Category: архитектура

Category was added automatically. Read all entries about "архитектура".

завтрак аристократа

Елена Мотренко Тайна роскошных покоев: куда исчезла Янтарная комната 4 октября 2020

ЗА 75 ЛЕТ ИНТЕРЕС К ПОИСКАМ "ЖЕМЧУЖИНЫ" ЕКАТЕРИНИНСКОГО ДВОРЦА ТАК И НЕ УГАС





Фрагменты Янтарной комнаты могут находиться на затонувшем в Балтийском море немецком пароходе. По крайней мере такую версию озвучил польский водолаз, который работает сейчас на месте и исследует судно. Какие только версии не выдвигались после исчезновения Янтарной комнаты: одни говорили, что искать нет смысла, потому как всё давно сгорело; другие считают, что панели с янтарем пошли ко дну вместе с лайнером «Вильгельм Густлофф» или спрятаны в тайниках. Есть даже версия о неизвестном американском миллиардере, который прибрал шедевр к рукам в счет уплаты долга. О том, что могло случиться с Янтарной комнатой, — в материале «Известий».

В пучине морской

«Если Германия хотела отправить Янтарную комнату через Балтийское море, то пароход «Карлсруэ» был их последней возможностью», — цитирует телеканал «Звезда» польского водолаза Томаша Стахура, который работает на месте гибели немецкого парохода.

«Янтарную комнату видели последний раз в Кенигсберге. Оттуда пароход «Карлсруэ» отправился в последний рейс с большим грузом…» — замечает в разговоре с журналистами Томаш Стахура. Совпадение? Польские водолазы допускают, что нет.

Внутри затонувшего немецкого парохода «Карлсруэ»

Внутри затонувшего немецкого парохода «Карлсруэ»

Фото: Tomasz Stachura/ Baltictech/Handout via REUTERS



Судно с тоннами груза на борту затонуло 13 апреля 1945 года в нескольких десятках километрах к северу от Устки. Это случилось во время эвакуации немцев из Восточной Пруссии. Пароход спешно покидал Пилаву (сейчас это Балтийск), когда его настигли советские бомбардировщики — судно за три минуты ушло под воду, из 1083 человек спаслись около 100. Уходил корабль в пучину морскую вертикально, ударившись носом о дно, а весь груз отбросило вперед.

«Он лежит на глубине 88 м. Практически цел. В его трюмах мы обнаружили военные машины, фарфор и множество ящиков с пока неизвестным содержимым», — говорит Томаш. И кто знает, вдруг неизвестное содержимое окажется одним из самых разыскиваемых шедевров.

Янтарную комнату уже давно окрестили «восьмым чудом света», которое все ищут, да так и не могут отыскать, — как золото Колчака. Янтарный кабинет, подаренный еще в 1716 году королем Пруссии Фридрихом Вильгельмом I российскому государю Петру I, какое-то время пылился в ящиках — размеры изначального кабинета оказались гораздо меньше петровских покоев, деталей не хватало. В 1743 году богатым декором заинтересовалась Елизавета Петровна — под руководством Бартоломео Растрелли комнату собрали, дополнили зеркальными пилястрами и росписями панно «под янтарь». Позже Янтарную комнату перенесли в Екатерининский дворец в Царском Селе.

Почему музейные сотрудники решили не вывозить сокровище в 1941 году? Возможно, не хватило времени или же боялись повредить драгоценное убранство. Так или иначе, Янтарную комнату попытались спрятать: стены укрыли марлей, ватой и заклеили обоями. Впрочем, маскировку немцы раскусили — всего за 36 часов панели разобрали и увезли в Кенигсбергский (Королевский) замок. А в 1945 году Янтарная комната исчезла.

Томаш Стахура уточняет, что «Карлсруэ» участвовал в операции «Ганнибал» — эвакуации морским путем немецких жителей из Восточной Пруссии. Тогда же были потоплены корабли «Гойя», «Штойбен» и «Вильгельм Густлофф». К слову, «Густлофф», атакованный подлодкой «С-13» под командованием Александра Маринеско, также подозревали в перевозке Янтарной комнаты, но эта версия не нашла подтверждения.

Бункер Ляша — надежда наша?

Калининградский историк Сергей Трифонов считает, что фрагменты Янтарной комнаты могут лежать в бункере-блиндаже последнего коменданта Кенигсберга Отто Ляша. Когда-то бункер соединялся с Королевским дворцом подземными ходами — по ним и могли вынести части комнаты.

бункер последнего немецкого военного коменданта Кенигсберга Отто фон Ляша

Командный бункер последнего немецкого военного коменданта Кенигсберга Отто фон Ляша

Фото: РИА Новости/Игорь Зарембо



Несколько лет Трифонов изучал подвал бункера: проделывал отверстия в стенах, через которые пропускал зонд с видеокамерой. Так и обнаружил заполненную водой комнату, а в ней — несколько деревянных ящиков. Увы, хода в помещение нет, так что приходится гадать. Подогревают интерес и знаки на воротах одной из частей бункера.

«На них — 88 рун. Самое любопытное, что когда эти руны были переведены и трактованы бельгийскими специалистами, отдельные из них показали, что это самая настоящая сокровищница, защищенная этими руническими знаками», — говорит исследователь.

Историк Третьего рейха Константин Залесский считает, что если что-то где-то и прячут, то рано или поздно об этом всё равно узнают — утечка информации бывает всегда: «Потому что один человек не может спрятать ящики, а убивать тех, кто спрятал (как это делали пираты), в XX веке уже было не положено».

«На самом деле, если рассуждать логически, то спрятать Янтарную комнату в бункере Ляша может только полный идиот, — говорит историк в беседе с «Известиями». — Бункер Ляша — первое, что советские войска обязательно возьмут и проверят: это бункер руководителя укрепрайона, поэтому что-то прятать в нем совсем не с руки».

Некоторые считают, что Янтарная комната так и не покинула Кенигсбергский замок. Константин Залесский замечает, что в подвалах, катакомбах крепости можно было спрятать всё что угодно. Как и в шахтах. Но, по его словам, если немцы что-то и прятали, то для того, чтобы сохранить, укрыть от бомбежки, а затем забрать.

«Обычно всё фиксировалось: офицер должен был получить приказ, составить акт. Кто же ему даст сокровища, если не под расписку? И наши, и американцы обнаружили большинство схронов в 1945–1946 годах не потому, что где-то нашли, а потому, что документы получили: там и там, в такой-то шахте картины из такой-то галереи».

Янтарные сезоны Польши

Периодически отыскать Янтарную комнату пытаются в Польше — в окрестностях деревни Мамерки. Так в июне прошлого года сотрудники Музея Второй мировой войны нашли засыпанный землей люк, который вел в неизвестное подземное помещение. В сердцах музейщиков затеплилась надежда — не всё же время в Мамерках показывать лишь копию Янтарной комнаты (а такая у них есть), пора найти оригинал.

«Мы нашли этот лаз при помощи мощного георадара. На этом месте выросло дерево, которое не давало возможности открыть люк», — пояснял журналистам представитель музея Бартоломей Плебанчик.

лаз в музее города Мамерки

Сотрудники Музея Второй мировой войны в польском городе Мамерки вскрывает подземный лаз, где предположительно может находиться Янтарная комната

Фото: ИЗВЕСТИЯ



Впрочем, дерево погибло напрасно: на поверку ход оказался техническим колодцем, чистым и хорошо сохранившимся. Сокровищ там нет, но музейщики унывать не собираются.

«Впереди у нас еще 199 гектаров леса. У нас есть самый современный георадар и время. Возможно, это займет год или пять лет. Но мы продолжим систематически исследовать фрагменты леса и наши поиски», — не сдается Плебанчик.

Константин Залесский обращает внимание на интересную «сезонность» поисков Янтарной комнаты в Польше — «обычно это происходит осенью или ближе к лету».

«Это всё идет для привлечения туристов. Правда, сейчас там всё закрыто (все-таки коронавирус), но в принципе такие новости нужны для оживления интереса со стороны туристов (что в Польше можно что-то найти)», — говорит «Известиям» историк.

Вероятно, как хорошо продаются «замки с привидениями», так и слухи о знаменитой находке польский злотый в бюджет добавляют.

«Это бизнес. Причем как и на уровне гмина, так и на уровне государства. Если немцы поедут в Польшу как туристы, то это хороший приток средств. Деньги от туризма прежде всего получают гмины — местная администрация. Если у них есть деньги, то у польского государства не болит голова».

Сгинула в кострах войны

В начале 2000-х британские исследователи выдвинули новую версию о том, что могло произойти с Янтарной комнатой. Изучив архивные документы, в том числе дневники и отчеты последнего хранителя комнаты Анатолия Кучумова, авторы пришли к выводу, что шедевр сгорел в одном из залов Королевского замка — пожар якобы устроили советские солдаты.

В качестве доказательства приводился разговор Кучумова с Паулем Фейерабендом — управляющим баром в бывшей камере пыток Кенигсбергского замка. Фейерабенд вспоминал, что упакованная Янтарная комната тогда находилась в Рыцарской зале.

Развалины Кенигсбергского замка

Развалины Кенигсбергского замка

Фото: ТАСС/Алексей Стужин



«В полдень 10 апреля, когда я покидал замок, мой ресторан был занят артиллерийскими частями Красной армии. Винный погреб и Рыцарская зала не были разрушены, однако когда я вернулся из Элбинга, где лежал в госпитале, то узнал от управляющего замком, что и зала, и ресторан сгорели дотла», — рассказывал управляющий.

Но Кучумов не включил это свидетельство в свой отчет. По версии британцев, он чувствовал за собой вину за то, что не смог спасти шедевр от фашистов, поэтому пытался поддержать «миф» об исчезновении сокровища.

Британская версия наделала много шума. На тот момент глава Федерального агентства по культуре и кинематографии Михаил Швыдкой назвал заявление абсурдным и опаснейшим, направленным на пересмотр истории.

В одном из интервью куратор проекта по восстановлению Янтарной комнаты Татьяна Жиркова отмечала, что, к сожалению, очень мало документальных материалов, поэтому версии продолжают появляться, бывают в том числе и совсем фантастические. Например, что немцам досталась копия Янтарной комнаты, которую изготовили по заказу Сталина, а подлинник спрятан в тайниках.

По словам Татьяны Жирковой, несмотря на множество предположений, «правдой можно считать только то, что подтверждено документально». Куратор рассказывала, что когда-то ей в руки попадались воспоминания Анатолия Кучумова, записанные его сыном, но в них не было ни слова о том, что Янтарную комнату обнаружили в 1945 году, а затем она погибла в огне.

«Странно, как можно ссылаться на дневники Кучумова, мы никогда не слышали, что они вообще каким-то образом попали за границу и где-то были обнародованы», — замечала Татьяна Жиркова.

Впрочем, версия о том, что янтарный шедевр был уничтожен, но во время бомбардировки Кенигсберга британской авиацией, также существует.

В счет уплаты долга

И если Янтарную комнату не уничтожили, то почему не могли продать? В 2018 году историк и писатель Александр Мосякин, живущий в Латвии, заявил, что после войны янтарные панели увезли в США. В качестве аргумента исследователь приводил «допрос от 2 апреля 1946 года директора ресторана «Блюдгерихт» (уже упомянутого Пауля Фейерабенда).

«По его словам, 9 апреля 1945 года янтарные панели и всё имущество Орденского зала Королевского замка оказалось в руках советских властей! По документам янтарные панели вывозили как немецкую ценность в восточный Берлин, а в 1950-м году ее передали американцам! Я полагаю, что в уплату по ленд-лизу», — рассказывал журналистам Александр Мосякин.

Янтарная комната Екатерининского дворца

Янтарная комната Екатерининского дворца. Репродукция фото 1930-х годов

Фото: РИА Новости/Рудольф Кучеров



Исследователь отмечал, что помещение в Королевском замке было на треть меньше, чем в Царском Селе. Перед налетом союзных войск на Кенигсберг комнату разобрали, а «излишки» янтарных панелей положили повыше — именно они поплавились во время пожаров, остальное якобы уцелело.

Константин Залесский замечает, что в масштабе долгов Советского Союза по ленд-лизу стоимость Янтарной комнаты ничтожна, а продажа не оправдана: «Значение Янтарной комнаты как культурного явления значительно больше, чем эффект при ее возможной продаже».

В народе ходила и такая версия: Янтарная комната могла достаться некоему американскому миллиардеру опять же в счет уплаты долга по ленд-лизу.

«Сложно представить, что кто-то вывез Янтарную комнату, оборудовал ее на своем ранчо и никто об этом не узнал. Причем миллиардер бы уже умер, а наследники тратились на поддержание температурного режима и хороших условий только для того, чтобы никому не показывать? Чтобы даже слуга не знал и на старости лет, уволившись из этого поместья, не рассказал своему внуку, что он видел Янтарную комнату, а внук не продал эту информацию журналистам? Это что-то нереальное», — считает Константин Залесский.

Под водой и под землей… в России, Польше, Германии, США, даже в Южной Америке — за 75 лет надежда найти подлинную Янтарную комнату так и не угасла. Поиски превратились в настоящий детектив с чередой загадочных смертей. Так, первый хранитель комнаты в Кенигсбергском замке Альфред Роде вместе с супругой покончили с собой; майора госбезопасности, который занимался поисками комнаты, нашли обезглавленным (его мотоцикл на полном ходу налетел на натянутую металлическую проволоку ), а его осведомителя — с петлей на шее. И это далеко не полный список жертв. По традиции раз-два в год нет-нет да и просочится очередная новость в духе «комнату нашли!.. Почти».

Фрагмент Янтарной комнаты

Фрагмент Янтарной комнаты

Фото: TASS/DPA



Вероятно, все уже порядком подустали от бесконечных версий и предположений (а железных аргументов так и нет), но в безуспешных поисках можно отыскать и плюсы. Как рассказывал барон Эдуард фон Фальц-Фейн, который вместе с писателем Юлианом Семеновым в свое время основал Международный комитет по поиску Янтарной комнаты, за время работы комитета попутно удалось вернуть сотни культурных ценностей. Приводил один пример: из Баварии в СССР вернулись ценнейшие артефакты, в том числе 800 икон. Выходит, всё не зря.



https://iz.ru/1068602/elena-motrenko/taina-roskoshnykh-pokoev-kuda-ischezla-iantarnaia-komnata

завтрак аристократа

И.В. ВИТКЕВИЧ ЗАПИСКА - 2

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/2142321.html


О Бухаре, о самом ханстве, отношениях и состоянии его

28 декабря встретили мы первых бухарцев; караван-баши за 6 дней послал вперед дать знать хану о прибытии каравана; навстречу выехал джилаудар (Джилаудар — в данном случае курьер хана.), персианин, невольник хана, который в милости, в чести, ездит на аргамаке и величается так-сыр — почесть, оказываемая только вельможам и султанам. При нем было 10 человек; он допросил купцов, составил список товарам и ночью же отослал кушбегию. Джиляудар встретил нас между урочищами Карском и Hyp Ходжа. За два дня хода от первого бухарского селения, Кагатама, есть еще третье и ближайшее урочище, где обыкновенно встречают караваны — это Агатма. От Карока до Hyp Ходжи верст 30; столько же от последнего до Агатма, а отселе до Кагатама, первого бухарского селения, верст 25. Караван разделили под Кагатамом на 3 части: на бухарцев городских, деревенских и татар. Первым прикладывают печати к тюкам и собирают пошлину в Бухаре; вторых осматривают и собирают пошлину тут же; татар — как случится, но обыкновенно обирают их также на месте. Почва здесь всюду песчаная, переносный сыпучий песок, так что часть Кагатама и ныне еще виднеется из-под песка, засыпанная вовсе. Несмотря на это, есть сады и виноград. Беспорядочно разбросанные дворы Кагатама обнесены глиняными стенами. Тут есть дом кушбегия, в котором собирают пошлину,— бадж-хана, таможенный дом. Здесь же, в Кагатаме, сам кушбеги, великий ловчий, сокольничий, который держит пошлину на откуп и платит, как говорят, хану 80 тыс. бухарских червонных, встретил караван и управлял лично и своеручно. Впрочем, вероятно, что откупная сумма преувеличена.

И тут без грабежа и насилий не обошлось; брали, что хотели, что кому нравилось. Некто Эдигар-Бик (Бек-Бий) при сборе этой пошлины также важное лице: он приехал с кушбегием и с голодною его толпой, кашлянул, окинул стоявших пред ним покорных купцов жадным оком и приветствовал их громовым голосом, обещав избить палками каждого, кто осмелится утаить что-либо из товаров. Кушбеги, который, как известно, носит почетное, но скромное звание это только для виду, между тем как он по власти своей есть первое лицо в государстве и управляет даже самим ханом, кушбеги хотел блеснуть знанием европейских дел; он повторял несколько раз урок, который затвердил, как сам признавался, от бывшего недавно в Бухаре англичанина Бёрнса: что англичане на море, а русские на суше — сильнейшие государства в Европе.

