Category: дача

Category was added automatically. Read all entries about "дача".

завтрак аристократа

Наринэ Абгарян из книги "Всё о Манюне" - 9

Начало публикации см. https://zotych7.livejournal.com/3012806.html и далее в архиве





Глава 9. Манюня влюбилась, день второй, или Щедрые дары волхвов








     Шел второй день пребывания московских гостей на Тетисветыной даче. Весь вчерашний вечер Манюня провела в душевных терзаниях – ей было очень неудобно за свое грубое поведение перед Олегом.

– Какая муха меня укусила? – причитала она.

– Небось какая-нибудь зловредная муха, – подливала я масла в огонь.

– Это ты так обзываешься или утешаешь меня? – разозлилась Маня.

– А нечего было человеку грубить! – пошла в наступление я.

После небольшого кровопролитного совещания мы все-таки пришли к совместному решению, что Манюне надо обязательно просить прощения у Олега.

Потом мы какое-то время рыскали вокруг Тетисветыного дома, все придумывали, в какой бы форме ей извиниться, чтобы и глубину своего раскаяния показать, и не сильно ударить в грязь лицом.

– Нужно извиняться так, чтобы никто другой, кроме него, тебя не слышал, – инструктировала я. – Ты просто подкрадешься к нему и шепнешь: простите меня, пожалуйста, я так больше не буду.

– Этого мало, мне нужно попросить прощения и еще кое-чего ему сказать, – упорствовала Маня.

– Что ты ему хочешь еще сказать?

– Я пока сама не знаю.

– Тогда, может, ты брякнешь первое, что придет тебе в голову? Можешь просто сказать: «Какой сегодня день хороший извините меня пожалуйста я так больше не буду!»

– Давай мы еще чуток погуляем, прорепетировать надо! – Манька умоляюще посмотрела на меня.

Ладно, гуляем дальше.

Наматываем круги, репетируем вслух извинения, мозолим глаза соседу дяде Грише, который уже с явным подозрением выглядывает из-за своего забора, беспокоясь, чего эти мы так упорно метим территорию по периметру Тетисветыного дома.

Каждый раз, равняясь с ним, мы важно здороваемся:

– Здравствуйте, дядя Гриша!

– Девочки, неужели вам больше негде гулять? – После нашего третьего невозмутимого приветствия у дяди Гриши сдают нервы.

– Негде! – Маня исподлобья смотрит на дядю Гришу. – Негде, а главное – незачем!

Дядя Гриша качает головой и отходит в сторону – не каждый взрослый в состоянии хладнокровно здороваться с двумя ненормальными девочками три раза подряд в течение десяти минут.

В момент, когда количество витков вокруг Тетисветыного дома реально угрожает перевалить за сотню, Маня решительно останавливается напротив калитки.

– Пора! – командует уголком рта и затягивает голову в плечи. Берет штурмом забор и боевым зигзагом, заметая следы, с короткими перебежками от одного смородинового куста к другому, продвигается к дому. Я, затаив дыхание, бесшумно следую за ней.

Мы быстрые и ловкие, как сто тысяч гепардов, мы смертельно опасные, как занесенная над позвоночником косули лапа разъяренной львицы! Дай нам сейчас роту зловредных душманов – и они на своей шкуре испытают процесс радиоактивного бета-распада. Ни одна камера не зафиксирует наши слаженные передвижения – настолько убедительно мы слились с окружающим ландшафтом!!!

– Девочки, – как гром среди ясного неба раздается вдруг голос тети Светы, – что это вы там делаете? Зачем топчете мою петрушку? Ну-ка, вылезайте к веранде!

Секретная операция провалена. Мы пристыженно покидаем место нашей дислокации.

Тетя Света выглядывает из окна, у тети Светы такое недоумевающее выражение лица, словно невидимыми нитями поддели ее веки и сильно потянули вверх и вниз. Еще чуть-чуть – и ее глаза вылезут из орбит.

– Наринэ, Мария, вам не стыдно? Что это вы там затеяли?

Мы виновато топчемся на месте и молчим словно воды в рот набрали. Нам действительно очень стыдно. Тетя Света – самый лучший педиатр нашего района, она знает нас буквально с первого дня рождения и все наши болячки помнит наизусть. Можно сказать, мы выросли на ее глазах и при самом непосредственном ее участии. Поэтому ничего другого, кроме как позорно торчать живописной окаменелой кучкой посреди двора, нам не остается.





Вдруг открывается дверь, и на веранду выскальзывает девушка потрясающей, неземной красоты. Она невысокая и хрупкая, у нее большие миндалевидные глаза, изогнутые в полуулыбке губы, золотистая кожа и роскошный хвост каштановых волос. На ней темно-синие фантастические джинсы и кофта в обтяжку. Она вся какая-то светящаяся, нездешняя и прекрасная. Вот, значит, какая эта Ася!

У меня больно сжимается сердце – никогда, никогда не променяет Олег такую красавицу на мою Манюню.

Ася разглядывает нас так, словно мы два вылезших на поверхность земли дождевых червя.

– Кто эти девочки, Света? – спрашивает она.

– Это Надина дочка со своей подругой, они почему-то прятались за смородиной и вытоптали мне все грядки с зеленью!

Ася изгибает бровь. Откуда-то из памяти всплывает слово «луноликая» и подпрыгивает невидимым мячиком на кончике моего языка. «Луноликая», – украдкой шепчу я, приноравливаясь к непривычному звучанию слова.

Тем временем луноликая облокачивается на перила веранды.

– Странные какие-то вы девочки, зашли без спросу, вытоптали грядки, вас сюда кто-то звал? – фыркает она.

– Да я их сто лет знаю, – заступается за нас тетя Света, но ее прерывает скрип открывающейся калитки. Тетя Света улыбается и теплеет лицом.

– Мама, тетя Света, мы видели в небе большого орла, – раздается за нашими спинами радостный детский голос. Мы оборачиваемся. К дому бежит маленький кудрявый мальчик в голубенькой футболке и клетчатых шортах. Следом за ним идет Олег. Заметив нас, он останавливается и моментально расплывается в широкой улыбке.

– Ааааааа, Зита и Гита, это снова вы? Пришли за новым букетом крапивы для занятий йогой?

– Какие еще Зита и Гита? – обратно начинает сильно недоумевать тетя Света. У нее привычным маршрутом вылезают на лоб глаза и всячески грозятся отделиться от хозяйки и пуститься в свободное плавание.





Олег молчит и улыбается. Он прекрасен, как неженатый тронный принц в одном отдельно взятом сказочном королевстве.

– Пойдем, – Маня не выдерживает сияния, исходящего от Олега, и дергает меня за локоть.

Она делает несколько стремительных шагов, потом вдруг останавливается как вкопанная. Я больно налетаю на нее. Манька отодвигает меня рукой и оборачивается к веранде. Застывшим Маниным лицом вполне себе можно колоть орехи или вбивать аршинные гвозди в бетонную стену. Если быстренько снять с ее лица гипсовый слепок и всяко-разно его раскрасить, то не исключено, что можно будет потом его выставить в нашем краеведческом музее как ритуальную маску ацтекского бога войны Вицлипуцли.

С минуту моя подруга сверлит немигающим тяжелым взглядом дыру где-то в районе префронтальной зоны правой лобной доли Аси. Шумно выдыхает:

– Никогда!

Оборачивается далее маской Вицлипуцли к Олегу, выплевывает по слогам:

– Ни-ког-да!

Улыбка замерзает на лице Олега. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но Маня предостерегающе поднимает ладонь. Олег замирает. Маня обходит его брезгливой дугой и прет танком к калитке. Я еле поспеваю за ней.

– Наринэ, вы куда? – Тете Свете все неймется, тете Свете уже безразлична судьба ее оттопыренных глаз. – Девочки, что с вами?

Возле калитки Манюня оборачивается и выкрикивает, торжествуя:

– Никогда! И ни за что!!!

Занавес.

* * *


Так прошел первый день любовного настроения моей Мани. Поздно вечером, когда мы уже лежали в постели, тетя Света с Олегом и Асей заглянули на огонек к моим родителям. До нас долетали обрывки разговора и взрывы хохота, потом наступила внезапная тишина, кто-то забренчал на гитаре и запел низким, чуть хрипловатым голосом «Арбатского романса старинное шитье». Манечка мигом села в постели, на фоне ночного окна смешно вырисовалась торчащими вразнобой ушками ее круглая голова, она обернулась ко мне и трогательно выдохнула:

– Это ОН!

Уснули мы с глубоким чувством выполненного долга.

* * *


Второй день начался Маниными ритуальными занятиями на скрипке. Занятия периодически прерывались громкими «не хочу», «надоело» и «почему я должна, а Нарка нет?».

Почему Нарка нет – потому что Нарке в кои веки повезло, и ее взяли в класс фортепиано, а не флейты, например. А кто дурак перевозить фортепиано на лето из квартиры на дачу?

Пока Маня мучила скрипку, я возилась со своей младшей сестрой Сонечкой – отбывала наказание за Манюнины страдания. Мама решила, что так будет справедливее. Поэтому мы с Сонечкой, контуженные Маниной игрой, тихо перекладывали кубики и лепили пластилиновых уродцев.

Сразу после занятий, пока я убирала игрушки, Манька выскользнула за порог. Через какое-то время она заглянула обратно: «Пойдем», – шепнула конспиративно мне.

– Куда? – напряглась мама. – Снова к тете Свете? Она рассказала нам про все ваши проделки, как вы грубили Олегу и вытоптали грядки с петрушкой. Разве можно так себя вести, девочки?

– Мы больше не будем, Тетьнадь, – забегала глазами по лицу Манька и кивнула мне: – Пойдем что покажу!

Я выскочила за порог. Манька поволокла меня за угол и протянула таинственный сверток.

– Вот! – сказала она торжествующе.

– Это что такое? – Я с подозрением сначала пощупала, а потом принюхалась к странному свертку – доверия своим видом он у меня не вызывал.

– Это подарок, – Манька с трудом скрывала свое ликование, – для него! Здорово я придумала?

– В смысле: для него? Для кого это – для него?

– Нарка, какая же ты недалекая! Для Олега. Ну, чего ждешь, разворачивай скорее!

Я осторожно развернула мятый «Советский спорт». Под ним обнаружился свернутый пухлым конвертом лист лопуха. Внутри лопуха лежал камень размером с большую картофелину сорта «Удача».

– Это что такое?

Манька бережно завернула картофель обратно в лопух.

– Мы же помогали твоей маме заворачивать в виноградные листья фарш на толму, помнишь?

Я помнила, конечно. Сначала мы напросились помогать маме, а потом подглядели в кухонное окно, как она выковыривает из кастрюли наши «шедевральные творения» и по новой заворачивает фарш в виноградные листья.

– Вот, – Манька посмотрела на меня торжествующе, – я уже практически хозяйка, и Олег должен об этом знать!

– И что он должен с этим камнем делать? Есть его? – Я никак не могла взять в толк, зачем Мане этот сверток.

– Глупышка. – Манька смерила меня снисходительным взглядом. – Зачем его есть? Хотя, – призадумалась она, – мало ли что едят люди, которые стоят на голове, может, они камнями питаются, я же не знаю. Вот выйду за него замуж, расскажу тебе, что да как. А сверток этот просто подарок – он полюбуется на мою искусств… искунст… исскустсую стряпню и сразу влюбится в меня.

Был замечательный летний полдень. Солнце стояло уже высоко, но, как часто бывает в высокогорье, – совершенно не припекало. Воздух был звонким и чистым и невесомым, словно перышко. С каждым вдохом он наполнял легкие газированными пузырьками счастья – хотелось взлететь и бесконечно парить над землей.

Все и вся вокруг радостно тянулось навстречу погожему солнечному дню. Все и вся! Кроме Мани. Мане было не до банальных розовых соплей.

Маня вышла на тропу войны.

Когда мы уходили со двора, мама высунулась в окно:

– Куда это вы собрались, девочки? Скоро обедать.

– Мы быстренько!

Идти до Тетисветыного дома было всего ничего, минут семь размеренным шагом. Труднее всего было найти способ передать подарок Олегу так, чтобы этого не видела его жена. Потому что мы не горели желанием снова расстраиваться из-за ее красоты.

– Ничего, что-нибудь на месте придумаем, – подбадривала меня всю дорогу Манечка. Но скоро мы уже были на месте, а совместный мозговой штурм не давал результатов.

– Давай кинем подарок им во двор, – предложила я.

– Ага, а потом его найдет эта фифа Ася и решит, что он предназначался ей! Еще чего!

Маня была абсолютно права – нельзя допускать, чтобы символ ее бесспорного кулинарного таланта достался врагу. Кидать нужно было метко, и желательно именно в Олега. Осталось дождаться, чтобы он вышел во двор и какое-то время побыл недвижной мишенью. Тогда мы успели бы прицелиться и метко запулить в него драгоценным свертком.

В томительном ожидании прошла вечность. Мы, затаив дыхание, ждали, когда же выйдет Олег. Из дома раздавались негромкие голоса, слышался перезвон посуды.

– Обедают, – протянула я, в животе предательски заурчало.

– Ага, – Манька громко сглотнула, – страсть как кушать хочется!

