирюльником, попутчиком, украл у него суму с бритвами и прибором и пришел благополучно в Троицк, исправляя путем должность цирюльника; он пускал в деревнях кровь, лечил и сказывался башкиром, который был отдан в столицу в науку и едет теперь домой. Из Троицка бежал он сам пят, с четырьмя солдатами, татарами, и доехал с ними, не видав ни души, до Тургаев. Здесь явился к Марал-Ишану, святоше киргизского рода, отдохнул, откормил лошадей и отправился с товарищами далее. За Куваном ограбили их кайсаки, избили до полусмерти, бросив нагих. Они в свою очередь напали ночью на путников, увидав огонь, отняли пару лошадей и верблюдов, прибыли на них в Бухару. Ныне этот искатель похождений записан ханом в воины, в сипаи, но жалуется, что не кормят, не одевают, и намерен уйти в Персию в русский батальон.

Батальоном этим командует беглый вахмистр русский Самсон. Когда Аббас-Мирза усмирял хорасанцев, то туркменцы взяли в плен 15 человек русских, посланных рыбачить для принца. В том числе был взят и беглый рядовой Кабардинского пехотного полка, который защищался при нападении туркмен, и один из наездников отрубил ему саблею в один мах руку, в полплеча, выше локтя. Искалечив его, туркмены продали его одному бухарцу за два тилла, и он исправляет ныне должность водоноса. Безрукий не давал мне покою, просил, чтобы я выкупил и вывез в Россию; хозяин его отвечал мне: «Что мне ваши два червонца; он мне давно уже водою выносил более этого, и я держу его, как видите, почти на свободе; но отдать его в ваши руки и отпустить в Россию, сами знаете, не могу; за это и меня повесят».

Беглого татарина Ниджеметдина, о котором я имел честь докладывать его пр-ву г. оренбургскому военному губернатору еще до отправления моего, вывез я из Бухары, обещав сему татарину от имени его пр-ва милосердие. Он желает приписаться в башкирцы, в 4-ю юрту 9-го кантона, где и поныне братья его, между тем как он, еще при генерале Эссене 56, был каким-то образом из этого звания исключен.

Казак Иван Степанов, захваченный с женою в 1835 году у Березовского отряда на покосе, беглыми джегалбайлинцами, проживающими у дюрткаринцев, находился, по собранным мною сведениям, у кочующих по ею сторону Сыра племен. На пути туда украли у нас из каравана ночью 25 лошадей; поэтому сделались мы осторожнее и стали высылать в сторону, взад и вперед разъезды. Один из разъездов этих поймал известного разбойника рода Дюрт-Кара, отделения Сеиткул, Кулджан-каракчи. Когда привели его, то он уверял, что ехал в караван, чтобы известить о находящемся у них пленнике Степанове и украденных из каравана лошадях, обещая все это возвратить. Купцы хотели везти его с собою и сдать хивинцам, но я этого сделать не позволил, сказав, что он наш подданный, и велел его отпустить, наказав ему строго сказать соплеменникам своим, что если они не возвратят пленника, им будет худо. Он поехал, взяв с собою одного из караванных вожаков, чумекейца, чтобы ему сдать лошадей и пленника. Кулджан привел этого действительно к аулам своим, но здесь сыграли комедию; связали Кулджана, хотели его бить будто бы за ложное показание его и уверили чумекейца, что лошадей украли не они. Силою отнять лошадей было невозможно, потому что каравану нельзя было остановиться и что виновные в краже прикочевали к косе или полуострову на Аральском море. Аран, посевернее устья Сыра, где живут до 500 кибиток разбойников, известных под именем Каркру-Аранчи, сорок родов ловцов, которые занимаются охотою, ловят на тычинки куланов, сайг, коз и разбойничают. Это сброд разных племен и родов; говорят, что они на полуострове этом сеют и хлеб.

Вместе с нами отправился из Орска посланный от султана-правителя Юсупа к дюрткаринцам для выкупа Степанова. Он не захотел ехать с Кулджаном и моим посланным, говоря, что первый его убьет, а пошел с нами далее и расстался уже за Сыром. Я дал ему наставление и между прочим запретил выкупать пленника, а велел настаивать, чтобы его выдали так. Кайсаки, разделив добычу, разрознили Степанова с женою, которая родила в степи, и отдали ее вскоре в заклад хивинцам; между тем как муж ее оставался в других аулах. Все это происходило на пути в Бухару, и первая попытка освободить пленника была неудачна.

На обратном пути, перешед реку Сыр, узнал я, что дюрткаринцы невдалеке от нашего пути верстах во ста; но лошади и верблюды как в караване, так и в аулах, были, как обыкновенно зимою, до того слабы, что едва было возможно отправить гонца. С трудом снарядил и отправил я султану Саналию вожака, который отыскал и привел с собою старого знакомого своего,— Булюш-Бая, чумекейца отделения Сырым, зятя того дюрткаринца, Кулбая, у которого находился пленник. Познакомившись с ним. дружески, представил я ему обязанность услуживать начальству нашему, обещал награду и отправил его за пленниками. Вместо 4-х дней, после коих следовало ему возвратиться, прошло семь; тут он наконец явился с предложением, чтобы я дал бумагу на имя Кулбая, что его не будут преследовать, если он выдаст пленника. Я сделал это, снабдил его еще подарками, и он надеялся привезти вскоре казака. Но на 4-й день приехал он с порожними руками, избитый, в крови; это произошло оттого, что посланный от Юсуфа кайсак хотел непременно выкупить пленника, отговаривая Кулбая отдавать его даром, отчего и вышла ссора и драка: Булюш-Бай возвратил мне данные ему подарки и не хотел ничего взять; лошадь измучил он до того, что пришел пешком; рассказал, что поссорился на вечные времена с тестем и подрался.

Бик-Мирза, один из первых хищников, который сам отдал жену казака в Хиву, на беду подоспел туда же и, желая вовлечь весь род в ответственность с собою, уговаривал единоверцев своих не отдавать пленника; Кулджан делал то же, давал даже за него выкуп и хотел везти его к хивинцам. Я потерял было всю надежду; стал однакоже уговаривать султана Саналия и башкирца своего Ибетуллу Сайфулина ехать туда и, отдав Булюш-Баю на дорогу лошадей своих, отправил наконец их всех вместе. Они поехали и возвратились только на 12-й день. Они прежде всего, по общему совещанию, явились к дюрткаринцу Тляулию, бывшему разбойнику, который рассорился с Бик-Мурзою, дрался с хивинцами, бегает от них ныне, а потому и не трудно было убедить его, что он должен услуживать русским. Тляулий будучи сам болен, послал с нами Кулджана и других к Кулбаю и начал по делу этому стараться. К счастью, Бик-Мирзы в ауле не было; они успели застращать Кулбая, взяли казака, привезли к Тляулию, а потом и в караван. Тляулий при этом написал мне письмо, в котором уверял, что никогда не хотел ссориться с нами, но что притеснения наших мелких чиновников и султана-правителя причиною всех раздоров; изъявлял желание, чтобы я был послан начальством для разбора взаимных притязаний и начетов родов: дюрткара, джегалбай, тамын и табын, чтобы их помирить, заставить разделиться между собой и с нами и допускать впредь без притеснения к мене и кочевью. Словесно Тляулий изъявил готовность свою содействовать при поимке разбойника Бик-Мирзы.

Казак Степанов — человек больной, слабый и глупый; из него нельзя было выведать ничего.

Старшина джегалбайлинского рода Сютей, как я узнал здесь, виною всех беспорядков и неудовольствия джегалбайлинцев; он исподтишка представлял им стесненное их положение по случаю основания Новой линии и уговаривал противиться распоряжениям правительства. Насчет проживающих у дюрткаринцев беглых джегалбайлинцев, человек до 10, которые служат первым вожаками и предводителями шаек, остается сказать, что если бы захватить родственников их, кочующих здесь у Линии, то вероятно беглецы были бы выданы.

Русских в степи нет нигде, но беглых татар, как я уже упомянул, множество. Видя это, нельзя не пожелать, чтобы татары наши вообще отдаваемы были на службу во внутренность Империи и чтобы их в Оренбургском корпусе, откуда бегает их до половины, не было.

Относительно пути нашего замечу следующее: из Орска прошли мы чрез Иргиз до Каракума, глубоким снегом, не видав ни одного аула. За Иргизом напали на нас чумекейцы, которые считали нас разбойниками. Дело объяснилось по урану 57, по отзыву, и кончилось тем, что у нас украли трех верблюдов, которые и пропали.

В Каракуме снегу было мало, дров довольно, и мы отдохнули. Аулов не видали впрочем до самой Сырдарьи, а люди иногда навстречу выезжали. Чрез Сыр перешли мы по льду, где и встретились с хивинскими сборщиками, о чем было уже говорено. До Бухары шел караван 52 дни, т. е. около 30 верст в день. На Сыр пришли мы в 27 день, а ровно в месяц до Кувана. Впрочем, стояли мы иногда по нескольку дней на месте, а иногда делали верст до 70. Мы перешли чрез Сыр около 200 верст от устья его, при урочище Майлибай-Чаганак; ширина реки в этом месте зимою сажен 150. Разлив бывает самый большой в июле, от таящих снегов при источниках реки, и тогда река занимает все пространство между возвышенным кряжем берегов ее, версты на три и более.

Яныдарья суха вовсе и по руслу ее растут большие кусты джингила; Куван не шире как сажен 15, и всюду есть броды.

Хивинцы с осени уже рассорились и подрались с ташкентцами за сбор податей с кайсаков. Ходжа-Нияз посылал в Китинский род за закятом, и посланный воротился с известием, что и ташкентцы приехали к китинцам за податью и что толпы их пустились на разбой и на грабежи. Поэтому совет каравана нашего решил уклониться от обычного пути вправо к Аральскому морю. Этот путь по причине топких, сыпучих и голых песков еще затруднительнее обыкновенного; воды мало, а местами нет вовсе, два колодца содержали такую вонючую воду, что нельзя было даже поить ею скот. Совет кайсаков — выстрелить несколько раз в колодец — был исполнен безуспешно. Мы и лошади пили снежную воду; снег с трудом собирали в оврагах пополам с песком. По этому пути, коим мы уклонились к Хиве, есть урочища Акча-Денгиз, Унадым и другие; это солончаки, где растет саксаул; сюда приезжают хивинцы выжигать уголь. Места эти отстоят от первых хивинских деревень дня на три ходу, а баранов пригоняют в неделю.

Ташкентцы грабили кайсаков и путников между Ташкентом и Хивою во всю зиму; бараны были в Бухаре в большой цене. Южная часть Кызылкума, через которую нам довелось идти, по случаю этого обхода, гораздо бугристее северной; песчаные холмы с дом вышиною и так круты, что верблюды с вьюками непрестанно падали и опрокидывались боком и навзничь. Печальнее этой пустыни трудно себе что-нибудь представить. Бугры или сугробы лежат полосами, которые по всему Кызыл-куму, Большому и Малому, имеют постоянное направление от NNW на SSO. На колесах пройти по Кызылкуму решительно невозможно; верховая лошадь с величайшим трудом взбирается на бугры эти, покрывающие непрерывными грядами весь Кызылкум, а песок так вязок и сыпуч, что колеса погружались по самые ступицы. При выходе из Кара-Шура на Кызылкум запаслись мы снегом из приморских оврагов. Мы встретили аул, который с людьми и скотом едва не погиб; он откочевал было по слухам, что есть снег, в Кызылкум, но после первого ясного дня снег этот растаял, и аул с величайшим трудом в совершенном изнеможении дотащился обратно до Каракума. В Кызылкум заманивает кайсаков корм, но безводье крайне опасно. Кызылкумом шли мы трои сутки усиленными переходами, часов по 12 сряду. Кроме снегу, в Кызылкуме решительно нет воды. Есть предание, что здесь были некогда глубокие колодцы. По эту сторону Каракума, в нескольких часах ходу от него, есть явные остатки древнего заселения; обломки кирпичей, черепки посуды и прочее, но все сровнялось уже с землею. Между реками Куваном, Сыром и Яны все пространство исполнено таких следов древнего жилья; черепки и осколки эти доказывают, что у древних жителей была такая посуда, какой ныне нет. Большею частью виден след зеленой, иногда и голубой поливы. Ныне здешние народы не делают ничего подобного; муравленые изразцы изредко привозятся из Персии, из Мешхеда, а глиняная посуда вся простая, без поливы.