Товарищем моим из самого Оренбурга был, как я уже сказал, полубухарец Ша-Булат; но кушбеги, который не хотел называть простолюдина шахом, дал ему название Там-Булата и допрашивал его с угрозами, не везет ли он в числе своих и мои товары.

Дело в Том, что немусульманин платит пошлины вдвое противу правоверного, и поэтому думали, что я приехал торговать под именем Ша-Булат; не хотели верить, чтобы у меня товаров не было вовсе. Кушбеги позвал меня. Ты русский? Русский. Зачем приехал? Особенной надобности у меня нет; я был послан к кайсакам за пленником, харчи у меня все вышли, роды, с которыми мне отправляться, откочевали, глубокие снега сделали дороги непроходимыми; ташкентцы, туркмены и хивинцы на пути разбойничают; поэтому я прибегнул к Бухаре как к союзной державе. Хочу пробыть несколько времени здесь и отправиться после с попутчиками, с кайсаками. Товары есть у тебя? Нет. А деньги? Есть, 200 червонцев. Я снял чресленник и просил, чтобы кушбеги сам велел сосчитать деньги. Глаза у него разгорелись на мое золото, но ему было как-то совестно обобрать меня, и он искал предлога. У нас, сказал он, в Бухаре на все есть законы, и с денег твоих по законам нашим следует взыскать пошлину. Я отвечал, что и сам жил в государстве, где судят по законам и привык им повиноваться. Знаешь ли Искандера? — спросил кушбеги. Я думал, что он говорит об Александре Македонском; но оказалось, что речь шла об Александре Бернсе. Я сказал ему, что путешественник этот расхвалил его, кушбегия. Это ему понравилось. Искандер подарил мне книжку, продолжал он, очень любопытную, но не мог мне объяснить хорошенько содержания ее, потому что знал плохо по-персидски. Он кое-где на краях написал перевод. Но книжки этой, о которой кушбеги знал только, что она очень любопытна, не показал он мне и впоследствии, вероятно, затерял ее или поленился отыскать. Он говорил о ней только, чтобы показать ученость свою.

Принесли и стали рассматривать ружье и пистолеты мои с пистонами, но кушбеги отворачивался и боялся этого нового изобретения, хотя знал и видел его уже прежде. Эдигару поручено было сосчитать червонцы. Нашлось 197. Наперед всего положено было взыскать пошлины за полные 200, потом пошли толки, сколько взять? Мусульмане платят с 40 по одному, а неверные вдвое. Толковали мне, что с армян, с индийцев берут также по 5 со ста, с Искандера взяли столько же. Я не спорил, но кушбеги, желая прикрыть действия свои благовидным предлогом, позвал муллу и спросил его по-татарски, сколько следует взять с русского, ибо русские доселе, кроме послов, никогда в Бухаре не бывали, а по-персидски сказал ему, мулле: с десяти один. Я отвечал по-персидски же, что может взять и с пяти один, может также взять и все. Это немного озадачило кушбегия, и он своротил разговор, начав расспрашивать меня, где я выучился по-персидски. Наконец, взяли со 197—20 червонцев, причем кушбеги повторил несколько раз, что он, впрочем, спросит еще хана, согласно ли это будет с волею его, и готов немедленно возвратить деньги, если хан это прикажет. Само собою разумеется, что это было одно только пустословие. Меня спросили, где я буду жить — в деревне или в городе? Я хотел было оставаться на сахре, вне города, чтобы разъезжать свободно; но кушбеги предложил мне нанять квартиру в его сарае, от чего я впрочем отказался, и настаивал, чтобы я ехал в город. Караван разошелся; верховые поскакали в город и по деревням, к знакомым своим, а я поехал в Вабкенд, 2 1/2 фарсаха 45, верст 20 от Кагатама, в дом Ша-Булата. Кушбеги приказал мне явиться к нему в городе.

По 54-х дневном степном пути довольно приятно было видеть селение. Беспорядочно разбросанные глиняные мазанки, впрочем все до половины развалившиеся, с плоскими кровельками— вокруг сады, виноградники; почва: ил, глина, песчаные бугры и солонцы. Я поместился в михмане-хане, в гостиной комнате Ша-Булата; это на дворе отдельно складенная избушка, об одной комнате, в которой четверо дверей, с двух сторон по двое; откуда ветер, там двери затворяются. Каждый двор обнесен глиняными стенами. Видно, что местечко было некогда в лучшем положении; есть много остатков бывших строений. Старые глиняные стены, в которых есть солома и навоз, разбиваются и употребляются бухарцами для назему.

В полуверсте от Вабкенда переезжают реку того же имени через деревянный мостик, ширина реки сажен 10, 12 — мост подлиннее.

Этот и следующий день однодеревенцы — трудно назвать Вабкенд городом, да и бухарцы сами одну только столицу свою честят этим именем — однодеревенцы Ша-Булата приходили с поздравлениями, рассказывали дела и новости свои, у кого какие споры, тяжбы, и у кого сколько танапов 46 земли и каков был урожай. Погода стояла ясная; по ночам были сильные морозы, за 10°, а, в полдень таяло на солнце. Греются здесь посредством сандалие — род низенького столика, под который ставят жаровню, накрывают столик одеялами и садятся в кружок, сунув ноги и руки под стол. Ели плов и баранину. В Вабкенде есть башня, минарет, который стоит сам по себе, без мечети; минарет этот кирпичный, довольно искусно сложенный. Есть предание, что какой-то хан велел убить строителя подобной башни в Бухаре, чтобы он не мог построить в другом месте что-нибудь подобное; но ученик этого зодчего бежал в Вабкенд, выстроил башню в одну ночь и сошел с ума. Вышина башни этой 40 газ, т. е. 20 маховых саженей. Есть поверье, что Орская крепость стоит выше Бухары или выше Вабкенда на 40 таких башен и что в течение сорокадневного верблюжьего хода понижается ежедневно на высоту одной башни. Это может быть близко истины.

2-го января навьючил я все необходимое на одного верблюда и отправился с башкиром своим и Ша-Булатом в город. В полутора фарсахах от Вабкенда переехали мы мост Таш-Купыр, кирпичный, построенный через р. Заревшан Абдуллой-ханом, как и вообще все порядочные строения приписываются здесь этому Абдулле-хану, владевшему, как говорят, лет за 200. Мост длиною сажен 30, шириною с не большим в две сажени; он начинает разваливаться, но никто его не чинит. В заломах на столбах моста много надписей; путники изливали в стихах благодарность свою Абдулле-хану.

Река Вабкенд впадает в р. Заревшан немного ниже Таш-Купыра. В Вабкенде вода еще мутнее, чем в Заревшане; течение и тут и там не быстрое. Вся земля изрезана канавами; все мостики, ведущие чрез множество канав, поломаны и попорчены так, что по большой дороге, которая, впрочем, нередко суживается в тропинку, едва можно проехать верхом.. Вдали, по дороге, виднеются сады, виноградники и жилища. У самого моста, по ту сторону, на правой руке глиняная мечеть, на левой — лавочки и кузница для проезжающих. Тут, в лавочке стоит и русский самовар, которых навезли ныне сюда много. В полуфарсахе, по дороге, селение — едешь почти непрестанно между глиняными стенами или между пашнями, изрезанными канавами. Далее, на канавах, построено множество мельниц — мутовок, почему место это и называется Ассия, мельницы; тут же есть и медники, которые в особенности делают медную посуду, для омовений мусульман, известную здесь под именем кашгари. Мельницы стоят на курьих ножках, на кривулинах в руку толщиною, и обмазаны глиной. Всего от моста до города около 3-х фарсахов, от Ассия остается один фарсах, верст 8 или 10. Тут встретили мы толпы народа, возвращающегося с базара, из города. Чрезвычайно смешное зрелище; холод был значителен, накинув один изорванный, стеганый халат, надев на босу ногу изодранные башмаки и перекинув мешок через спину осла, сидит бухарец, сгорбившись и заложив руки за пазуху, на ишаке своем и непрестанно толкает его пятками по бокам. В городе остановились мы в сарае Аяз, по имени бывшего хозяина.

Глиняная стена, или вал, коим обнесен город, вышиною около 5 сажен; толщина ее у основания аршин 5; окружность полагают — фарсах, до 10 верст. Стена поддерживается тут и там земляными быками; вершина украшена зубцами; под зубцами вокруг, с внутренней стороны, род уступа, который обваливается и крайне узок, так что пройти по нем едва ли возможно, за исключением разве некоторых мест, близ ворот, где выдаются площадки, с которых сталкивают иногда преступников. При мне столкнули, за воровство, двоих; один сломал ногу, другой весь расшибся, но, кажется, они остались оба живы. Рва нет; остались одни только признаки его; ворот, как говорят, 12; но когда я заставлял бухарцев назвать их по именам, то всегда одних ворот не досчитывались. Впоследствии я слышал, что одни ворота завалены вовсе и в них не ездят. Названия ворот следующие:

1. Самаркандские, 2. Мазар, 3. Кауаля, 4. Салляхана, 5. Намазга, 6. Шейх-Джелаль, 7. Каракуль, 8. Ширгиран, 9. Талипадж, 10. Каляндар-хане, 11. Имам.

Притворы или полотенца плохие, сколочены из мелкого лесу; в случае нужды их заваливают снутри камнями и землей. Вплоть к стенам города, вокруг, примыкают сады, дачи, обнесенные также стенами, примыкают и лепленые и мазаные лачужки, все это, с небольшими промежутками, окружает город на значительное расстояние, простирается, например, почти до самого Вабкенда. В городе высоких манаров (минаретов.— Сост.) кроме Манар-Каляна, о котором было уже упомянуто, по случаю башни Вабкендской, нет. Вид города при въезде неопрятен, неблаговиден; улицы непомерно узки, так, что если встретишься пеший с двуколою арбою, которых, впрочем, очень мало, то нельзя пройти, а остается только перелезть через ось и колеса. Ось по обе стороны боронит мазанковые стены. Поблизости базаров теснота и толкотня непомерно велика. Пешие и конные оглушают друг друга непрестанным криком: пушт! пушт! (поди, поди); разносчики съестных припасов сбивают ног друг друга; через лежачих идут люди и лошади — словом едва можно пробиться и протолкаться; но лишь только пять раз в день — мадзины (муэдзины.— Сост.) позовут к молитве как мгновенно улицы пустеют, и кто не идет в мечеть прячется, по крайней мере куда может, чтобы его не отыскали ханские есаулы.

Из строений заслуживают замечания: базары, бани, караван-сараи, мечети, медресы и Арк, или дворец. Три главные базара: тим, где продаются ткани, ковры и шелковые изделия; чар-су, где продается всякая мелочь, шитое платье, утварь, сбруя; саррафан, где есть и продажа, но большей частию сидят менялы, индийцы. Три базара эти все одного зодчества: круглый, кирпичный свод, на таких же столбах, к которому примыкают кругом такие же своды, меньшего размера. Между сводами, большею частию, некрытые треугольные промежутки. Под сводами, прижавшись к столбам, сидят продавцы; глиняный пол базаров так выбит, что весь состоит из ям, в колено глубины. Во всех примыкающих к базарам улицах и переулках есть лавки. Все эти базары древни, ветхи и приписываются также Абдулле-хану; новые базары состоят из обмазанных глиною, сложенных из полешков сводов, которые образуют род кровли. Эти базары крайне безобразны.

Бани постройкою своею походят на базары, но только пространство между столбами забрано стенкою, обмазано глиной и строение гораздо ниже. В сводах бань вставлены небольшие окошки в одно стеклышко, и внутри бывает очень темно, нечисто, неопрятно; пол очень дурно устлан плитами, стены выбелены и всегда мокнут; средний свод, забранный особою стенкой, есть самое жаркое отделение бани, которая топится снизу, нагревая каменный пол; из среднего свода восемь дверей ведут в восемь особых приделов, в своды меньшего размера. Бани все принадлежат медресам или другим общественным заведениям, их отдают на откуп. Откупщик преважно заседает в заломе, у входа в баню; тут же, в особой загородке, под открытым небом, раздеваются, и банщик стережет платье. Лучшая баня Маскаран; в ней и в бане Гамами-Ходжа парится сам хан, который за это ни копейки не платит; это не водится. С частных людей, впрочем, также не полагается определенной платы; бани суть народные, богоугодные заведения; банщик не смеет даже спросить денег, а кланяется вежливо тому, кто сам подает несколько пул, и всегда довольствуется этим подаянием. Несмотря на это, бани отдаются, как я уже сказал, на откуп. Все баня в Бухаре гадки и нечисты, но банщики моют хорошо, бреют, в то же время приговаривают всякую всячину, выпрашивая себе подаяние, ибо содержание от хозяина не получают.

Караван-сараев, или просто сараев, как их называют в Бухаре, по крайней мере 25; замечательнейшие: Раджаб-Бик-Диван-Беги; в нем я остановился, перешед из Аяза, где мне не показалось. Это четвероугольное кирпичное здание, об однех воротах, с двором посередине. Три яруса расположены амфитеатрально, уступами, один уже другого; на низу конюшни и несколько комнат; во втором ярусе кладовые; третий содержит жилые комнаты, шага по три ширины и по пяти длины. В комнатах небольшие очаги для котелка или чайника. Здесь платят в месяц: за комнату 2—4 танег, а таньга около 20 коп. серебром; за кладовую—7—14; за конюшни особой платы не полагается.

Снаружи, в толстых глиняных стенах сарая, множество заломов, в которых торгуют мелочники. Вокруг сарая отчасти прилеплены снаружи избушки, частию оставлен ход или улица которая так узка, что двум человекам рядом нельзя пройти Во всех сараях двери и деревянные работы неимоверно дурны; петель у дверей нет, а ходят они на деревянном веретене,на пятке и притворяются не плотно. Хозяин сарая Раджаб-Бик получает, отдавая его на откуп, ежегодно до 300 бухарских червонцев. В этом сарае стоят обыкновенно андаджанцы, туркестанцы из разных мест, иногда и хивинцы. Длина бока этого сарая до 25 сажен; всего в нем до 300 жилых нор.

Сарай Аяз больше Раджаб-Бика, но ветх и крайне неопрятен. В нем пристают беглые наши татары, афганцы, гератцы, менялы-бухарцы; тут же живет известный армянин астраханский Мартын Егоров Берхударов. Сарай Аяз той же постройки как и все прочие, за исключением одного или двух. Но все почти сараи больше или меньше разваливаются и вообще в самом неопрятном и дурном положении. У нас бы никто не согласился жить в такой конуре, в которой помещаются здесь богатые купцы и сановники, не подозревая даже, что можно бы жить получше. Помянутый Берхударов вставил было в дверь свою для свету, стеклянное окно о 4-х стеклах; это было такое диво, что весь город сходился смотреть и щупать стекла эти, поколя наконец их выбили, и Берхударов принужден был заменить их бумагою.

Сарай Ногай очень ветх и дурен, в нем едва возможно жить. Живут там без исключения одни татары (беглые), человек дс 1000, по 6—8 в одной конурке, и проводят большую часть дни на воздухе, за чеботарной работой. Приезжающие из России татары останавливаются тут же; один из земляков такого приезжего очищает ему комнату свою, прислуживает и за это получает безделицу.

Сарай Тамбаку, получивший название от продажи в нем табаку. Табак сеют в Бухарии повсюду, но русский для нюхального, а каршинский для курительного почитаются лучшими. Первый известен под названием нос или носовой. Довольно странно, что курить и нюхать строго запрещается, но продавать явно табак и трубки не запрещено. Курят почти все, нюхают также очень много, но все это втайне. Сарай Тамбаку выстроен как русский деревянный постоялый двор; покрыт весь, и свет входит только в ворота. Комнат не более шести.

Два сарая Ходжа, оба одних хозяев, а именно родственников ханских, из коих один живет ныне в Оренбурге. Хан объявил сараи эти своими. В одном живут одни индийцы; он велик, но очень ветх и в самом дурном, неопрятном положении. Замечательно, что отхожее место этого сарая есть плоская кровля верхнего яруса: десятки людей во всякое время сидят там, под открытым небом, без всякой огородки, ничем неприкрытые от взоров целого города, как только накинутыми на голову халатами.

Сарай Пахта — хлопчатой бумаги. Мал и нечист, завален весь, сверху донизу, тюками хлопчатой бумаги. Из деревень товар этот сами поселяне не привозят, но барышники ездят по деревням, в базарные дни, закупают бумагу и сваливают ее здесь.

Сарай богатого афганца Бедрутдина. Купец этот имеет жен и дом в Бухаре, приезжает ежегодно из Кабула и первый капиталист в Бухаре: у него полагают до 40 т. тилла, или 160 т. руб. Он ежегодно вывозит в Кабул до 100 лучших лошадей и много русских товаров. Сарай новый, хороший, не мал. В нем останавливаются большею частью афганцы.

Сарай Мирза-чуль. В нем стоят также афганцы логани иг жители разоренного города Мавра 47. Сарай старый и плохой.