Мы прождали вторую вечность. Вторая вечность тянулась еще дольше, чем первая. Живот от голодного урчания ходил ходуном.

– Давай сосчитаем до ста, если к тому времени Олег не выйдет во двор, то мы сбегаем домой, поедим, а потом вернемся дожидаться его по новой, – не выдержала я.

– Давай, – согласилась Маня, – только, чур, не мухлевать!

Через минуту мы чуть не подрались – Маня говорила, что я считаю очень быстро и специально заглатываю окончания слов, и это нечестно, а я отвечала, что она чересчур медленно считает и растягивает слоги.

– Дура, – ругалась Маня, – что же ты так частишь? Не двцтьдв, а два-а-адцать два!

– Сама ты дура, – громкое урчание в животе заглушало мой злой шепот, – какая разница, как я называю цифры, главное, что я не сбиваюсь со счета!

Еще немного, и мы бы, наверное, покалечили друг друга муляжом толмы, но вдруг с той стороны забора раздался тоненький голосок:

– А я тоже умею считать!

Мы притихли и глянули в щель между досками забора. За нами с Тетисветыного двора следил большой голубой глаз. Потом глаз исчез, а в щель просунулся толстенький пальчик:

– Это раз!

Пальчик исчез, и через секунду в щель высунулись два пальца:

– Это два!

– Подожди! – Мы с Маней переглянулись. – Тебя как зовут?

– Меня зовут Арден, и мне скоро будет пять лет, – с готовностью отрапортовал голубой глаз.

– Как-как тебя зовут?

– Арден!

Мы крепко задумались.

– Может, аккордеон? – нерешительно предположила Маня.

– Ты скажи еще гобой, – рассердилась я. – Мальчик, выговори четко свое имя.

– Ар-ден, – в свою очередь рассердился глаз, – меня зовут Ар-ден.

Потом глаз исчез, и из щели между досками вылезла пухлая ладошка с растопыренными пальцами:

– А это пять, мне скоро будет столько лет, – миролюбиво продолжил он.

Меня осенило:

– Мань, а давай мы Ард… ему вручим подарок и скажем, чтобы он отнес его Олегу. Просто скажем, что это подарок для его папы.

– Это выход, – обрадовалась Маня и позвала мальчика: – Эй, мальчик, Арден!

– Меня зовут не Арден, а Арден! – обиделся мальчик.

– Ну я же и говорю: Арден, – изумилась Маня.

– Это неважно! – торопилась я. – Мальчик, а давай мы тебе передадим подарок для твоего папы?

– Давайте, – обрадовался мальчик.

– Только ты ему не говори, что подарок тебе две девочки передали, ладно?

– Ладно!

– Точно не скажешь?

– Точно. Давайте подарок!

Маня протянула руку поверх забора и вручила Ардену драгоценный сверток. Тот взял его: «Ого, тяжеленький», – выговорил и побежал к дому.

– Папаааааааааааа! – заорал он что есть мочи. – Тут две девочки тебе подарок передалиииииии!!!

– Какие девочки, что это у тебя в руках, Артемка? – раздался голос Олега.

– Бежим, – выпучилась Манька и рывком стартовала с места. Дорогу до нашего дома мы преодолели за считаные секунды, и, окажись каким-то чудом на финишной прямой рефери с секундомером, он бы зафиксировал новый мировой рекорд по бегу на короткие дистанции!

– Артем! – с трудом отдышалась я, заскочив одним прыжком на веранду нашего дома. – Его зовут Артем!

– Предатель он, а не Артем, – хваталась за бок Маня, – теперь Олег догадался, что это мы ему подарок передали!

– Ну так это же хорошо! – осенило меня. – Он ведь должен знать, кто так здорово умеет заворачивать толму.

– Ты думаешь? – Маня посмотрела на меня с благодарностью. – Нарка, ты прямо ГЕНИЙ, как я сама раньше не догадалась!

После обеда мы вышли прогуляться. Позавчерашний обильный и теплый дождь не прошел даром, и склоны нашего холма покрыл ковер из огромных алых высокогорных маков. Мы нарвали большой букет и с чувством исполненного долга вручили его маме.

– Ах, какая прелесть, – всплеснула она руками, – какая красота!

Мама была в длинном светлом сарафане, по плечам ее рассыпались пышные русые локоны, она держала в руках большой букет алых маков и улыбалась нам.

Мы невольно залюбовались ею.

– Тетьнадь, – выдохнула Маня, – я ведь, когда вырасту, буду на вас похожа, да?

– Ты будешь лучше, – мама погладила ее по щечке, – ты будешь настоящей красавицей!

– Да? – Маня вспотела от радости.

– Конечно! – засмеялась мама и пошла ставить цветы в вазу.

– А он-то знает, что я буду красавицей? – задумчиво протянула моя подруга.

Я пожала плечами. Откуда мне было знать, о чем думает Олег!

– Пойдем, что ли? – предложила я. – Посмотрим, что там у них во дворе происходит.

– Пойдем, – Маня благодарно глянула на меня. – Хорошо, что ты сама это сказала, а то мне уже неудобно было предлагать.

– Почему было неудобно? – удивилась я.

– Потому что я гордая, – вздохнула Маня.

Уже в трехстах метрах от Тетисветыного дома мы заметили красный флажок, торчащий из щели между досками забора. Топтались какое-то время на расстоянии, потом подошли взглянуть поближе. Это был совершенно обычный первомайский флажок на тоненьком деревянном древке. Мы в задумчивости постояли какое-то время над ним, потом ткнули пальцем. Флажок выпал наружу, и мы увидели завернутую в тугой рулончик бумажку, прикрепленную к его древку. Конечно же, первым делом подрались за право прочесть записку. Победила Маня, которая с душераздирающим криком: «Я его первая полюбила!» – вырвала у меня флажок. Она с замиранием сердца развернула бумажку.

«Зита и Гита! – гласила записка крупным размашистым почерком. – Подойдите к калитке и заберите то, что лежит под большим камнем слева. И не безобразничайте, все равно никто этого не оценит, потому что все ушли жарить шашлыки на природе».

Мы подошли к калитке, быстро вычислили камень и поддели его древком флажка – в стане врага нужно быть очень осторожным и не прикасаться к чему попало руками. Под камнем лежал маленький пакетик. Мы с замиранием сердца развернули его. В пакетике оказались четыре конфеты «Мишка на севере»!

– Видишь, какой он хороший, – с трудом вымолвила Маня, набив рот вкуснючим шоколадом.

– Угум! Ему явно понравился твой подарок!

– А давай мы еще чего ему подарим! – загорелась Маня.

– Давай, – обрадовалась я. Если за муляж толмы полагались по две шоколадные конфеты на одну девочку, то при продуманном подходе к делу нам могли отсыпать целый мешок шоколадных конфет!

И мы стали прикидывать, чем еще можно удивить Олега.

За короткий промежуток времени мы приволокли к заветному камню букет маков, десяток червивых желудей, горсть малины, большую, насквозь просохшую коровью лепешку, дырявое пластмассовое пятилитровое ведро, пустую пачку из-под вонючих сигарет «Арин-Берд». После недолгих раздумий к живописной куче подарков мы присовокупили какую-то ржавую железяку, назначение которой так и не смогли установить, дырявый резиновый мяч, большой полукруг чаги, выдранный с мясом со ствола бука, килограмм разнокалиберных камушков и целое семейство ядреных, вытянувшихся на радостях от дождя в полный рост мухоморов.

Возвращались мы домой в твердой уверенности, что при виде таких щедрых даров сердце Олега дрогнет, и участь Аси будет горькой!

Так закончился второй день любовного настроения моей Манюни.

Впереди был самый трудный и местами действительно печальный, последний день.






http://flibusta.is/b/421430/read#t16

завтрак аристократа

Советская история: кратовские дачи и их обитатели 28 июля 2021

Что осталось от знаменитого подмосковного поселка


Кратово начали использовать под дачное строительство еще со времен князей Голицыных. В советское время в подмосковном поселке жили многие известные личности, среди них кинорежиссер Сергей Эйзенштейн, писатель Михаил Зощенко, композиторы Сергей Прокофьев и Владимир Шаинский, поэт и исполнитель Булат Окуджава. Фотограф Юрий Савинцев, внук композитора Петра Савинцева, провел здесь детство, а спустя десятилетия решил рассказать об уникальном дачном поселке. Его работы представлены на выставке «Кратовские дачи», которая проходит в Государственном музее архитектуры имени А.В. Щусева.


Советская усадьба 1950-х архитектора Абрама Кагана и другие дома с историей — в фотогалерее «Известий»
Фото: пресс-служба МУАР/Фёдор Савинцев






Этот дом построен в 1936-1937 годах в кооперативе имени Ломоносова. После постройки его предоставили супружеской паре Нине и Владимиру Барановым. Владимир Ильич был профессором, доктором физико-математических наук, заведующим радиометрической лабораторией Всесоюзного института минерального сырья, заведующим радиогеохимической лабораторией Института геохимии и аналитической химии имени Вернадского. Нина Николаевна родом из дворянской семьи. Ее отец Николай Владимиров был начальником Владикавказской железной дороги. Она окончила Смольный институт и познакомилась с Владимиром Ильичом на рабфабрике. Нина Николаевна не работала, занималась хозяйством. Именно благодаря ее пожеланиям дом приобрел столь необычную форму, элементы декора и круглую веранду. По рассказам Татьяны Сергеевны, внучки Нины Барановой, бабушка привлекла к ремонту мастера Андрея Ефимовича с сыновьями. Специально для веранды они выпаривали доски, чтобы те приняли изогнутую форму. После смерти Нины Николаевны в 1975 году дом был разделен между родственниками, позже половина была продана. Оставшаяся часть принадлежала ее дочери, а затем внучкам. И сейчас он наполнен жизнью — хотя половина не очень большая, она вмещает множество родственников
Фото: пресс-служба МУАР/Фёдор Савинцев






Когда-то здесь жила семья с двумя детьми. Брат и сестра все время ходили вместе и принимали множество гостей — играли в прятки на втором этаже, где было свалено множество разных интересных вещей. Лет 15 назад у дома появились новые хозяева. Они переделали все интерьеры, однако внешний облик здания остался прежним
Фото: пресс-служба МУАР/Фёдор Савинцев






Первым хозяином этого дома был ученый-механик, конструктор, доктор технических наук, профессор Лев Евангулов. После окончания Московского авиационного института он почти полвека преподавал в нем. Ученый работал над созданием конструкции первого советского гидравлического тормоза, был главным конструктором и директором заводов Наркомата авиационной промышленности. За создание приборов для испытания двигателей был удостоен Сталинской премии. Умер в Москве в 1986 году. После смерти его супруги, 18 лет назад, у дома появились новые хозяева, которые не стали в нем практически ничего менять
Фото: пресс-служба МУАР/Фёдор Савинцев






Этот дом сначала принадлежал Андрею Воейкову, он получил его в 1932 году от организации «Мосарктикснаб». В это же время в Кратове был основан кооператив «Полярник». В 1939 году Воейков отправился в командировку на остров Шпицберген, и дом стал принадлежать его дочери, жившей в то время на Колыме. Женщина работала бухгалтером в группе Папанина, а ее муж был начальником золотого прииска. Супруги трудились вахтовым методом: три года на Севере и полгода отпуска, который они проводили в Кратове. Несколько семей из Москвы пережили в нем войну
Фото: пресс-служба МУАР/Фёдор Савинцев






Это здание было построено советским офицером для больной матери — ей требовались уход и покой. Специально для нее он сконструировал небольшой лифт на второй этаж, сейчас шахта заложена, в ней обустроены кладовые. В доме были ванная комната, две печки и уникальная литая винтовая лестница. Позже дом принадлежал преподавателю Московского химико-технологического института имени Д.И. Менделеева, а затем перешел к его дочерям — педагогу Щукинского театрального училища Марине Александровне Пантелеевой и ее сестре, которая работала переводчиком в Индии. Новый владелец, который приобрел здание несколько лет назад, решил оставить его в первозданном виде
Фото: пресс-служба МУАР/Фёдор Савинцев








В 1936–1937 годы этот дом строила супружеская пара — доктор химических наук, профессор Михаил Павлович Герчук и его супруга Софья Михайловна, врач по профессии. Сейчас здесь живет со своей женой Надеждой Христофоровной их сын, инженер Юрий Герчук
Фото: пресс-служба МУАР/Фёдор Савинцев







«Дом был построен в 1936 году, это была типовая застройка, — рассказывает его владелец Николай Лютомский. — Все начиналось в 1928–1929 годах, когда по итогам НЭПа инженеры начали строить на Патриарших прудах кооперативный дом. В 1934 году кооперативное жилье национализировали, кому-то вернули стоимость деньгами, а кому-то предложили участки земли в Кратове. Моему деду Льву Тимофеевичу Цукерману, выпускнику МГТУ им. Баумана, специалисту-технологу по строительству заводов, было 38 лет, когда он смог приобрести участок. Мама была архитектором, стеклянная терраса в доме — ее проект, который она сделала в 1952 году. Сейчас я проживаю постоянно в Кратове и подружился со всеми бабушками в округе — мы с ними учим латынь и ведем светские разговоры на английском и немецком языках...»
Фото: пресс-служба МУАР/Фёдор Савинцев