За Большим Кызылкумом следует пространство, равнина, изрезанная оврагами, состоящая из красной солонцеватой глины; почва чрезвычайно твердая и ровная. Тут на другой день караван пришел к ключевой воде, которая довольно странно наполняет в безводном пространстве этом водоем, сажени в полторы поперечника. Здесь выпили мы и скот всю воду. Родник этот называется Айгыр-Булак, от него 4 часа ходу до Минг-Булака, «тысячи родников». На топком иле, на пространстве каких-нибудь пяти или семи квадратных берет, бесчисленное множество родников, замечательно, что здесь перемешаны в расстоянии один от другого на несколько сажен родники горькие, соленые и пресные. Вода в родниках этих стоит, будто налитая по край, не течет далее, не соединяется, как бы можно было полагать, в одно русло. Вероятно, она уходит опять в землю. Место это окружено обрывистым яром, состоящим из красной глины, и похоже на огромный провал. Набрав воды, отошли мы на ночлег за два часа ходу от родников, чтобы шатающиеся разбойники нас не так легко нашли. Далее, на другой день, опять дошли до одиночного очень хорошего родника, Туш-Булак, который выпили вдруг, и многие остались без воды; пошли далее и ночевали на самой опушке песков Яман Кызыла или Малого Кызылкума, прошед двои сутки полосою, разделяющей Большой, Яман Кызылкум, ночевали без корму, без воды и без дров. Влево виднелось два больших холма, Ссулы-Тюбелик и Чум-Тюбелик, водяной и безводный холм. Далее, также влево, виднелся хребет Пте-Плдыка — Ак-Тау. Горы Букан, Куллар, Агачлы-Ирляр и проход в горах этих Кипча-Таш, коими проходят обыкновенно караваны, остались у нас далеко влево, так что мы их и не видали.

У Пте-Плдыка есть, говорят, глубокий колодец и пещера; то и другое приписывают работе какого-то пленника, который ушел откуда-то и жил здесь с женою хозяина своего.

Комментарии


55. Кантонисты. В России — сыновья солдат, со дня рождения числившихся за военным ведомством.

56. «еще при генерале Эссене...» П. К. Эссен, оренбургский военный губернатор в 1817-1830 гг.

57. Уран. Клич («отзыв», пароль), характерный для данного рода.



http://drevlit.ru/texts/v/vitkevich_text.php

завтрак аристократа

Дм.Шеваров Бородинское поле Андрея Кайсарова 2017 г.

Редактор первой русской фронтовой газеты погиб в бою


Ранним утром 6 июня 1812 года - за шесть дней до объявления Наполеоном войны - фельдъегерь доставил в Дерптский университет (ныне город Тарту. - Авт.) секретный пакет. В пакете было письмо военного министра генерала от инфантерии Барклая де Толли с "высочайшим повелением" снарядить и отправить в Вильну, в главную квартиру первой Западной армии, профессоров Андрея Сергеевича Кайсарова и Фридриха Эбергарда (Федора Эдуардовича) Рамбаха. Профессора должны были привезти с собой два многопудовых типографских стана для русской и немецкой печати, а также двух переводчиков, четырех наборщиков и четырех печатников...


  Н. Кузьмин. Певец во стане русских воинов.
Н. Кузьмин. Певец во стане русских воинов.

Репортерский проект профессора филологии

В университете недоумевали, а Кайсаров и Рамбах только заговорщицки переглядывались. Через три дня профессора собрали и уложили на подводах оборудование. Рамбах, имевший в Дерпте безупречную репутацию, подобрал наборщиков и печатников - самых надежных и немногословных. Утром 9 июня Кайсаров призвал слугу Никиту, и они быстро увязали стопки заранее отобранных французских, немецких и итальянских книг. Все необходимые словари и справочники уложили в карету, и обоз тронулся в путь.

Давно Никита не видел своего барина таким взъерошенным, нетерпеливым и в то же время - абсолютно счастливым.

Но зачем штабу русских войск так срочно понадобились ученые, один из которых преподавал курс "Древняя русская история в памятниках языка", а другой - философию и камеральные науки? (Камеральные науки занимались изучением способов извлечения наибольшего дохода из государственных имуществ.) До того ли было Барклаю де Толли, когда по ночам на той стороне Немана нахально горели сотни костров, готовых к вторжению наполеоновских войск? Почему вдруг о вольнодумце Кайсарове, защитившем в Геттингене докторскую диссертацию под крамольным названием "Об освобождении крепостных в России", вспомнил Александр I? И не просто вспомнил, а дал ему особые полномочия в самом сердце Русской армии!

...Все началось за несколько недель до начала войны, когда Андрей Кайсаров вместе со своим другом Федором Рамбахом предложил императору создать при армии походную типографию. Россия в ту пору ничего не могла противопоставить напористой и цветистой пропаганде Наполеона. В своем проекте ученые писали:

"Часто один печатный листок со стороны неприятеля наносит больше вреда, нежели сколько блистательная победа может принести нам пользы. Часто он действует больше, нежели несколько полков... Русским воинам не нужно самодовольство, но весьма было бы полезно, если б славные их дела не оставались неизвестными, как в их отечестве, так и вне оного. Великодушный подвиг какого-нибудь храброго, обнародованный тотчас во всей армии, побудил бы тысячи к подражанию..."

Новизна и смелость проекта состояла в том, чтобы не только растолковывать суть событий своим солдатам и офицерам, но и обратить силу слова на противника. Прежде всего на тех европейцев, кто оказался в России по воле роковых обстоятельств. Федор Глинка, вспоминая про лето 1812 года, писал: "Неаполь, Италия и Польша очутились среди России! Люди, которых колыбель освещалась заревом Везувия.., люди с берегов Вислы, Варты и Немана шли, тянулись по нашей столбовой дороге в Москву, ночевали в наших русских избах..."

Александр I поддержал идею, 5 июня приказал развернуть походную типографию, а ее начальником поставить 29-летнего Андрея Сергеевича Кайсарова.


Профессор-журналист Андрей Кайсаров
Профессор-журналист Андрей Кайсаров

"Прочти и передай товарищу"

Первый в России филолог-славист, поэт и переводчик стал голосом Русской армии. Его "Известия из армии" отличались прекрасным слогом и достоверностью, их перепечатывали и цитировали британские газеты. Листовки, написанные Кайсаровым, были убедительны и доходчивы, поскольку молодой профессор хорошо знал не только языки, но и особенности культуры тех народов, чьи войска влились в армаду Наполеона.

В отличие от графа Федора Ростопчина, наводнившего Москву путаными и косноязычными афишками, Кайсаров не опускался в своих изданиях до оскорбительного поношения противника. Его листовки не проклинали, а увещевали.

Один из уроженцев Пиренеев писал в дневнике 19 июля 1812 года: "Находим по дороге множество печатных прокламаций, оставленных для нас русскими; переписываю несколько отрывков: "Итальянские солдаты! Вас заставляют сражаться с нами... Вспомните, что вы находитесь за 400 миль от своих подкреплений... Как добрые товарищи советуем вам возвратиться к себе..."

Газета "Россиянин", издававшаяся Кайсаровым, стала первым периодическим фронтовым изданием. Ее, говоря современным языком, "пилотный" номер вышел 13 июля 1812 года, через месяц после начала боевых действий. Газета вызвала глухое раздражение генералов прусской закваски, ведь Андрей обращался к читателю как к брату и обещал говорить ему всю правду:

"Мы надеемся заслужить доверие... и заверяем, что не будем скрывать и горестных происшествий, если им суждено будет произойти. Война не может быть без потерь. Гражданин должен знать положение вещей, чтобы он мог предпринять необходимые действия..."

Это удивительно, но опыт первой русской походной типографии без особых изменений применялся в армии вплоть до конца ХХ века. С 1980х годов храню листовки-"молнии", подаренные мне моими друзьями, служившими в Афганистане. Это совершенно кайсаровские "летучие листки". Даже стиль их неуловимо напоминает стиль Андрея Сергеевича. На каждой "афганской" листовке - те же слова, что и два века назад: "Прочти и передай товарищу".

Фронтовая листовка с воззванием Михаила Кутузова к жителям Смоленской губернии. / РИА Новости
Фронтовая листовка с воззванием Михаила Кутузова к жителям Смоленской губернии. Фото: РИА Новости


Встреча с ополченцем Жуковским

Ночью после Бородинской битвы Андрей Кайсаров случайно встретил "брата Базиля" - товарища своей юности Василия Жуковского. Они вместе учились в Московском университетском Благородном пансионе, вместе учредили Дружеское литературное общество.

Поэт-"балладник" и профессор филологии узнали друг друга в боевых порядках отступавших к Москве русских войск. Андрей Кайсаров - уже майор и начальник армейской типографии, Василий Жуковский - простой ополченец первого пехотного полка.

Они оба предчувствовали эту войну. Жуковский еще в апреле 1812-го, в пасхальном послании друзьям Плещеевым обещал: "Растает враг, как хрупкий вешний лед!.."

Кайсаров еще раньше, 12 ноября 1811 года, сказал в актовом зале Дерптского университета горячую речь против тех, кто считал патриотизм ретроградством, а в Наполеоне видел кумира. Речь была произнесена на русском языке (впервые в стенах этого университета) и называлась "О любви к отечеству на случай побед, одержанных русским воинством на правом берегу Дуная".

Сегодня мысли Андрея Сергеевича так же близки нам, как и современникам Кайсарова: "Тщетно лживые мудрецы прошедшего века старались осмеять любовь к Отечеству; тщетно желали они сделать весь род человеческий согражданами одного обширного семейства!.."

На рассвете 2 сентября 1812 года Жуковский и Кайсаров вышли к окраине Москвы. Солнце горело на куполах так, что больно было смотреть. И больно думать о будущем.

- Что за век нам достался... - вздохнул Жуковский.

- А ты помнишь, как мы его встречали? - спросил Андрей.

На Рождество 1801 года они, семнадцатилетние юноши, скрылись от домашних в Троице-Сергиеву лавру! С восторгом слушали они там слово митрополита Платона, чьи проповеди восхищали ясностью ума и красотой слога. Платон, говорили, "знал тайную силу голоса".

Многие тексты Андрея Кайсарова, написанные для походной типографии, покоились на этом обретенном в юности духовном основании - проповедях митрополита Платона с их искренностью, мудростью и добротой. За тридцать три года до Отечественной войны 1812 года митрополит Платон так обращался к русским воинам: "Должен я вам, о воины, напомнить, что мужество не должно быть без человеколюбия. И для того основанием храбрости своей полагайте законное правило, неустрашимость свою умеряйте благоразумием и страхом суда Божия..."

Незадолго до полудня братья Кайсаровы и Жуковский оказались у стен Кремля, на набережной, и, пока движение войск застопорилось у Каменного моста, они поспешили в Успенский собор. Там догорали свечи воскресной литургии, которую успел отслужить преосвященный Августин. Очевидцы рассказывали, как плакал архиепископ, складывая после службы антиминс, и вопрошал сослуживших ему: "Скоро ли снова Господь удостоит нас служить в этом храме?".

Несколько человек тихо молились на коленях перед иконой Владимирской Божией Матери (ее вывезут только в ночь на понедельник). Друзья тоже преклонили колена и, не глядя друг на друга, простояли так некоторое время, отрешенно молясь каждый о своем.

Что будет с Москвой? Эта мысль не давала покоя и заглушала мысли о собственной будущности.

На другой день Кайсаров представил Жуковского светлейшему и попросил разрешения зачислить поэта сотрудником типографии.

Обращение Михаила Кутузова к жителям Виленской, Гродненской и Белостокской губерний о содействии русской армии дублировалось на французском языке. 26 ноября 1812 года. / из архива Государственного исторического музея
Обращение Михаила Кутузова к жителям Виленской, Гродненской и Белостокской губерний о содействии русской армии дублировалось на французском языке. 26 ноября 1812 года. Фото: из архива Государственного исторического музея


Последний бой братьев Кайсаровых

Так, благодаря Кутузову, счастье общения друзей продлилось. Василий Андреевич урывками писал "Певца во стане русских воинов", сверяясь с мнением Андрея. Кайсаров прекрасно ориентировался в армейской иерархии, мог профессионально оценить заслуги каждого военачальника, поэтому именно он помог Жуковскому из множества русских генералов выбрать самых достойных и дать им точные поэтические характеристики.

Только в одном они расходились: Жуковский открыл другу, что дал обет с изгнанием французов за Неман сложить с себя военный мундир. Андрей считал своим долгом пройти войну до конца: "Мир должно заключить в Париже!".

Когда противник стал отступать, Андрей через свои издания призывал русских людей быть милосердными к гибнущим от холода и голода французским солдатам. Штабные недоброжелатели обвиняли Кайсарова в том, что он принижает героизм армии. С началом европейского похода недругов прибавилось. Андрея отставили от должности, командовать типографией назначили бывшего полицейского пристава. Тот с ходу присвоил себе авторство бюллетеней, блестяще написанных Жуковским...

Умер Кутузов, и близкие ему офицеры стали неугодны. Брат нашего героя Паисий Сергеевич Кайсаров покинул ставку и организовал в саксонских лесах летучий отряд. Андрей ушел вместе с ним. Современник позднее вспоминал, что Андрей стал партизаном, "желая показать подлецам, какая разница между ним и придворными шаркунами".

Генерал Паисий Кайсаров, младший брат Андрея.
Генерал Паисий Кайсаров, младший брат Андрея.

Из донесения Барклая де Толли императору Александру от 15 мая 1813 года:

"Генерал-майор Кайсаров, коему предписано действовать в тылу неприятеля, напал вчерашнего числа между Герлицем и Рейхенбахом на неприятельский парк, взял два орудия, взорвал патронные и пороховые ящики.., взял в плен 80 чел. К сожалению, убит в сем деле дерптского университета профессор и московского ополчения майор Андрей Кайсаров".