Сарай Кушбеги, мал, но в хорошем положении. Сам кушбеги проводит большую часть времени там, в особой комнате. Останавливаются наиболее персиане.

Три сарая Ургянджи, или хивинские, заняты все хивинцами, привозящими в Бухару хивинские халаты, которые кочевыми народами предпочитаются халатам бухарским. Привозят тоже яблоки, джиду 48, зимою рыбу; закупают в Бухаре пряденую и хлопчатую бумагу для отправления в Оренбург, бумажные ткани, индийскую выбойку, краски, чай, каракульские мерлушки и прочее.

Сарай Филь-Хана. Наверху живут беглые татары, сапожники (Кауш-Дуз), а внизу ташкентцы и кокандцы.

Сарай Эмир, то есть ханский — темный, тесный, служит только кладовою. В другом ханском сарае, Эмире, торгуют каракульскими мерлушками.

Сарай Абдулла-Джан. Наверху живут кашемирцы и афганцы, внизу бухарцы. Сарай Карши — продажа каршинского табаку. Живут в нем индийцы и бухарцы-тулупники. Тулупы эт» никогда не заготовляются в запас, а поспевают обыкновенно-при наступлении весны; в продолжение морозов народ толпится и дожидается по целым дням шубы; пробившись таким образом половину зимы, бегая по улицам в изорванном халате, при 10, 15 и более градусов морозу, бухарец наконец покупает тулуп и при наступлении весны, проносив его несколько недель,. спешит продать первому охочему за полцены.

О будущем здесь не заботятся и каждую весну забывают, что опять придет зима. В сараях Берра и Дамулля-Шир останавливаются кокандцы и ташкентцы, торгующие чаем. Два сарая Исмаил-ходжа, старый и новый; в первом останавливаются туркменцы и вообще люди, приезжающие на своих лошадях в верблюдах, ибо в нем конюшни довольно просторны; во втором стоят бухарские купцы, а вверху — ногаи, беглые татары. Сарай Алям — где стоят бухарцы. Сарай Паяс-Таны, где кундузцы продают невольников. Невольники эти: газаря, каферы, чатрар 49, бадахшанцы, а иногда и русские, гератцы, персиане.

Эмир Мухаммед Мурад-бек, нынешний владелец кундузский, непрестанно делает набеги на окружные народы, берет пленных, и купцы их привозят в Бухару. Платят за них 20—50 тилла или бухарских червонцев, за хороших девок дают до 70, за пригожих мальчиков до 40, но работники обыкновенно не дороже 30. Говоря о караван-сараях, надобно заметить, что почти каждый купец бухарский держит комнату в сарае; ему негде более складывать и держать товары свои, негде торговать. Во всех домах такая теснота, дворы так непомерно малы, калиточки так узки, что нет возможности ни пронести, ни сложить в частные дома тюки и товары; при этом взаимные сношения жителей и приезжих, все дела производятся только на базаре, да в сараях; по домам никто почти друг к другу не ходит; дом и двор почти всегда на запоре.

Мечетей в Бухаре считают до 300; они большею частью хуже всякой нашей избы; мазаные глиняные, со сводом, темные; на некоторых небольшая и невысокая вышка, вместо минарета, или же моаззин просто сзывает народ безобразным криком своим с крыльца мечети. Большая часть мечетей не велики; помещается сотня людей, много полторы.

Мечеть Джума, пятничная, соборная — считается первою. Там молятся только по пятницам. Она кирпичная, древняя. К ней принадлежит стоящий невдалеке минарет, вышиною в 60 газов, в 30 маховых саженей. Он довольно искусно выкладен узорами из темного кирпича и об нем уже было упомянуто, когда говорилось о башне Вабкендской. Мечеть Джума и минарет этот верх славы и гордости бухарцев, и они твердо уверены, что нигде в целом мире нет ничего подобного. С минарета этого сталкивают иногда преступников, если вздумается хану. В мечети могут поместиться, по словам бухарцев, до 20 тыс. молельщиков; но следует заметить, что 20 тыс. эти стоят под открытым небом, ибо мечеть состоит из четвероугольного пространства, обнесенного каменным навесом на столбах и под сводами, как наш Оренбургский гостинный двор, с который и будет величиною, т. е. ряд сводов составляют покрытый ход, шириною шагов в 15; наружная стена сплошная, внутренняя состоит из столбов и сводов. Средина или двор не покрыт. Известь всюду осыпалась, надписи стерлись и строение в дурном положении.

Мечеть Гау-Кушан, той же постройки, но гораздо меньше; минарет ее вышиною около 25 газов. Древнее кирпичное строение, также в плохом положении. Гау-Кушан значит: мясники, короворезы; название это дано мечети по соседней улице, где были прежде бойни.

Мечеть Аталык стоит у самых ворот Арка, или дворца, также каменная, старинная. Она еще меньше Гау-Кушана; своды занимают одну только сторону, а с трех сторон сплошная стена. Мечеть стоит на Регистане, на площади, примыкающей к Арку, ко дворцу, у самого входа в него. Но Регистан, в нашем смысле, едва ли может назваться площадью. Неровное, нечистое место, застроенное лачужками и лавками, заваленное сором и грязью, изрытое какими-то канавами, рытвинами и промоинами, бугристое, ямистое, как в башкирской деревне, так что иногда с трудом только можно пробраться по нем по узеньким тропинкам.

Мечеть Сары-Хауз, полукаменная, полудеревянная, небольшая; двора нет, а вся под сводами. Прочие мечети не заслуживают особого внимания: выстроены очень дурно и состоят из нескольких сводов, сложенных из поленьев и кривулин и обмазанных глиной.

Медресов, или училищ, считается до 70; они похожи постройкою на сараи, с тою только разницею, что потолки или кровли их не плоские, а на своде. Ученики живут обще с муллами в каморках и пользуются их наставлениями. В каждой каморке живет мулла, который получает свою долю дохода от этого медресе, доход от приписных бань, земель или сараев. Мулла этот содержит несколько учеников, которые ему в то же-время и прислуживают и получают от него то, что мулле угодно им дать. Покидая место свое, мулла продает его другому собрату. Известнейшее медресе Мир-Араб лежит противу первой мечети. В нем до 80 комнат и столько же мулл. Из этого видно, какое множество в Бухаре тунеядцев.

Арк, или дворец — сбор таких же лачужек, небольшой мечети, навесов и полуразвалившихся конюшен — лежит на довольно высоком кургане, который, по общему мнению, в древности насыпан людьми. Всюду, где курган этот осыпался, выказываются бревна, деревянная решетина, состоящая из такого крупного лесу, какого ныне в Бухаре нет. Вход на курган этот под сводом, засыпанным также землею. Дорога под сводом тесная, неопрятная, вся в глубоких выбоинах. Во дворце, под навесом, лежат двенадцать пушек и две мортиры; тут же посиживают и невольники ханские. Две изломанные коляски, одна, кажется, Гавердовского 50, проданная в Хиву кайсаками, а другая, работанная в Орске и подаренная здесь посланцу бухарскому, бывшему в 1831 году, стоят в саду ханском, близ горы, покрытые кошмами; когда туда хан приходит, то их всегда раскрывают. Воду носят и возят в Арк в кожаных мешках; наверху ее нет. Покрытый свод запирается двойными воротами, одне снутри, другие снаружи; в заломах входа того сидят сторожа, караульные, в изорванных халатах; оружие их: ружье, чекан и сабля — стоит и лежит подле.

Наружная отделка ханского жилья ничем же отличается от глиняных мазанок прочих жителей;, внутренность, говорят, отделана немного получше, т. е. выбелена; один покой обит русским ситцем, потолок расписан красками. Кроме хана с женами и прислугою живет в Арке еще кушбеги, также с семейством. Строения разделены глиняными стенами; жилище кушбеги разваливается и в самом плохом положении. Беглый татарин Трошка, о котором будет еще говорено ниже, сделал хану за 10 червонцев резную дверь, отделав ее золотом, как в деревнях наших мужики украшают наличники вокруг окон и ставни.

Строения в Бухаре все, за исключением немногих древних мечетей и сараев, глиняные; делают деревянную, из мелкого лесу, решетину и обмазывают ее с обеих сторон глиною, которую месят с навозом и соломою; стены эти бывают обыкновенно очень толсты. Дома все подняты, так что под жильем кладовые или конюшни. Дом к дому с улицы примыкает вплоть; изредка есть промежутки, которые ведут опять в другие дворы. Дворики тесные, иногда не больше комнаты; узенькие калиточки, а ворот не бывает, плоские кровельки, в то же время и потолки; окон на улицу нет почти нигде; иногда есть отверстия на двор, вместо окон, или решетка над дверью; в сараях, обыкновенно, двери на двор двойные: одни деревянные, другие масляной бумаги; на день первая растворяется и свет входит сквозь бумагу; в частных домах лето и зиму растворяют дверь или же сидят впотьмах. Ни во двор, ни в дом никогда не пускают чужого, калитки всегда заперты; хозяин выходит, если кто постучится, и иногда принимает гостя, особенно приезжего, в особой комнате — михман-хане, гостиной, которая однако же есть не везде. Она стоит у самых ворот и ограждена особою стеною. В домах редко бывает более одной комнаты, в которую ведут двое, трое дверей, а из нее вправо и влево бывает по темному чуланчику. Двери выходят на крытый ход, род галереи на столбах, с которой крыльцо или лестница ведет на двор. В некоторых дворах есть колодцы, где дом стоит на дворе, там высокая глиняная стена занимает место его с улицы. Жидовская улица прямее, пошире и дома немного лучше.

В Бухаре считают 300 улиц и переулков; жителей, говорят, до 100 т.; но это без всякого сомнения крайне преувеличено. Кроме собственно бухарцев, в Бухаре много евреев и найти можно жителей целого Узбекистана или Турана (Следует понимать, по-видимому, — «жителей всех тюркоязычных стран».); есть и персиане, индийцы, но те и другие не живут постоянно, а приезжают только по купеческим делам. Персиане безопасны, доколе они в городе, но на пути их нередко грабят и даже обращают в неволю. Индийцев ныне крепко теснят, и они собираются оставить Бухару вовсе. Им не дозволяют более вывозить золото и серебро в Индию — впрочем они действительно почти все золото прибрали к рукам, не позволяют покупать товаров из первых рук, а наконец не дозволяют более жечь покойников. Есть в Бухаре также много калмыков-мусульман; все они в военной службе; это потомки калмыков наших, бежавших в 1772 году с Приволжских степей и переловленных большею частию кайсаками.

Взамен вывезенного индийцами золота и серебра правительство бухарское начеканило множество фальшивой монеты; любопытно видеть, как правительство смотрит на дела и вещи; отдавать медь вместо золота выгодно и потому, не призадумавшись, делают это, а о кредите, о доверии не имеют никакого понятия. В золотые деньги подмешивают серебро, в серебряные — медь, или делают просто медные, полуженые. Я сказал кушбеги в глаза, что они чеканят их сами; кушбеги отпирался и уверял, что это делают туркменцы, что он велел прошлого года одного за это повесить. Я засмеялся и заметил, что на поддельных и настоящих деньгах явно одна и та же казенная чеканка,— вынул несколько танег и показал ему. Тут он спросил: да как же у вас делают бумажные деньги? И я не мог объяснить ему, что это государственный долг, который уплачивается по мере востребования и основан собственно на доверии: этого он не понимал.

Серебро идет в Бухару из Кашгара за русские товары; золото все идет из России, а потом — через менял-индийцев в Кабул. Его так мало в Бухаре, что два — три червонца можно достать только с величайшим трудом. Поддельные деньги ходят; купцы всегда упрашивают, нет ли настоящих, а в случае отказа берут и поддельные.

45. Фарсах (фарсанг). Мера длины, резко различавшаяся в различных районах. Приблизительно фарсах равен шести-семи километрам.

46. Танап. Мера площади, равная примерно 28,5 а.

47. «... разоренного города Мавра...» Имеется в виду Мерв (ныне Мары), незадолго до того пострадавший от нашествия персидских войск.

48. Джида. Дерево с мучнистыми плодами.

49. «газаря, каферы, чатрар...» Искаженные наименования некоторых народностей — хазара или хазарейцев (Центральный Афганистан), кафиров (Кафиристан в Северо-Восточном Афганистане; после его завоевания эмиром Абдур-рахман-ханом в 1895 г. — Нуристан), жителей Читрала или Чатрара (Северная Индия).

50. «коляска... Гавердовского...» В июле 1803 г. из Оренбурга в Бухару был отправлен с политическими, научными и торговыми целями поручик Я. П. Гавердовский. Почти в 800 верстах от границы и в 70 верстах от Сырдарьи караван, в котором он ехал вместе с женой, был разграблен кочевниками; его коляска через Хиву попала в Бухару.

.



http://drevlit.ru/texts/v/vitkevich_text.php

завтрак аристократа

Сергей Бабкин К труду и о бароне 22.09.2020

Старинный замок Кнопа станет музеем


Была в Москве, да и вообще во всей России, в позапрошлом веке поговорка: "Где церковь, там и поп, а где фабрика - там Кноп". Так благодарные современники демонстрировали популярность Иоганна Людвига Кнопа, известного промышленника, уроженца Бремена. Его фамильная усадьба в Колпачном переулке - настоящий готический замок, скоро станет музеем, посвященным деятельности Кнопа и его любви к нашей стране, которая стала для бременца и его потомков второй родиной.


Особняк в Колпачном переулке - один из самых вычурных памятников старины во всей столице.  Фото: Александр Корольков/РГОсобняк в Колпачном переулке - один из самых вычурных памятников старины во всей столице.  Фото: Александр Корольков/РГ
Особняк в Колпачном переулке - один из самых вычурных памятников старины во всей столице. Фото: Александр Корольков/РГ



Бремен - Москва

О проекте реконструкции целого ряда исторических объектов в районе Ивановской горки - пожалуй, единственном настоящем архитектурном заповеднике Москвы, "РГ" уже писала. В числе домов, которые ежедневно здесь демонстрируют экскурсантам, - усадьба Андреаса Кнопа, сына барона-промышленника. Особняк был построен еще в 1900 году по проекту архитектора Карла Треймана. Дом выделяется в архитектурном ансамбле этого района за счет своей граненой зубчатой башенки и щипцовых фигурных завершений. Здесь, в настоящем готическом замке, планируют разместить музей легендарной фамилии. Экспонаты для него уже начали собирать потомки Людвига Кнопа.

"Он очень любил Россию, - рассказывает Андреа фон Кноп, прямой потомок семьи и ее представитель в нашей стране. - Даже будучи уже в преклонном возрасте, всегда приезжал сюда". Людвиг Кноп впервые приехал в Москву из Англии и остался здесь навсегда. Благодаря его стараниям в России появились иностранные паровые машины для текстильной промышленности, он продавал их в рассрочку нашим купцам, немалую часть оборудования передавал за паи в производстве. Вот почему "где фабрика - там Кноп". К XIX веку он стал совладельцем более сотни мануфактур. Пожалуй, самая знаменитая - Даниловская мануфактура.

Фото: Олеся Купряева/РГ



Вера - в России

А в Колпачном переулке Кноп приобрел земельный участок, как бы сейчас сказали, под индивидуальное жилищное строительство. Здесь располагалась лютеранская кирха, Кноп и его семья были в числе прихожан. После смерти отца семейства его дело перешло к сыновьям - Андреасу (Андрею) и Теодору (Федору). Именно Андреас построил тот самый готический замок, которым мы сейчас восхищаемся и где планируется сделать общедоступный музей. Ведь долгое время здесь были обычные коммерческие площади, которые то и дело сдавались в аренду разным компаниям. В частности, тут находился дом приемов компании "ЮКОС".

Иоганн Людвиг Кноп когда-то приехал в Москву по делам. Но потом Россия стала его второй родиной. Фото: wikipedia.org



Соседний дом N 5 - тоже исторический особняк семьи Кноп. Как отмечает глава департамента культурного наследия Алексей Емельянов, во время реставрационных работ здесь уже удалось раскрыть живопись на стенах, исторические воздуховоды, каменные и паркетные полы и подлинный витраж начала XX века. Эксперты также смогли обнаружить фрагменты трафаретной живописи, которая впоследствии была закрыта слоями масляной краски. Но самая удивительная находка - вертикальный воздуховод, который частично тоже сохранился.

Многое в баронских особняках было утеряно в советское время. Дело в том, что после революции эти здания, как и многие господские усадьбы, были национализированы. Первоначально, например, в доме N 7 поселилось представительство Украинской ССР, которое сменил комитет по высшему техническому образованию при ЦИК СССР. В первые месяцы войны здесь принимали заявления от добровольцев и выдавали путевки на фронт, формировали команды ПВО, сандружины, отряды для разведывательной и диверсионной работы в тылу врага. Именно отсюда направление в особую воинскую часть 9903 получила Зоя Космодемьянская.