Этот дом построен, как и все в Кратове, в середине 1930-х годов. По слухам и наличию характерных деталей, к созданию проекта мог приложить руку архитектор Щусев. До войны дом приобрел новый хозяин, о котором просят не распространяться. Это был видный церковный деятель. Известно, что дом был куплен для двух его дочерей. Строение часто называют «Дом с лирами» — тут всегда играла музыка, звучали песни. Родители специально придумывали сюжеты и устраивали большие детские театральные представления
Фото: пресс-служба МУАР/Фёдор Савинцев








Эта дача принадлежала французу Жоржу Жаке, врачу-гомеопату. В Россию молодой талантливый специалист, окончивший Сорбонну, приехал из Марселя по приглашению царского правительства. По приезде он встретил свою любовь Марию Дурасову. Когда началась Первая мировая война, Жаке ушел на фронт, где был военным лекарем. Незадолго до революции 1917 года у Жоржа и Марии родился сын, вскоре после этого они развелись. В начале 1920-х годов Жаке начинает частную практику, отказываясь от вступления в партию и работы в клиниках. Он становится одним из основоположников официально не признанной в России гомеопатии и активно развивает это направление,
чему способствуют связи с высшими чинами. Дом был построен в послевоенные годы, архитектурный проект Жорж Жаке разработал сам. В этом доме бывал Эйзенштейн — его дача находилась по соседству. Сейчас дом продается, но с условием — необходимо сохранить его внешний облик
Фото: пресс-служба МУАР/Фёдор Савинцев








https://iz.ru/1196689/gallery/kratovskie-dachi#show-photo2=0
завтрак аристократа

Ч.Д.Уорнер В хороших отношениях с жабой

Две истории о безнравственных сорняках и рыбьих страстях от друга Марка Твена и брата Гарриет Бичер-Стоу

Об авторе: Чарльз Дадли Уорнер (1829–1900) – американский прозаик, журналист, друг Марка Твена, его соавтор по роману «Позолоченный век»; Генри Уорд Бичер (1813–1887) – американский политик, богослов, журналист, брат писательницы Гарриет Бичер-Стоу.


проза, рассказы, ирония, марк твен, гарриет бичер-стоу, огород, адам, зоосад, грех, священник, сорняки, жук, жаба, растения, форель, диакон, церковь, катехизис, озеро, дорога, жена

Не сад-огород, а целый зоосад… Фото Евгения Никитина






Моральный
кодекс огородника



Похоже, я обнаружил в своем огороде если не первородный грех, то по крайней мере полнейшую безнравственность – причем она появилась там задолго до меня. Это пучок-трава, или стык-трава, или змей-трава – правильное название не знаю. Я поступаю как Адам: едва увижу новое растение – даю ему имя. У моей «безнравственной» травы тонкие красивые стебли. Когда вырываете их или выкапываете длинный корешок, кажется, что вы успешно избавились от нее. Но через день-другой на том же месте вылезают уже с полдюжины новых побегов. Сколько ни пропалывай – трава делается сильнее. Истребление ей только на пользу. Если проследить за тонким белым корнем, окажется, что он тянется под землей, пока не встретится с собратом, и вскоре вы обнаружите целую подпольную сеть. Ее где-то хорошо спрятанный центр рассылает десятки очень живучих остроконечных здоровых побегов, и каждый готов стать самостоятельным растением. Единственный рецепт одолеть эту напасть – одна мотыга и две руки, которыми нужно тщательно разрыхлить землю. Даже на небольшой участок уйдет немало времени – может быть, и целое лето, но если вы справитесь, дальше трудностей не будет.

Я уже сказал про полную растительную безнравственность. Она заключается в том, что если вы попытаетесь вырвать и искоренить этот растительный грех, вылезший наружу (а если его не видно из-под земли, какое вам до него дело?), то наверняка заметите, что такие грехи уже опутали своими корешками весь огород. Нельзя убрать один, не задев остальные. Пожалуй, проще потихоньку срезать стебли, скажем, по воскресеньям, принарядившись как в церковь и приняв набожный вид, чем пытаться искоренить все подполье.

Примечание. В борьбе за огородную нравственность сгодится любой священник, у которого хватит мужества целый день помогать мне окучивать картошку. Но кому это нужно, кроме ортодоксов.

Хотя моральные качества растений в целом и сорняков в особенности оставляют желать лучшего, я твердо убежден, что разума им не занимать. Взять хотя бы одну лозу, что (или кто) проросла примерно на полпути между виноградной шпалерой и бобовыми стеблями на грядке – футах в трех от того и другого, но чуть ближе к шпалере. Едва выбравшись из-под земли, лоза огляделась, чтобы понять, что делать дальше. Шпалера уже занята, стебель свободен. Второй вариант показался лозе перспективнее: больше воздуха и света плюс единоличное владение бобом. Так что виноградная лоза потянулась к бобовому стеблю и начала решительно взбираться по нему. Это был такой же осознанный, разумный выбор, как у мальчишки, который озирается среди леса, решая, на какое дерево вскарабкаться. Кроме того, как лоза поняла, что ей нужно продвинуться в определенном направлении ровно на три фута, чтобы найти искомое? Явное проявление разума.

А вот моральные качества сорняков просто омерзительны. Поэтому вырвать сорняк – значит совершить благодеяние. При этом я чувствую себя так, словно изгоняю грех. Мотыга становится орудием возмездия, я – апостолом, облагораживающим природу. Такой подход к делу придает искусству окучивания и прополки невиданное благочестие, делая сей труд возвышенным. Теперь это не просто времяпровождение, а исполнение долга. И по мере того как дни – и сорняки – удлиняются, вы начинаете воспринимать свое занятие именно так.

Наблюдение. Тем не менее огороднику не обойтись без прочной пластинки-лезвия на черенке. Мотыга – хитроумное приспособление, позволяющее быть очень сильным в самом невыгодном положении.

Но самое печальное в этом году – явление полосатого жука. Тот еще двурушник, к тому же закованный в латы. Неприятен по двум причинам: зарывается в землю, чтобы его не нашли, и улетает, чтобы его не поймали. С виду красив, как все жуки, но подл: подгрызает растительный стебель у самого основания и губит, причем без всякой видимой выгоды для себя. Я нахожу его на и грядках с огурцами (надеюсь, в этом году разразится эпидемия холеры и огурцы не пригодятся), и среди кабачков (да и невелика потеря) и дынь (все равно никогда не созревают). Лучший способ одолеть жука – сесть возле грядки и терпеливо наблюдать. При достаточном проворстве есть шанс его изловить, но на это уйдет бездна времени – не только день, но и часть ночи: жук летает и в темноте и исчезает к полудню. Если вы встанете раньше, чем сойдет утренняя роса, – а сходит она очень рано, – то успеете посыпать грядки золой (зола для меня – просто панацея; чудесно, когда можно исцелить растения только одной золой), которую жук не любит. Но лучше всего завести жабу, чтобы она ловила жуков. У нее с жуком сразу возникает глубокая взаимосвязь. Приятно видеть такое единение примитивных животных. Трудность в том, чтобы заставить жабу сидеть на грядке и караулить. Если вы со своей жабой в хороших отношениях, то все получится. Иначе придется возвести вокруг грядки целый частокол, чтобы жаба не смогла перепрыгнуть его и сбежать. Так что у меня завелся зоопарк – неожиданно для маленького огорода, совершенно не претендующего на лавры Парижского ботанического сада.

Чарльз Дадли Уорнер, Хартфорд (штат Коннектикут)

Диакон и форель

Эта форель оказалась весьма любопытным созданием. Думаю, она была наслышана о воскресном дне не хуже диакона Марбла, который решил, что форель злит его нарочно. Можно сказать, Марбл слегка помешался на этой форели. Все время о ней вспоминает:

«Как-то воскресным утром, когда я ехал мимо озера, за прибрежными ивами раздался громкий всплеск. Футах в десяти – даже меньше – я увидел форель длиной с мою руку, выгнувшуюся, словно тетива лука, с каким-то насекомым в пасти, пойманным на завтрак.

– Боже милосердный! – я чуть не выскочил из повозки.

Но тут вмешалась моя жена Полли:

– О чем ты только думаешь, черт побери? Сегодня священный день отдохновения, ты едешь в церковь! Конечно, диакону сейчас самое время думать о рыбалке!

Ее слова охладили мой пыл. Хотя, признаюсь, ненадолго я даже пожалел о своем сане. Но оказалось, что это не важно: я приезжал сюда и на следующий день, и еще пару раз, но форели не было видно, хоть я и соблазнял ее всякими приманками.

В следующее воскресенье я ехал к озеру не в силах отделаться от не подобающих моему сану мирских мыслей. Я пытался читать вслух катехизис, но стоило нам приблизиться к прибрежным ивам, как я уже не мог оторвать взгляд от воды. Я дошел до четвертой заповеди, но как раз в тот момент, когда я вопросил Полли: «Что нужно делать согласно четвертой заповеди?» − раздался всплеск.

– Господи, Полли, мне так нужно поймать эту форель! – вырвалось у меня.

– Я сразу заметила, что ты сегодня читаешь катехизис без души, – тут же отозвалась жена. – Значит, вот как ты отвечаешь на вопрос о почитании дня Господня? Просто стыдно за тебя, диакон Марбл. Тебе лучше забыть эту дорогу и ездить в церковь другим путем – за холмами. Будь я диаконом, я бы не позволила себе выбросить из головы катехизис одним ударом рыбьего хвоста.

Вот так все лето мне пришлось добираться в объезд, за холмами».

Генри Уорд Бичер, Нью-Йорк

Перевод с английского Евгения Никитина.



https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-06-30/15_1084_toad.html

завтрак аристократа

Л.Гомберг Колокольная горка и ее обитатели: что осталось в Комарове от Келломяки 06.04.2021

09-KELLOMYAKI-4.jpg




С этим милым, уютным местечком на берегу Финского залива связаны великие имена русской культуры XX века. На комаровских дачах проводили летние месяцы Анна Ахматова, Дмитрий Лихачев, Даниил Гранин, Жорес Алферов, Дмитрий Шостакович, Александр Володин, Василий Соловьев-Седой и другие знаменитости. Многие из них упокоены на местном кладбище, на окраине поселка, чья история берет свое начало в «царские» времена.



С 1945 года здесь стали появляться дома творчества писателей, композиторов, архитекторов, журналистов, кинематографистов, дачи Литфонда и Всероссийского театрального общества, Академгородок... Выдающимся деятелям выделяли персональные участки под застройку.

Рождение тут дачного поселка — следствие строительства во второй половине XIX столетия Финляндской железной дороги. На невысоком холме установили в ту пору медный колокол, извещавший рабочих о времени обеденного перерыва, начале и конце смены. Назвали это место Колокольной горкой, по-фински — Келломяки. А нынешнее имя дали не из-за обилия кровососущих насекомых, но в честь известного ботаника, президента Академии наук СССР Владимира Комарова — в 1948 году.

Активная покупка земли и возведение дачных строений на юге Финляндии начались в первые годы XX века. Станция Келломяки открылась в 1903-м, через три года неподалеку от нее была построена православная церковь Сошествия Святого Духа (сгорела в 1917-м).

С годами инфраструктура поселка разрасталась. На Торговой улице открывались один за другим продуктовые, галантерейные, москательные магазины, а также лавки, аптека, фотосалон. Работал рынок, действовала пожарная команда. В 1909-м в Келломяках появилась четырехклассная русская школа, затем — летний театр «Ритц». Местное население с каждым годом увеличивалось. На плане, составленном художником Иваном Владимировым в 1913 году, отмечено около 700 участков. Многие дачи, с непременными башенками и цветными стеклами обширных, украшенных деревянной резьбой веранд, напоминали миниатюрные деревянные дворцы.

Железная дорога проходила (и ныне проходит) по высокой гряде, деля поселок на лесную и морскую стороны. Больше других ценились участки в непосредственной близости от Финского залива, где сейчас проходит Приморское шоссе, теперь их назвали бы «первой линией». От когда-то выстроенных там домов почти ничего не осталось.

Один из особо приметных на Троицкой улице (сейчас по адресу: ул. Кавалерийская, 12) принадлежал архитектору, надворному советнику Виктору Габерцетелю, служившему при Технико-строительном комитете Министерства внутренних дел. По его проектам в Санкт-Петербурге и окрестностях возведены несколько производственных зданий, а также пригородных дач, в том числе и его собственная.

Как объект культурного наследия она в наши дни является собственностью государства, что, увы, не спасает ее от медленного разрушения. Это некогда очень эффектное, а ныне запущенное, бесхозное здание скоро, вероятно, развалится окончательно, хотя еще сравнительно недавно, в 1990-е, в нем располагался летний детский сад. По соседству красовалась великолепная дача Агафона Фаберже, собирателя древностей, филателиста, сына знаменитого ювелира. Сгорела в самом конце XX столетия. Прежде участок принадлежал все тому же детсаду.

Примерно в пятистах метрах от железнодорожной станции Комарово дорога упирается в обрыв, который тянется на десятки верст вдоль побережья и называется по-научному «литориновым уступом» — в память о Литориновом море, образовавшемся около 15 тысяч лет назад, после таяния ледника, в районе современной Балтики. Еще до нашей эры в этом месте образовалась своего рода терраса, на которой в начале прошлого века любили селиться дачники — отсюда открывался прекрасный вид на залив. К песчаным пляжам вели несколько благоустроенных спусков с беседками и променадами.