Андрею было 30 лет. Одна из дерптских газет написала: "С гибелью этого одаренного молодого человека погибли для России, а также науки многие прекрасные надежды..." Тело военного репортера было доставлено в родное имение Волконских (девичья фамилия матери) село Чирково Ряжского уезда Рязанской губернии и погребено в специально для этого выстроенном храме.


Встреча братьев Кайсаровых с Пьером Безуховым

После назначения главнокомандующим Кутузова Андрей оказался рядом со своим младшим братом Паисием Кайсаровым, любимым адъютантом светлейшего. Лев Толстой в третьем томе "Войны и мира" (ч. 2, гл. 22) сводит Пьера с братьями Кайсаровыми на Бородинском поле. Там нет описания их внешности, но подчеркнута почти отцовская привязанность к ним Кутузова.


Василий Жуковский
Василий Жуковский

P.S. Узнав о гибели друга, Жуковский писал А.И. Тургеневу в июле 1813 года: "О брате Андрее я погрустил. Славная, завидная смерть!.. Надобно друга и товарища помянуть стихами..."

...А время мчится без возврата,
И жизнь-изменница за ним;
Один уходим за другим;
Друг, оглянись... еще нет брата,
Час от часу пустее свет;
Пустей дорога перед нами.



https://rg.ru/2017/05/03/rodina-redaktor.html
завтрак аристократа

И.В. ВИТКЕВИЧ ЗАПИСКА - 3

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/2142321.html и далее в архиве


О Бухаре, о самом ханстве, отношениях и состоянии его  (продолжение)

Сначала привели меня было, как я уже упомянул, в сарай Аяз, но он так дурен и неопрятен, хуже всякой кухни нашей, что я не решился в нем остаться. Армянин Мартын Егоров Берхударов, астраханский купец, бежавший 4 года назад от долгов, пришел и пригласил меня в сарай Раджаб-Бик Диван-Беги и сказал, что меня спрашивает афганец. Это был Мирза-Гусейн-Али 51. Берхударов потерял капитал и покинул семейство и дом в Астрахани, разорившись по случаю разбившихся двух судов его; он порядочный молодой человек и плачет ныне, вспоминая участь свою. Он отдает оставшиеся у него 200 червонцев в рост, под заклады, одной только знати, с купцами не водится. Если бы нашему правительству угодно было иметь в Бухаре верного человека, который бы извещал обо всем происходящем, то на это с выгодою можно бы употребить Берхударова, тем более что он человек способный, пишет по-русски и изъявляет на это дело полную готовность свою. Толкаясь всегда между сановниками, знает он всё дела. При этом случае упомяну, что в Бухаре все инородцы ожидают пришествия русских и что весть эта разнеслась после похода Аббаса-Мирзы на Хорасан и наконец после похода нынешнего г. военного губернатора в степь.

Англичане содержат в Бухаре кашемирца Низаметдина и дают ему 20 тыс. рупий, т. е. 40 тыс. руб. в год, он живет в Бухаре под предлогом торговли уже 4 года и притворяется, что не мог доселе распродать по выгодным ценам шали свои. Он человек очень смышленый, знается со всеми и угощает знать бухарскую; отправляет через нарочных тайных гонцов еженедельно и чаще письма в Кабул, где живет англичанин Масон, который доставляет известия эти далее. Удивительнее всего, что Дост Мохаммед-хан, владелец Кабулистана, очень хорошо знает назначение Масона; хан перехватывал даже письма его, но не трогает лазутчика, говоря: что мне сделает один человек! Кажется, что Дост Мохаммед, который всегда обращается отлично хорошо с европейцами, не хочет навлечь на себя их неудовольствие и из уважения к европейцам вообще терпит и Масона. Человек этот живет в Кабуле под предлогом отыскивания древних монет. До него был там персианин мир Карамет-Али, который получал также большое содержание, 400 рупий — кальдар или 100 голландских червонцев в месяц. Но англичане были им недовольны, вытребовали его в Лудиану и прогнали. Низаметдин в Бухаре держит еще при себе родственника, который собственно исправляет письменные дела. Живут они в сарае кушбеги, по тамошнему великолепно; угощают знать; Низаметдин одевается щегольски и собою редкий красавец; товарищ его человек очень смышленый, хотя и неблаговидный, и играет лице подчиненное, хотя по всему видно, что он собственно управляет делами. Деньги получают они от индийских банкиров. Низаметдин старался, немедленно по прибытии моем, познакомиться со мною и выспрашивал меня обо всем: о Новоалександровске, о Новой линии, об отношениях с Хивою и проч. Будучи уже предупрежден, не давал я ему на это положительных ответов; но он, при всем том, отправил на другой же день после расспросов письмо через Карши в Кабул. Зная европейские приличия, ожидал он ответного посещения моего и, опасаясь этим навлечь подозрение бухарцев, ибо сам был у меня вечером — втайне одним словом, — просил меня, через третьего, не навещать его.

Хан нынешний, Батыр-Хан, которого зовут всегда просто эмиром, государем, всю правительственную власть сложил на кушбеги. Кушбеги, Хаким-Бий, косой старик, человек пронырливый, крайне корыстный и в самом деле богат: богаче всех бухарцев и самого хана. Ни одного дела не допускает он до хана и делает совершенно, что хочет, хан уже не в силах ему противустать. Говорят, будто хан дал ему, при вступлении на престол, клятву слушаться и уважать его как отца; известно, что Хаким-Бий и Раджаб-Бик Диван-Беги возвели хана на престол; но первый удалил последнего и завладел всем. Кушбеги не является по праздникам на выходы, на салям, во дворец; по званию есть много чиновников старше его, хотя они власти никакой не имеют; но он бы должен им всенародно показывать некоторое преимущество, чего делать не хочет. Впрочем, где он сойдется с ними случайно, честит он их и величает, но заграбил всю власть себе, так что прочих ничтожных сановников почти не слыхать и не видать. Под его непосредственным ведением кухня, конюшня и весь дворец хана и все управление целого ханства; он все: судья, полицмейстер, дворецкий, церемониймейстер, докладчик и первый министр по всем отраслям и частям государственного управления; а таможня, как сказано было уже выше, у него на откупе. Он выбирает и считает лично хлеб, опресноки 52, которые берут для хана на базаре; он печатает ежедневно кушанье ханское и воду для питья в особом сосуде, чтобы хана не могли отравить; еловом, все, малое и большое, рук его не минует. Я бывал у него раз восемь, получив от него приказание заходить, и говорил и спорил с ним много. Он бранился за то, что задержали в прошлом году купцов бухарских, говорил, что пошлет посла жаловаться на это государю, уговаривал меня остаться в Бухаре и ожидать отправления посольства.

Я представлял ему, что он обязался посольству нашему не держать пленных и что, сколько мне известно, купцы задержаны были только на несколько дней, чтобы принудить их дать расписки в том, что они освободят имеющихся у них пленников, коих знали поименно; прибавил, что, по моему частному мнению, довольно странно видеть у нас на свободе разгуливающих барышников бухарских, которые пользуются всеми правами и преимуществами наших законов, между тем как русские в Бухаре есть какое-то безответное существо, на которое всякий может наложить руку и между тем,, как те же самые купцы содержат русских невольников, не считая их даже и людьми; говорил, что посольство его, вероятно, не изменит положения дел, доколе он, или хан, не будут действовать благовиднее, что сам я не могу оставаться в ожидании отправления этого посольства и не останусь, ибо как русский офицер, посланный за делами, обязан явиться при первой возможности начальству.

Я должен заметить здесь, что счел за лучшее не скрываться, а сказаться настоящим именем и званием своим. Я сделал это как по той причине, что мог бы легко быть узнан кем-нибудь, если бы сказался мусульманином и чужим именем, тем более, что бухарские купцы писали уже об отправлении моем из Оренбурга и из Хивы,— так и собственно потому, что мне казалось несколько унизительным для русских, а тем более для офицера, скрываться от бухарцев под чужим именем и что хотел сделать опыт, проложить и русским свободный путь в ханство это, доселе неприступное для всякого честного человека.

Кушбеги отвечал на все это, что пленных не выдадут, тем более, что русские сами держат мужиков своих в рабстве, что правоверные выдавать рабов кафырам, неверным, не могут. Впрочем, прибавил он, не шутя, пленникам вашим не запрещается исповедовать веру свою; они все, как видишь, по праздникам пьяны.

Далее кушбеги стращал меня, что бухарцы не станут ходить в Россию, а будут торговать с англичанами, указывая при этом на Бернса, который делал на этот счет разные предложения. Я отвечал наотрез, что это пустое, что англичане ни под каким видом не могут доставлять бухарцам из Индии железо, медь чугун в деле, юфть и другие товары, что бухарцы и того менее могут брать товары эти у англичан, потому что отдавать им взамен нечего; хлопчатую бумагу, сушеные плоды и другие произведения земли своей они, бухарцы, за Гиндукуш не повезут и сбывать им произведений этих кроме России некуда. Куш-беги пришел в замешательство, но уверял, что все это изменится, что они скоро заведут Низам  (Регулярное войско.), регулярство и порядок, и тогда дело пойдет иначе. Я напомнил ему, что они дома, у себя, не могут управиться и не совладают с отложившимся городком; это ему очень не понравилось; он говорил, что набирают войско из беглых татар и русских пленников и вскоре накажут возмутителей, что после Курбан-Байрама (Мусульманский праздник.) сам хан собирается на Шаир-Сабс (т. е. Шахрисябз.— Сост.). Заметим, что хан действительно набрал человек с 10 беглых татар наших в сипаи (В данном случае речь идет о воинах.), держал их обманами без жалованья и кроме того обнародовал фирман, по коему все пленники находящиеся в частных руках, приглашались бежать от господ своих и явиться в Арк, во дворец, где немедленно будут записаны в сипаи, в солдаты. На этот вызов явилось также человек 25, которых и держали в самом жалком положении.

При этом кушбеги, с которым я объяснялся прямо и говорил ему не обинуясь правду в глаза, ибо знал по опыту, что это лучшее средство для противодействия козням, хитрым и тайным замыслам бухарцев, которые не боятся греха, а боятся только гласности его, при этом кушбеги спросил меня, почему Мирза Джафар (г. де Мезон) (Речь идет о П. И. Демезоне.), будучи послан в Бухару в прошлом году, не говорил ему таких вещей в глаза, какие я говорю? Я отвечал: потому именно, что он был послан, а я частный человек и говорю все что мне угодно. Впрочем кушбеги относился о г. де Мезоне не выгодно, говорил, что ему, как послу, стыдно было обманывать их и притворяться мусульманином и уверял, что они с самого начала разгадали его и сами над ним шутили.

Кушбеги снова принялся уговаривать меня остаться до отправления посольства, проговаривая даже, что меня не отпустят, и стращал, что хивинцы или ташкентцы убьют меня дорогою. Я отвечал положительно, что не останусь, ибо заехал сюда без воли и приказания начальства, единственно по необходимости, стыдил его, что он так обходится с гостями и говорил, что живой не дамся никому. Тогда он изменил тон, был ласковее и сваливал все с себя на других. Я говорил ему, что в случае отправления посла надлежало бы, по мнению моему, выбрать порядочного человека; что это была бы собственная их польза. А известно, что доселе место или звание посла было и есть продажное и дается без разбора любому торгашу и прасолу, который и прежде и после посольства своего сидит босой и полунагой в мелочной лавочке своей, между тем как семейство его, для хозяйственного сбережения, голодает. Кушбеги отвечал мне, что каферы, неверные, не достойны лучших послов и что для мусульман было бы предосудительно посылать к нам хороших людей. Оттого-то, возразил я, дела ваши идут так плохо; вы презираете людей, которых презирать не имеете никакого права, кичитесь и чванитесь сами собою и сами за то терпите. У царя нашего под рукою более мусульман, чем во всех ваших ханствах, вместе взятых; но они живут свободно, исповедуют веру свою, равно как и ваши подданные пользуются у нас совершенною свободой. Он засмеялся и находил это все в порядке вещей; как же неверный может не оказывать правоверному преимущества? Таковы-то понятия этих народов, таковы их суждения и ответы.

Из этого однако же ясно видеть можно, стоят ли владельцы Средней Азии того, чтобы обходиться с ними так, как это водилось доселе, можно ли равнять их, в каком бы то ни было отношении, с владельцами европейскими и чего можно ожидать от них, чего можно достигнуть, если не стараться разочаровать дремлющих в этом ребяческом невежестве, в этом неограниченном самодовольствии и себялюбии. Относительно задержания купцов бухарских кушбеги уверил меня также, что этою мерою нельзя правительство их принудить ни к чему, ибо, говорил он, что для нас значит потерять несколько сартов; пожалуй, задерживайте! Я знаю, отвечал я, что люди вам недороги, но стоит только задержать товары ваши, тогда вы не то скажете. Это поразило кушбеги; он не нашелся, что отвечать и уверял только, что он человек бедный и товаров в Россию не посылает, кроме разве весьма незначительного количества. Я повторил сказанное и уверял его, что нам очень хорошо известны и товары и прикащики его, которых я называл ему поименно, присовокупив, что доселе воли правительства не было еще на такое распоряжение, но что оно, по частному мнению моему, было бы весьма полезно. Относительно письма г. генерал-майора Генса о выдаче пленных и по другим предметам, которые он, кушбеги, оставил два года без ответа, говорил он только, что это сделалось по недосугу; хан занят и он занят.