Дворец памяти

Именно в советское время в готическом замке исчезло пышное внутреннее убранство. Проект реставрации и создания музея как раз и предполагает восстановление оригинального облика конца XIX - начала XX веков. Должны помочь фотографии и материалы об интерьере дворца Мюленталь в Бремене, который строился примерно в то время по заказу Людвига Кнопа. "К сожалению, этот дворец был снесен в 1933 году, так как потомки уже не могли позволить содержать его, а мебель заранее была распродана на аукционе", - объясняет Андреа. Однако праправнуки Людвига Кнопа, которые сейчас живут в Германии, предоставили фотографии, которые могут помочь реставраторам и создателям музея, посвященного прежде всего архитектуре. Все дело в том, что драгоценное убранство для Мюленталя и для дворца в Колпачном, 5, поставлял один и тот же эксклюзивный оформитель из Бремена. "Поэтому можно предположить, что оба дома были обставлены в соответствии со вкусами времени очень похожим образом", - полагает Андреа фон Кноп.

Главное, что долгие годы Колпачный переулок восхищал москвичей и туристов только своей внешней стороной. Хотя, как выяснилось, внутри особняков братьев Кноп также есть на что посмотреть. И это даже с учетом революционного разграбления и последующего забвения советской поры. На первом этапе реставрации стало ясно, что, например, в доме N 7 кроме воздуховода сохранились подлинные отопительные приборы. Они были сделаны из чугуна и, судя по оставшимся ножкам, стояли на полу. По мнению специалистов, их перенесли из другого помещения в зимний сад после революции. Есть и фрагменты для особых ценителей. В частности, в торце заглушки одной из батарей найдено клеймо чугунно-литейного завода С.И. Мальцова, расположенного в Калужской области. Обоим домам вернут облик XIX - начала XX веков. За всеми этапами реставрации будут следить специалисты Мосгорнаследия. В то же время представители семьи Кноп в России и Германии продолжат собирать экспонаты об истории великой фамилии.

Значительная часть интерьера была утрачена в советские годы. Их восстановят по старинным свидетельствам. Фото: Олеся Курпяева/РГ





https://rg.ru/2020/09/22/reg-cfo/starinnyj-zamok-knopa-v-moskve-stanet-muzeem.html
завтрак аристократа

Вера Черенева Триумф бригады каменотеса Суханова 1 сентября 2020 г.

15 сентября 1820 года в Санкт-Петербург доставили первые колонны Исаакиевского собора


Двести лет назад, в погожий пятничный день, к временной пристани на Английской набережной Невы причалило плоскодонное грузовое судно. Корабль был заметно перегружен, казалось, еще немного, и вода начнет заливать палубу. На борту - первые колонны для Исаакиевского собора, храма, о котором три десятилетия спустя заговорит весь мир.


О. Монферран. Внешний вид Исаакиевского собора.
О. Монферран. Внешний вид Исаакиевского собора.

Под стать величественному Исаакию - удивительная история создания и транспортировки громадных колонн для храма.

Вызов XIX века извозчиков третьему тысячелетию космических станций...

В. Тропинин. Портрет Самсона Суханова. 1823 год.

Карьера бурлака

Строительство храма началось в 1818 году. На тот момент окончательный проект архитектора Огюста Монферрана (1786-1858) еще не утвердили, но было известно, что Исаакий будет строиться на европейский манер. А, значит, с колоннами.

Где брать гранит, вопросов не возникало. Добычу камня решено было вести в каменоломне Пютерлакс (на территории современной Финляндии), там же в свое время брали гранит для Казанского собора. Не было сомнений и в том, кто станет первым исполнителем-подрядчиком.

Конечно, каменотес Самсон Суханов, который десятью годами ранее руководил созданием колонн в Казанском соборе.

Выходец из крестьянской семьи, с Вологодчины, он занимался бурлацким делом, в 30 с небольшим переехал в Петербург, подрядился участвовать в строительстве Михайловского замка. В считаные месяцы Суханов освоил профессию каменотеса, показал себя хорошим организатором и, как сказали бы сейчас, начал быстро делать карьеру.

- Cпустя 20 лет после переезда в Петербург Суханов руководил крупной подрядной организацией, занимался строительством особняков, государственных зданий, - говорит руководитель научного отдела Государственного музея-памятника "Исаакиевский собор" Анна Голованова. - Гранит вручную сам уже не обтачивал. Руководил бригадой и, несмотря на свое происхождение, тянул из работников все жилы.

О. Монферран. Выгрузка и монтаж колонн Исаакиевского собора.

Бригадный подряд XIX века

В свою бригаду Самсон Суханов набирал государственных крестьян из северных губерний. У них забирали паспорта. Аванс выдавали таким образом, чтобы работник все время оставался должен начальнику и вынужден был отрабатывать. Работа на каменоломне не прекращалась шесть дней в неделю, по будням продолжительность смены составляла 13 часов, в субботу отпускали на час раньше. Сохранился договор рабочего, устроившегося в каменоломню к Суханову в 1820 году:

"Если кто-то из нас по воле божьей сделается болен, с таковых вычитать только одну плату, а ежели кто не выйдет работать за пьянством или за своими делами, то с таковых выщитывать за один день вдвое противо платы".

Э. Шлихтинг. Архитектор Монферран на ломке гранита в Финляндии.

Использовался и детский труд. 21 мая 1820 года проверяющий ход работ чиновник Барушкевич представил рапорт комиссии по перестройке Исаакиевского собора, где указал: "...у Суханова при работе находятся мальчики, коих сила по возрасту и летам, не соответствовала тяготам работы".

Впрочем, в таких же условиях рабочие трудились и на других больших стройках той эпохи.

Через несколько месяцев после того, как на каменоломню пришел Суханов, комиссия заключила договор на изготовление колонн со вторым подрядчиком - олонецким купцом Архипом Шихиным. В бригаде Суханова работало 400 человек, у Шихина - 270. На изготовление одной колонны уходило несколько месяцев. Сначала рабочие выкалывали прямоугольную глыбу, потом вытачивали из нее цилиндр...

Каждая колонна весила почти 9 тысяч пудов. Доставку взялся обеспечивать предприниматель Жербин. Специально для транспортировки были спроектированы два судна. А для выгрузки колонн (по проекту Третера) построили временную деревянную пристань - рядом со стройплощадкой, где колонны шлифовались. Этой работой тоже занимались камнетесы, и она хорошо оплачивалась. В месяц - до 85 рублей, больше платили только кузнецам (100 рублей), а разнорабочие получали 35-45 рублей.

Первые колонны доставили в Петербург в 1820 году.

Но установили только в 1828-м.

Почему?

О. Монферран. Выгрузка и монтаж колонн Исаакиевского собора.

Тайна затонувшего корабля

Еще в 1820 году в проекте Монферрана были обнаружены ошибки. Их исправление заняло несколько лет, работы на стройплощадке были временно заморожены. Это, впрочем, не коснулось колонн - их вырубка, доставка в Петербург и шлифовка шли в обычном режиме. Не обходилось и без ЧП: 24 июля 1824 года у Исаакиевского наплавного моста (соединял Васильевский остров с Сенатской площадью) затонул грузовой корабль с двумя колоннами. Их оперативно подняли со дна Невы, в операции были задействованы 600 человек. И это, скорее всего, не единственный случай.

Е. Плюшар. Портрет Огюста Монферрана. 1834 год.

Два года назад в Финском заливе подводные археологи обнаружили затонувший корабль, а на нем - два гигантских грубо обтесанных цилиндра. Не исключено, что это колонны для Исаакиевского собора.

Но после 1824 года колонны стали возить не на грузовых судах, а на барже, которую тянули два паровых буксира - их изготовили на заводе известного промышленника Чарлза Берда. Спустя 10 лет по той же технологии в Петербург доставили и Александрийскую колонну.

Она весила около 600 тонн - почти в 4,5 раза больше, чем каждая из колонн Исаакиевского собора!

РЕСТАВРАЦИЯ

Как исправляли просчет зодчего

Ошибка Огюста Монферрана, которая закралась в проект и приостановила ход работ, так и не была до конца устранена - еще во время строительства выяснилось, что у собора неравномерная осадка. Обследование, проведенное в 70-е годы XIX века, показало, что колонны отклонились от своей оси на несколько сантиметров. По стенам пошли трещины. Появились они и на колоннах.

В конце XIX века Исаакиевский собор вновь оброс строительными лесами. Мастера выравнивали основание колонн. Срезали их верхнюю часть. Делали реставрационные вставки в наиболее поврежденных местах.

Спустя десятилетия другие повреждения на колоннах решено было сохранить - следы от осколков, напоминание о бомбежках Великой Отечественной...

Фото: РИА Новости

P.S. Строительство храма было закончено в 1858 году. В том же году скончался Огюст Монферран. Самсон Суханов не смог исполнить несколько подрядов и разорился. Умер мастер в безвестности и нищете еще до окончания строительства собора.


1. Бестужев H.A. Колонны Исаакиевского собора/ Петербург в русском очерке XIX века. Л., 1984.

2. Никитин Н.П. Огюст Монферран. Проектирование и строительство Исаакиевского собора и Александровской колонны, Л. 1939.

3. Ротач А. Л., Чеканова О.А. Огюст Монферран. - Л., 1990.

4. Труды III Съезда русских зодчих в С.-Петербурге, СПб, 1905.

5. Суслов В. Город над Невой. Л., 1984.


https://rg.ru/2020/09/15/reg-szfo/15-sentiabria-1820-goda-v-sankt-peterburg-dostavili-pervye-kolonny-isaakievskogo-sobora.html

завтрак аристократа

Александр Алиев Дворец, полный тайн 26.08.2020

Здесь жили Ермолов, Дункан и Есенин



Дворец, полный тайн


24 августа Главное производственно-коммерческое управление по обслуживанию дипломатического корпуса при МИД России отметило 99-ю годовщину с даты своего основания.

Уже довольно длительное время ГлавУпДК «проживает» в особняке А.П. Ермолова на улице Пречистенке, в нескольких сотнях метров от храма Христа Спасителя. Напомним, что в XVI столетии здесь шла дорога из Кремля в Новодевичий монастырь, и название Пречистенка дано с 1658 года по иконе Пречистой Божией Матери Смоленской, хранившейся в том монастыре.

На рубеже XVII–XVIII ве­ков улица постепенно превращается в одно из излюбленных московским дворянством мест, и фамилии её именитых домовладельцев сохранились в именах окрестных переулков. Впрочем, позднее большинство здешних участков перешло в руки торгового сословия.

Так вот, дом Ермолова. Справа его ограничивает Пречистенский переулок, а слева – здание бывшей Пречистенской пожарной части. Первым известным нам владельцем особняка (1799–1812) был Пётр Петрович Бибиков, а некоторые источники утверждают, что руку к созданию изначального проекта приложил ни кто иной, как Матвей Казаков. В здешних подвальных помещениях сохранились стены, каковые по результатам исследований относятся к самому концу XVIII века.

В великом пожаре двенадцатого года вся Пречистенка выгорела, однако застройка довольно быстро была восстановлена.

В 1815 году здание, о котором мы ведём речь, отошло к представителю древнего аристократического рода, сенатору князю Хованскому. Он и его родные владетельствовали тут долго – более двадцати лет, и за этот период здание значительно изменилось. Например, до этого оно представляло собою в плане букву Г, а теперь превратилось в замкнутый прямоугольник: достроилась небольшая дворовая часть, а хозяйственные постройки были переведены в камень.

В 1850-х здесь проживал герой Отечественной (1812 года) и Кавказской войн генерал от инфантерии Алексей Петрович Ермолов, по имени которого дом в основном теперь и известен в истории архитектуры. Интересно, что буквально напротив находится ещё один «Пречистенский дворец» – усадьба, принадлежавшая близкому родственнику Ермолова, поэту-партизану, генерал-лейтенанту Денису Васильевичу Давыдову.

Как выглядело тогда описываемое нами строение, видно на известной картине «Выезд пожарной команды Пречистенской части» (после 1843 г.). Почти без изменений с той поры сохранились: 1-й, приземистый (хозяйственный) этаж, в том числе сводчатые перекрытия конца XVIII– начала XIX века; 2-й, парадный этаж с балконом. Центральная часть здания была выделена ризалитом.

– Следующий серьёзный этап реконструкции дома наступил в 1873 году, – рассказывает главный архитектор ГлавУпДК Денис Слизский, – когда особняк отошёл к московскому предпринимателю, купцу I гильдии Владимиру Дмитриевичу Коншину, совладельцу (вместе с братьями Павлом и Сергеем Третьяковыми) Костромской большой льняной мануфактуры. Проект переустройства особняка на Пречистенке Коншин заказал Александру Каминскому, успешно работавшему в многочисленных стилях – от классицизма до неорусского. Здесь, на Пречистенке, зодчий внёс значительные изменения в оформление интерьеров, украшение фасадов дворовой части и, кроме того, надстроил вторым этажом каменный флигель.

Пролетела ещё пара десятилетий, и новым хозяином тут становится миллионер-чаепромышленник А.К. Ушков, почти сразу же переписавший дом и участок на имя своей первой жены, Зинаиды Высоцкой. Из Казани Ушков привозит архитектора К.Л. Мюфке, который к тому времени прославился сооружением тамошнего роскошного ушковского особняка (ныне часть Национальной библиотеки Татарстана). И вот в Москве Мюфке тоже занялся переделкой их дома: изменил главный фасад (в явной параллели с домом в Казани), пристроил с западной стороны небольшой объём и ограду.

А год 1911-й ознаменован появлением другого – восточного – объёма с новым главным входом и с новым же парадным вестибюлем, над которым формируется огромный зал. Кроме того, на имя второй супруги А.К. Ушкова, балерины Большого театра Александры Балашовой, приобретается соседний участок (под №18). Правда, оба участка разделяла ограда.

Любопытный факт: авторство Мюфке документально почему-то не подтверждено, чертежи подписаны фамилией некоего Соколова, тоже, видимо, московского архитектора. Однако отрицать вклад Карла Людвиговича невозможно.

Ушковы прожили в особняке до 1922 года, после чего эмигрировали в Париж.

Тем временем нарком просвещения РСФСР А.В. Луначарский пригласил в Москву для создания новаторской школы танцев знаменитую американскую танцовщицу Айседору Дункан. Ей и предоставили в качестве жилья национализированный дом на Пречистенке. Вместе с Айседорой здесь пару лет прожил и её муж, поэт Сергей Есенин.

На одном из снимков первой половины прошлого века хорошо видно огромное стеклянное заполнение слева, за коим находился танцевальный зал с зеркалами – место занятий и Балашовой, и позже Дункан.

Как мы знаем, в первые послереволюционные годы в России была разруха, в частности проблемы с отоплением, что нанесло известный ущерб внешнему и внутреннему облику многих исторических московских строений. Ряд утрат понесло и описываемое нами строение, хотя на это были скорее конъюнктурные причины. Так, в 30-х годах было заложено вышеупомянутое внушительное окно танцзала; исчезли, к великому сожалению, три эффектных фигурных купола над зданием, въездные ворота и фонари на их пилонах (ажурные ворота каслинского литья были воссозданы в 1990-х). В то же время хорошо сохранились лепная ампирная атрибутика на главном фасаде, а также столярные заполнения.

– ГлавУпДК регулярно делает обновляющие ремонты фасадов и интерьеров, полностью восстановлена историческая водосточная система, – продолжает свой рассказ Денис Слизский. – При этом реставраторам порою совершенно неожиданно раскрываются, казалось бы, давно забытые тайны. Вот, скажем, за второй (непарадной) лестницей, в части дома, пристроенной ещё при князе Хованском, долгое время был самый обычный кабинет с плоским побелённым потолком. Но потолок оказался фальшивым (подвесным), а за ним скрывался купол, помещавшийся прежде под центральным внешним куполом. Обнаружилась и часть сбитой лепнины: представьте, она хранилась в коробках под снятым полом!

Были произведены расчистки, в том числе дверей с необычайно красивыми золотыми узорами, определены колористические решения, после чего исторический Мавританский зал предстал во всей красе. Нельзя не обратить внимание на камин, выполненный частично из натурального, частично из искусственного мрамора. На камне читается арабская вязь, каковая, если присмотреться, складывается в фамилию последнего хозяина – Ушков.

Теперь в бывшем доме Ермолова – Коншина – Ушкова располагается офис ГлавУпДК , а его парадные помещения используются для встреч с послами иностранных держав и представителями международных организаций.


Визитная карточка

Уже без малого век ГлавУпДК занимается всесторонним обеспечением и обслуживанием дипломатических и других иностранных представительств в Москве. Предприятие оказывает широкий спектр услуг российским и зарубежным общественным и коммерческим организациям, физическим лицам, предоставляя в аренду жильё и офисы, обеспечивая высококвалифицированное медицинское обслуживание, организовывая деловые и развлекательные мероприятия, оказывая бухгалтерские, кадровые и автотранспортные услуги. В ведении ГлавУпДК также загородные комплексы отдыха «Москоу Кантри Клаб» и «Завидово». Сегодня услугами «министерства гостеприимства», как часто называют ГлавУпДК, пользуются более 180 посольств и представительств международных организаций, свыше 100 корпунктов СМИ и более 2000 российских и иностранных компаний.