Литориновый уступ в наши дни полностью зарос, одичал — перспективу закрывает разросшийся лес. Чтобы полюбоваться закатом, нужно подойти к заливу «вплотную». На краю террасы участки стоили особенно дорого, и располагались тут самые замечательные дома, в том числе один из немногих хорошо сохранившихся до настоящего времени. Его первый хозяин Александр Юхневич заведовал театральной комиссией Невского общества устройства народных развлечений. После смерти владельца (1909) наследники сдавали дачу внаем. Сохранились свидетельства о том, что в ее стенах бывали такие гости, как Федор Шаляпин и Матильда Кшесинская. В 1990-е здесь еще работал летний лагерь, а в последующие годы здание также пришло в плачевное состояние. Сравнительно недавно оно было выкуплено частным лицом, идут реставрационные работы.

Самой шикарной в Келломяках начала XX века считалась вилла «Арфа» действительного статского советника Гавриила Барановского. Теперь ее можно увидеть лишь на старинной открытке. Участок с видом на залив, парком, фонтанами, прудом и смотровой террасой на крутом спуске выходил к литориновому уступу. К даче были подведены электричество и водопровод. Владелец служил архитектором, по его проектам были построены Елисеевский магазин на Невском проспекте и несколько других известных зданий в Питере. В 1917-м, когда привычный уклад рухнул, Гавриил Васильевич с семьей остались в Келломяках. Талантливый зодчий скончался от паралича сердца в 1920 году. Судьба дачи также оказалась незавидной: единственный снаряд Великой Отечественной войны, попавший в Комарово, не пощадил как раз виллу «Арфа». Правда, сгорела только ее деревянная часть, каменная разрушалась потом долгие годы. На сегодняшний день от огромного здания остался только мощный фундамент.

Дача Куренкова — одна из тех немногих, что используются до сих пор, как и во времена СССР. С середины 1950-х здесь размещается выездной детский сад. Дом находится на Большом проспекте, рядом с литориновым уступом.

Доктор медицины, статский советник Александр Куренков служил младшим врачом Павловского военного училища, имел частную практику в Петербурге. Его летнее жилище известно тем, что накануне Великой Отечественной и после ее окончания (до 1952 года) оно сдавалось внаем Дмитрию Шостаковичу.

Пожалуй, самая известная и старинная в нынешнем Комарове — «вилла Рено», и это при том, что ни одно из трех ее зданий до сего дня не сохранилось. Прилегающую обширную территорию, которая заканчивается на углу Морской и Курортной (прежде Келломякской) улиц, следовало бы, по идее, именовать «дачей Чижова», поскольку уже в 1907 году купец-оружейник с такой фамилией приобрел несколько участков и разбил великолепный парк — буквально на склоне литоринового уступа, укрепив его гранитными блоками и камнем. В апреле 1917-го «виллу» у Ивана Чижова купил питерский отельер, дальний родственник знаменитых автопромышленников Эмиль Рено. Когда грянула революция, его семейство покинуло Россию, доверив управление недвижимостью Ванде Орешниковой, открывшей тут пансион. Среди его постояльцев был и великий русский ученый, нобелевский лауреат Иван Павлов, сын которого женился на дочери Ванды Федоровны Татьяне.

К счастью, начавшееся в 2000-е строительство памятника природы «Комаровский берег» частично захватило разбитый Иваном Чижовым парк, что способствовало если не восстановлению, то хотя бы консервации некоторых разрушенных объектов.

Сейчас территория «виллы Рено» — одно из самых живописных мест поселка. Частично воссоздана система из трех каскадных водоемов, радует глаз Большой пруд — живописное рукотворное озерцо. Сохранилась лестница, которая когда-то вела наверх, к «жилой зоне», перешедшей теперь в частные руки и огороженной забором.

История Келломяк—Комарова в миниатюре отражает все то, что происходило в России в минувшее столетие. Как и в целом русский народ, дачное сообщество не было социально (и тем более этнически) однородно: ремесленники, промышленники и торговцы, интеллигенция, небогатое дворянство; в большинстве своем — русские, а вместе с ними — немцы, финны, немного шведов и датчан (все-таки север), французы, поляки, евреи, татары.

Свободные экономические отношения и разумное социальное устройство позволили этим прежде незнакомым друг с другом людям буквально в течение нескольких лет сорганизоваться, обустроить свой быт, преобразовать приморский ландшафт, сохранив его неповторимую красоту. В глухом лесу они проложили улицы и дороги, построили красивые и удобные дома, наладили снабжение и торговлю, создали культурную среду. Впоследствии почти все это было уничтожено в результате общественных потрясений прошлого века: сначала — революции, затем — финской и Второй мировой. Но надежда на возрождение все еще теплится.



https://portal-kultura.ru/articles/country/332313-kolokolnaya-gorka-i-ee-obitateli-chto-ostalos-v-komarove-ot-kellomyaki/
завтрак аристократа

Михаил Кураев ПРОДАЕТСЯ УСАДЬБА. НЕДОРОГО! (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2365830.html



Усадьба обрела нового хозяина уже в конце 80-х годов.

Обычно новые хозяева меняют идеологию своего приобретения. Но здесь чувствовалась какая-то близость, может быть, даже духовное единство старого хозяина и нового в желании противостоять угрозам жизни, безоглядно несущейся в свое неразличимое, как всегда, будущее.

Башня не уберегла прежнего хозяина от жизненных стихий, новый решил начать с ограды.

Сетка рабица? Профильные листы? Четырехметровый забор из трехдюймового шпунта, как в Жуковке, как на Рублевке?

Нет и еще раз нет!

Камень!

Тот самый камень, что не был востребован клиентурой заведующего кладбищенской мастерской, камазовские самосвалы возили и сваливали в монбланы тесанных с одной стороны и местами полированных каменных глыб самой неожиданной конфигурации. Темпераментные южные рабочие, уже начавшие искать счастье под северными небесами, трудились не покладая рук.

Жили тут же в привезенных для этого двух строительных балках. Тут же ловили в речке рыбу и ели.

На дачу, ожидавшую решительного ремонта, а то и входившей в моду реставрации, их не пускали.

Дачные окрестности зажили большой стройкой.

На всю дачную округу грохотала бетономешалка. За версту, а может быть и не одну, был слышен изумительный визг камнерезных пил.

Автокран, натужно напрягая свой стосильный мотор, разносил железной рукой каменные глыбы к местам их последнего на этот раз упокоения.

Казавшееся раньше невыносимым завывание электрорубанков, электро- и бензиновых газонокосилок, циркульных пил не шло ни в какое сравнение с оглушительным голосом новой стройки.

Не обошлось и без ошибки. Стена, та, что шла вдоль реки, совершенно нечаянно отхватила половину луговинки, этакий травянистый пляж с пологим входом в воду.

Излюбленное место купания трудящихся сжалось, как шагреневая кожа. Та тоже уменьшалась, когда исполнялось чье-то заветное желание.

Не знаю, как быстро строилась знаменитая Берлинская стена, но та, что вокруг «Рыжей дачи», росла на глазах.

И все желали стройке успеха. И никто не порывался судиться за оттяпанную территорию отдыха, поскольку все знали, как долго такие тяжбы длятся, сколько они стоят и чем кончаются.

Смотрели на стройку обреченно молча.

Тишина на даче — не последнее дело.

А терпением наш народ изумлял и продолжает изумлять разные иные народы.

Стены выросли, как по щучьему велению, а на ворота это щучье веление, надо думать, уже не простиралось. Так и стоял меж незыблемых стен чуть не в метр толщиной проем для въезда и выезда транспорта любых габаритов.

Кстати, щуки в реке и по сей день не перевелись.

Не перевелись они в семейной жизни.

Между хозяином поистине крепостной стены, воздвигнутой вокруг уже на ладан дышащей дачи исландского консула, и его женой, по сведениям, распространенным в очередях в магазине у платформы и непосредственно в электричке, вспыхнула война не на жизнь, а на смерть. Одни говорили — ревность, другие — жадность, третьи спешили насладиться тишиной, справедливо предполагая, что возведением стены дело не кончится.

Так оно и случилось.

Жена, которую никто не видел, завела дело на своего супруга, не желая смотреть сквозь пальцы, как он распорядился глыбо-каменным материалом, с одной стороны полированным, с другой стороны якобы украденным. Да, именно это пыталась доказать кристаллической честности женщина, не простившая мужу третьей за пять лет совместной жизни супружеской неверности.

В самом начале 90-х еще не было принято неписаного закона: что с государственного возу упало или спихнули, то может быть приватизировано. Еще по старинке могли спросить: откуда это у вас? где взяли? покажите оправдательные документы? назовите сообщников? кто определил цену? фамилия? должность?

Вот и воспользовалась эта большой гражданской честности женщина несовершенством еще не переписанного законодательства, и представьте себе: и мужа посадила, и усадьбу за собой сохранила.

В окрестностях с тревогой ждали оживления стройки, не дождались.

Хозяйка так и не появилась. А на даче вполне легально поселился сторож Дима. Да, да, тот самый, что инициативно и денежно распродавал все, что можно было утащить с брошенных на произвол судьбы пионерских лагерей и детских садов, расплодившихся за каких-то семьдесят лет по окрестностям в невероятном количестве. Но ушли наконец в невозвратное прошлое времена, когда наш герой-летчик возглашал на всю Америку: «В нашей стране только один привилегированный класс — дети!» Привилегии по праву и без лишних сантиментов перешли к возрождающемуся классу собственников!

В новые времена лучшие предприятия обрели настоящих хозяев, а те с полным основанием сбросили со своего баланса все эти детские садики, пионерские лагеря, дома отдыха и профилактории как пережитки проклятого прошлого.

Только и уцелели два пионерлагеря: консервативного Метростроя и верной своему наименованию Октябрьской дороги — остальные стали добычей бомжей и предпринимателей первой ступени, тех, кто поднимает своими руками то, что плохо лежит или за чем плохо смотрят.

Приехал Дима сторожить «Рыжую дачу» на велосипеде, через год Дмитрий уже ездил на «Жигулях» второй модели, а еще через два года Дмитрий Евгеньевич в ранге посредника во многих поселковых делах ездил на «тойоте-королле» с прицепом.

Время шло. «Рыжая дача» ветшала. Еще можно было продать, но недорого. А вот цены на землю, на территорию у речки да рядом с заливным лугом стали год от года расти.

Дачники и их гости, проходившие вдоль крепостных стен на остатки пляжа, в большинстве своем не задумывались о том общем, что объединяло двух последних хозяев черного памятника минувших времен.

А ведь это общее было и даже бросалось в глаза.

Башня. Башня — это символ независимости от внешнего напора жизни. Это уединение! У кого «башня из слоновой кости», у кого из кирпича, не ставшего баней в пионерлагере трампарка им. Коняшина, какая разница!?

А неприступная крепостная стена?

Да — материал разный, а идеология-то одна!

Уйти. Отгородиться. Стать недосягаемым для окружающих.

И только когда появился последний по времени хозяин и снес, стер с карты поселка этот призрак прошлого, просто уничтожил, все стало ясно любому, кто был способен раскинуть мозгами на уцелевшем остатке пляжа.

Но не сразу.

Конечно, проще всего этот приют исландского консула, простоявший на благословенной земле ровно сто лет, проще всего было бы сжечь. Дешевле, чем ломать, вывозить, платить и за разборку, и за транспорт, и за место на свалке. Но вскоре все, кто шел купаться или возвращался после купания, видели воочию: у нового хозяина денежных проблем нет.

Наконец-то людям, не стесненным в средствах, не нужно было прятаться!

Работа кипела. Грохнулась, как апчхи, не оправдавшая надежд кирпичная башня.

Рушились бревенчатые стены, столько повидавшие на своем веку.

В мусор обратились и витражи, и разные резные штучки.

Отжили.

На свалку!

На расчищенном от памятника минувшей эпохе месте с надлежащим рыком и скрежетом заработал экскаватор. Один за другим на территорию усадьбы, ставшей вновь стройплощадкой, двинулись большегрузные самосвалы КамАЗ. Место для ворот в крепостной стене позволяло легко пройти и экскаватору, и огромным самосвалам, открывавшим, а пока еще только отрывавшим новую страницу в истории романтической усадьбы.

На месте завидного изящества деревянной дачи возник котлован.

Если бы в эту ямищу с отвесными стенами, выверенными лазерной рулеткой и несущими на себе следы зубьев полуторакубового ковша, поместить дачку исландского консула, над краем котлована, надо думать, торчала бы только башенка со шпилем.

Теперь за дело взялись бетонщики.

Новый хозяин, которого никто не видел, располагал не только неограниченными средствами для реализации своей затеи, но и временем, как и все, живущие во имя будущего!

За один сезон старье убрали, подготовили площадку.

Второй сезон — работы по котловану.

Третий сезон — работы в котловане.

Бетонные работы.

Отсутствие ворот позволяло обывателям хотя бы частично удовлетворить свою любознательность.