Несколько раз принимался кушбеги еще расспрашивать меня о предметах веры нашей, но заметив с первых его слов, что он не намерен соблюдать при этом разговоре должного приличия и уважения, отвечал я наотрез, что у нас всякой исповедует веру отцов своих свободно, что всякий отвечает богу и совести за это, а допросов в этом отношении у нас нет, и я прошу его избавить меня от них и здесь, где мысли мои об этом предмете никак не могут согласоваться с мыслями его, кушбеги.

Неоднократно также подозревали меня лазутчиком, и кушбеги говорил, что я приехал рассматривать и узнавать все, а после русские придут с войском. Я просил его на это рассудить, что нам высматривать у них вовсе нечего; что мы знаем все, что у них делается, или. можем узнать, если захотим, через проживающих у нас бухарцев и что кроме этого недавно посольство наше было у них с 500 человеками войска 53 и что видели тогда все, что хотели.

Была речь неоднократно об Искандере, т. е. о Берисе, и о Мартыне, т. е. Хонигбергере. На последнего сердился кушбеги чрезвычайно за то, что он успел провезти деньги свои без пошлины; вообще же об этом человеке отзываются здесь дурно; он между прочим продавал какой-то порошок, обращаемый в золото; для этого нужно было только отыскать крепкой водки, которая бы распускала порошок этот; но бухарцы доселе ищут ее тщетно; они выписывали крепкую водку из разных мест, но она, по их мнению, недовольно крепка. И я между прочим, получил поручение прислать самой крепкой водки из России. Об Искандере говорил кушбеги, что он приезжал с предложением основать в Бухаре английскую факторию, что доказывал при этом бескорыстие англичан, пользу от этого заведения для бухарцев, убеждая кушбеги в физической невозможности для англичан завоевать Бухару и указывая на опасных соседей, на русских, от коих могут они только быть безопасны, заключив союз с англичанами. Берне обещал быть назад через три года, чтобы кончить дело, и кушбеги его приглашал к этому и намерен его покровительствовать.

Скажу при этом случае слово о торговых отношениях наших и об англичанах. Англичане заменить и вознаградить бухарцам торговли с Россией не могут, эта вещь несбыточная, как я уже упомянул выше, по двум причинам: во-первых, англичане железа, меди, чугуна, юфти и других русских товаров доставлять бухарцам не в состоянии уже по отдаленности и трудности пути; во-вторых, им брать взамен своих товаров нечего; звонкой монеты в Бухаре нет; золото все идет из России, серебро из Кашгара, за русские же товары, и произведения Бухары все в излишестве находятся во владении англичан. Мы, напротив, легко могли бы распространить круг торговли своей до самого Мультана 54 и вытеснить английских промышленников из целой Средней Азии. Наш путь ближе, наши произведения и товары в большем ходу и славе, и мы можем вывозить из Средней Азии много предметов, между коими бумага всегда займет первое место; ныне благоприятствует нам еще одно вовсе неожиданное и не многим известное обстоятельство. Дост Мохаммед-хан, владелец Кабулистана, ищет покровительства России и готов сделать в пользу нашу все, что от него потребуют; и наконец, что также не многим известно, товары наши во всей Средней Азии, до самой Индии, ценятся выше английских; довольно странно, что английские ткани, заготовляемые для Азии, так дурны, что не могут выдержать ни даже самого поверхностного сравнения с русскими. Все ситцы их и другие бумажные ткани жидки, редки, до невероятности, и только полощены и подклеены; в холодной воде краска сходит и остается тряпка. Я сам сначала не верил этому, но убедился наконец собственными глазами, будучи в Бухаре, куда также завезены уже товары англичанами, хотя сбыт их плохой, потому что товары плохи. Но если с нашей стороны не будет взято никаких мер, то и эти плохие ткани должны наконец занять место наших, и торгевля наша упадет еще более.

Об англичанине Стрендже я узнал только вот что: он вышел из Ленкорана, неподалеку Решта, на персидском судне, обще с шекинскими турками или татарами (т. е. с азербайджанцами. — Сост.) и прибыл на урочище Ох, на восточном берегу Каспия, между горами Балхан и Мангышлаком. Здесь стал он упрашивать татар, чтобы они взяли его в Хиву, с караваном, и сулил за это до 1000 червонцев; но татары, зная Хиву, боялись положить с ним вместе головы свои и решительно отказались; наконец караван ушел и судно также отплыло. В бедственном положении этот Стрендж с трудом нанял туркменскую лодку, которая нагнала и воротила судно, и Стрендж отплыл обратно в Персию. Я видел в Бухаре прикащиков шекинского купца Мир Абу-Талиба, прибывших на урочище Ох со Стренджем, и от них об этом узнал.

О Вольфе слышал я только, что он, приехав в Бухару, сказался жидом и перешел жить к жидам; но когда он начал проповедовать Евангелие, то те его прогнали, и он, до отъезда своего, жил в караван-сарае.

Муркрофт был чрезвычайно неосторожен; он щеголял, хвастал и хвастался богатством, угощал на золоте и на серебре и тем подал сам повод алчному корыстолюбию бухарцев посягнуть на жизнь его.

В Бухаре есть грузин тифлисский, Мукуртум, 97 лет, свежий и бодрый старик, довольно богатый; он живет в индийском караван-сарае и безвыходно в Бухаре 40 уже лет. Он приобрел некоторое уважение жителей и бранится с кушбегием и с самим ханом, которые желая покорыстоваться от него, призывают его от времени до времени и заставляют принять мусульманское исповедание.

Армянин или грузин Григорий, из Кизляра, человек средних лет, ушедший из Троицка, подравшись с городничим, около 1831 года, также в Бухаре. Он человек очень порядочный и очень жалеет, что был принужден покинуть Россию.

За неделю до отъезда моего из Бухары хан прислал за мною мехтера, служителя. Было часов 9 утра, холод очень значителен. Между прочим я сам видел однажды около того времени у кушбегия на термометре 18° Р. (По Реомюру.), а бывало и холоднее. Я был одет в тулупе, халате и армяке, а хан восседал на окне своем в одном легком халате сером, измаранном, т. е. в одной рубахе ибо халат этот занимал ее место, а грудь была голая, на голове круглая тюбетейка. Окно это без рамы, просто отверстие в стене от земли вышиною в сажень, и тут показывается хан народу. Мехтер подвел меня со двора к окну, таща за рукав, шагов на десять, и, приложив руку к груди, стоял в подобострастном, полунаклонном положении. Хан чесал бороду красным деревянным, гривенным гребешком и стоящий за ним мальчик джуан подал ему ноженки. Я стал просто вытянувшись, и несчастный мехтер тщетно кивал и мигал мне и дергал за рукав, чтобы я отвесил поклон. Хан взглянул на меня очень важно; спросил мехтера по-татарски: знаю ли я язык? Я отвечал, что говорю по-персидски и по-татарски. Русский ли ты? Русский. Давно ли приехал и зачем? Я отвечал, что живу уже слишком месяц, что был послан в степь и заехал в Бухару, как в союзную землю, по поводу войны ташкентцев с Хивою, чтобы не попасться им в руки, и по случаю недостатка продовольствия. Долго ли пробудешь? Уеду с первыми попутчиками, если дозволено будет, потому что кайсаки уже откочевывают к России, и мне надо отправиться с ними. Ихтиар — можешь, отвечал хан. Видел ли город? Хорош ли? Видел, хорош. В какой ты службе? В военной, пехотной. Сколько у тебя солдат под командою? Капральство — 75 человек. Так ты и не юзбаши, у тебя и сотни нет! И так пешком дерешься? Пешком. Умеешь ли стрелять из пушки? Нет. У меня есть новые пушки, из которых никто не может попасть в цель; я думал, что ты мастер и за этим послал за тобой. Заметим, что пушки эти особенного устройства: напал кривой, усыпан горбами и неровностями и потому закатывают в него маленькое ядро, которое гуляет по широкому и неровному каналу на свободе. Перед отъездом зайди к кушбегию — сказал хан, и мехтер снова потянул меня за рукав. Я поклонился, хан кивнул головою, и мы отправились.

На улице видал я хана часто: он каждый день разъезжает по мечетям. Наперед едет удайчи с булавой и кричит во всю глотку: желайте эмиру здоровья и долголетия! Потом следуют два отрока, джуана, потом хан в суконном чекмене, в чалме, на лошади, худой и незавидной, покрытой попонами; на хороших аргамаках он ездить боится. За ним едет Салям-Агасы, который откланивается за хана; кричит непрестанно: «Алейкум-салям», там следует еще пара джуанов и несколько прислужников. Хану лет 28; похож он на худощавого бледного жида, среднего роста, с большими черными глазами. Он самоуправен, где кушбеги не устранит его пронырством своим, жесток и делает неслыханные насилия. Мальчиков и девочек уводят от отцов и матерей для скотской похоти эмира; нередко он наказывает телесно, лично при себе, если кто заслужит немилость его. В Бухаре наказывают дубинками, толщиной почти в косое или в колеище так, что ломают кости и нередко убивают до смерти.

Комментарии


51. «Мирза-Гусейн-Али...» Речь. идет о посланце афганского эмира Дост Мухаммед-хана мирзе Хуссейн Али, отправленном правителем Афганистана в Петербург с просьбой к царским властям об установлении дружественных отношений и содействии в возврате захваченного Пенджабским государством сикхов Пешаварского округа.

52. Опресноки. Лепешки из пресного неквашеного теста.

53. «...недавно посольство наше было у них с 500 человеками войска...» В 1820—1821 гг. Бухарское ханство посетила русская дипломатическая миссия во главе с А. Ф. Негри. Однако, вопреки утверждениям И. В. Виткевича, ее сопровождал небольшой конвой, а не «500 человек войска».

54. Мультан. Город в английских колониальных владениях в Северной Индии (на одном из притоков р. Инд), который А. Берне предлагал сделать центром ярмарок для привлечения среднеазиатских торговцев.



http://drevlit.ru/texts/v/vitkevich_text.php

завтрак аристократа

А.А.Кабаков из книги "Камера хранения" - 12

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2110508.html и далее в архиве



Абонент временно доступен



Корпус телефона делали из черного, чугунного по весу и виду на изломе эбонита. Что это было такое – эбонит, – честно говорю: не знаю. Вроде пластмасса, но почему такая тяжелая? И раскалывался точно как чугун…

А диск, на котором в дырках, куда вставлялся палец, чтобы крутить, проглядывали цифры и буквы, был неподдельно металлический. Буквы – потому что номера тогда были, например, такие: И-51-82-12. Диск прокручивался пальцем, вставленным в соответствующую дырку. А потом, освобожденный, с тихим скрипом возвращался в исходную позицию.

Телефон стоял на видном месте – обычно на том же всё вмещающем комоде. Телефон в комнате демонстрировал высокое положение жильца. По телефону, стоявшему на комоде, могло позвонить начальство, чьи разговоры не положено слушать населению коммуналки… По этому телефону можно было говорить в рабочее ночное время… Этот телефон гремел вовсю колоколами судьбы – вызывают в главк, машина у подъезда… И этот телефон однажды замолкал навсегда, а потом приходил хмурый связист и забирал аппарат…

Черный эбонитовый аппарат с обтертым стальным диском, перекрученным шнуром и сто раз склеенной трубкой, в которой под тонкой пластиной стальной мембраны пересыпалось чувствительное вещество микрофона – угольный порошок. Почти такой же, напоминающий видом самоходную артиллерийскую установку, висел на стене общего коридора – только рога, на которых в нерабочем состоянии лежала трубка, у висячего телефона были повернуты на 90 градусов по отношению к стоявшему на столе. На штукатурке коридорной стены вокруг общего аппарата вкривь и вкось ползли сделанные карандашом и процарапанные ногтем давно никому не нужные номера. Некоторые были старательно затерты…

Появление кнопочных телефонных аппаратов не было переворотом в общедоступной связи на расстоянии, как спустя примерно двадцать лет появление сотовых. Но на человеческие зависть и тщеславие кнопки нажали сильно. Мало того что чешские, гэдээровские и югославские аппараты были гораздо удобнее в использовании, чем древние советские, – кнопки нажимались бегло, а крутящийся диск иногда заедал, – но кнопочные аппараты были разноцветными. А старые – всегда черными, за исключением никогда не виданных простыми советскими людьми «вертушек» – аппаратов правительственной связи, кремовых с разноцветным гербом на диске… И могущественные люди, способные добыть кнопочный телефон, начали ставить перед собой совсем уж фантастическую задачу – достать телефон в цвет штор и обивки того, что в нашей стране диковато называется «мягкая мебель». Был слух, что у одного товароведа из отдела меховых изделий в ГУМе в цвет были подобраны не только телефон к мебельной обивке (или обивка к телефону) и обоям стен в комнатах, но и вся сантехника. При этом, разумеется, один из аппаратов был установлен в ванной. Эстетический эффект от сочетания, допустим, зеленых телефона и унитаза был, вероятно, сильнейший…

Но все это было не самым главным в советской судьбе изобретения мистера Белла.