В ведении ГлавУпДК находится более 100 особняков, многие из которых являются объектами культурного наследия федерального и регионального значения. Как правило, это бывшие особняки аристократии, богатого купечества, промышленников, выстроенные в конце XIX – начале XX века известейшими мастерами: Фёдором Шехтелем, Львом Кекушевым, Александром Каминским, Вильямом Валькоттом и др. В основном в них размещаются дипломатические миссии и представительства международных организаций, и посетить их можно только в рамках ежегодно проводимых Дней исторического и культурного наследия.

Обеспечивая иностранным дипломатам соответствующие их статусу условия пребывания и деятельности в России, ГлавУпДК сохраняет в надлежащем состоянии бесценные памятники истории и культуры. Его специалисты поддерживают первозданный облик зданий, проводя в них ремонтные и реставрационные работы. Деятельность по сохранению объектов культурного наследия ведётся в строгом соответствии с законодательством, к работам привлекаются специализированные проектно-реставрационные организации с многолетним опытом работы. Любым работам предшествуют архивные, библиографические и натурные исследования.



https://lgz.ru/article/-34-6749-26-08-2020/dvorets-polnyy-tayn/

завтрак аристократа

Николай Королёв Мне бы в «небо» 10.08.2020

«Огонек» познакомился с теми, для кого наш Север — место силы



Храм Богоявления в Ошевенском. Здешнее «небо» — расписной потолок — самое большое на Русском Севере


Фестиваль «Дорогами Ломоносова» в этом году прошел второй раз, хотя и с поправкой на пандемию. Его задача — открыть гостям Русский Север. «Огонек» прошел по новым туристическим тропам и познакомился с теми, для кого наш Север — место силы.


«И тогда он их проклял. Сказал: "Будете жить у воды, но без воды". Ударил посохом оземь, и русло реки исчезло». Мы стоим на берегу речки Халуй в Каргопольском районе Архангельской области, и реставратор Кирилл Долгомиров рассказывает легенду о местном святом Александре Ошевенском, жившем в XV веке. Он проклял жителей деревни Большой Халуй за то, что те не позволили построить монастырь на их землях. Наука говорит, что карстовое дно изобилует трещинами, в одну из них вода и ушла. Появляется она на поверхности только через полтора километра на другом конце деревни. А там, где река исчезает, на берегу стоит обетный крест. На него в надежде на исцеление вешают разную одежду: если болит нога — чулок или носок, а если голова — платок.

По праву родства

Деревни Большой и Малый Халуй, а также Ширяиха, Низ и Погост входят в состав села Ошевенское, где второй год подряд проходит фестиваль «Дорогами Ломоносова». Влюбившись в эти места в прошлом году, в этом я приехал снова.

Одна ночь в поезде — и вокруг тишина, покой, простор, древняя и величественная деревянная архитектура и удивительные люди — приветливые, гостеприимные, полные достоинства.

Кирилл, который приехал в Ошевенское в мае, говорит, что поначалу местные встретили реставраторов настороженно: опасались, что те привезли коронавирус: «Но постепенно люди к нам прониклись. Недавно вот ватрушек принесли из печи — значит, зауважали».

Долгомиров — профессиональный реставратор памятников деревянного зодчества, на Русский Север он ездит почти каждое лето с 2005 года. Рассказывает: во время работы по восстановлению знаменитой Сретенско-Михайловской церкви в Красной Ляге с ним случилась удивительная история, вполне в духе старых мастеров. «Я страшно мучился от аллергии — на сено, на деревянную труху, которой вокруг было полно. И вот как-то в выходной решил съездить в деревню Гужово, это в Кенозерье, километров шестьдесят от Ляги. Зашел в церковь Александра Свирского на Хижгоре, лег на пол и сказал: "Господи, дай мне поработать. Дай мне поработать, пожалуйста". Никогда в такие вещи особо не верил, но на следующее утро встал — никакого насморка, дышу нормально. Чудо. С тех пор у меня к здешним местам не просто профессиональный интерес. Это скорее какое-то духовное родство — мне здесь хорошо».

Две жемчужины церковной архитектуры Каргополя — Христорождественский собор (слева) и Введенская церковь
Две жемчужины церковной архитектуры Каргополя — Христорождественский собор (слева) и Введенская церковь


В Ошевенское Кирилл приехал реставрировать деревянную церковь Богоявления: 1787 год, восьмерик, крытый шатром, рядом шатровая колокольня более традиционной конструкции — восьмерик на четверике. Внутри — самое большое «небо», то есть расписной потолок, на Русском Севере. В прошлом году храм находился в аварийном состоянии: сквозь дыры в кровле внутрь залетали птицы. Но один из гостей фестиваля пожертвовал на реставрацию 2,5 млн рублей, и дело пошло: Долгомиров с коллегами разобрали полусгнившую ветхую полицу — нижнюю часть кровли, вывезли четыре телеги мусора и установили временную кровлю. Теперь в храме сухо, и поставленные внутри леса ждут приезда художников-реставраторов, которые займутся «небом». В планах на осень, рассказывает Кирилл, замена полицы в колокольне.

Мы обходим церковь, забредаем на крошечный деревенский погост, пытаемся прочитать имена на заросших мхом могилах. Долгомиров с любовью рассказывает о своем ремесле: «Советские гвозди совсем не годные, другое дело старые кованые, каждая встреча с ними — подарок!» Или: «Береза, когда ее пилишь, пахнет вонючим сыром. А недавно тут что-то пилил, так пахло морковкой. Хоть бери опилки и подушки набивай!»

Дойти до Севера


Глава администрации Ошевенского Александр Треханин, в прошлом — педагог-спортсмен, а ныне — чиновник-диакон

Глава администрации Ошевенского Александр Треханин, в прошлом — педагог-спортсмен, а ныне — чиновник-диакон


Программа фестиваля началась с экскурсии по Александро-Ошевенскому монастырю. Расположен он на другом берегу реки Чурьеги примерно в километре от Богоявленского храма. По дороге меня обогнала группа плечистых ходоков с палками. Оказалось, что это участники фестиваля, занимающиеся северной ходьбой, и именно благодаря им в этом году фестиваль стал межрегиональным. Они пришли сюда пешком из самого Олонца. За две недели преодолели около 500 километров по территории Карелии, Ленинградской, Вологодской и Архангельской областей. На остановках планировались разные мероприятия, но почти все пришлось отменить из-за пандемии. «Одна из главных целей фестиваля — вовлечение в него местных жителей,— рассказала мне президент фонда "Дорогами Ломоносова" Наталья Плеханова.— Именно поэтому мы придумали, например, гастрономическую часть: шефы из Москвы и Питера должны были готовить вместе с каргопольцами блюда из местных продуктов. Но поскольку это массовое мероприятие, а они пока запрещены, то его мы, увы, отменили. Пришлось перенести и официальное открытие выставки "Ленинградская оттепель. Группа «Одиннадцать»", хотя гостям фестиваля мы ее, конечно, покажем. И мы специально оставляем все работы в Каргополе до конца сентября, чтобы местные жители смогли их увидеть».



Выставку «Ленинградская оттепель. Группа “Одиннадцать”» видели пока только гости фестиваля

Выставку «Ленинградская оттепель. Группа “Одиннадцать”» видели пока только гости фестиваля



Александро-Ошевенский монастырь, по которому нас водит рыжебородый отец Вениамин, был основан в XV веке тем самым Александром Ошевенским. Сейчас здесь руинированный собор, полуразрушенная каменная ограда с двумя угловыми башенками, братский корпус и надвратная церковь. Судя по дошедшим легендам, когда-то здесь царили суровые порядки: так, одно из послушаний для провинившихся монахов якобы состояло в том, чтобы на коленях дойти до ручья в 10 верстах от обители, где разрешалось омыть разбитые в кровь ноги. Ручей до сих пор называется Красным, а нравы за 500 с лишним лет здорово смягчились.

В монастыре всего четыре монаха и один инок, но трудником сюда может на время приехать любой. Достаточно пройти телефонное интервью с настоятелем отцом Феодосием и соблюдать несложные правила: не пить, не курить, вставать в пять утра и усердно трудиться во славу Божию.

…В Ошевенском гостей фестиваля встречает глава местной администрации Александр Треханин — веселый статный мужчина средних лет, бывший сельский учитель физкультуры и чемпион по гиревому спорту. В прошлом году для нас, нескольких журналистов, открыл пустовавший Богоявленский храм и густым басом исполнил несколько псалмов. За минувший год Александр Валентинович отпустил окладистую бороду, был рукоположен в диаконы и просит называть его отцом Александром: «Теперь я чиновник-диакон!» — смеется Треханин. Пока он проводит для нас экскурсию по храму, самые смелые забираются на леса, чтобы увидеть «небо». Отец Александр рассказывает: хоть это и памятник федерального значения, на реставрацию не было потрачено ни копейки государственных денег.


Чаепитие с каргопольским печатным пряником — важный пункт фестивальной программы

Чаепитие с каргопольским печатным пряником — важный пункт фестивальной программы



После осмотра церкви гости, разделенные в полном соответствии с санитарными нормами на группы по 10 человек, отправляются на экскурсию по местным деревням. А вечером на берегу реки праздник — с ухой, фольклорным ансамблем, частушками («Ветер дует, ветер дует, ветер дует с севера. Ошевенские ребята чуть пониже клевера!»), деревенской кадрилью и чтением рассказов Федора Абрамова в курной избе под чай из самовара с подорожниками — местными плоскими пирожками с вареньем.

Память синего цвета


Изготовление традиционной каргопольской игрушки — завораживающее зрелище
Изготовление традиционной каргопольской игрушки — завораживающее зрелище

Час езды от Ошевенского до Каргополя, куда фестиваль «Дорогами Ломоносова» переехал на следующий день,— возможность убедиться, что вечное российское бездорожье — вовсе не фигура речи. Но и награда за смелость достойная: древний город с белокаменными храмами на берегу реки Онеги.

Главные архитектурные ансамбли Каргополя — Старый и Новый Торг расположены в пяти минутах ходьбы друг от друга. Рядом со старинными соборами, прямо в центре города, современные поленницы — и редкий московский гость удержится тут от селфи. С черно-белым фильтром вполне может сойти если не за Древнюю Русь, то за конец позапрошлого века. Каргополь действительно застрял во времени: в XVI–XVII веках это был крупный купеческий город, стоявший на пересечении торговых путей. Постепенно он терял свое стратегическое значение и окончательно утратил его после того, как в конце XIX века железная дорогая прошла мимо в буквальном смысле — через Няндому, находящуюся в 80 километрах восточнее. Здесь сохранилась не только редкая малоэтажная застройка, деревянные мостовые и десяток храмов, но и жизнь, которую местные называют ДВП — по первым буквам названий тех вещей, ради которых надо выходить на улицу: дрова, вода, помои. Туалета в перечне нет: на Севере он всегда в доме. В общем, многие гости фестиваля высказали сомнения в том, что сюда поедут избалованные столичные туристы: гостиниц мало и уровень их невысок, дороги ужасны, кафе в городе можно пересчитать по пальцам одной руки.


Фольклорный ансамбль города Няндома встречает гостей фестиваляФольклорный ансамбль города Няндома встречает гостей фестиваля

Участники круглого стола, который провели в Каргопольском историко-архитектурном и художественном музее архитектор Михаил Бейлин и архитектурный критик Мария Элькина, говорили в основном о будущем Русского Севера на примере села Ошевенского. Как развивать его туристический потенциал, но при этом не потерять среди сарафанов и каруселей гений места? А если бросить все силы на сохранение аутентичной культуры и архитектуры, то как сделать так, чтобы люди не жили в музее? Ответы на эти и другие вопросы вместе с ошевенцами искали архитекторы, критики, реставраторы и финансисты. Московский архитектор Олег Шулика рассказал об уже осуществленных в Ошевенском проектах. Среди примеров — лаконичная деревянная автобусная остановка. Навес сделан из новых досок, а сиденье — из аутентичных старинных. Просто, красиво, символично и в духе традиций Русского Севера. Как было сказано в одной из местных монастырских грамот XVII века: «А в остальном строить, как тому подобает мера и красота».



Презентация коллекции «Каргополь» дизайнера Фрола Буримского (в центре) прошла под сводами Христорождественского собора

Презентация коллекции «Каргополь» дизайнера Фрола Буримского (в центре) прошла под сводами Христорождественского собора

Оператор областного канала «Регион 29» Евгений Успенский — совершенно иконописного вида бородач с грустными глазами — сетует: «На Нотр-Дам Россия выделила деньги, а на наши деревянные церкви — нет. Разве это справедливо?» На встречный вопрос: «А что делают местные жители для реставрации своих храмов?» — Успенский лишь машет рукой: «Да какие храмы! Лужу выйдешь во дворе засыпать, борщевик скосить или бутылки убрать, и то никто не поможет. У всех один вопрос: "А почему я?" Сплоченности нет в людях. Думаю, это потому, что веры нет».

В музее на выставке, посвященной купеческой семье Блохиных, когда-то занимавшейся в Каргополе производством набивных тканей, я спросил ее куратора Елену Дикову, жив ли промысел сейчас. Оказалось, что да.

— И кто же им занимается?

— Я,— тихо сказала Елена.

— А еще кто?

— Есть еще одна женщина во Владимирской области…

За судьбу этого промысла опасался еще художник Иван Билибин, посетивший Русский Север за 120 лет до меня, в самом начале прошлого века. Уже тогда трудоемкую ручную «набойку» стали вытеснять яркие и дешевые фабричные ситцы. И вот теперь я разговаривал с единственным на Русском Севере человеком, который не дает умереть уникальной технологии ручной набойки. К счастью, у Диковой есть ученики: специально приезжали в Каргополь из Москвы перенимать опыт и уже успешно поставили дело на коммерческие рельсы. Сама Елена ничего не продает, хотя у нее есть и коллекция костюма, и скатерти, и много образцов тканей с разными узорами, восстановленными по музейным архивам. Думаю, Иван Яковлевич Билибин ею бы гордился.


Центр ремесел провожает гостей

Центр ремесел провожает гостей


…Домой, после мастер-классов по народным промыслам, я привез синий платочек весь в цветах и волшебных птицах.



https://www.kommersant.ru/doc/4441735#id1931494
завтрак аристократа

Константин Михайлов Ужасы наших городков 03.08.2020

Как исторический облик растворяется в стекле и бетоне


Архитектурные контрасты старого и нового казались остроумными полвека назад. За это время они, как минимум, вышли из моды


Откуда они берутся и поможет ли их прекратить новый законопроект Минстроя

В последнюю декаду июля по СМИ прокатилась весть о новом законопроекте, сочиненном в российском Минстрое. От законопроекта, как о нем рассказывали публике, попахивало революцией — и градостроительной, и архитектурной, и даже, прости господи, эстетической. Речь шла о том, что законопроект (поправки в Градостроительный кодекс России) специально «нацелен на сохранение исторически сложившегося облика российских городов».

Выглядит парадоксально. Особенно если учесть, что российские градозащитники годами, если не десятилетиями, предлагают разным федеральным ведомствам поддержать подобные законопроекты собственного производства. Их суть — запрет сносов исторических зданий, не имеющих официального статуса памятников архитектуры, запрет и сносов, и нового строительства в зонах охраны объектов культурного наследия, наделение «разжалованных» после 1991 года «исторических городов РСФСР» — был такой титул — статусом исторических поселений и т.п. Увы, безрезультатно — получают общественники ответы, что, мол, все это нецелесообразно, неэффективно, накладывает излишние ограничения на священный институт частной собственности, а то и душит бедный девелоперский бизнес…

А теперь вдруг федеральное ведомство само решило защищать исторический облик российских городов. Причем, заметьте, не Минкультуры, которое числится в ответе за охрану памятников, а Минстрой, который вообще-то по части строительства, а не создания помех оному.

Российская действительность и в самом деле непредсказуема.

Программа градостроительной революции

Так будет выглядеть воссозданный купеческий дом в Архангельске — его встроят в торговый комплекс

Так будет выглядеть воссозданный купеческий дом в Архангельске — его встроят в торговый комплекс

Фото: Группа "Аквилон"

Смысл предложений Минстроя таков: действующие в больших и малых городах страны ПЗЗ (Правила землепользования и застройки), где расписаны допустимые параметры строительства на конкретных земельных участках, нужно дополнить особыми требованиями к внешнему облику зданий. Но, насколько можно понять, не в обязательном порядке, а на усмотрение региональных властей — им предполагается дать право такие требования вводить.

Например, предписывать, в какие цвета можно раскрашивать фасады, сколько процентов от их поверхности могут занимать остекленные плоскости, какую высоту может иметь первый этаж здания и даже каково должно быть расстояние между входами.