На выложенном по дну котлована сплошном фундаменте стали вырастать бетонные этажи. За сезон их воздвигли ровно два, может быть, два с половиной. Весь замысел многоэтажной подземной части со множеством помещений, разумеется, с улицы не просматривался.

За один сезон подземная часть будущего, скорее всего, дворца вышла на нулевую отметку, то есть стала вровень с землей.

Для обеспечения сохранности бетонного подземелья осенью был сооружен многослойный настил, защищавший от влаги, снега и любых погодных катаклизмов. Ну, и от бомжей, конечно.

И вот — новый сезон!

Чем порадует землю новый хозяин, столь решительно освободивший ее от изжившей себя и ни на что не пригодной рухляди!

Надо сказать, что сегодня, когда коттеджи растут как грибы, да еще какие грибы, удивить публику трудно.

Давно ли мы восхищались полутораэтажным домом, отделанным светлым сайдингом, на месте снесенной дачи детского сада табачной фабрики им. Урицкого. Капитан дальнего плавания обнес территорию ажурной металлической решеткой, чтобы публика могла любоваться легким, не без изящества сооружением, а хозяин мог в свою очередь любоваться восхищенной публикой.

Давно ли мы радовались, глядя на подворье, воздвигнутое генералом незримых войск, обеспечивающих нашу безопасность. Дом — игрушка, отделан итальянской плиткой под светлый камень так же, как и ограда! Но это уже на месте пионерлагеря табачной фабрики им. Клары Цеткин.

Что уж говорить о дворце в стиле Растрелли с золоченым куполом домашней церкви, попавшем на страницы газеты «Аргументы и факты», предоставившей читателю снимки загородных усадеб нынешних баловней судьбы.

Ждем. Уж наш-то в грязь лицом не ударит.

Тишина.

Весна проходит, никаких за каменной стеной шевелений. Лето наступает. Наступает все сильней и сильней, уже совсем наступило, уже готовится отступать, а за стеной и в бетонном подземелье — тихо.

И вот в этой тишине пополз слух. Сначала, как водится, решили, что что-то такое постигло или настигло хозяина. Оказалось и того хуже.

Так хотелось уйти, спрятаться, если в башне нельзя, за каменной стеной невозможно, так хоть спастись под землей от мирской докуки, тем более что возможности были неограниченные!

Здесь-то и поджидала беда.

Нижний уровень котлована оказался ниже уровня реки, до которой рукой подать.

Пока строили, ничего такого не предполагали. Года не прошло, и на тебе! Фундамент и сверх него еще с метр первого подземного этажа затопило водой, не грунтовой, а как раз речной.

Стихия!

На каменной стене вывешен пятиметровой длины на непромокаемой материи несмываемой краской транспарант, то есть публичное объявление:

«ПРОДАЕТСЯ. НЕДОРОГО».

Хотелось бы человеку помочь, потратился человек, но адрес заманчивой покупки указать нельзя, всевидящее око непременно усмотрит в такой продиктованной исключительно добротой душевной услуге скрытую рекламу.

А то, пожалуй, и не скрытую. И привлекут.

У нас с этим строго. Такие времена... Никуда не скроешься.

Да в конце-то концов, не сошелся свет клином на этой «Рыжей даче», которой уже и нет!

Сойдите с электрички и пройдите там же по проспекту Дзержинского, бывший Графа Мавроса.

Увидите объявления, продиктованные разными обстоятельствами, кто под следствием, кто сидит, кто в бегах, кто нашел что получше, одни в Швейцарии, другие на Кипре, кто победней — в Финляндии, а объявления стандартные: «Продается. Недорого».

Что-нибудь подберёте.


Журнал "Нева" 2019 г. № 9

https://magazines.gorky.media/wp-content/uploads/2020/03/15-Kuraev.pdf
завтрак аристократа

Михаил Кураев ПРОДАЕТСЯ УСАДЬБА. НЕДОРОГО!

Лично я исландского консула не знал.

И много о нем сказать не могу.

Худой, высокий, на норвежского пастыря похож, но консул.

Исландский.

И вкус у него был. Был вкус.

И природу любил.

Исландская, говорят, суровая и, надо думать, ему поднадоела, вот и выбрал он место для своей усадьбы, не так чтобы вдали от Санкт-тогда-еще-Петербурга, в чисто русском стиле: лес, река, тишина...

Разве что паровик просвистит.

А паровик — это же удобство, нет нужды держать здесь конюшню и лошадей. А до станции десять минут прогулочным шагом. А у станции — дансинг, он же театр на полторы сотни мест, две церкви: кирха и православная часовня во имя Св. Ольги — и, натурально, ресторация, но в немецком духе. Однако, сойдя с поезда, в качестве прелюдии к отдыху консул шел в буфетную Слепакова, сооружение, прямо скажем, сказочное.

Образец кружевного деревянного зодчества.

Если бы у Бабы Яги был вкус и склонность к готике и модерну в русском стиле, для своего обитания строгая дама не могла бы пожелать ничего лучше. А все изящное смягчает характер. Но это так, к слову.

Четыре ската крыши причудливы, сложены они на манер бумажных треугольных птиц, пикирующих к земле. Огромные круглые окна посреди трех стен в бревенчатом обрамлении гармошкой, вроде головной накидки у фараонов. Резные деревянные вензеля по коньку четырехгранной крыши, чем-то напоминающей шапочку ксендзов, правда, украшенной посередке флагштоком. Богатый резной декор по окнам...

Словом — русский дух и Русью пахнет.

Здесь-то в семидесяти шагах от станции консул и предпочитал принять пару рюмок анисовой с расстегайчиком, чисто в русском духе, после чего неспешно, раскланиваясь с соседями, шел к реке, к себе в усадьбу,..

Эта ли размеренная походка, исполненная достоинства, могла навести на мысль о бегстве, а ведь сюда консул бежал. Нарочно выбрал место, где не обитала знать. Поближе к третьему сословию, живущему своей жизнью без особенных претензий. Бежал в тишину и патриархальность. И семья из трех девочек, жены и свояченицы тоже нашла прибежище в своих маленьких комнатах, похожих на каюты.

Лучшего места и не найти, и не придумать для вкушения жизни сосредоточенной, вдумчивой, далекой от житейской мишуры — с одной стороны, да и дурмана повседневности — с другой. А может быть, он поселился здесь, испытывая надобность освежиться другими физиономиями и горизонтами. Такое случается с людьми, остро чувствующими свое окружение.

Можно считать, что люди делятся на две совершенно неравные части. Одни, их меньшинство, те, кто подстегивает историю, гонит ее в хвост и в гриву, как правило, не зная куда. Другие, их абсолютное большинство, это те, кого история волочит, не спрашивая, хотят они этого или нет, но в том же направлении, то есть неведомо куда.

Консул по должности был ближе к первым, то есть к погонялам, но сознавал себя человеком весьма ограниченных возможностей и понимал, что принадлежит как раз к покорному большинству. И равным самому себе он чувствовал себя только наедине с природой. И потому вид с балкона, обширного, как веранда, даже с покатой кры - шей, вид на реку, беззвучно несущую свои воды, был для него самым лучшим собеседником в размышлениях о его собственной быстро текущей к закату жизни.

Именно здесь, над рекой, он предавался мыслям, каких не допускал себе ни на службе, ни в общении даже с людьми близкими.

«Господь лучше нас знает, как устроить этот мир, но почему же так много в этом мире того, что никак не может быть поименовано благодатью? Неужели в самом замысле есть изъян? Возможно ли такое? А каково назначение этого замысла? А что если наша земная жизнь лишь черновик, набросок, отринутый и забытый? Но зачем же эта жизнь продолжается? Почему же Господь не положил конец всему? Это было бы великодушно... Бросает же художник в корзину неудавшийся эскиз? Больше того, у русских один из самых известных писателей посчитал свой роман неудавшимся и сжег его. В сущности, логично».

Размышляя над рекой, ему иногда казалось, что эти мысли приносит и уносит именно река.

Река не широкая, но и не узкая. Даже остров посреди речки, вытянутый вдоль изрядной старицы. Остров, естественно, заливной, там великолепный покос. Трава чуть не в пояс. А уж когда сенокос, утопает дача в таком аромате свежескошенной травы, что в голове легкое и приятное головокружение, куда там анисовой...

А остров — это же еще и уединение. Сел в ялик, десять сильных гребков, и ты — Робинзон Крузо! При этом полная гарантия, что ни следов людоедов, ни следов какого иного безобразия на острове нет.

Тогда не было, когда исландский консул землю у реки купил и за девять месяцев построил дачу напротив острова.

Остров небольшой, так что косари на нем и шалаш не ставили. За день выкашивают, переходят речку, закатав порты, вброд повыше по течению и уходят с песней, удерживая на плечах свои литовки.

За рекой чудный лес и никаких строений. А переправиться на тот берег на ялике семь минут, ну, десять. Надо все-таки остров обогнуть.

Лес добрый. Щедрый. Тут тебе и ельничек с боровиками, крепенькими, как детский кулачок. А в светлых березнячках подосиновики в красных шапках, словно игрушечные начальники станции. О маслятах, осенних опятах, рыжиках в молодых сосняках не говорю, поскольку неизвестно, брал грибы сам исландский консул или только по тому берегу прогуливался, а грибы ему приносили в готовом виде. А что прогуливался — факт, тропинки там неведомо кем и когда натоптаны вдоль реки, место обжитое.

Дача построена на чуть возвышенном берегу, чтобы в половодье не подтапливало. Разумно. Речка вроде и невеликая, а весной не море, конечно, но разливается и поднимается аж метра на два.

Усадьба невелика, полторы тысячи саженей.

По нынешним меркам чуть больше тридцати соток.

Когда от Санкт-Петербурга протянули к этим местам железнодорожную ветку, селиться здесь стали по большей части служилые люди из немцев, шведов, вот, похоже, и исландец не случайно здесь оказался. И кирха тоже не случайно. И дачи здесь строились, скажем так, с немецко-норвежско-датским акцентом: башенки с острыми шпилями, балконы с опорой на деревянные же колонны, окна с цветными витражами и совершеннейший минимум вспомогательных построек.

Сохранилось предание, о том, что у него даже мебель была старая, красивая, в стиле жакоб.

Прачечная, сарай и небольшая конюшня размещены были в глубине и поближе к границам участка...

Фасад, естественно, был обращен к реке.



По виду своему не только дачи, но и дворовые службы выглядели так, словно были срисованы с иллюстраций к Кнуту Гамсуну, Генриху Ибсену и Гансу Христиану Андерсену. Впрочем, смотрите картинки к сказкам братьев Гримм, и все поймете.

Но, как говорится, лучше один раз увидеть.

Усадьба продается. Недорого. Без обременения.

Из каких рук, в какие руки она переходила после Октябрьской революции, в сущности, значения не имеет.

Адрес поменялся существенно. Улица с непроглядным названием Кирилловская, шедшая от станции к реке, стала имени Юного Пролетария.

Совсем другое дело!

И не случайно.

Менялась идеология здешних мест. Медленно, но верно территория разворачивалась лицом к юному поколению граждан новой России.

Но не сразу.

Говорят, первым после отъезда консула здесь поселился ответственный секретарь уездного РКИ. Пошел на повышение. Перевели в Усольск. Уехал. Тут же въехал с молодой женой и тремя ее детьми от первого брака заведующий организационно-инструкторским отделом укома.

Не прижился.

Дача пошла к комсоставу. Но и комбриг прожил здесь всего ничего. Он в свое вре - мя брал Перекоп, а пришел час, и его взяли прямо на даче. И хотя из городской квартиры до внутренней тюрьмы на Литейном было значительно ближе, но сочли за благо, чтобы не бросалось в глаза, взять на даче и взяли. Из города и обратно в город ехали дачным поездом. Работы было и по городу невпроворот, транспорта не хватало, особенно для таких поездок на дачу. Комбриг в военной форме с малиновым ромбом в петлице, а сопровождающие в штатском. Трое. Два сержанта и младший лейтенант. В пиджаках, чуть топорщащихся сзади.

На дачу комбриг уже не вернулся.

Во время войны в этом благодатном месте стояли румынские части. Надо думать, они оценили немецкий акцент в этом поселении, а ко всему немецкому были воспи - таны в глубочайшем почтении, тем более что офицерами-то в румынских частях были немцы. Не очень-то, надо думать, доверяли немецко-фашистские захватчики своим румынским по гроб жизни союзникам. А когда им всем вместе на ум пришла благая мысль уносить отсюда ноги подобру-поздорову, оккупанты, простоявшие здесь чуть не три года, по общему согласию ничего не пожгли, не порушили. То ли спешили очень, то ли собирались еще раз сюда вернуться... Как говорится, расстались холодно, но учтиво.

Дача после войны уцелела. Даже цветные витражи поверху широких окон сохранились. И башенка не пострадала, и балкон. А кусты непременной сирени, жимолости, бульдонежа, белопенными пышными бутонами цветущего уже в конце весны, только разрослись, добавив усадьбе немножко романтичности и даже загадочности. Уцелели неведомо как даже ирисы, лиловые ирисы, горделивой стройностью своих высоких стеблей напоминавшие первого хозяина, а сапфировой синевой цветов глаза его хозяйки.