Главным советским телефоном был телефон-автомат.

Узкие металлические коробки, точнее, металлические каркасы узких коробок, из которых начисто выбиты стекла, зимой чудовищно промерзшие, летом нестерпимо пахнувшие аммиаком, будки автоматов прижимались друг к другу по три-четыре и так далее в ряд, словно готовясь отражать атаку. Некоторые будки бывали противоестественно пусты – то ли разбойники оторвали и утащили весь аппарат целиком, то ли неведомые мастера забрали его для спасительных технических целей… В большей части автоматных будок аппараты имелись, но чисто формально: от них были оторваны трубки, короткий кусок разлохмаченного по отрыву кабеля дрожал на ветру… Телефон в комплекте в лучшем случае был в одной из будок, но, скорей всего, не работал – диск не поворачивался вообще или возвращался на место с тяжкой натугой, монета не проваливалась в соответствующую щель или проваливалась сразу, до набора номера, иногда не было слышно того, кому звонил человек из автомата, но чаще самого звонившего, и на другом конце связующей телефонной нити волновались: «Алле! Говорите! Говорите же!! Вас не слышно!!!» Ревнивые мужья и одолеваемые подозрительностью жены в бешенстве швыряли трубки домашних телефонов, а несчастный несся к следующему взводу телефонных будок, надеясь в конце концов объясниться…

Сам телефон-автомат представлял собой громоздкий стальной ящик, подвешенный к стене будки, к ящику была присоединена трубка в мощной броневой защите. Я еще помню времена, когда трубка не была скрыта в этой не преодолимой даже для взрыва броне, – это была обычная трубка в черном эбонитовом корпусе, точно такая, как у домашних телефонов. Но народные умельцы, которые со времен Левши у нас не переводятся, обнаружили в трубках какую-то ценную для многих электро-, радио– и прочих самодеятельных изделий запасную часть. Не то микрофон, не то, наоборот, коробочку с угольным порошком, уже упомянутую. И на трубки обрушился первый геноцид: жестоким ударом о сам автомат трубку переламывали надвое и выдирали из нее эту самую часть. Как обычно, способ нападения через некоторое время породил способ защиты. Тогда – в начале семидесятых, кажется, – трубки и начали прятать в стальные неразбиваемые футляры. Помогло ненадолго – уже сказано, что трубки начали отрывать от аппаратов с корнем…

Между тем что совершенствовалось, так это оплата звонков из уличных таксофонов, как они официально назывались. В пятидесятые, до денежной реформы 1961 года, звонок оплачивался пятнадцатикопеечной монетой – бабушка упорно называла ее непонятным уже тогда большинству словом «пятиалтынный». После реформы звонок стал стоить две копейки – то есть, по-дореформенному, двадцать. Уличная телефонная связь подорожала, таким образом, на 30 процентов. Это были немалые деньги в масштабах великой страны. Примерно к этому же времени относится полная и окончательная победа телефонных разрушителей над министерством связи и его наиболее близким народу представителем – над уличным телефоном-автоматом. Это было проявлением одного из основных правил социализма: повышение цены на товар или услугу неизбежно ведет к снижению его (ее) качества.

…Он почти бегом одолел расстояние от Маяковки до Пушкинской.

Ни один автомат на улице Горького не работал.

Наибольшую ненависть вызывали те, которые были в полной исправности на вид, но не выполняли свои телефонные функции. Диск прокручивался, возникал непрерывный гудок, диск прокручивался снова, гудок продолжался…

Она должна была выйти из дому уже четверть часа назад, когда он еще крутился на Белорусской. Но даже на вокзальной площади автоматы не работали.

Впрочем, один раз он дозвонился, и ответила она. «Вас не слышно, – сказала она тревожным голосом, – перезвоните…»

Теперь он звонил просто из упрямства.

На Пушкинской к единственному работавшему автомату стояла очередь, но через двадцать минут он уже услышал голос ее матери.

– А она ушла, побежала на Пушкинскую. Вы ее там посмотрите.

Он обошел площадь бессчетно раз.

У кафе «Аэлита» толпилась вызывающего вида молодежь.

В новый кинотеатр «Россия» валил народ на последний ночной сеанс.

В дверях ресторана Всесоюзного театрального общества несколько сильно нетрезвых мужчин беседовали со швейцаром.

Он подолгу ожидал зеленого у переходов через бульвары и улицу, вертя головой, чтобы не пропустить ее…

Словом, что тут говорить, в тот вечер они не встретились.

Потом у нее, конечно, прошла обида, но у него появился другой сердечный интерес.

Вот, собственно, и все. Содержание популярной шуточной песни.

Этот банальный сюжет стал невозможен, когда наступила эпоха сотового телефона и компьютера с Интернетом. Они изменили нашу жизнь и нас самих.

Но придет время, и они тоже попадут в безразмерную камеру хранения забытых вещей – в прошлое.

Уже другой барахольщик, не я, отправит их туда.



Горело всё синим огнем



Кажется, я уже вспоминал об архитектуре поселков, в которых ковалась военная мощь послевоенного СССР, создавался ракетно-ядерный щит социализма и вообще поднималась на недостижимую высоту мирная советская наука под грифом «Сов. секретно». Двухэтажные жилые дома в этих городках были двух типов: одноподъездные восьмиквартирные и двухподъездные двенадцатиквартирные. Общий вид их был, несмотря на аскетическую простоту, какой-то иноземный, европейский: строили их пленные немцы. Тем временем другие пленные немцы, ученые инженеры, конструировали для победителей оружие следующей войны. Жили они изолированно, и в их лагере – а это был все-таки лагерь, хотя и со всем возможным здесь комфортом, – дома, говорят, были совсем уж немецкие…

Все это немецкое строительство только недавно начали сносить.

Впрочем, сейчас о другом.

Мы жили в восьмиквартирном. Это был добротный дом из светлого силикатного кирпича, однако с некоторыми анахроническими особенностями устройства. В частности, лестница в подъезде, ведшая во второй этаж, как и просторная лестничная площадка на втором этаже, были деревянные, из хорошо обработанного дуба. Почему и зачем снабдили офицерское жилье такой роскошью? Роскошью, составлявшей резкий контраст с весьма скромными практическими удобствами. Например, тепло подавалось во все дома городка водяное, центральное, по трубам от котельной, но на кухне каждой квартиры стояла огромная угольно-дровяная плита. Ее разжигали для большой готовки, перед приходом гостей, а в остальное время использовали как опору для легкой кухонно-огневой техники. Такой техники существовали три типа – примус, керосинка и керогаз.

…Итак, плита была самая обычная, как в большинстве городских жилищ в те времена еще далеко не сплошной газификации – похожая на бегемота, если бы водились квадратные бегемоты. Перед ее огненной пастью, запиравшейся чугунным литым намордником со щеколдой, к полу был прибит железный лист на тот случай, если бегемот вдруг выплюнет горящее полено или огненный угольный ком. А в холодном состоянии плита прикрывалась еще одним металлическим листом – на случай, если огнем стошнит мелкое керосиновое устройство.

Далее – для младшей части аудитории: описание вышеупомянутых примуса и керосинки, о керогазе будет сказано особо.

Начну с того, что примус есть та же керосинка, только размерами поменьше и сделанная поаккуратней, – то и другое представляет собой керосиновую форсунку, установленную вертикально в опорах из толстого медного прута. Так что внизу оказывается резервуар с горючим, а вверху – распылитель, из которого горючее вылетает облачком мелких брызг и, будучи подожженным (спички в желтоватой коробочке с бипланом и надписью Safety Matches, экспортное исполнение), превращается в маленький факел, достаточный для кипячения супа в небольшой кастрюле или жарения яичницы на сковородке размером с блюдце. Подогреваемый предмет ставится на те же опоры из прута, которые внизу загибаются в как бы ножки примуса, посередине припаиваются к керосинному резервуару, а вверху выгибаются в эти самые подставки для кастрюли или сковородки.

Таков примус.

Особо же рассказывать о конструкции керосинки нет смысла, как уже сказано, она отличается от примуса только мощной грубоватостью. Точнее, примус отличается некоторой субтильностью, изящностью… Что и не удивительно: вопреки распространенному представлению о примусе как о порождении пролетарских коммунальных квартир, в которых примусы и тараканы заводились как бы сами собой, этот аристократ имел дореволюционную приличную биографию. В том же каталоге торгового дома «Мюр и Мерилиз», на который я уже ссылался, примус представлен в разделе товаров для пикников и прогулок. Стоит себе на складном столе, а барышня в велосипедном труакаре накачивает маленький компрессор, ручка которого торчит из резервуара сбоку – от этого пламя должно гореть ярче. И красивые буквы с завитушками сообщают: «PRIMUS – ПЕРВАЯ среди походных керосиновых печек! Просто и безопасно». Так что «примус» – даже не название конструкции, а рекламное слово, бренд, причем изначально женского рода.

Впрочем, обо всем этом совершенно не задумывалась моя бабушка, пытаясь добыть огонь и подогреть для меня, вернувшегося из школы, котлеты с ее коронной, жаренной круглыми ломтиками картошкой.

Но примус не разгорался.

Бабушка решила, что засорились отверстия распылителя.

Взяв иголку для примуса – металлическая полоска, в которую запрессована тоненькая проволока, продавали эти предметы на рынках инвалиды, – она довольно ловко прочистила форсунку, подкачала компрессор, что тебе барышня на пикнике, и чиркнула спичкой.

Сквозь прочищенные с излишним рвением отверстия керосин вылетел не облачком брызг, а сначала крупными каплями, потом струей…

И синий огонь поднялся до потолка.

Объяснить, почему и зачем, схватив пылающий примус, бабушка другой рукой открыла дверь на лестничную площадку, выкинула туда огненный снаряд и, снова плотно захлопнув дверь, села на пол в прихожей, – объяснить это, царствие ей небесное, она не могла.

Деревянный пол на площадке и лестничные перила не успели заняться – все-таки дуб не слишком легко поджечь. Но примус пылал все сильнее – керосина в нем был полный резервуар… К счастью, мать сидела у соседки, разбирались в выкройках. Что-то они не то услышали, не то почувствовали… Пламя удалось сбить старой отцовской шинелью, сообразили, что керосин тушить водой не стоит…

«Просто и безопасно». Реклама всегда врала.

Вечером решали, чем заменить примус. Отец сказал, что наиболее хозяйственные из сослуживцев хвалят устройство под названием «керогаз» – мощное и действительно безопасное. Он было стал рассказывать про керогаз подробности – что-то про превращение керосина в горючий, но не вспыхивающий как бы газ или что-то вроде этого… И остановился: на бабушкином лице было выражение такого покорного отчаяния, что сомнений быть не могло – керогаз победит ее в первый же день.

– Про примус хотя бы уже все известно, – помолчав, мать обрисовала ситуацию словами, – а с керогазом все начинать снова…

И назавтра она купила новый примус. А керогаз в нашей семье так и не появился – с примусом мы дожили до баллонов, после которых пришел и центральный газ.

Вот почему я так и не узнал устройство керогаза.

И сейчас не знаю.



http://flibustahezeous3.onion/b/408800/read
завтрак аристократа

А.А.Кабаков из книги "Камера хранения" - 3

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2110508.html и далее в архиве


Румыния ни при чем



Гневные интернетовские жители, реагируя в социальных сетях на мои сочинения, последними словами поносят пристрастие к описанию материального мира вообще и одежды в частности. Вершиной сетевой литературно-критической мысли о романах и повестях Александра Кабакова стало не помню кем именно данное и уже приводившееся выше прозвище «певец пуговиц» – действительно остроумное. Другие, не напрягая фантазию, честят «литературным мещанином», уличая в том, что вещи я люблю больше людей. А чего их любить, этих людей, когда они мещанином обзываются?

Я твердо стою на том, что одежда героев и мелкие аксессуары никак не менее важны, чем их портреты, бытовые привычки и даже социальный статус. «Широкий боливар» и «недремлющий брегет» Онегина, «фрак наваринского дыму с пламенем» и ловко накрученный галстух Чичикова, халат Обломова, зонт и темные очки Беликова, пистолет «манлихер», украденный Павкой Корчагиным, «иорданские» брючки из аксеновского «Жаль, что вас не было с нами», лендлизовская кожаная куртка Шулепникова – вся эта барахолка, перечень, выражаясь современно, брендов и трендов есть литературная плоть названных героев. Не стану уж говорить о карьеристах Бальзака и титанах буржуазности, созданных Голсуорси, – без сюртуков и платьев для утренних визитов их вообще не существует. Полная первая страница одного из лучших мировых романов прошлого века, «Пути наверх» Джона Брэйна (нескладный советский перевод названия Room On The Top), посвящена подробнейшему описанию костюма героя, и костюмы всех персонажей описываются сразу же при их появлении. Не говорю уж о потрясающем романе Жоржа Перека, который так и называется – «Вещи».