Да мало ли что еще можно придумать… Это мы привыкли считать (вернее, привыкли слушать из уст застройщиков), что в России ненасытное государство и так понаставило всюду столько ограничений, условий и правил, что коммерческое жилое и нежилое строительство они ведут уже чуть ли не себе в убыток, только бы родной стране пособить. А специалисты поясняют, между прочим, что в странах Западной Европы и Северной Америки число подобных требований к устройству и внешнему облику зданий может доходить до нескольких сотен. Сравните: в российских ПЗЗ их бывает не больше десятка.

Из-за этого внешний облик отечественных новостроек, по сути, законодательно никак не регламентируется. Полагаться приходится на профессиональную доблесть архитекторов и на мудрость градостроительных советов, где, как, например, в Москве, рассматриваются новые проекты. Гарантия, согласитесь, не стопроцентная: с доблестью и мудростью кое-где у нас порой бывают проблемы, отчего исторический облик городов страдает и портится, а то и вовсе растворяется в стекле и бетоне.

Корпорация монстров


Под гостинично-офисным центром «Мономах» в Волгограде похоронено четыре памятника архитектуры

Под гостинично-офисным центром «Мономах» в Волгограде похоронено четыре памятника архитектуры

Фото: Геннадий Гуляев, Коммерсантъ

Одно время мы на сайте «Хранители наследия» пробовали собирать коллекцию архитектурных безобразий из этой оперы, рассчитывая когда-нибудь соорудить рейтинг самых монструозных ужасов наших городков. Но потом махнули рукой — коллекция оказалась необъятной, а победителями рейтинга претендовали стать решительно все участники. Пересматривая сегодня эти фото, не знаешь даже, кому отдать пальму первенства. По правде говоря, решительно все это нужно публиковать под грифом «Слабонервных просим отвернуться», а «сложившийся исторический облик» наших городов предстает, скорее, разложившимся.

И от этого разложения, кстати, дурно попахивает шальными деньгами, поскольку согласование подобных проектов бесплатным бывает только на страницах Градостроительного кодекса и в детских сказках.

Итак: для начала приглашаю читателя в Рязань, на Садовую улицу, где стоит дом середины XIX века, в котором несколько лет жил основатель нашей космонавтики К.Э. Циолковский. То есть это кажется издали, что он там стоит, а на самом деле, если подойти поближе да заглянуть чуть сбоку, то выясняется, что стоит одна-единственная стена из силикатного кирпича, загримированная под деревянную. Она вмонтирована в ограду нового особняка, которому служит исторической ширмой. Дом с 1968 года числился памятником истории и культуры и на бумаге продолжает таковым оставаться. Однако в начале 2000-х в доме случился пожар, после чего собственнику предписали его восстановить. Собственник подошел к вопросу предельно креативно.

Следующий адрес неотразимого градостроительства — Волгоград, административно-гостиничный комплекс «Мономах». Он стоит в буквальном смысле на четырех памятниках архитектуры, вмурованных в его недра. Правда, и это все новоделы, а подлинные царицынские дома XIX века снесены в ходе строительства. Это, замечу, в городе, который любой свой исторический дом, переживший войну, должен беречь как зеницу ока. Но по бумагам они — объекты культурного наследия. Оно же, как известно, основа нашего бытия, вот в Волгограде и соорудили весомое, грубое и зримое воплощение этой метафоры.

Теперь Воронеж, дома купца Балашова на улице Куколкина. Тоже объект культурного наследия, интегрированный в новую реальность. Несколько лет назад он оказался в сфере интересов застройщика ОАО «Галерея Чижова». Памятник заслонили от улицы щитами и начали рыть за ним котлован. Воронежские общественники стали возмущаться, но тут, весьма кстати для инвестора, случилось невиданное — столкновение объекта культурного наследия с грузовиком, который в него так удачно въехал на скорости, что от памятника осталась одна стена. Последовали судебные разбирательства, застройщика приговорили к восстановлению дома-памятник. Извольте — он восстановлен, а слева, справа, сзади и над ним выросло очередное чудо коммерческого строительства. А что такого? Памятник сохранен, а про воздушное пространство над ним в законе ничего не написано, решили воронежские власти.

Можно продолжать сыпать такими примерами — и другими воронежскими, и самарскими, и нижегородскими, и архангельским, где «воссозданный» купеческий дом встроен в стеклянный комплекс.

А можно не продолжать, ясно, что это не «тенденция, однако», а давно уже эпидемия.

Недоверчивый читатель может меня упрекнуть, что это я специально подбираю отъявленные примеры особой провинциальной архитектурной смекалки. А я отвечу, что это ведь все не выдумки, а самая что ни на есть архитектурная реальность наших исторических городов. И уж если так власти позволяют поступать с памятниками архитектуры, которые закон защищает прямо, хоть и на бумаге, то что говорить про обычные дома, которые специалисты величают «исторической средой» и которые, собственно, и создают подлинный, аутентичный фон для архитектурных памятников, тот самый наш неповторимый сложившийся-разложившийся исторический облик.

Да и вовсе это не удел одной только провинции. Провинция равняется на Москву, которой тоже есть чем поучаствовать в необъявленном конкурсе монструозного градостроительства. Прогуляйтесь хоть по Страстному бульвару, где бетонный новодел на месте снесенного в 1999 году дома драматурга Сухово-Кобылина (тоже официально числится объектом культурного наследия, и власти не так давно утвердили даже его «предмет охраны») встроен в пятиэтажный офисный комплекс. Рядом, в усадьбе классической Ново-Екатерининской больницы, красуется новый стеклобетонный корпус Мосгордумы, построенный несколько лет назад в стиле кремлевского Дворца съездов на месте снесенных зданий 1830–1840-х годов.

Сходите на Варварку, где на месте последнего уцелевшего жилого квартала Зарядья сооружают стеклянную гостиницу модернистской архитектуры,— и это в охранной зоне Московского Кремля, объекта Всемирного наследия ЮНЕСКО! Посмотрите на радостно одобренный властями проект города на длинных тонких ножках над сносимым наполовину Бадаевским пивоваренным заводом, о чем мы уже писали в «Огоньке».

Посмотрите — и станет понятно, как давно и до какой степени остро на самом деле необходим закон, защищающий исторический облик наших городов.

Посланный на гильотину

Дом, где жил Константин Циолковский в Рязани, сегодня имитирует стена с фальшивыми окнами. За ней уютно устроился особняк

Дом, где жил Константин Циолковский в Рязани, сегодня имитирует стена с фальшивыми окнами. За ней уютно устроился особняк

Фото: vk.com / club9790016

Как сообщается, законопроект Минстроя прошел согласование в Минкультуры России и направлен теперь на рассмотрение рабочей группы правительства по реализации «регуляторной гильотины», о которой мы тоже писали в «Огоньке» — в № 40 за 2019 год. Представим себе, что он благополучно пройдет все необходимые этапы согласований и обсуждений (по самому оптимистическому сценарию — процедура года на два) и будет принят Госдумой. Поможет ли городам и весям?

В контексте отечественной правовой практики в какой-то степени это будет возвращение к законодательным новшествам Российской империи XVIII века. Те, правда, имели целью не сохранить сложившийся исторический облик российских городов, а создать его заново, на европейский манер. Именно тогда являлись на свет сначала высочайше утвержденные регламентации — из какого материала в каких городских районах можно строить дома, в глубине участка или по красной линии улицы; затем фасады домов для «подлых», «зажиточных» и «именитых» горожан, затем «образцовые проекты» нескольких серий, по которым почти до середины XIX века велось строительство в больших и малых городах империи.

Регламентация всего до мелочей, до оттенков цвета фасадов и расстояний между входами — в таком контексте смотрится анахронизмом, но что же еще прикажете делать, когда вокруг цветет буйным цветом настоящая архитектурно-градостроительная вакханалия, лишь несколько цветочков которой мы описали выше?

Можно, кстати, предсказать, что против предлагаемых Минстроем мер обязательно восстанут союзы девелоперов и прочих деловых кругов, рассказывая, как губительны подобные мероприятия для инвестиционного климата.

Чтобы их успокоить, в законе наверняка сделают какие-нибудь исключения для особых градостроительных случаев. После чего — что-то подсказывает — все градостроительные случаи непременно сделаются такими особыми.

Но даже и в случае если все предложения Минстроя пройдут без сучка и задоринки, то следует помнить, что градостроительные регламенты пишутся, обосновываются и утверждаются людьми. Архитекторами, экспертами и госслужащими. Может быть, теми же самыми, что сочиняли, обосновывали и утверждали те самые архитектурные решения, краткий гала-парад которых был только что представлен читателям. И разница с нынешним положением дел будет в том, что вместо выправления необходимой бумажки по десяти параметрам застройщикам укажут выправлять их по ста десяти.

Изобретение арсенала

Дом купца Балашова в Воронеже обстроен со всех сторон. Да и от него самого не осталось ничего, кроме фасада

Дом купца Балашова в Воронеже обстроен со всех сторон. Да и от него самого не осталось ничего, кроме фасада

Фото: Игорь Харсеев, Коммерсантъ


Теперь — интересное: предложения Минстроя на самом деле давно воплощены в жизнь. Правда, не везде, а на особых территориях, связанных с национальной охраной памятников. А именно: на территориях исторических поселений, достопримечательных мест и охранных зон объектов культурного наследия уже много лет — в полном соответствии с законом — принимаются и утверждаются весьма изощренные градостроительные регламенты, где подробнейшим образом прописываются цвет, характер и материал облицовки стен, облик крыш и цоколей, форма окон и дверей, допустимость сооружения мансард или обустройства подкровельных пространств и бог весть что еще, что способны придумать мастера архитектуры. В общем, целый арсенал для сохранения сложившегося исторического облика.

Один из видных российских реставраторов, весьма активно участвующий в разработке нормативных документов сферы сохранения культурного наследия, так и сказал мне — не понимаю, зачем Минстрой это предлагает, ведь все это и сегодня применяется. А если не применяется, то это вопрос не качества законодательства, а качества его исполнителей.

Но мне кажется, что я понимаю. Беда ведь «всего лишь» в том, что огромное число российских памятников архитектуры, в том числе и самых прославленных, не имеет никаких утвержденных зон охраны, а в тех, что утверждены 20 и более лет назад, как в Москве, никакие градостроительные регламенты не разработаны и не прописаны. А если и разработаны и прописаны — опять же как в Москве для территории внутри Бульварного кольца,— то не утверждены, а положены под сукно, потому что без них строить сподручнее.

А в списке исторических поселений федерального значения у нас всего 44 города (и тут градрегламенты есть не у всех), хотя в списке исторических городов РСФСР в 1990 году было более 500.

Так что исходя из общеизвестного принципа: новое — это хорошо саботируемое старое, не исключено, что инициатива Минстроя, если ее не утопят в согласованиях, действительно поможет сохранению остатков исторического облика российских городов. Хотя бы потому что ПЗЗ, в отличие от зон охраны и исторических поселений, действуют повсеместно.

Нарушители Конвенции

Но с моей точки зрения, этого мало. Нужно вернуть простую законодательную норму, которая действовала в России до середины 2000-х и была записана в том же самом Градостроительном кодексе: все проекты нового строительства и реконструкции в охранных зонах объектов культурного наследия должны проходить согласование в органах охраны памятников.

Пятнадцать лет назад эту норму из Кодекса вычеркнули, видимо, чтобы в очередной раз облегчить застройщикам жизнь, и охрана памятников получила законное право сохранять олимпийское спокойствие при виде любых градостроительных безобразий, если только они не затрагивают непосредственно объекты культурного наследия.

Вот с этим непротивлением злу насилием давно пора заканчивать. В конце концов, к контролю госорганов за охранными зонами памятников нас обязывает международная Конвенция об охране архитектурного наследия Европы, к которой Россия присоединилась еще в 1990 году. Она гласит: «Каждая Сторона обязуется принять, если она еще не сделала этого, законы, которые требуют представления в компетентный орган власти любого плана в отношении сноса или перестройки памятников, которые уже находятся под охраной или в отношении которых были установлены процедуры охраны, а также любого плана, затрагивающего прилегающие к ним территории».

Ко всему прочему — если кто-то кое-где у нас порой согласует что-то не то — будет с кого спросить.



https://www.kommersant.ru/doc/4433194

завтрак аристократа

Арсений Замостьянов Эстетика Тона 01.07.2020.

Главный зодчий железных дорог создал уникальный архитектурный стиль


Эстетика Тона
Под дебаркадером Николаевского вокзала в Санкт-Петербурге, 1851 год















«Стоял у истоков железных дорог в России» – так мы говорим об инженерах, о правительственных управленцах, об экономистах. Так мы говорим о царе Николае I. И совершенно справедливо. Так можно сказать и о первых путевых рабочих, строителях, которым посочувствовал поэт Николай Некрасов в хрестоматийном стихотворении под названием «Железная дорога».

Всё это верно. Но мы часто забываем, что железная дорога – это не только чугунка, не только пути, но и вокзалы, пристанционные дома, мосты – то есть по большому счёту архитектура. И если говорить о главном железнодорожном зодчем России в XIX веке, наверное, неоспоримой будет фигура Константина Андреевича Тона (1794–1881) – пожалуй, самого плодовитого архитектора времён Николая I, который создал собственный стиль, часто называемый «русско-византийским». К сожалению, мы редко его вспоминаем, говоря о становлении железнодорожного дела в России, хотя для многих из нас именно с его зданий и интерьеров начиналось первое путешествие в поезде. А уж если вспомнить, для скольких поколений русских людей тоновские вокзалы стали «вратами» в мир скорости, комфорта и современной техники, в мир, которым предстала для русских людей 1840-х железная дорога…

Он родился в Петербурге, в давно обрусевшей немецкой семье. Подростком был принят в воспитанники Императорской академии художеств и архитектурному искусству учился у знаменитого зодчего Андрея Воронихина, который считается создателем русского ампира – стиля гармоничного и строгого. От воронихинской эстетики один шаг до классической античности. И Тон всерь­ёз увлёкся архитектурными древностями Рима и Эллады, много путешествовал и даже получил регалии Римской археологической академии. Он известен как творец таких эпохальных сооружений, как московский храм Христа Спасителя, Большой Кремлёвский дворец и Оружейная палата, как Екатерининский собор в Царском Селе и, увы, несохранившаяся пятиглавая Благовещенская церковь в Санкт-Петербурге… Но нас интересует «железнодорожная страница» в долгом и блистательном послужном списке зодчего.

30-Konstantin_Thon_1820-th.jpg

Портрет  Константина Тона, художник  Карл Брюллов

Строить Петербургский вокзал в Москве намеревались сначала на Тверской заставе, потом в районе нынешней Трубной площади, но в конце концов выбрали для этой цели Каланчёвский пустырь. В архитектурном конкурсе участвовали Александр Брюллов (брат знаменитого художника), академик Николай Ефимов и Константин Тон. В январе 1844 года утверждён был именно его проект: императору зарисовки Тона приглянулись – и началось строительство. Такой же вокзал возводили в Петербурге – на новой Знаменской площади, к проектированию которой приложил руку сам император. Тон применил в своём проекте мотивы ратушей западноевропейских городов. Кульминация главного корпуса – башня с часами, которые расположены над парадным входом в вокзальное здание. В начале 1850-х в Петербурге уже стоял новенький, с иголочки, Московский вокзал, а в Москве, на Каланчёвке, – Санкт-Петербургский.

Строительство проходило не гладко. Отвечал за него министр путей сообщения Пётр Клейнмихель. Они с Тоном не нашли общего языка. Два русских немца до бесконечности спорили о кирпичной кладке. Какой ей быть – с тонкими швами, как желал министр, или с более основательными, как предлагал Тон, опасавшийся за сохранность здания во время вибрации при отправлении поездов… В конце концов обиженный Тон отстранился от строительства. Продолжил его курировать по чертежам Тона архитектор Рудольф Желязевич – менее маститый, зато более сговорчивый. Но славу автора вокзалов, интерьеры которых напоминали царские чертоги, заслуженно пожинал Тон.

Два вокзала-близнеца (хотя питерский чуть шире, чуть больше) выглядят удивительно уютно, по-домашнему. В таких домах хочется побывать в гостях. Как необходим этот ампирный уют тысячам пассажиров, спешащим к поезду или ожидающим его прибытия… Встречающим, провожающим, да и просто проходящим мимо вокзала ласкают взор эти гармоничные очертания.