За полвека светлые бревна, из которых была построена дача, даже прямоугольные столбы, подпиравшие балкон, побурели, что послужило к негласному именованию места «Рыжая дача». Со временем бурого цвета стены почернели, а старое название как прижилось, так и осталось — «рыжая» и «рыжая», никто и не спрашивал почему.

Сначала дача числилась за облоно и служила местом уединенного отдыха для сотрудников и сотрудниц среднего разбора многочисленных подразделений отдела образования. Ни «база отдыха», ни тем более «дом отдыха», просто приезжали и отдыхали. Так и числилась — дача облоно.

Обилие небольших комнат в расчете на одного-двух обитателей, гостиная с видом на реку и просторный, как веранда, балкон делали эту скрытую от лишних глаз обитель для сотрудников облоно очень привлекательной.

Солнце садилось за рекой, и эти томительные протяжные закаты делали недолгий сумрак летних ночей долгожданным временем исполнения желаний.

Но дом ветшал и с каждым годом требовал все больше средств для поддержания его в пригодном для уединенного романтического отдыха сотрудников и сотрудниц. Сразу за оградой со стороны ручья, отделявшего территорию от соседей, росла груда пустой посуды. Приемного пункта стеклотары в обозримых пределах не было, а если бы и был, не с руки работникам как-никак просвещения, народного образования стоять в очереди и сдавать стеклотару. Что люди подумают!

Дача ветшала, а репутация, негромкая, но прочная слава ее росла и крепла среди работников среднего и нижнего звена облоно.

И год от года росла сумма средств, потребных для сохранения и поддержания в рабочем состоянии этой обители тихих радостей, какие несут невинные нарушения скучных прописных правил нравственности.

И хотя младшие сотрудники сметного отдела и бухгалтерии облоно пользовались гостеприимством этого замка любви, начальство, игнорируя глухой ропот масс, взвесив и посчитав, приняло необратимое решение: «от этой рухляди избавиться».

Продали по остаточной цене. Недорого. С баланса списали.

Нет, что ни говори, но было, было в этой дачи что-то почти загадочное.

Хотят люди уединения, тишины, чтобы не видеть и не слышать, как можно дольше не знать, что творится на белом свете, так нет, почему-то обещавшая желанное забвение обитель только заманивала, влюбляла в себя множеством своих явных и не сразу открывшихся достоинств, после чего, словно в насмешку, выбрасывала едва расслабившихся обитателей в историческую повседневность.

Глаза б ее не видели!

Приумножил загадочность и неведомый хозяин, обретший эту усадьбу в начале 70-х годов минувшего столетия. Он воздвиг у себя на участке прямо у спуска к реке, словно не доверял бревенчатому укрытию, некое двухэтажное строение типа прямоугольной сторожевой башни метров шесть высотой. Формой своей эта красного кирпича башня походила на скит под стенами Ново-Иерусалимского монастыря, где обитал покинувший Москву в ссоре с царем непреклонный патриарх Никон. У Никона наверху, кто видел, помнит, была устроена площадка, с которой он смотрел на дорогу, идущую из Воскресенска, в ожидании гонца от царя, в надежде, что тот образумится и позовет его обратно на покинутый патриарший престол. Понятно, для чего эта дозорная площадка у Никона. Для чего построил свой кирпичный острог, да еще и в окружении высоченных непроглядных елей, неведомый владелец «Рыжей дачи» и как его звали, сказать невозможно. Обозревать же с этой шестиметровой высоты можно было только излучину реки и верхний по течению край острова, да чуть проглядывал противоположный лесистый берег, если смотреть вправо.

Ну, построил и построил, были деньги, был кирпич, была охота сказать свое слово в загородном устроении, и сказал.

Каждый человек — загадка, кто знает, уж не хотел ли этот владелец усадьбы принять светскую схиму? При больших монастырях, бывает, устраивают и скиты, вот и кирпичная башня в нижнем углу усадьбы могла бы сойти за скит.

Трудно сказать, да и спросить уже некого, ради чего строилась эта кирпичная башня, но скорее всего, в чаянии тишины, радости и надежды.

Зачем было приобретать эту дачу, не имея ни художественного такта, ни тени эстетических потребностей?

Новый хозяин хотел, надо думать, вдохнуть новую жизнь в старую усадьбу, но дыхания не хватило.

Вот так, бездыханно, простояла «Рыжая дача» с кирпичной башней еще два года, пока шло следствие, а потом и процесс, на котором хозяин обвинялся по четырем статьям Уголовного кодекса. На суде даже фигурировал кирпич, предназначенный для строительства бани в пионерском лагере трампарка им. Коняшина. Из приговора кирпич был исключен, поскольку адвокат подсудимого сумела предоставить суду акт о списании именно вменяемого обвиняемому количества кирпича, пришедшего в негодность от транспортировки и ненадлежащей загрузки и разгрузки, за каковые подсудимый ответственности не нес.

Деньги, большие деньги и еще раз деньги были жизненно необходимы как на этот акт, так и на ряд аналогичных, позволивших адвокату скостить три года от восьми лет, что требовал прокурор, ослепленный ненавистью к деловым людям, нетерпеливо ждавшим своего часа.

А за свободу всегда приходилось платить, так что усадьбе пришлось искать нового хозяина.

Поскольку эти двадцать с лишним соток и строения на них были дальновидно записаны на сестру жены, под конфискацию этот райский уголок не попадал.

Продали быстро, но недорого. Покупатель нашелся прямо на суде. Проходивший свидетелем заведующий каменотесной мастерской одного из популярных и обширных ленинградских кладбищ дал подсудимому понять и был подсудимым понят правильно.


Журнал "Нева" 2019 г. № 9

https://magazines.gorky.media/wp-content/uploads/2020/03/15-Kuraev.pdf
завтрак аристократа

Из книги Екатерины Юхнёвой "ПЕТЕРБУРГСКИЕ ДОХОДНЫЕ ДОМА Очерки из истории быта" - 24

Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/2282562.html и далее в архиве



Раздел III
Петербургские квартиры



Глава 12
Обычная средняя квартира



Наша улица улиц столичных краса,

В ней дома все в четыре этажа,

Не лазурны над ней небеса,

Да зато процветает продажа.

Н. А. Некрасов. Из цикла «О погоде»



    В среднем 3–5-комнатные квартиры составляли по городу 40 % от общего числа. Естественно, что доля таких квартир была устойчиво высокая в центральных районах (см. карту на с. 2–3), а в трех участках они составляли более половины квартир, предназначенных только для жилья (Московском 2-м — 53 %, Казанском 3-м — 51 %, Петербургском 1-м — 50 %). Доля 3–5-комнатных квартир падала к окраинам, причем это особенно резко заметно среди квартир, занятых под жилье и заведения: в 10 участках их было менее 30 %.

Стоимость их аренды — от 500 до 1 тысячи рублей в год. Но реальная цена часто оказывалась выше, поскольку спрос на подобные квартиры был велик.



Квартира петербургской интеллигенции



Практически вся петербургская интеллигенция проживала в таких средних по величине квартирах. Слово «интеллигенция» в XIX веке еще не вошло в широкий обиход. По-тогдашнему — это чиновники (то есть работающие в государственных учреждениях) или разночинцы (работающие на частных предприятиях): инженеры частных заводов, служащие частных банков, преподаватели частных гимназий, врачи частных клиник; а также специалисты, имеющие частную практику: врачи, нотариусы, адвокаты; или люди свободных профессий: актеры, художники, писатели, живущие на свои гонорары.


Доходный дом (Каменноостровский пр., 37). Начало ХХ в.

Отличительная черта в использовании средних (3–5-комнатных квартир) — ежегодная смена их жильцами. Только очень состоятельные люди снимали дачи, сохраняя за собой городские квартиры. Обычный же средний петербуржец, снимая дачу, съезжал с квартиры, а на зиму снимал, чаще всего, уже другую.

Эта группа населения была чрезвычайно мобильна. Снимали квартиру они на 7–9 месяцев, а лето проводили на даче. Причем на даче старались прожить как можно дольше (с апреля до начала октября), поскольку дача оплачивалась не помесячно, как квартиры, а за весь сезон. Требования к дачному быту были совершенно иными, чем в городе. Так, если чиновник в городе снимал четырехкомнатную квартиру, то для дачи ему вполне доставало двух комнат, да и комнаты там были значительно меньше по площади. Лишнюю мебель приходилось на лето сдавать в городе на хранение на специальные склады. Также нетребовательно относились и к бытовым дачным удобствам, а точнее — к их отсутствию.


План доходного дома (Каменноостровский пр., 37). Начало ХХ в.

А осенью опять начинались поиски новой квартиры. Проследив за несколько лет по адресным книгам «Весь Петербург» перемещения более 200 чиновников, выяснилось, что практически все они (92 %) ежегодно меняли адрес. Подавляющее большинство их (78 %) снимали квартиру в непосредственной близости (не далее 5 кварталов) от места службы. На работу ходили пешком. Этот слой населения собственным выездом не обладал, а пользоваться извозчиком регулярно не было возможности. На общественном транспорте ездили на работу и с работы только летом при дачной жизни, что воспринималось как подвиг. Вся семья, нарядно одетая, встречала отца или на железнодорожной платформе, или на станции дилижансов — это был своеобразный ритуал дачной жизни, многократно описанный писателями, особенно — сатириками.

Но вот любопытная деталь: меняя квартиру, почти половина семей снимала ее у того же домовладельца, и еще 23 % — в том же квартале. Петербуржца тысячи нитей связывали с привычным местом, но не с квартирой. Важно, что знакомый лавочник опять откроет кредит, та же молочница будет приносить молоко, той же прачке можно отдавать белье, тот же водовоз привезет воду. Возможно, именно эта связь с определенным местом создавала иллюзию стабильности существования.

Попробуем представить, как выглядела квартира петербургского интеллигента. А. И. Тилинский в «Практической строительной книжке. Пособие для строителей, домовладельцев и лиц, причастных к строительному делу», изданной в Петербурге в 1911 году, указывал, что строительными нормативами в квартире средней величины рекомендовалось иметь: переднюю — 3 кв. саженей (13 кв. м); зал и столовую по 10 кв. саженей (40 кв. м); кабинет, спальню, детскую, кухню по 6 кв. саженей (25 кв. м), такую же площадь должна была иметь и комната для гувернантки; а для прислуги (не на одного, разумеется, человека) даже 8 кв. саженей (33 кв. м).

Но в реальности площадь комнат в средних квартирах составляла от 16 до 24 кв. м. Причем, в отличие от «барских», в квартирах интеллигенции контраст между величиной и убранством парадных и личных жилых комнат оказывался не столь разителен.

Из темной (без окна) прихожей (передней) с вешалкой и зеркалом попадали в «залу», или гостиную, она же одновременно служила и столовой. Кабинет имелся, если только в нем возникала рабочая необходимость. У врача приемная и кабинет примерно одного размера, а у инженера — маленькая приемная и большой кабинет. У коммерсантов контора всегда располагалась вне жилого помещения, также и у художника студия-мастерская — вне дома. Под спальню и детскую в большинстве случаев отводили небольшие, иногда полутемные комнаты, оставляя лучшие для гостиной и кабинета. Особенно тесно бывало в детской, где жили все дети с няней. Кухни также невелики, от 8 кв. м, обыкновенно в одно окно. Прислуга не имела отдельного помещения: кухарка спала в кухне, а нянька — в детской. Полы в парадных комнатах — паркет, а в других окрашены масляной краской (темной охрой).

Типичную среднюю петербургскую квартиру описал в рассказе «Старый либерал и его питомица» Д. В. Аверкиев (сборник «Повести из современного быта»). Главный герой, служащий в банке, только что кончивший курс в университете, и его сестра, окончившая гимназию, снимали четырехкомнатную квартиру: «Маленькая свежая прихожая, уютная голубая гостиная. Кабинет. Через столовую — крошечная комната с резной дубовой мебелью — в спальню сестры Мэри».

К концу XIX века квартиры в 3–5 комнат были уже хорошо благоустроены. Практически во всех имелись водопровод и ватерклозет. Ватерклозеты устраивали около кухни, почти всегда в темных помещениях. Но прислуга продолжала пользоваться отхожими местами на черных лестницах. Ванны же еще не вошли в быт среднего петербуржца, ими были оборудованы всего 13 % 3–5-комнатных квартир.



Квартирный кризис



Периодические жилищные кризисы в первую очередь ударяли по арендаторам средних квартир. Резко возросшие цены на самые распространенные 3–5-комнатные квартиры среднего класса вынуждали или перебираться в квартиры поменьше, или в поднайм пускать к себе жильцов, или выбирать квартиры хуже по качеству: расположенные во дворе или в отдаленных непрестижных районах. Любой из этих способов воспринимался петербуржцами крайне болезненно.



Сокращение количества комнат



Особенно эмоционально оценивалась жильцами величина своих квартир, что хорошо отражено в художественной литературе. У петербуржцев во второй половине XIX века сформировались достаточно устойчивые для различных социальных групп стереотипы оценок комфортности жилья: количество необходимых комнат и функциональное использование. Любое вынужденное уменьшение воспринималось негативно.