Брезгливое презрение нашей литературной публики к «тряпкам» тем более необъяснимо, что оно проявляется в стране, в которой всего двадцать с небольшим лет назад дефицит всего ушел в прошлое. В которой многие годы до этого покупка женских сапог или джинсов была подвигом, совершенным во имя себя самого. В которой граждане проводили в очередях большую часть жизни. В которой, после спорной жеребьевки на приобретение дурного качества шуб, образованные советские женщины дрались в комнате профкома – сам видел… В стране, создавшей распределители для избранных, ассортимент в которых был победнее, чем в нынешних привокзальных ларьках, а ради пропуска в такой распределитель поступались совестью. Где в набор из малогабаритной квартиры, дачи на шести сотках и автомобиля «Жигули» входили еще дубленка, джинсы, кожаный пиджак и норковая ушанка – и обладание всем этим означало, что жизненная программа осуществлена.

А теперь дети тех, кому в свое время все досталось или не досталось, кривят губы от описания «барахла» и жизни тех, кто в свое время это барахло добывал большой ценой.

Пусть Господь простит мне сравнение: в стране недавнего государственного кровавого атеизма интеллигенция, сочувствовавшая гонимым священникам, теперь издевается над Церковью почище Емельяна Ярославского и немногим уступая Хрущеву.

Я пишу эту книгу, посвященную исключительно вещам, участвовавшим в моей биографии, пренебрегая будущим брюзжанием критиков, ходящих по литературным облакам. Наши вещи – это и есть мы. А тем, кто считает по-другому, предлагаю вернуться туда, где вещей не было.

…Наиболее массовой мужской одеждой в середине прошлого столетия, особенно популярной среди молодежи нашей страны, была «бобочка» (в некоторых городах ее называли «латышкой», а в Москве бобочкой вообще называли трикотажную тенниску, рубашку с короткими рукавами, но мы оставим бобочку). Так прозвали короткую куртку с прилегающим поясом, сшитую из двух частей – низа и фигурного верха-кокетки. Части изготавливались, как правило, из разных шерстяных тканей. Например, я до школьной формы ходил в бобочке, верх которой был серый в мелкую черную клетку, а низ – гладкий, темно-синий. Надевалась бобочка через голову, поскольку застегивалась на короткий, достигавший только середины груди замок-молнию. Под бобочку надевали сорочку, а в холодное время – еще и вязанную, естественно, домашними женщинами теплую безрукавку из шерстяных или гарусных – понятия до сих пор не имею, что это такое, – ниток.

Бобочка была символом повторного использования материалов. Ни в какой одежде так очевидно не отразилось почти полное отсутствие тканей в магазинах и, еще очевидней, бедность населения, большей части которого покупки нового материала в магазинах были недоступны. В моей бобочке низ был сшит из старых отцовских галифе, причем прорези, оставшиеся от карманов, были почти незаметно заштопаны – это называлось «заштукованы». Верх же был изготовлен – ценой невероятных ухищрений при кройке – из материного еще довоенного жакета, потому и присутствовал такой необычный для тогдашней мужской одежды элемент, как клетка. Застежку-молнию, как это бывало в большинстве случаев, выпороли из какого-то до дыр сношенного предмета, доставшегося из американской благотворительной посылки. Кроме большого, государственного ленд-лиза, по которому шли тушенка, пилотские (уже упомянутые) куртки, «Студебеккеры» и «Виллисы», был еще и народный ленд-лиз – вещевые посылки от рядовых американцев. Вещи в них приходили невиданные и высоко ценившиеся на советских барахолках военного времени. Но любая вещь снашивается, а молния с изумительным поводком, цепочкой из медных шариков, остается – и вшивается в бобочку.

О, бобочка, элегантность нищеты, посмертная жизнь одежды! Сравнить с нею можно только шикарный на первый взгляд мужской костюм из шерстяного трико «метро» или «ударник», в котором наметанный глаз сразу же обнаруживал вещь перелицованную, перевернутую изнанкой наружу: нагрудный карманчик пиджака был не на левой, как положено, а на правой стороне. Возникла даже чисто советская мода: два карманчика, старый справа и заново прорезанный слева…

Бобочки шили, естественно, дома. Всякая нормальная женщина того времени ходила в кружок кройки и шитья при районном Дворце культуры – в нашем случае при Доме офицеров. Там, год за годом, она совершенствовалась в мастерстве, продвигаясь от домашнего платья из «старушечьего» ситца в мелкую розу до зимнего пальто из габардина на стеганном ромбами ватине без воротника, который заменяли мягким чучелком рыжей или – жены старших офицеров – черно-бурой, серебристой лисы. Чучелко, называвшееся горжеткой, имело лапки с коготками и мордочку с совершенно живыми глазками-бусинами. Мужественные дамы кутали этими почти живыми лисами крепкие шеи, а меня от этой таксидермии подташнивало – вероятно, так уже тогда проявлялась моя, ставшая в зрелости почти патологической, любовь к животным.

Горжетка была обязательной, но не самой, как ни странно, престижной частью дамского туалета – жены советских офицеров называли себя дамами, а женщинами становились только тогда, кода шли со всех сторон городка на заседание женсовета в Доме офицеров. Это было величественное зрелище, достойное кисти какого-нибудь нового передвижника – «Приход гарнизонных дам на заседание женсовета»…

Итак, горжетка была обязательной, но не достаточной частью облика дамы.

Достаточными были ботинки-румынки.

Вот их краткое описание.

Кожаные женские ботинки выше щиколотки, со шнуровкой спереди, на среднем – 3–4 сантиметра – наборном каблуке, на кожаной многослойной подошве, на подкладке из стриженой цигейки, с меховой оторочкой по верхнему краю.

Вот подробности.

Единственному в городке и, надо признать, высочайшей квалификации сапожнику отчаянно надоедало шить одного фасона – максимумом фантазии были более или менее квадратные носы – хромовые офицерские сапоги. Поэтому он охотно брал в не совсем легальную работу казенный крой, сэкономленный главой семьи ради боевой подруги. Крой этот, то есть грубо вырезанные куски кожи, выдавался, помню, в мешке из желтой прочной бумаги… Обувных дел мастер начинал работу с того, что смывал ацетоном с кожаных заготовок казенную черную краску и красил выкройки в светло-коричневый или темно-красный…

Работа была большая и кропотливая.

Мех для подкладки использовался тот, из которого делались офицерские ушанки, – его стригли и тоже красили. Из него же делалась оторочка верхнего среза ботиночных голенищ.

Кожаная толстая, скрипучая желтая подошва прибивалась по краю двумя рядами мелких деревянных гвоздиков. Подошва прорезалась косо, крест-накрест неглубокими канавками – от скольжения.

Румынки получались изящные, прочные и удобные. Почему они так назывались – бог весть. Проигравшая войну Румыния беспощадно строила нищенский социализм, думаю, что ни у одной тамошней женщины не было таких ботинок. Даже у нас, победителей, они считались шиком.

…Мы всем семейством в ту зиму отправились в Москву: отца послали на очередную переподготовку, а мы воспользовались случаем съездить в столицу и повидать там всю материнскую родню.

Ехали в мягком вагоне – это была ступень роскоши, полагавшаяся старшему офицеру, от майора. А в так называемом международном вагоне – купе на двоих – ездили на казенный счет генералы в соседстве с платившими свои деньги профессорами, народными артистами и лауреатами Сталинских премий… Но отец доплатил разницу к своему капитанскому билету, и мы оказались в вишневом бархате и батистовых кремовых занавесках – он, мать, бабушка и я. Мать переоделась в длинный халат из китайской чесучи в бледных лилиях. Отец курил в коридоре, распахнув на груди китель, надетый поверх свежей нижней рубахи. Я остался в бобочке. А бабушка, кажется, сидела, так и не сняв вытертой шубки «под котик».

Между тем обнаружились обитатели соседнего купе.

Их, как можно было понять, было всего двое. Вероятно, они заплатили за все четыре места, не достав билеты в международный.

Мужчина стоял в коридоре и курил большую полированную трубку. Сладкий запах табака «Золотое руно» быстро заполнял вагон. На курильщике был длинный халат из тяжелого шелка в загогулинах, называвшихся «турецкий огурец». Полукруглые, шалевые атласные лацканы халата отливали лиловыми сумерками. Под халатом была видна полосатая – такие назывались «зефировыми» – рубашка с вишневым в голубой горох галстуком. Слегка спустив на кончик носа очки в круглой коричнево-желтой, «черепаховой» оправе и оперевшись задницей о поручень под вагонным окном, мужчина читал сложенную в несколько раз газету.

Осторожно протиснувшись между его халатом и дверью в их купе, я заглянул в эту не до конца задвинутую дверь.

Там, в пространстве, пропитанном незнакомым мне запахом – запах любимой матерью «Красной Москвы» я знал, – сидела, повернувшись лицом к окну, женщина в длинной одежде зеленого оттенка. Когда я поравнялся с приоткрытой дверью, женщина встала и шагнула в коридор. На мгновение меня прижало лицом к зеленому пеньюару – конечно, это был именно пеньюар, я нескоро узнал это слово.

– Извините, молодой человек, – сказала женщина, выбираясь из узкого пространства, и прошла в туалет. На ее ногах были кремовые бархатные туфли без каблука…

В эту минуту из нашего купе выглянула мать, и под ее взглядом я вернулся к своим.

– Не болтайся в коридоре, – раздраженно сказала мать, пнула румынки, стоявшие на ходу, так что они улетели под бабушкину полку, легла, укрывшись поверх одеяла своим пальто – горжетка висела на перекладине для полотенца, – и повернулась лицом к стенке.

В это время, неся облако табачного запаха, вошел из коридора отец.

– Сколько раз я просила, – сказала мать, глядя в стенку, – чтобы ты надевал под китель приличную сорочку? Ходишь в солдатском белье…

Отец промолчал.

В Москве, в один из первых дней, мать купила мне в «Детском мире» чехословацкого производства куртку из волосатой шерстяной ткани. Мне куртка тоже очень понравилась… Румынки мать не надевала больше – ходила в старых теткиных резиновых ботиках на суконной красной подкладке. В Москве на улицах румынок почти не было видно…

У нас была простая советская семья, не элита, выражаясь по-нынешнему. И жили мы там, где служил отец-офицер, – вдали от столиц.

Но мы с матерью успевали многое заметить, когда попадали в другую жизнь – в мягкий вагон, сочинский санаторий или ресторан на Рижском взморье…



Пижама, платье, наряд, туалет



Самыми уважаемыми в стране мужчинами после великой войны были, естественно, офицеры – к тому же и офицерские «оклады денежного содержания» внушали уважение, уступая только легендарным заработкам шахтеров. И при этом все деньги офицер мог тратить на семью – на красную икру к утренним бутербродам, наряды жены или музыкальную школу дочери, – ведь на себя ему тратиться почти не приходилось. Ел он в офицерской столовой за копейки. Пил водку по цене, доступной любому скромному трудящемуся, а в технических войсках рекой лился чистейший спирт. И носил бесплатную одежду – форму, комплект которой включал всё: от нижнего белья, летнего и зимнего, до сукна на парадную, особого голубовато-серого цвета шинель.

Так что единственным формально не предусмотренным был костюм для отдыха, но и его охватила казенная, хотя и неуставная забота: роль мундира для офицерского досуга в конце сороковых – начале пятидесятых прошлого века досталась шелковой полосатой пижаме.

Вообще идея особой одежды для сна была абсолютно чужда советскому офицеру: на третьем десятке рабоче-крестьянской власти, да еще после довоенных чисток и военных потерь офицерский корпус почти сплошь состоял из простонародья, от века спавшего в той же рубахе, в которой днем работал. К тому же приученным еще в школе младшего комсостава к подъему и одеванию по тревоге за 45 секунд товарищам офицерам ночная одежда представлялась просто вражеской диверсией. Но атласные пижамы, просторные куртки и широчайшие штаны бесперебойно поставлялись в военторги по всей стране. И дисциплинированный военно-хозяйственный народ, применив генеральско-солдатскую сметку, нашел использование ночному излишеству – пестрота наряда подсказала: пижама стала как бы «формой одежды для санаторно-курортных и медицинских учреждений Министерства обороны СССР». Я мог бы побиться об заклад, что где-нибудь в недрах Управления тыла МО соответствующий приказ лежит до сих пор – но не стану: армейский бардак растворял бесследно и более важные документы…

И вот весь длинный офицерский отпуск, круглые сутки, грубовато-мужественные советские «их превосходительства» красовались, словно изнеженные бездельники, в полосатых атласных парах. Прибыв по месту отдыха, они сдавали пыльные кители, залоснившиеся бриджи и порядочно побитые сапоги на хранение. Из того же окна санаторный хитрован-старшина выдавал стопкой идеально выстиранные и выглаженные пижамы и кожаные шлепанцы на «лосевой» (до сих пор не знаю, что это значит) подошве.

Как сейчас помню: пижамы в сочинском военном санатории, куда мы с отцом приезжали едва ли не каждый год, были из лоснящегося атласа в зелено-лиловую полоску, весьма изысканную. А у соседей, обитателей шахтерского санатория, пижамная гамма, соответственно профессии, впечатляла мрачностью оранжево-коричневого…

…О, море в Сочи, о, пальмы в Гаграх!..

Впрочем, это песня более позднего времени.