Эти вокзалы не раз расширялись и переустраивались, но их архитектурный облик, заданный Тоном, остался неизменным. Это классика, привычная, всеми любимая и потому неприкосновенная. Есть в наших столицах вокзалы и понаряднее, и пограндиознее. В их замысловатых чертах отразились архитектурные искания разных времён. Но эталон, изначальный образец всё-таки создал Тон в николаевские времена. Такова история русских железных дорог – и имя первого зодчего в её скрижали вписано навечно…

Кроме этих двух знаменитых вокзалов Тон построил здание Кругового депо Николаевской железной дороги в Москве и корпуса деревянного Царскосельского вокзала в Петербурге (в наше время на месте этой постройки красуется Витебский вокзал). Именно от его перрона в октябре 1837 года отошёл первый в России поезд из Санкт-Петербурга в Царское Село. Самый первый поезд! А в здании кругового депо в наше время располагается книжный клуб. Этот комплекс зданий, глубоко продуманный Тоном, к сожалению, сохранился не полностью. Там располагались мастерские – и мелкие, и огромные. 20 паровозных гнёзд! Тон был убеждён, что и такое – рабочее по сути – здание должно выглядеть парадно. Ведь железная дорога в XIX веке воспринималась как чудо. Обыденная архитектура здесь не годится…

Тон безошибочно ощущал сущность вокзалов – и, как художник, выразил её в силуэтах своих зданий. Вокзальные корпуса должны быть одновременно деловитыми, торжественными и праздничными. Всё это есть в воплощённом железнодорожном каноне Тона. Он создавал эстетику наших железных дорог. Его работы надолго определили стиль русской железнодорожной архитектуры: практичный и в то же время нарядный. Своеобразную эстетику, в которой ренессансные мотивы сочетались с древнерусскими узорами.

В 1855 году, после смерти императора Николая I, оба вокзала, как и железная дорога, которая их соединяет, получили имя монарха. Тона он любил и понимал, как никто другой. В наше время на фасадах Ленинградского вокзала в Москве и Московского в Санкт-Петербурге установлены памятные доски в честь замечательного зодчего. Даже сейчас в архитектуре современных вокзалов нетрудно разглядеть отзвуки творчества Константина Тона. Башенки, часы в центре композиции – теперь это навсегда вокзальная классика. Так и должно быть: ведь традиция для зодчих – это основа основ. Как фундамент – для здания. А Тон был первым русским железнодорожным архитектором – а это великая честь и память на века.




https://lgz.ru/article/-27-6743-01-07-2020/estetika-tona/

завтрак аристократа

А.Генис из книги "Уроки чтения. Камасутра книжника" - 5

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/1947132.html и далее в архиве






8. Летнее чтиво



Приключенческие романы – самые важные в жизни, ибо с них она начинается. В какой-то момент – у кого рано, у кого поздно – приходит момент счастливый, как потеря невинности: мы учимся читать. Не складывать буквы и наслаждаться результатом. Этого, конечно, может не произойти, но тогда это – трагедия: заменить книгу нечем. Она – будни счастья, а не его праздники, которыми нас награждает любовь, музыка и горы.

С какой книги все начнется, почти все равно, лишь бы не “Ленин и Жучка”. Раньше первым был Жюль Верн, или Майн Рид, или Джек Лондон. Теперь, надо полагать, “Гарри Поттер”. Но именно потому, что приключенческий роман безнадежно устарел, его надо учиться читать заново – как памятник литературы и жизни.

Когда семейная библиотека вместе с нами переехала в Новый Свет, мы поделили ее на три части. Родителям достались подписные издания, за которыми они стояли ночами еще при Сталине: Бальзак, Мопассан, Гюго. Мне – то, без чего я обходился в России, но не мог себе представить жизни в Америке – Писарев, Герцен, полный Белинский. Мой спортивный брат удовлетворился чем попроще —Конан-Дойль, Стивенсон, Хаггард. Хорошо еще, что живем рядом, потому что именно их книги я одалживаю чаще всего. Если раньше они помогали от двоек, то теперь – от старости. За полвека я многое выучил наизусть, но все равно читаю знакомое, чтобы вернуться в детство – свое и Запада.

Расцвет приключенческого романа приходится на лето нашей истории. Между ужасами Французской революции и кошмаром Первой мировой войны родилась цивилизация, вполне довольная собой. Великим, как Толстой и Достоевский, писателям она все равно не нравилась, но малым была в самый раз. Приключенческий жанр – эпос Нового времени, которое он, жанр, принимал без сомнений – как Гомер.

Разделив, словно шахматы, мир на черных и белых, приключенческий роман вдохновлялся сейчас уже забытой цивилизаторской миссией. Пафос порядка одушевлял эти книги, но неотразимыми их делали детали.

Приключенческий стиль, как поэзия акмеистов, любит конкретное. Избегая метафор, автор тем не менее редко оставит слово без экзотического прилагательного: бурский кисет для табака, сделанный из шкуры сабельной антилопы. “Копи царя Соломона” и в других отношениях – эталон жанра. Хаггард служил в Трансваале, поэтому он знал, что писал, и сумел создать безупречный персонаж – маленького человека из большой Африки. Аллан Квотермейн не вышел ростом, избегает риска, чужд изящной словесности. Героем и писателем он становится вопреки, и в этом – достоинство как приключений, так и их описаний. Это – проза без дураков. Она перевозит нас из одной сцены в другую быстро и верно – как в кино, которого тогда еще не было. Не теряя слов даром, рассказчик не забывает и себе отдать должное, но в той нарочито скупой манере, которая так идет исландским сагам и голливудским вестернам:

Двадцать лет спустя (а это долгий срок, господа, так как охота на слонов – опасное ремесло и редко кому удается прожить столько времени) – так вот двадцать лет спустя я услышал нечто более определенное о горах Сулеймана.



     Вставив свою профессию в скобки, Квотермейн сказал о ней больше, чем мог. Точность ведь всегда говорит вскользь, и я никогда не пропущу несписанной детали. У того же Хаггарда голодающему зулусу приходится есть собранный у ручья кресс-салат:

Прикончив все, Машуне объявил, что живот его полон дрянью, которая холодит внутренности, как “снег на горе”.



   Зулусы, – коротко объясняет автор, – не любят растительной пищи.

Уже ради этого стоит читать старые приключенческие романы. В них чувствуется прикосновение странной и непридуманной жизни. Для меня экзотика – это литература, выросшая до осязания.

* * *


Чужая жизнь – потемки, и об этом – “Сердце тьмы”. Конрад, впрочем, не писал приключенческих романов, он дал им обоснование.

Строго говоря, от приключенческого жанра у Конрада осталась только Африка. Цивилизация пробирается в ее недра, чтобы рассеять тьму и внедрить прогресс – каким бы причудливым он ни представлялся:

Однажды нам повстречался белый человек в расстегнутом форменном кителе, парень очень гостеприимный и веселый, чтобы не сказать – пьяный. Он объявил, что следит за ремонтом дорог. Не могу сказать, чтобы я видел хоть какую-нибудь дорогу или какой-нибудь ремонт, но, пройдя три мили, я буквально наткнулся на тело пожилого негра, убитого пулей, попавшей ему в лоб; быть может, это и свидетельствовало о мерах, предпринятых для улучшения дорог.



     Конрад, однако, не просто жалеет дикарей, но и видит в них свое, точнее – британское, прошлое. В прологе рассказчика посещает видение:

И здесь тоже был один из мрачных уголков земли, – сказал вдруг Марлоу. – Представьте себе молодого римлянина. Он высадился среди болот, шел через леса и на какой-нибудь стоянке в глубине страны почувствовал, как глушь смыкается вокруг него, ощутил биение таинственной жизни в лесу, в джунглях, в сердцах дикарей.



    Цена цивилизации – чудовищна, но другого выхода нет, ибо история ведет в одну сторону. Эта подспудная тема превращает приключенческую прозу в колониальную. Оправдать ее может лишь утраченная вера в себя давно пристыженного Запада. Его, пишет Конрад, искупает только идея, на которую он опирается, – не сентиментальное притворство, но идея.

Эту идею называли “бремя белого человека”. На всю империю, причем не только Британскую, одному Киплингу хватило таланта, чтобы убедить в ней читателя. Сегодня даже индийцы считают “Кима” лучшим романом об их стране. Остальные от Киплинга о ней и услышали – в детстве, когда нам впервые читают “Маугли”.

* * *


В “Книге джунглей” колониальная история упрощена до мифа и утрирована до сказки. Человеческий детеныш заброшен в мир его меньших братьев. Лишенный клыков, зубов, хвоста и шерсти, он улыбается волкам потому, что ничего не боится. Даже голый, как лягушка, от которой он получил свое имя, Маугли – венец творения. Он стоит буйвола, заплаченного Багирой, ибо за ним великое будущее подлинного хозяина джунглей.

Поскольку сам Киплинг видел их, как и мы, лишь на картинках, он вообразил джунгли первобытным лесом, жестоким – ветхозаветным – Эдемом. Здесь убивают, чтобы есть, знают цену мести и презирают силу без чести. Современники Киплинга считали тигра Шерхана Гитлером, а шакала Табаки – Муссолини. Но, несмотря на них, джунгли – разумно устроенная утопия, в которой царит рациональный, как у Платона, Закон, никогда не приказывающий чего-либо беспричинно. Он, например, позволяет зверям есть человека, только когда зверь убивает его, желая показать своим детям, как это надо делать.

Маугли принимает Закон без возражений, как условие выживания в джунглях. Он учился в их школе, пока все для мальчика стало так же важно и понятно, как конторская работа для дельца. (Для Киплинга делец – это хорошо, это – рыцарь колоний. Не зря автор “Департаментских песен” стал первым поэтом, сумевшим переложить в стихи черновую работу цивилизации: Шестьдесят процентов, не меньше, приносил мне прокатный вал./Шестьдесят процентов с браковкой, вдвое больше, чем дало б литье.) Освоив вместо бухгалтерии звериный язык, Маугли каждому встречному говорит мы одной крови, но это – неправда. Сам он принадлежит к высшей – человеческой – расе, поэтому ни один зверь не может вынести человеческого взгляда. Придя, как англичане, в чужой мир, Маугли покорил его, как мечтал Киплинг, – умом и лаской. Уважая прежний порядок, Маугли подмял его под себя, заменив вожака волчьей стаи. Благодаря ему старое и новое в джунглях слилось в гармонию, исключенным из которой оказалось лишь загадочное на первый взгляд племя бандерлогов. В джунглях, где у всех, даже кобр, есть свое законное место, обезьяны – изгои. О них не говорят в приличном зверином обществе:

Обезьяны – отверженные. Они называют себя великим народом, готовым свершить великие дела в джунглях, но падает орех, им делается смешно, и они всё забывают.



     Бандерлоги – пародия природы, карикатура на людей, они – полудикари, фальшивые наследники, бездумно живущие в руинах чужого города и самонадеянно считающие его своим:

Обезьяны часто садились кружками в зале совета короля, чесались, отыскивали блох и притворялись людьми. Иногда же то вбегали в дома без крыш, то выбегали из них, складывали куда-нибудь куски штукатурки и старые кирпичи, тотчас же забывая, куда спрятали их.



    Примерно так Киплинг представлял себе постколониальный мир, из которого вычли его и Маугли.

* * *


Исторические романы читают, чтобы погрузиться в ушедшую эпоху, приключенческие – чтобы ее подслушать. Я уже говорил, что не читаю книг без карты, но для приключенческих романов нужен еще и прежний глобус. Как тот, что я нашел на блошином рынке в Англии, хочется думать, у отставного полковника. Алой краской империи на нем помечены все двести владений, исключая, конечно, самое знаменитое – Соединенные Штаты. Допотопная вечность, запертая в глобусе, помечена 1905 годом. Хорошо, хоть земля – круглая. Бледный, как глаза северян, Мировой океан перерезают пунктиры пароходных трасс. В Старом Свете они густеют у Суэца, в Новом – вокруг мыса Горн (Панамский канал еще не прорыли). В пустынях намечены караванные пути: Тимбукту – Триполи. И в каждом краю – колониальный прейскурант: индиго, финики, шали, чай, рабы, перья страуса.

Приключенческий роман не пережил этого глобуса. Он не может существовать в эпоху сомнений и политической корректности. На нашу долю остались безжизненные стилизации – бандерлоги жанра. Имитируя активность, они заставляют читателя переворачивать страницы, но в новых приключениях нет того, что вдохновляло старые империи, – колониального подтекста. Пафос империи сгинул вместе с ней в тот летний мир, над которым никогда не заходило солнце.



9. Говоря о боге



Рецензируя книгу “Мысли мистера Фитцпатрика о Боге”, Честертон заметил, что куда интереснее было бы прочесть “Мысли Бога о Фитцпатрике”.

С этим трудно спорить, потому что про Бога и писать-то нечего. Ведь о Нем, том единственном, с большой буквы, в сущности, ничего не известно: Он – по ту сторону бытия. Поскольку Бог вечен, у Него нет биографии. Поскольку Он всюду, у Него нет дома. Поскольку Он – один, у Него нет семьи (о Сыне пока промолчим). Поскольку Бог заведомо больше наших о Нем представлений (не говоря уже об опыте), все, что мы знаем о божественном, – человеческое.

Но если о Боге нельзя написать, то можно прочитать. Мы можем Его вчитать в каждый текст и вычитать из любого – как это делали герои Сэлинджера:

Они иногда ищут творца в самых немыслимых и неподходящих местах. Например, в радиорекламе, в газетах, в испорченном счетчике такси. Словом, буквально где попало, но как будто всегда с полным успехом.



    Такой тактике не может помешать даже отсутствие Бога. Если Его для автора нет, то мы хотим знать – почему и не успокоимся, пока книга не объяснит нам зияние на самом интересном месте. Ведь у литературы, да и у человека, нет более увлекательного занятия, чем выбраться из себя и познакомиться с непознаваемым. Даже ничего не зная о потустороннем, мы им обязательно пользуемся. Как топор под корабельным компасом, оно меняет маршрут и упраздняет карты. Не удивительно, что, стремясь к недоступному, а может, и несуществующему знанию, мы надеемся найти в книгах то, с чем не справились в жизни.

Зря, конечно. Всё, что можно, нам уже сказали, но те, кто знают наверняка, всегда внушают сомнения. Казалось бы, проще всего про Бога прочесть там, где положено, но мне это никогда не удавалось. В университете я хуже всего успевал по научному атеизму, но только потому, что в программе не было Закона Божьего. Бог, как секс, избегает прямого слова, зато каждая страница, включая эротическую (“Песнь песней”), выигрывает, если говорит о Нем всегда и экивоками.

Как это делал Кафка. Он создал канон агностика, на котором я ращу свои сомнения с пятого класса. Я помню тот день, когда отец вернулся с добычей – пухлый черный том с рассказами и “Процессом”. В 1965-м достать Кафку было труднее, чем путевку за границу. Хотя мы еще не знали, что это одно и то же, аура тайны и ореол запрета внушали трепет, и я ахнул, когда отец размашисто расписался на 17-й странице, предназначенной, объяснил он, для библиотечного штемпеля. С тех пор он, может, Кафку и не раскрывал, но уж точно с ним не расставался. Ко мне этот фетиш старого – книжного – времени перешел по наследству, и теперь том стоит рядом с остальными.

Сейчас купить Кафку – не фокус, фокус – всегда – разобраться. Впрочем, если судить по тому, сколько книг о нем написали, это не так трудно. Как всякая притча, текст Кафки плодотворен для толкований. Говорится одно, подразумевается другое. Сложности начинаются с того, что мы не совсем понимаем не только второго, но и первого. Стоит нам увериться в правоте своей интерпретации, как из нее выворачивается автор.

При советской власти читателю было проще: “Мы рождены, – как сказал Бахчанян, – чтоб Кафку сделать былью”. Я знал этот афоризм задолго до того, как подружился с его автором. Тогда все думали, что Кафка писал про нас. Это был хорошо знакомый мир бездушной конторы, которая требовала выполнять известные только ей правила.

Накануне кончины СССР я приехал в Москву. В очереди к таможеннику стояли двое американцев – новичок и бывалый. Первый подошел слишком близко к окошку, и на него накричали.

– Почему, – спросил он, – не нарисовать черту на полу, чтобы знать, где можно стоять, а где нельзя?

– До тех пор, пока эта черта в голове чиновников, – сказал второй, – в их власти решать, кто виновен, а кто нет.

У Кафки об этом так: Чрезвычайно мучительно, когда тобой управляют по законам, которых ты не знаешь.

Чего мы (и уж точно – я) не понимали, так это то, что Кафка не считал ситуацию исправимой или хотя бы неправильной. Он не бунтовал против мира, он хотел понять, что тот пытается ему сказать – жизнью, смертью, болезнью, войной и любовью: В борьбе человека с миром ты должен быть на стороне мира. Сперва в этой дуэли Кафка отводил себе роль секунданта, но потом встал на сторону противника.

Лишь приняв его выбор, мы готовы приступить к чтению книги, в которой рассказывается о Боге столько, сколько мы можем вынести.

Замок, – сказал Оден, – наша Божественная комедия.

* * *


К. направляется в Деревню, чтобы наняться на службу к герцогу Вествесту, живущему в Замке. Но, хотя он и принят на работу, приступить к ней он так и не сумел. Все остальное – интриги К., пытающегося приблизиться к Замку и снискать его расположение. В процессе он знакомится с жителями Деревни и служащими Замка, попасть в который не помогли ему ни первые, ни вторые.