Характерный пример — семейство генерала Иволгина в романе Ф. М. Достоевского «Идиот». Вот как описывает автор использование комнат семьей Иволгиных: их квартира состояла «из залы, обращавшейся, когда надо, в столовую, из гостиной, которая была, впрочем, гостиною только поутру, а вечером обращалась в кабинет Гани и в его спальню, и, наконец, из третьей комнаты, тесной и всегда затворенной: это была спальня Нины Александровны и Варвары Ардалионовны. У кухни находилась четвертая комнатка, потеснее всех прочих, в которой помещался сам отставной генерал Иволгин, отец семейства. В этой же комнатке помещался и тринадцатилетний брат Гаврилы Ардалионовича, гимназист Коля». И далее передано отношение: «Одним словом, все в этой квартире теснилось и жалось».


Комната барышни. Фото начала ХХ в.

В рассказе В. Авсеенко «Дебютантка», опубликованном в 1900 году в сборнике «Петербургские очерки», описан переезд семьи чиновника, получавшего около 3 тыс. в год жалованья, в более маленькую квартиру: «Дамские кабинетики — совершенно новое явление в петербургской жизни. Они порождены квартирным кризисом. Это не комната, а какая-то проходная отгородка, щель, не приспособленная ни к какому употреблению. С одной стороны — за ней гостиная, с другой — столовая. На прежней квартире была гостиная в 3 окна и рядом будуар в 2 окна. Теперь гостиная на половину меньше и подле нее щель с одним окном. Когда стали переставлять мебель в гостиной, третья часть ее не поместилась. Пришлось этот остаток поставить в щель — кабинетик, а будуар продать».

Аналогичная ситуация описывается тем же автором в рассказе «Последний вечер на даче». Чрезвычайно характерный диалог:

«Отец: Сколько пришлось намучиться, вспоминать страшно. Да с ремонтом, опять… Месяц сломя голову по Петербургу бегал. Вот начальник отделения до сих пор без квартиры сидит.

Мать: Из шести комнат да в четыре переезжать.

Отец: И за четыре приходится вот на 100 рублей больше платить. А разместиться очень просто как: гостиная раз, спальня два, комната барышень три, а столовая и мой кабинет вместе будут… Я собой первый жертвую.

Мать: Ну а Павлик где же будет?

Отец: Больше нечего делать, как стелить Павлику на ночь в гостиной. А то и так можно. Я буду спать в кабинете, вы барышень поместите с собой вместе.

Вера: Нет, как это можно. Нам невозможно без особой комнаты. Мы мамаше мешать будем.

Все опять замолчали. Общее уныние перешло в чувство безвыходности.

Мать: Воля твоя, а в гостиной Павлика невозможно поместить. Ведь ему заниматься надо. А как устроимся, так и Верочкины именины.

Отец: Начальник отделения до сих пор без квартиры сидит.

Мать: Не может он без квартиры остаться. Ему казенную отведут.

Отец: Казенную! Ведь можете же вы глупость такую сказать. Даже стыдно делается».



Сдача комнат жильцам



Из-за квартирного кризиса, выразившегося в дефиците жилья и вследствие этого резким удорожанием средних квартир (в 3–5 комнат), чиновничество и разночинная интеллигенция, основные арендаторы таких квартир, вынуждены были снимать большие квартиры (в 6–11 комнат) и для покрытия издержек сдавать лишние комнаты. Эти комнаты снимали те же социальные слои (студенты по рекомендации или чиновники — коллеги отца семейства), что жили раньше в меблированных комнатах, и на тех же условиях: еда за общим (семейным) столом, хозяйская прислуга обслуживала и жильца.

Это новое явление, сдача средним классом комнат в поднаем, получившее широкое распространение, воспринималось крайне болезненно, потому что считалось делом совершенно несовместимым с дворянским достоинством.

Так, Ф. М. Достоевский в романе «Идиот» подчеркивал сложное, негативное отношение семейства Иволгиных к необходимости сдачи части комнат в поднаем: «Ганечкина квартира предназначалась для содержания жильцов со столом и прислугой <…> к величайшей неприятности самого Гани, по настоянию и просьбам Нины Александровны и Варвары Ардалионовны (матери и сестры. — Е. Ю.), пожелавших в свою очередь быть полезными и хоть несколько увеличить доходы семейства. Ганя хмурился и называл содержание жильцов безобразием… По одной стороне коридора находились те три комнаты, которые назначались внаем, для „особенно рекомендованных“ жильцов».

Спустя полвека от событий, упомянутых в романе, вполне благополучная семья полковника (не вымышленная!), где было трое детей (10, 13, 17 лет), нанимавшая 5-комнатную квартиру на ул. Б. Зеленина, 41, у Малой Невки, две комнаты сдавала жильцам. Вот что поведал об этом один из сыновей, ставший впоследствии известным писателем, Т. Коллиандер в своих воспоминаниях «Петербургское детство»: «Во двор выходили еще две комнаты. Но они были сразу сданы в аренду: меньшая — киргизу с узкими глазами, большая, которая потом стала моей, — высокому малороссу. Оба были студентами. В нашем пользовании оставались три комнаты, они были по другую сторону передней и полутемного коридора, который заканчивался мрачной прихожей перед кухней. Наши три комнаты были большими, в них были двухстворчатые двери, блестящие паркеты и по два окна. Комнаты со стороны двора были намного скромнее тех, что выходили на улицу. Печи не изразцовые, а жестяные. Вместо блестящего паркета — изношенный линолеум.

На черной лестнице пахло чадом и щами, она была крутой и узкой и вела во двор. На этой лестнице были лишь простые железные перила и немытые окна, там обитали кошки, подстерегавшие крыс и мышей. Эта лестница была для слуг и жильцов, а мы ходили через парадный подъезд, по широкой стильной лестнице, которую охранял швейцар. У него была украшенная золотой выпушкой фуражка, доброжелательные глаза и большие коричневые усы».

Выросло новое поколение, и сдача комнат жильцам уже воспринимается вполне органично.

В воспоминаниях Д. А. Засосова и В. И. Пызина примерно об этом же времени мы снова встречаем схожих жильцов, но снимавших комнаты у хозяев, стоявших на более низкой ступени социальной лестницы: «Невольно съемщики квартир одного и того же этажа оказывались близки по жизненному укладу. Так, жители мансардного этажа, где было 3 квартиры, были люди средней руки: там жила семья приказчика, семьи военного фельдшера и портного. Всем им было накладно платить 35 рублей в месяц за квартиру, поэтому они сдавали одну из трех комнат студентам Института инженеров путей сообщения, который находился поблизости. Если жил один студент, он платил 16 рублей, если жили двое — 20. На обязанности квартирохозяев лежала уборка комнаты с натиранием пола и кипяток утром и вечером».



Ухудшение качества квартиры



Мы уже говорили, что петербуржцы были привязаны не к квартире, а к месту вблизи их работы. Они не могли найти более дешевую квартиру где-нибудь на окраине, поскольку ежедневные поездки на службу были невозможны. Экономили же, нанимая квартиры выше этажом или во дворе.

Так, герой рассказа Д. В. Аверкиева «Новая барышня» арендовал «скромную квартиру в 3 комнаты, окнами во двор и об одной лестнице», а репортер из рассказа «Лавры и тернии» тоже снимал трехкомнатную квартиру (зальца, кабинет, спальня) во дворе, но на 4(!) этаже.

В рассказе В. Авсеенко «Первая истерика» новобрачная, далеко не бедная («Муж получает полторы тысячи жалованья, с приданного в 42 тысячи по 1700 годового дохода, из них квартира — полторы тысячи»), испытывает ужас от квартиры во дворе:

«Мать: — Но душа моя, ты знаешь, нынче и маленькие квартиры очень дороги. Потом, когда положение твоего мужа упрочится, он может выхлопотать казенную.

Дочь: — Это все во дворе, без швейцара, и на лестнице сторожами пахнет».

Дешевизна квартиры определялась ее дворовым положением при сохранении необходимого набора комнат гостиной, столовой, спальни и кабинета.



https://flibusta.is/b/558699/read#t155

завтрак аристократа

Василий Иванович Аксёнов из рассказа "Малая Пречистая"

...Вышел из ограды.

На проводах вороны – не порвали бы – навесились. Молчат. Вникают:

Напротив, у Чеславлевых бранятся. Миша кричит на всю Ялань – громкоголосый. В бабушку свою – Марфу Измайловну. Бабушка была, помню, добрая, но, как говорил мой отец, большеротая. Её голосиной, мол, в лесу просеки можно было пробивать, лес бы от грохоту валился; скалы обрушивать. Марью, жену Мишину, не слыхать. Как мышка, обычно попискивает. Ухо устаёт – Марью слушать, говорит Арынин – так перепонка напрягатса. Чуть глуховатый он – ещё поэтому.

Кроет Миша в три короба Марью и родню её заодно – за бестолковость. И себя тоже – за то, что с ними, с Кислерами, породнился – себя уж и того пуще.

Выскочил, вижу, он, Миша, за ворота. В бледно-голубом, вылинявшем, берете десантника, кем-то подаренном ему когда-то. Зимой только в нём не ходит. За что его Десантником в Ялани и прозвали. Лицо красное. Как от пощёчин. Но не от этого, конечно. От природы. Глаза под цвет ему, берету. Чертит ими по тучам, как стеклорезом, будто продырявить их собрался. И говорит кому-то – улице:

– Ну ничё не скажи!

– Здорово, Миша, – говорю.

– Здорово!

– Чё там у вас стряслось опять? – спрашиваю.

– Да чё, обычно дело, – отвечает. – С ног сбились, плоскозубцы ишшэм, не найдём.

– Найдутся, – говорю.

– Ага. Канешна, – говорит Миша. – Когда не нужно будет, может, и найдутся… Скобку согнуть, и хошь зубами. Куда вот сунула?!

– Возьми мои, – предлагаю. – Принести?

– Зачем мне чьи-то?! Своих бы не было, другое б дело. Пусть не ревёт, а лучше ишшэт. Ну всё везде уж обыскал… Как провалились. К небу, ли чё ли, примагнитились?

Развернулся Миша резко, скрылся за воротами. Может, что вспомнил?

Пошёл я дальше.

Загря, кобель арынинский, валяется возле дома. На мокрой мураве. Повёл ухом, приподнял веко, глянул на меня, но не поднялся. Я ему как свой. Мы с ним охотились когда-то. Лосей били. Остарел За-гря. Слух и нюх утратил. Переживает. На лес с тоской теперь смотрит. На меня – тоже. <...>


Принёс из-под навеса лестницу. Поднялся на крышу сеней. Смотрю, лист шиферный, и точно, треснул. Менять его прямо сейчас, не менять ли? Ещё успею. Может, дождя больше не будет?

Поленница на улице. Стал дрова в ограду, под навес, перетаскивать.

Какая с города идёт машина, хорошо её отсюда видно. И как сворачивает – тоже. По Ялани долго едет. Ни одну, если следить-то, не пропустишь.

У Чеславлевых ругаются. Марью не слышно. Только Мишу. Кобель у них в ограде лает.

Дядя Саша, сложив руки на верхнюю жердь, на руки устроив подбородок, стоит у изгороди в своём огороднике. Слушает. Наблюдает.

Тётя Луша, громоздкая, как называл её отец мой, толстопятая, смотрю, взбирается на изгородь. Жерди под ней трещат. Как дядя Саша бы сказал: нешшадно.

– Сломашь, – говорит дядя Саша.

– Не сломаю, – говорит, запыхавшись, тётя Луша.

– Городить сама будешь… А ты куда?.. Не в космос собралась?

– Пойду, уйму их.

– Дак а тебе-то чё за дело? – спрашивает дядя Саша.

– Не порешили бы друг дружку… Кричит-то так, как заполошный, – отвечает, переводя дух, тётя Луша. – Греха какого бы не утворил… Десантик.

– Не первый раз, – говорит дядя Саша. – Еслив молчал бы… А раз кричит, значит, нормально. И не Десантик, а Десантник… сколько уж, глупой, повторяю.

Только взобралась на изгородь тётя Луша, одну ногу через верхнюю жердь перевалила, тут же и выстрел прозвучал. Набрал я в беремя дрова – так чуть не выронил – так неожиданно. Тут же, следом, и второй выстрел прогремел.

Грохнулась тётя Луша с изгороди на парник. Лежит, не шевелится.

Говорит дядя Саша, не меняя ни позы, ни выражения лица:

– Одну добыл, парень.

Выходит из ограды Миша. В руках ружьё держит.

– Довела! – говорит. Ружьё разомкнул, гильзы из него вынул, положил их в карман куртки. – Писклявое гестапо!

– Убил, чё ли? – спрашивает дядя Саша.

– А чё ещё мне оставалось? – говорит Миша. – Убил, конечно.

Тётя Луша подниматься было начала, но, услышав, наверное, то, что сказал Миша, опять, вижу, обмякла.

– Теперь посадят, – говорит дядя Саша. – Дострелялся.

– За чё? – удивляется Миша. – За кобеля?

– Дак ты не Марью застрелил, и не мою, а кобеля?

– Да кобеля! Какую Марью! Она меня, Пикулька, уж заела… Хлеб, дескать, здря кобель твой жрёт. С утра до вечера пишшит мне в ухо… Ведь на охоту, дескать, не хожу, всё и талдычит. Рука болит, кака охота!.. Перетрудилась – раз в сутки есть наладила собаке!