И вот еще что: если быть до конца честным, то следует признать, что это пижамное безумие имело и вполне убедительный резон. Большая часть населения страны – военные в особенности – жила в таких санитарных и вообще бытовых условиях, что отделение их хотя бы на время от повседневной одежды шло на пользу. Как жили шахтеры в своих Горловках и Макеевках, и говорить нечего – немногим лучше, чем сейчас…

Между прочим, соседями военных с другой стороны были ученые. Так вот: в санатории Академии наук пижам не выдавали. И секретные сталинские лауреаты и Герои Труда гуляли вольно – в полотняных белых или чесучовых (чесуча – грубый матовый шелк) кремовых костюмах и детских панамках.

…В этот час ты призналась, что нет любви…

Пел тенор, и дамы хотели быть нарядными, о чем я уже писал и еще напишу. Они хотели быть дамами все время, пока не приходил срок заседать в женсовете, да и его они переименовали бы в дамсовет, если бы не предвидели мужские скабрезные шутки.

А дама от женщины отличается, в частности, тем, что у женщины платья, в лучшем случае наряды, а у дамы – туалеты, наряды же – в худшем случае.

Туалеты шились по картинкам и выкройкам из московского или рижского журнала мод. Московский был лучше, и выкройки в нем были точнее и понятней, он так и назывался «Журнал мод», но рижский зато был рижский и назывался, конечно, «Ригас модас» – русскими, правда, буквами…

Сочи выходил понемногу из моды, и с ним вместе – полосатые мужские пижамы. Теперь офицерские семьи ездили на Рижское взморье. Там, в больших деревянных особняках, были устроены санатории для победителей – военных, шахтеров, ученых и других полезных стране людей с женами, вплоть до писателей, пижамы не носивших еще непоколебимей, чем ученые. По дороге на взморье дамы обмеривались у знакомой московской портнихи, а по дороге обратно забирали готовые туалеты и наряды. Сразу же по приезде на курорт заказывали у знакомой латышской портнихи платья. Для туалетов латышка была слишком аккуратная…

Между прочим, кройка и шитье – сами по себе, а вокруг военного санатория в Юрмале круглосуточно ходил патруль с ППШ, и все равно ночами в сосняке постреливали. Однако латышская прислуга в ресторанах была вежлива, хотя безошибочно обращалась к отцу – никакой пижамы, широкие костюмные брюки из хорошего серого «бостона» и вискозная тенниска с модными длинными уголками воротника – «херр официр».

Но вернемся к женским проблемам.

Это в пятидесятые, после отмены карточек и врачей-вредителей, разоблачения вождей и французских булок, оказавшихся городскими – не буду разбираться, в чем причины и где следствия, – в почти сытые ранние пятидесятые годы гарнизонные и вообще дамы получили возможность крутить носами между крепдешином и креп-жоржетом, ленинградским букле и общесоюзным габардином… А в голодные поздние сороковые тканей не было. Трофейные отрезы текстиля представляли собой не менее универсальную ценность, чем трофейные часы. Причем отрезов женских тканей – тонкой шерсти, шелка и даже обычного старушечьего ситца в розочку, не говоря уж о вожделенном панбархате, – среди трофеев было гораздо меньше, чем мужских коверкотов и диагоналей: те, кто вез трофеи, в шелках не разбирались, в габардинах – еще туда-сюда… А чтобы не приезжать с пустыми руками, везли готовые вещи – кто из спальни, развороченной танковым снарядом, а кто и целиком склад кёнигсбергской дамской конфекции, набитый в два дерюжных – от глаз трофейной команды – мешка…

…Новый, 1949 год встречали широко. Отец с матерью собирались идти на ночь в только что построенный Дом офицеров, где среди бархатных кресел зала расставили столики с крымским шампанским, а место для танцев освободили в вестибюле и гардеробе, выделив для шуб и шинелей читальню. Мать срочно, пользуясь приобретенным в кружке кройки и шитья скромным умением, укорачивала по моде и расставляла в вытачках по фигуре платье, в котором за три года до войны выходила замуж. Синее платье с белым воротником… Еще предстояло отпарить следы от швов, поэтому бабушка – мы с нею оставались встречать праздник дома, с самодельным тортом – готовила утюг. Жили мы тогда еще не в ракетном городке, а в ближнем селе, в деревенском доме, снимали у хозяев половину и ждали, когда в городке достроят первый квартал кирпичных. Бабушка распахнула огненную пасть русской печи, выгребла железным совком мелкие уголья и, приподняв верхнюю крышку чугунного утюга, похожего на крейсер «Аврора» с картинки, высыпала жаркую мелочь в крейсерово нутро… Отец сосредоточенно начищал специальной жидкостью «Асидол» пуговицы, собрав их в щели предназначенной для этого дощечки. Пуговиц на тогдашнем парадном двубортном мундире было спереди с десяток и сзади, над несимметричным разрезом, еще четыре. Да потом надо было начистить латунные эмблемы-пушки на черных бархатных – артиллерийских – петлицах стоячего воротника… В общем, отец тоже спешил.

Тут распахнулась дверь из сеней, влетел сизый шар мороза, и в этом шаре вошла наша соседка, жена капитана Н. Они снимали тоже половину дома, через забор от нас. Но забор этот сейчас оказался вровень по высоте с обложившим его с двух сторон сугробом, так что соседские визиты стали еще удобнее.

Одета была соседка странно: из-под мужнина караульного полушубка внакидку шелковые чулки телесного цвета уходили прямиком в караульные же валенки с гигантскими галошами. Волосы на непокрытой голове были накручены мелкими витками на кусочки газеты.

Сбросив полушубок прямо на пол, она крутнулась вокруг вертикальной оси, отчего чуть не упала, поскольку валенки еле двинулись с места, и произнесла следующую невнятную речь:

– …Это борька привез еще из пруссии а я ни разу не надевала оно ж прямо вечернее как у жеймо в золушке а сегодня решила вот одеться а туфли летом купила в ленинграде подходящие лодочки кремовый лак потом увидишь и вот как тебе…

Жеймо – фамилия артистки, сыгравшей в фильме «Золушка», летом смотрели всей семьей в Москве – это я помнил и понял, а больше не понял ничего. Но догадался, что суть сказанного относится к одежде, обнаружившейся на соседке после того, как полушубок упал.

Одежда эта, из тонкого и скользкого даже на вид материала, представляла собой расширяющийся книзу наряд, а то и туалет. Длиною он был чуть ниже колен. Маленький бант стягивал сборки на груди, а большой лежал сзади на пояснице, точнее – я запомнил слово после одного счастливого несчастного случая с моим участием – на копчике. Подол туалета заканчивался широкой кружевной полосою.

Цвета все это было сливочного, так что кремовые лодочки действительно оказались бы кстати.

Явление одетой таким образом соседки произвело сильное впечатление.

Отец на минуту перестал чистить пуговицы.

Бабушка высыпала немного углей мимо утюга.

Я на всякий случай занял любимую позицию – за спинкой кровати со сборчатой занавеской и с железными шариками, которые можно было свинчивать и навинчивать, пока не потеряются все.

И только мать проявила мужество.

– Ты с ума сошла! Это же ночная рубашка немецкая! И ты собралась в ней идти?!

После этих слов минуты две в комнате не раздавалось ни звука, только выл за стенами вечный приволжский ветер. А через две минуты соседка что-то крикнула – я не знал этого слова – и вылетела в сени, волоча за собой полушубок. Дверью она хлопнула так, что светящийся иллюминаторами утюг подпрыгнул на подставке…

Меня разбудил шепот, доносящийся от кровати матери и отца.

– Ты видел, – громко шептала мать, – ты видел? Там же было еще четверо таких! У одной вообще…

Тут шепот стал неслышным.

И тут же снова распахнулась, впуская утренний мороз, дверь.

И снова явилась соседка – на этот раз уже без полушубка, но все же в валенках.

– А ты просто завидуешь, – произнесла она в тишине отчетливо, но негромко. – Там и другие дамы были в вечернем, как я, а в школьном, как ты, никто не пришел… Завидуешь? И завидуй.

Выходя, она не закрыла за собою дверь, и из сеней несло холодом, пока отец не встал, и не протопал босыми ногами, и не закрыл нас от холода.

Он всегда закрывал нас. А у моей матери был хороший вкус, но тяжелый характер. Вечная память им обоим.

И вот еще что: ну, не все отличали вечернее платье от ночной рубашки. Зато не было ненавистного мне слова «ночнушка», чтоб оно пропало.



http://flibustahezeous3.onion/b/408800/read

завтрак аристократа

Павел Полян «Сегодня жив, а завтра не знаю...» 16.09.2020

Исповедь Василия Пахомова – военнопленного, ставшего остарбайтером


Василий Корнеевич Пахомов родился 6 апреля 1918 года в станице Малодельской Берёзовского (впоследствии Фроловского) района Волгоградской области, но до войны жил в самом Сталинграде, где закончил школу, а затем училище. Как и многие сверстники, занимался спортом.

А вот немецкий язык в школе его не привлекал, за что потом он себя очень корил. Зато охотно и хорошо рисовал, что, кстати, пригодилось в Германии – помогло выжить. Его судьба и похожа, и не похожа на судьбы других военнопленных времён Второй мировой войны. Был призван на военную службу, был в окружении под Смоленском, выбирался с боями к своим, попал в плен, бежал, примаком прибился к местным жителям. С оккупированной территории, из Рославльского района Смоленской области, был угнан в Германию – в числе тысяч других молодых людей, но уже как гражданское лицо.
Что было далее, подробно описывается в его дневнике. Писать его Пахомов начал в 1943 году, но в самом начале он вспоминает о событиях 1942 года.

В Германии: военнопленный и художник

В Германию, в Вернигероде близ Хальберштадта, он прибыл 4 июня 1942 года. Работодателем был Baugeschäft Erbe – строительная фирма «Эрбе».

За две недели до нового, 1943 года Пахомов подвергся жесточайшему избиению за то, что возмутился и поднял руку на своего мастера. После этого он не мог вообще работать и был переведён на лёгкую оформительскую работу в столовую, где, собственно, и проявились его рисовальные способности. Этот самоявленный дар – вместе с последующим производством фактически в придворные лагерные художники – серьёзно облегчил остовскую судьбу Василия Пахомова.

Напомним, что остовцем он стал как бы экспромтом. По легенде – так: мол, будучи военнопленным, при отправке в Германию попал в эшелон, в котором военнопленные ехали вперемежку с гражданскими. Мало того, прямо в эшелоне он якобы и «поженился»,записавшись в семейные люди: таких «молодожёнов» в эшелоне обнаружилось аж 12 пар, и немцы со скрипом, но признали их семейными. А для пущей убедительности его жена, Валентина Дмитриевна, родила ему 24 февраля 1943 года прямо в Германии дочь Светлану.

В действительности такое смешение двух контингентов (военнопленных и остовцев), ещё представимое в масштабе лагеря с его изолированными друг от друга зонами, в масштабе железнодорожного вагона уже совершенно нереально. Обе группы подлежали разным ведомствам и охранялись в пути – своими, но разными ведомствами. Означает же это только то, что Пахомова, заранее и успешно переложившегося из военнопленного в остарбайтеры, уже из Рославля везли именно как остарбайтера.

Месяц за месяцем он записывал то, что происходило с ним самим и вокруг него, много внимания уделяя своим личным переживаниям и осмыслению пережитого. Но вот что удивительно: он оценивал окружающих его людей и их поступки не по принципу «свои – враги», а сосредотачиваясь на проявлениях в людях их человеческо- го начала, неважно – будь то соотечественники или немцы-«хозяева», у которых ему приходилось работать. Он искренне интересуется бытом, традициями и даже жизненной позицией окружающих его немцев.

То он характеризует подошедшего мастера или переводчика, то слышится чувство благодарности за милосердие, проявленное новым хозяином, а то и ирония по отношению к своим остарбайтерам («как будто и нет войны»).

Василий Корнеевич постоянно помнил, что он на чужбине, что он оторван от своей земли, от родных и близких, пронзительная тоска, временами доходящая до отчаяния («надоело»!) – вот истинный лейтмотив его дневника. И даже рождение дочери («хорошее дело»!) смешано у него с горечью условий неволи: и радует, и не радует.

Его мучило, изводило бездействие (когда нет даже работы!) и ожидание конца войны, он следил за событиями в мире и ждал...

Но другого выхода у него не было. Или, во всяком случае, он его не знал.

Из дневника Василия Пахомова

1943. В. Пахомов Воскресенье. 6.9.43.
Погода была хорошая.

Вставши утром, я решил провести этот день хорошо. В 10 часов утра пошёл подышать свежим воздухом за лагерь в лес. Лагерная жизнь так опротивела, что иногда решился бы на всё. Что-бы не скучать, я решил описывать всё то, что происходит на моих глазах за время жизни в Германии.

Вернусь немного вперёд1, в 1942 год. 4 июня – приезд в Германию.

По приезду в Германию нас сразу же определили за колючую проволоку в лагерь. Известная жизнь под конвоем полиции, шефов. Выход из лагеря запрещается, кушать помногу также, вообщем, не живёшь, а существуешь, сегодня жив, а завтра не знаю. Мне дали работу грузчика в транспорте, работа заработная, но не денежная: нагружать и разгружать на станции и заводе приходилось не продукцию, которую я скушал бы машину целую, а металл, песок, камень, шлак – их кушал бы, но очень крепки – зубы не берут.