В пересказе заметнее, чем в романе, несуразица предприятия. Описывая перипетии чрезвычайно точно и подробно, Кафка опускает главное – мотивы. Мы не знаем, ни зачем К. нужен Замок, ни зачем Замку нужен К. Их взаимоотношения – исходная данность, которую нельзя оспорить, поэтому нам остается выяснять подробности: кто такой К. и что такое Замок?

К. – землемер. Как Адам, он не владеет землей, как Фауст, он ее измеряет. Ученый и чиновник, К. выше деревенских жителей, их трудов, забот и суеверий. К. образован, умен, понятлив, эгоистичен, эгоцентричен и прагматичен. Он обуреваем карьерой, люди для него – пешки в игре, и к цели – хоть и неясной – К. идет, не гнушаясь обманом, соблазном, предательством. К. тщеславен, спесив и мнителен, он – как мы, а интеллигент себе ведь никогда не нравится.

Хуже, что мы видим Замок его глазами и знаем столько, сколько знает он. А этого явно недостаточно. Вы находитесь в ужасающем неведении насчет наших здешних дел, – говорят ему в Деревне, ибо К. описывает Замок в единственно доступной ему системе понятий. Приняв христианство, европейские язычники не могли признать Бога ни кем иным, как царем. Поэтому они даже на кресте писали Христа в царских одеждах. К. – герой нашего времени, поэтому высшую силу он изображает бюрократическим аппаратом.

Не удивительно, что Замок отвращает. Но если он враждебен человеку, то почему никто, кроме К., не жалуется? И почему он сам к нему так стремится? В отличие от К. Деревня не задает Замку вопросов. Она знает то, чего ему не дано, и это знание нельзя передать. К нему можно только прийти самому. Но если из Замка в Деревню идет много дорог, то в Замок – ни одной: Чем пристальнее К. всматривался туда, тем меньше видел и тем глубже все тонуло в темноте.

Замок – это, конечно, Небеса. Точнее, как у Данте, – вся зона сверхъестественного, потустороннего, метафизического. Поскольку неземное мы можем понять лишь по аналогии с людским, то Кафка снабжает высшую власть иерархией. Ее Кафка выписывал с той скрупулезной тщательностью, которая так веселила друзей, когда автор читал им главы романа. Их смех отнюдь не обижал Кафку.

“Его глаза улыбались, – вспоминал Феликс Вельч, близкий друг писателя, – юмор пронизывал его речь. Он чувствовался во всех его замечаниях, во всех суждениях”.

Мы не привыкли считать книги Кафки смешными, но другие читатели, например Томас Манн, читали их именно так. В определенном смысле “Замок” – действительно божественная комедия, полная сатиры и самоиронии. Кафка смеется над собой, над нами, над К., который способен описать высшую реальность только через низшую и привычную.

Служебная лестница в “Замке” начинается послушными мирянами, среди которых выделяются праведники-спасатели из пожарной охраны. Потом идут слуги чиновников, которых мы называем священниками. Поделив жизнь между Замком и Деревней, они наверху ведут себя не так, как внизу, ибо законы Замка в Деревне уже неприменимы. Выше слуг – бесконечная череда чиновников-ангелов, среди которых немало падших – уж слишком часто они хромают, как положено бесам.

Пирамиду венчает Бог, но как раз Его Кафка упоминает лишь на первой странице романа. Больше мы с графом Вествестом не встречаемся. И, как говорит самая радикальная – ницшеанская – трактовка романа, понятно – почему: Бог умер. Поэтому Замок, каким его впервые увидел К., не давал о себе знать ни малейшим проблеском света. Поэтому стаи ворон кружились над башней. Поэтому Замок никому из приезжих не нравится, да и местные живут бедно, уныло, в снегу.

Смерть Бога, однако, не прекратила деятельность его аппарата. Замок – вроде города Петербурга посреди Ленинградской области: прежняя власть умерла, но из столицы до провинции эта весть еще не дошла. Да и принять ее непросто. Бог не может умереть. Он может отвернуться, устраниться, замолчать, ограничившись, как Его уговаривало Просвещение, творением, и оставить его последствия на произвол нашей нелегкой судьбы. Мы не знаем, почему это случилось, а Кафка знает и объясняет беду.

Причины катастрофы раскрывает вставной, с точки зрения К., но центральный для истории Деревни эпизод с Амалией. Она отвергла притязания Замка на свою честь и оскорбила посланца, принесшего ей благую весть. Отказавшись от связи с Замком, Амалия отвергла долю Девы Марии, не приняла ее мученическую судьбу, не подчинилась высшему замыслу Замка о Деревне и тем остановила божественную историю, лишив ее ключевого события. Страшным наказанием Амалии стало молчание Замка и месть сельчан, оставшихся без благодати.

К., озабоченный своей торговлей с Замком, не может оценить трагедию мира, упустившего шанс спасения. Но Кафка, остро ощущая глубину нашего падения, считал его расплатой за непринесенную жертву.

Наверное, мы, – говорил он, – самоубийственные мысли, рождающиеся в голове Бога.



    Можно ли узнать от Кафки о Боге больше, чем мы знали до того, как его прочли?

Конечно! Но не потому, что Кафка множит богословские гипотезы, меняет устоявшиеся трактовки, обновляет теологический язык и дает вечному актуальные имена и клички. Главное у Кафки – провокация истины. Он вопрошает ее, надеясь вырвать у мира столько правды, сколько тот способен ему раскрыть.

Вы мир гладите, – сказал он молодому писателю, – вместо того, чтобы хватать его.

* * *


Как все честные авторы, Кафка писал только о том, чего не знал, чтобы узнать – столько, сколько удастся углядеть и набросать. Я так хотел бы уметь рисовать, – говорил он своему юному поклоннику. – Я все время это делаю, но получаются какие-то иероглифы, которые потом и сам не могу расшифровать.

Кафка обрисовывал свои видения, перенося их и в прозу. Физическая наглядность проявляется в каждом движении его героев – правдивы в них только жесты, противостоящие общей неопределенности смысла. Это потому, что Кафка торопился схватить, а не понять увиденное – что ставит предел аллегории. Кафка поддается толкованию, но лишь до той границы, за которой слово, ситуация, картинка или персонаж замыкаются и противоречат себе, как это часто бывает в жизни и всегда в снах. В них – рецепт. Не поскупившись здоровьем, Кафка наладил трубопровод из подсознания к бумаге. Следует писать, – говорил он, – продвигаясь во тьму, как в туннеле. И читать его надо так, как он писал – ночью, когда сном объят лишь поверхностный слой моего существа, когда яркие сны не дают мне заснуть. Притчи Кафки – его “яркие сны”, и, если впустить их в тот зазор, где реальность истончается до марли, они прорастают в обход сознания.

Про Бога нельзя написать, но можно прочитать – чтобы научиться формулировать вопросы. Скажем, “Есть ли Бог?” – это дневной вопрос, ответ на который меняет меньше, чем мы думаем или боимся. Но ночью, в самый темный час, нас огорошивают другие вопросы: чего, собственно, мы хотим от Бога? И, что еще страшнее, чего Он хочет от нас?



http://flibustahezeous3.onion/b/335673/read#t9

завтрак аристократа

Александр Попов из книги "Два Петербурга. Мистический путеводитель" - 33

ПРИЗРАКИ НОВОГО ВРЕМЕНИ



Тень старухи на 19-й линии





На Васильевском острове, на 19-й линии, в доме 12 обитает призрак старухи. Это привидение довольно молодое, и сообщения о нем появились уже в наше время, не далее как лет 15 назад. Говорят, его можно увидеть в окнах третьего этажа над серым флигелем в левом углу двора. Старуха худа, высока ростом и одета в нарядное бальное платье. Ее длинные волосы распущены и лежат по плечам. Когда этот призрак появляется и кому себя показывает – сказать сложно.



Горнопроходчик Шубин

Горнопроходчик Шубин – призрак петербургского метро. Метростроители утверждают, что когда работы прекращаются, и в строящемся тоннеле наступает тишина, то слышно, как Шубин, некогда погибший под обвалом, ходит за земляными стенами, вздыхает и кашляет.

Откуда появился этот призрак – никто не помнит. Но многие считают, что Шубин погиб очень давно, еще до революции, и его призрак был известен всем поколениям петербургских и ленинградских рабочих, что-либо делавших на глубине.



Призрак Мариинского дворца



Пожалуй, появлявшийся в Мариинском дворце (Исаакиевская пл., 6) призрак стал последним призраком, обнаружившимся в Санкт-Петербурге. Широкую известность он получил после того, как депутаты петербургского ЗакСа, проводящие тут свои заседания, в 2009 году решили его изгнать.

* * *


Дворец был построен в 1839–1844 годах, а с 1845 года стал официальной резиденцией князей Лейхтенбергских в Санкт-Петербурге и был назван в честь дочери Николая I Марии Николаевны. Это был свадебный подарок государя.

Мария Николаевна прожила во дворце всю жизнь, и в 1884 году он был выкуплен в казну, что помогло ее сыновьям расплатиться с долгами. С 1885 года здесь размещался Государственный совет Российской империи и Комитет министров Российской империи. 2 апреля 1902 года в вестибюле дворца боевиком-эсером С. В. Балмашевым был смертельно ранен министр внутренних дел Д. С. Сипягин.

По легенде, наследник Николай Александрович предлагал дворец балерине Кшесинской, но она отказалась, заметив, что два императора уже повернулись к нему спиной, и она не хочет, чтобы то же самое сделал и третий (памятники Николаю I и Петру I, ив самом деле, стоят к Мариинскому спиной).

После Февральской революции 1917 года Мариинский дворец заняло Временное правительство России, проработавшее здесь до июня. После Октября 1917 года здесь находился Народный комиссариат имуществ и Высший совет народного хозяйства, а после переезда столицы в Москву Мариинский отдали под казармы.

Затем здесь квартировали различные совучреждения и даже как-то было общежитие на тысячу коек. Но в 1945 году во дворец въехал Ленсовет, и с тех пор здесь заседают депутаты.

* * *


Полупрозрачный силуэт женщины, как утверждали депутаты, одетой в платье начала XX века, появлялся в дождливую погоду за углом Галереи почетных граждан Петербурга, перед Помпейским коридором. Депутаты шептались, что как-то нашли в архивах сведения, что на месте появления призрака в 1903 году была убита некая женщина.

В несколько приемов, с помощью шаманов и экстрасенсов, призрак был изгнан.






СФИНКСЫ ПЕТЕРБУРГА





В греческой мифологии сфинкс считается порождением хтонических чудовищ Тифона и Ехидны. Это чудовище с телом льва, крыльями птицы и женской головой. В Греции сфинкс был женского рода. Она была подослана к Фивам Герой в наказание за преступление фиванского царя Лая. Подстерегая путников, Сфинкс задавала им загадку и убивала всех, кто не мог ответить.

Загадка была такая: «Кто имеет четыре ноги утром, две днем, три вечером и бывает самым слабым, когда имеет больше всего ног?» Эдип разгадал загадку Сфинкса, и она бросилась с вершины горы в пропасть. Ответ прост: это человек, который в детстве ползает, в расцвете сил ходит на двух ногах, а в старости опирается на трость.

Некоторые исследователи считали, что греки заимствовали сфинксов у египтян. Если это и так, то египетское слово для обозначения этого мистического существа нам неизвестно. Средневековые арабы именовали египетских сфинксов, и в частности Большого Сфинкса, – «отцом ужаса».

Многие вполне романтично считали, что доставленные в Петербург из Египта сфинксы охраняют город от наводнений. Но забывали при этом истинное предназначение сфинксов: те всегда охраняют могилы…

* * *


Первыми в Петербурге появились так называемые «строгановские» сфинксы. В 1796 году на пристани дачи графа Строганова появились два кентавра и два гранитных сфинкса. Позже скульптуры переехали к дворцу графа на Невском проспекте, 17.





Затем сфинксы появились напротив дачи Безбородко, на нынешней Свердловской набережной, дом 40. Они охраняли источник с целебной водой у пристани. В годы Великой Отечественной пристань была разрушена, но в 1959 году сфинксов воссоздали, уже по образцу строгановских.

Но самые знаменитые петербургские сфинксы стоят на Университетской набережной перед зданием Академии художеств.

Они высечены из сиенита – магматической горной породы, а вес каждого составляет около 23 тонн. В своей прежней жизни они охраняли вход в храм фараона Аменхотепа III, и их лица являются портретными изображениями этого фараона. Возраст этих сфинксов – около 3500 лет. Короны на их головах обозначают, что Аменхотеп III был правителем двух царств – Верхнего и Нижнего Египта. У сфинксов отбиты подбородки и покрывавшие их накладные бороды. На лице одного сфинкса шрам от лопнувшего каната: при погрузке в Египте на корабль он порвал тросы и упал, разбив в щепки мачту и борт корабля.

Появлением этих сфинксов Петербург обязан А. Н. Муравьеву, который в 1830 году, совершая паломничество по святым местам, увидел их в Александрии, куда те были привезены для продажи, и загорелся идеей их покупки. Он написал об этом российскому послу, тот переслал письмо Николаю I, а тот переадресовал послание в Академию художеств.

Правда, когда покупку одобрили, сфинксы уже были проданы Франции. Но там произошла революция, французам стало не до египетских древностей, и сфинксы все-таки в 1832 году приехали в Петербург.

В 1834 году по проекту Константина Тона была построена пристань, и сфинксы заняли свое нынешнее место.

Надписи на сфинксах представляют полное титулярное имя фараона Аменхотепа III, воплощенного бога на земле: «Да живет Гор, Могучий телец, воссиявший в правде, установивший законы, успокоивший обе земли. Золотой Гор, телец царей, покоритель девяти луков. Царь Верхнего и Нижнего Египта, владыка обеих земель Небмаатра, отпрыск Ра. Сын Ра, любимый его Аменхотеп – властитель Фив, образ Ра перед обеими Землями. Гор – добрый владыка вечности, которому даны жизнь, постоянство, счастье, здоровье».

* * *


Согласно петербургской легенде, в течение дня выражение лица у сфинксов меняется. Утром они спокойны, днем безразличны, а вечером злы и жестоки. Говорят, что того, кто увидит, как изменяется лицо сфинкса, ожидает безумие.

Также считается, что эти сфинксы могут исполнять желание прикоснувшихся к ним, а студентам они помогают сдать экзамен.

* * *


Еще одни сфинксы стоят на Египетском мосту через Фонтанку. Строительство моста было окончено в 1826 году, и его украсили скульптурами Павла Соколова. Египетский мост называли «поющим». «Петербургская газета» 18 января 1901 года пророчествовала: «Поющий мост. Оказывается, что и такой есть в Петербурге. Это Египетский. Он, как известно, цепной системы, и когда вы едете по нему, то его цепи издают самые разнообразные заунывные звуки. Не поет ли уже он себе погребальную песню?»

20 января 1905 года, когда через мост проходил кавалерийский эскадрон, а навстречу ему двигались 11 саней с возницами, мост рухнул. В воде не оказались лишь два всадника и три лошади. Газета «Новости дня» тогда писала: «Сегодня в 12 1/2 час. дня при следовании лейб-гвардии конного-гренадерского полка через Египетский цепной мост через Фонтанку, по направлению от Могилевской улицы к Ново-Петергофскому проспекту, в тот момент, когда головная часть полка уже подходила к противоположному берегу, мост обрушился.

Находившиеся впереди офицеры успели проскочить на берег, нижние же чины, в количестве двух взводов, шедшие в строй справа по 3 в ряд, вместе с лошадьми (упали) в воду.

Упали также в воду проезжавшие в обратную сторону один ломовой и четыре легковых извозчика без седоков и несколько пешеходов. Вся настилка моста вместе с перилами и скреплениями, разорвав цепи и сломав часть чугунной опоры, проломала лед и оказалась на дне реки. К 2-м часам дня люди и лошади были извлечены из воды. Пострадавшие были отправлены в ближайшие приемные покои и в лазарет Николаевского артиллерийского училища.

Серьезно пострадавших, по официальным сведениям, не оказалось. Из лошадей одна затонула, две были искалечены и, вытащенные на берег, пристрелены».

Через 50 лет был построен новый мост, уже совершенно другой конструкции. Но сфинксы остались прежние. В 1989 году один из сфинксов был сбит в воду машиной, но его извлекли из реки, отреставрировали и вернули на законное место.

* * *


Еще два сфинкса, точно такие же, как на Египетском мосту, украшают пристань недалеко от Каменноостровского моста через Малую Невку. Они были изготовлены как пробные и долгое время стояли во дворе обычного жилого дома.

Есть сфинксы и во дворе Горного института (Васильевский остров, 21-я линия, 2). Существует версия, что они отлиты в 1810–1814 годах по рисунку А. Н. Воронихина, строителя Горного института.

* * *


Уже в наше время на набережной Робеспьера, между домами 12 и 14, как раз напротив тюрьмы «Кресты», скульптор Михаил Шемякин установил мемориал «Жертвам политических репрессий» – тоже сфинксов. У этих скульптур два разных профиля: с одной стороны женский, обращенный к набережной, с другой – в профиле лишь голые кости черепа.