Пришлось заняться кражей из соседних вагонов свёклы, капусты и картофеля и есть сырьём, так как шеф наш дурной и если что заметит, так сразу отбирает; и частенько по затылку попадает, как ему захочется.

А вообщем, в лагере умереть не дадут. 5 утра дают кофе без [нрзб.], в обед 12 часов – суп, из капусты или моркови, [или] картофельный, и вечером – 150 грамм хлеба, 10 грамм маргарину и кофе от живота. В июле у меня пропали деньги и документы, с училища фотографии.

В октябре месяце были переведены в новый, нами выстроенный деревянный лагерь, обнесённый кругом проволокой и наблюдательными постами по углам и на воротах, строем ходили на работу и с работы. Ноги еле двигаются, сильно устаёшь и переутомляешься. Жрать нечего, сейчас бы поесть русского борща с ржаным хлебом, да Русь далеко отсюда, да из лагеря не выпускают. Лагерь с каждым днём растёт, прибывают новые люди [с] Донбасса, строят новые бараки.

Выходные дни приходится украдкой собирать по полям картофель и незаметно проносить в лагерь.

[1.11.1942]

1 ноября работал с Павлом Виноградовым в поле у своего шефа, за всё время [впервые] кормили хорошо: утром – хлеб с маслом и колбасой, кофе, в 10 ч – пирожное, кофе и груши. В обед – суп мясной без хлеба и пирожное 2 шт. Шеф водил по двору и показывал своё хозяйство, легковую машину, свинья, кролики и сад, где мы наелись вишни, а также дали с собой вишни и по полмешка картофеля.

Старик хозяин – хороший человек, от незнания языка приходилось объясняться с хозяйкой жестами, мимикой, от них мы узнали, что им говорят, что русские с немецкими солдатами обращаются плохо, вырезают звёзды на спине, выкалывают глаза, вообщем самые страшные казни, а поэтому обращение их к нам было недружелюбное.

Мы были рады за то, что первый раз покушали хорошо.

Картофель в лагере варить воспрещалось, и было приказано: кто имеет, то немедленно сдать на кухню. Пришлось поломать ночью пол и запрятать туда картофель.

А утром, идя на работу, берёшь в карманы картофель и там печёшь, и это очень было вкусно и полезно. Во время разгрузки картофеля я стащил 1 мешок в подвал и спрятал в песок, теперь я каждый день кушаю горячий печёный картофель.

На днях пришлось в приспособленных для этого сумках стащить [мешка] два моркови и немного луку. Жизнь пошла немного лучше. Хотя работа тяжёлая и шеф очень скверный, каждый раз [толкает], дёргает, бьёт ногами, со мной этого пока не было.

Декабрь.

К нам присылают нового старшего работника. Очень хорошего, молодого, его должны скоро отослать на фронт, но ему не хочется, с нами обращается как с равными, рассказывает нам о фронте. Русские отошли до Сталинграда, Москва в окружении, у всех думка одна: пропадать здесь, не увидя больше своей страны, своих родных и знакомых.

Наш мастер – молодой, красный, как бурак – недоволен, что его посылают на фронт, где он увидит русского дождичка, а главное – ему хочется наесться яйки, курку, молока, хрю-хрю, а поэтому он злится, дерётся с нами, мне также немного попало от него за то, что не поймёшь, что он говорит. Всё ничего, обошлось бы благополучно, но на второй день заставил нас с Павлом нести тяжёлую машину. Он был не в духе и всё время, идя возле нас, бил под зад пинками, нести и так тяжело, а тут ещё он на шее сидит. Я бросил машину и сказал, что не понесу – тяжело, он подлетел и начал бить кулаками, я не выдержал – стал защищаться, он испугался и стал убегать от меня, порвал рубаху на себе. Я гнался за ним, но не догнал: сил не хватило, упал, немного полежал, пришёл в себя, опомнился – жалко, что не догнал. Пошёл работать, а он подходит и говорит: «Ком2 в бюро». Приведя в бюро, он наговорил на меня, что я его ударил и чуть не задушил, не работаю, не подчиняюсь ему.

Начальник завода сказал что-то, и меня отвели в камеру, где очень холодно, раздели и били плетью, пока кожа наспине и на заднице не полопалась. Первые удары были очень больны, я вспомнил всю свою прошлую жизнь, а затем уже стало как-то и не больно и не страшно, сознаёшь, что тебя, возможно, пугают, и не ощущаешь никакой боли, только стогнешь3. Удовлетворившись вдоволь, они бросили меня лежать не на скамью, а на каменном полу, после чего подняли за руки и повели к начальнику, где дали проповедь: слушай и подчиняйся своему мастеру, а не то плохо будет, и завтра выходи на работу.

До окончания работы осталось 2 часа, но они мне показались больше года: ходить никак было не возможно, чтобы поднять с земли предмет, нужно не нагибаться, а приседать, – а мастер, довольный тем, что одержал верх, ещё больше кричит, замахивается лопатой и заставил возить в тачке каменья – полное издевательство.

450-pahomov2.jpg
Семья. Слева на фото – юный Василий Пахомов

<...>
Новый год. 1943 год
1 января работал на сцене оформлением декорации «Берёзовая роща», вид Украины и комнаты. Пьеса была поставлена, комедия в одном действии «Ох, не люби двух». На Новый год всем дали по 1 булочке, 5 печеньев и поили сладким кофеем утром, а вечером ребятам дали по пачке сигарет, мне дали две пачки как хорошо сделавшему декорацию.

Девушкам дали по сорочке. Поношенные. После Нового года я стал работать при лагере, больше на завод не ходил. И хорошо, что больше не вижу своего мастера, а то могло что-нибудь произойти: или я его, или он меня? Жалко, что с ним разлучили. В газете узнали, что бои идут уличные в Сталинграде, но по слухам не так. Нарисовал 2 портрета – начальника лагеря и мужской.

<...>
Июль.
Встаю всегда [в] 7-30, умываюсь и иду на работу. Плохо, что не владею немецким языком, а в училище не любил, больше занимался чтением и спортом, ездил за Волгу на этюды.

Зная язык, можно не только жить, но и доехать до Польши. Каждый вечер [в] субботу и воскресенье играет струнный оркестр. Девки и хлопцы танцуют, как будто и нет войны, и жизнь весела, хотя по сравнению с 42 годом стало небольшое улучшение. Стали пускать гулять за лагерь. В кино ходить в город воспрещается, если поймают, то штрафуют, ездить так по железной дороге - штраф 20-10 марок.

В лесу за лагерем приходят французы с фотоаппаратом и фотографируют, цена за одну карточку 25 феников4, и другой берёт 50 феников.

Фото получается неважная, хороша как память. Я каждое воскресенье хожу фотографироваться, сейчас имею уже много фотографий.

18 июля, как сообщает газета, бои идут между Белогородом и Орлом, взято 28 тысяч пленных, 2200 танков, 2000 самолётов, 1400 орудий.

25/7. 45 тыс. пленных, 3 тыс. самолётов, 5500 танков, 1100 миномётов.10 июля высадился десант в Сицилии, в конце августа закончили.

<...>
5/[10].1943.
Суббота работал до 12 час.

После обеда ходил на завод, где руками русских и поляков концлагеря сделано физкультурное поле. На поле играли юнги, русским с поляками не разрешили играть в футбол ввиду того, что завтра будет олимпиада (немцев). С другом Павлом Виноградовым пошёл в город, где зашли в кино, купили билеты, но были вежливо выгнаны – по лицу узнали, что русские, – один подходит, предъявляет свой асвайс5, что он имеет право нас выгнать. Очень раздосадованные, пошли домой в лагерь. Не пошёл я к себе в барак, а пошёл играть в карты. Проиграл 30 марок.

[6.10.1943]

Воскресенье 6. После завтрака был в лесу, где смотрел на природу. И как русские девушки гуляют с французами, чехами, румынами и поляками. И много ходят русские с русскими.

Лагерное начальство запрещает иметь русским связь с иностранцами, за что отправляют в другой лагерь (штрафной лагерь), но не помогает. В 5 часов вечера ходил на стадион завода, где проходила спартакиада: бег, прыжки, бросание гранат и ритмические танцы. Немки, народу не очень много. Играли футбольные команды юнгов, играют очень слабо.

После их игры русские играли с поляками. Когда на стадионе не было никого, кто разувши, а кто в колодках. Игра закончилась 10:2 в пользу русских, играли сборной – кто умеет, а кто любитель первый раз. В волейбол в Германии не принято играть. Играют через верёвку и бьют от одного толчка о землю, неинтересная игра, допускают [мяч] до земли. В лагере была устроена волейбольная площадка и городки, городки быстро поломали и пожгли в бараках, а волейбол – нет заядлых волейболистов, и ввиду плохого питания не хотят бегать, играть.

450-pahomov1.jpg
Дневник Василия Пахомова будет опубликован в книге «Если только буду жив...».
Двенадцать дневников военного времени»

<...>
19 вторник.
С утра и до вечера облачность, рисовал прейскурант, а после обеда перешли в новый барак, который весь промок ночью. Сегодня прибыли из тюрьмы два человека: Евтихов Сергей и Дмитрий, которые убегали из лагеря в июле месяце, их поймали и отослали в штрафной лагерь, а потомработали у бавора, убегли и попали в тюрьму, к нам прибыли чуть живые, сразу же послали на завод работать. С вечера был дождик, в 8 час. погас свет: тревога – я лёг спать, но в 10 час. был разбужен гулом самолётов, очень много кругом бомбят, каждую ночь ракеты бросают, всё видно, как днём, а потом горят города, налёты до 5 тысяч на всю Германию.

Из бараков все повыходили, но полиция загоняет обратно; в одном городе убило 400 русских девушек и хлопцев, а в других – не знаю. Это написали письмо полтавские девки.

Жизнь всё равно испорчена, молодость прошла в скитаниях, только давно уже не видел своих родных и знакомых – охота повидать. Надоело то, что каждый день в страхе, нужде и [на] чужой стороне – каждый над тобой хозяин, что хотят, то делают – так лучше сразу к одному концу, чем так мучиться и переживать.

Я ещё не жил, а посмотришь на себя в зеркало, то видишь бледное исхудалое лицо, с сильно выдающимися скулами и впалыми глазами, на всём лице видишь только курносый нос и серые, ещё не угасшие глаза.

<...>

После войны: красноармеец и учитель рисования

После войны Василий Корнеевич Пахомов продолжил службу в рядах Красной армии, демобилизовался, после чего его пути с женой и дочерью Светланой разошлись. Он вернулся на родину, в родную станицу, где вновь женился и прожил до конца своих дней. Работал в местной школе, преподавал черчение и рисование. Станичникам он казался отличным художником. «Его картина «Генералиссимус Сталин» висела в клубе. Были натюрморты, пейзажи, написанные маслом»6. Умер он в марте 2004 года.Свои дневниковые записи, а также фотографии, сделанные в Германии, В.К. Пахомов прислал в Российский фонд «Взаимопонимание и примирение» вместе с заявлением и документами на получение компенсации.

Присланный им фрагмент дневника охватывал неполные два месяца и обрывался на записи от 23 октября 1943 г. В самом начале фрагмента – описание ряда событий 1942 г. Но существует и продолжение дневника. Как явствует из статьи Светланы Шляхтеровой «О чём рассказала тетрадь» 1995 года, последней датой записи в дневнике является 22 февраля 1945 года7.

В настоящее время дневник хранится в составе личного дела В.К. Пахомова в архивном фонде «Фонда взаимопонимания и примирения» (ГАРФ. Ф. А-10205. Оп. 51. Д. 7308). При публикации сохранено специфическое авторское написание некоторых слов и выражений (например, «вообщем»).

Сердечная благодарность Ларисе Лисиной, в своё время руководителю архива фонда «Взаимопонимание и примирение» и участнице первопубликации этого дневника, Ольге Петровицкой, сотруднице ГАРФ, Елене Чибисовой, сотруднице газетного зала РГБ, Светлане Базилевской (Шляхтеровой), автору первого газетного очерка о В. Пахомове, Татьяне и Виктору Пахомовым, внучатым племянникам В. Пахомова в г. Фролово Волгоградской области, а также Александру Никитяеву, сумевшему разыскать пахомовскую родню из Фролова.

1 Сугубо хронологически – это назад.

2 Приходи (нем.).

3 От «стогнуть» – стонать, кричать противным голосом (малоупотребительный южнорусский глагол).

4 Пфенниги.

5 От нем. «Ausweis» – удостоверение.

6 Киреев В. Малодельская после Отечественной войны // Проза.ру. В Сети: https://www.proza.ru/2013/06/23/457.

7 Шляхтерова С. О чём рассказала тетрадь // Вперёд. (Фролово) Фото Д. Ряузова./ – 1995. – No 52. – С. 2–3.




https://lgz.ru/article/-37-6752-16-09-2020/segodnya-zhiv-a-zavtra-ne-znayu-/



Исповедь Василия Пахомова – военнопленного, ставшего остарбайтером