– Ну, мать честная, и придурки, – говорит дядя Саша. – Тьфу ты, зараза, напугал.

Поднялась тётя Луша с парника, ухватилась одной рукой за поясницу, другой – за голову. И говорит:

– Сразу давление подскочило. В избу пойду, лекарсва выпью… И валидолу… под язык-то… То аж в глазах вон потемнело.

– Лучше уж водки, – говорит дядя Саша. – Дома-то нет?

– Какая тебе водка!

– Не мне. Тебе. А мне-то чё… в парник не падал.

Ушла из огородника – не вижу тётю Лушу. В избе дверью, слышу, хлопнула.

Гриша Мунгалов. Остяк. Из вагончика своего выпал. Плашмя. Встал. Сначала – на четвереньки. Потом – на ноги. Высмотрел нас из-под ладони. Идёт в нашу сторону. На ногах-как на ободе. Кривые. Без спиц только.

Дом у него был, сгорел. Балок поставил рядом с пепелищем. В ём теперь проживат, как на заимке. Так сказал бы дядя Саша. Так иной раз и говорит: там, у яво, у Гришки, в зимовье, мол.

Пьяный Гриша. Месяц назад приобрёл в городе курточку. За десять рублей. По дешёвке. На радостях стал обмывать. Ну дык – удача-то такая. Вторую пенсию уже, до копейки, снёс Колотую. Тот, Колотуй-то, спиртом приторговывает. Не спирт – отрава. Деваться некуда, и пьют.

– Сё, – спрашивает Гриша, – за пальба? Или по-слысалось, приснилось? Во сне охотился как будто. На медведя.

– Но, – говорит дядя Саша. – На медведя… В штаны от страха-то не наложил?.. Медведь – шайтан, стрелять в яво нельзя… Хошь бы на белку. А то охотился он на медведя.

Глядит Гриша на Арынина – будто не узнаёт.

Миша уже в ограде скрылся.

– Десантник кобеля застрелил, – поясняет дядя Саша. – Оно и надо бы… кобель-то тот ещё – за курицами тока.

– Своёва? – спрашивает Гриша.

– А чьёва же? Ну не моёва ж.

– Еслив своёва-то, дык правильно. Давно следовало. Сыбко дряной был кобелиско, – говорит Гриша. – Пустокорм. Пустолай. Вот сапка выйдет из него путёвая. Как из ондатры.

– Ага. Из соболя, – говорит дядя Саша.

– Сносу не будет ей… и мастью модна. Секлетари, насяльство, носят.

Смотрит Гриша на дядю Сашу, признал его будто, и спрашивает:

– Арынин, как твоя фамилия?

– Арынин, – отвечает дядя Саша.

– А фамилия?

– Арынин, говорю тебе.

– Ну а фамилия?

– Да пошёл ты… привязался.

– Арынин, а Арынин, ты в Англии был?

– А кто меня там ждёт? Чё мне там делать? И я кого там не видал?

– Там наводнение. Людям помог бы… аглисянам.

– Да отвяжись ты… Прицепился. Вот уж заноза-то дак уж заноза.

– А выпить хос? – интересуется Гриша.

– Ачё, есь?

– А ты как думал! – говорит Гриша. – Я зэ куртоську купил тут выгодно, дык обмываю.

– Всем уж известно… во Вселенной.

– Серая. Савьётовая. Запасся на обмыв.

– Да ты яё уж месяц обмывать, она у тебя новее новой должна стать, – говорит дядя Саша.

– Не месяц. Два. Прозег её тут – гладить насял. Гладить-то взялся и уснул…

– Не мудрено… так дёшево досталась.

– Обслаг… Заплату уз поставил.

– А чё не в куртке-то? – спрашивает дядя Саша.

– Сохнет, – отвечает Гриша. – Постирал. Сол в ей, упал. От Колотуя.

– Упасть недолго… В такую сырось, уж и вовсе.

– Пойдём ко мне, – приглашает Гриша дядю Сашу. На меня после перевёл взгляд и говорит: – А ты, Серёга? Ты зэ ессо не обмывал.

– Нет, – говорю. – Работать надо.

– От работы кони дохнут, – говорит Гриша. Смеётся. Чайник так электрический вскипает: пых-пых. Зубов-то нет – кобыла выпердела. – Медведь пусть работает. У него сетыре лапы, а у нас две, и без когтёв. В одной руке долзна быть лозка, в другой – крузка. А по-другому – нет в зызни радости, тока – охота. Когда охотисся, и пить не надо. Я зэ остяк.

– Все это знают.

Отпрянул дядя Саша от изгороди. Вышел вскоре из ограды на улицу.

Выступает за ворота и тётя Луша. Руки в боки уткнула и говорит:

– Пчёл надо составлять, а он направился куда-то! Тока ещё не расфрантился.

– Ты погляди, погода-то, прынцэсса… Я ненадолго.

– И чё погода?.. Как погода. Ещё ревизию не делал… Скоро прояснит. Ветер вон – чуишь? А пчёл положено составить. Осенины, – говорит тётя Луша. – Старое бабье лето закончилось – пора.

– Обдует, обыгат – завтре и составлю. А сёдни злые есчё будут. Осердятся – покусают.

Пошли Гриша с дядей Сашей. Чуть не под ручку. Скрылись в Гришином балке. Дверь в нём была открыта – затянули.

– Холера, – говорит тётя Луша. – Покусают… Тебя, пьяницу, загрызть мало. Скормить мядведю… Может, тошшой-то што, дак есть такого не станет – побрезгат… Ну, тока пусь он мне заявится… Космы-то выдеру седые… Гуран несчастный.

Смотрит на меня тётя Луша, смеётся.

– А ты-то с ними не пошёл чё? – спрашивает.

– Да вот, дрова надо стаскать… успеть до снега.

– А чё уж снега ждёшь?

– На всякий случай.

– Люди вон делом занимаются, а мой… Приди вот тока, лихорадка. – Потыкала палкой в воздух – сердито. Стоит. В одной руке палка. Как посох. Другую – в бок себе уткнула. Не смотрит в сторону балка. Куда-то. Думает о чём-то – похоже. <...>


Дрова унёс под навес. Вернулся.

Вываливают из балка Гриша и дядя Саша. Не один за другим – разом. Как братья сиамские. Будто срослись, пока выпивали. На этот… как его там… брудершафт. Не расцепляются. Поют на два голоса. Двадцать второго июня. Ровно в четыре часа. Один в лес, другой по дрова. Зато громко – в ельнике, пожалуй, их слышно.

Тётя Луша, с палкой в руке, стоит возле ворот. Внимательно, из-под ладони, присматривается к поющим. Как будто слышит их, а разглядеть ещё не может.

Подошли певцы ближе. Умолкли.

Тётя Луша замахнулась на них палкой.

– Ух, – говорит, – взяла бы вот обоих отходила бы. Волки и волки ненасытные. Зачем вот пили?

– За столом, – говорит дядя Саша.

– Какой там стол! – говорит тётя Луша. – Поди, за чуркой.

– На сюрках, но за столом, – подтверждает Гриша.

– Пойду, – говорю, – зароды проверю. Пролило, нет ли. Гриша, дай ружьё. Рябчики, может, попадутся.

– Нет у меня рузья, – говорит Гриша.

– Куда делось?

– Пропил.

– Кому?

– Грисе Фоминых.

– Да у того своих… как у дурака фантиков.

– А вот позарился… Хоросая была двустволось-ка. Тульская. Век отслузыла. Бой был – не надо было салиться…

– По воронам, – говорит дядя Саша.

– Я из неё столько соболей нассолкал, сколько… – не договорил. Икать начал.

– Возьми моё, – говорит дядя Саша. – Тока патронов к яму нет… не отыскал их. А вон у Миши-то… Десантника.

– Ладно, – говорю. – Без рябчиков обойдусь. Рыбы наемся.

– Ну, чё, Гуран, по-моему, дождёшься, – говорит тётя Луша.

– Да уж дождался, мила ты моя, – говорит дядя Саша.

– Вы уз при мне не подеритесь, – говорит Гриша. – А то я сыбко не люблю, когда воюют… музсы-на с зэнсыной… а муз с заной когда – особенно. Хос и быват, что и смесно. Сясто и мне, как третьему, перепадало…

– А ты не суйся, – говорит тётя Луша, – не будет и перепадать… Драться-то не стану, а вот ослопом садану – не поздоровится.

– Как пыль из ковра выбьет.

– Поговори мне!

– Ух, Кержа-ачка. Мало цари вас колотили… и мне некогда.

– Парень, приди только домой…

У Чеславлевых опять кричат.

Вышел за ворота Миша. Говорит:

– Ну вот ничё ей не скажи! Сразу и в слёзы.

Спустился я под угор. Пошёл в сторону Култыка, где стоит мой зарод. Один из трёх. Самый маленький. На осень.



Из сборника "Малая Пречистая"


http://flibustahezeous3.onion/b/601128/read#t11

завтрак аристократа

Татьяна Толстая БЕЛЫЕ СТЕНЫ

Аптекарь Янсон в 1948 году построил дачу, чтобы сдавать городским на лето. И себе сделал пристроечку в две комнаты, над курятником, с видом на парник. Хотел жить долго и счастливо, кушать свежие яички и огурчики, понемножку торговать настойкой валерианы, которую любовно выращивал собственными руками; в июне собирался встречать ораву съемщиков с баулами, детьми и неуправляемой собакой. Господь судил иначе, и Янсон умер, и мы, съемщики, купили дачу у его вдовы.

Все это было бесконечно давно, и Янсона я никогда не видала, и вдову не помню. Если разложить фотографии веером, по годам и сезонам, то видно, как бешено множится и растет чингисханова орда моих сестер и братьев, как дряхлеет собака, как разрушается и зарастает лебедой уютное янсоновское хозяйство. Где был насест, там семь пар лыж и санки без счету, а на месте парника валяемся и загораем молодые мы, развалив руки, в белых атласных лифчиках хрущевского пошива, в ничему не соответствующих цветастых трусах. В 1968 году мы залезли на чердак. Там еще лежало сено, накошенное Янсоном за год до смерти Сталина. Там стоял большой-большой сундук, наполненный до краев маленькими-маленькими пробочками, которыми Янсон собирался затыкать маленькие-маленькие скляночки. Там был и другой сундук, кованый, страшно сухой внутри на ощупь; в нем чудно сохранились огромные легкие валенки траурного цвета, числом шесть. Под валенками лежали, аккуратно убранные в стопочку, темные платья на мелкую, как птичка, женщину; под платьями – уже распадающиеся на кварки серо-желтые кружева – их можно было растереть пальцами и просыпать на дно сундука, туда, где лежала, растертая и просыпанная временем, пыль уже неопознаваемого, неизвестно чьего, какого-то чего-то.

В 1980 году в припадке разведения клубники мы перекопали бурьян в том углу сада, где, по смутным воспоминаниям старожилов, некогда цвел и плодоносил аптекарский эдем. На некоей глубине мы откопали некий большой железный предмет, испугались, выслушали заверения тех же старожилов, что это не снаряд, потому что во время войны сюда ничего не долетало, опять испугались и зарыли это, притоптав. Когда перекладывали печку, ничего янсоновского не нашли. Когда меняли печную трубу – тоже. Когда кухня провалилась в подпол, а рукомойник в курятник, – очень надеялись, но напрасно. Когда заделывали огромную дыру, оставленную пролетариатом между совершенно новой трубой и абсолютно новой печью, – нашли брюки и обрадовались, но это были наши же собственные брюки, потерянные так давно, что их не сразу опознали. Янсон рассеялся, распался, ушел в землю, его мир был уже давно и плотно завален мусором четырех поколений мира нашего. И уже подросли такие возмутительно новые дети, которые не помнили украденной любителями цветных металлов таблички «М. А. Янсонъ», не кидались друг в друга сотнями маленьких-маленьких пробочек, не находили в зарослях крапивы белый зонтик заблудившейся, ушедшей куда глаза глядят, валерианы.

Летом прошлого, 1997 года, обсчитавшись сдуру и решив, что даче нашей исполняется полвека, мы решили как-нибудь отпраздновать это событие и купили белые обои с зелеными веночками. Пусть, подумали мы, в том закуте, где отваливается от стены рукомойник, где на полке стоят банки засохшей олифы и коробки со слипшимися ржавыми гвоздями, – пусть там будет Версаль. А чтобы дворцовая атмосфера была совсем уж роскошной, мы старые обои отдерем до голой фанеры и наклеим наш помпадур на чистое. Евроремонт так евроремонт.

Под белыми в зеленую шашечку оказались белые в синюю рябу, под рябой – серовато-весенние с плакучими березовыми сережками, под ними – лиловые с выпуклыми белыми розами, под лиловыми – коричнево-красные, густо записанные кленовыми листьями, под кленами открылись газеты – освобождены Орел и Белгород, праздничный салют; под салютом – «народ требует казни кровавых зиновьевско-бухаринских собак»; под собаками – траурная очередь к Ильичу. Из-под Ильича пристально и тревожно, будто и не мазали их крахмальным клейстером, глянули на нас бравые господа офицеры, препоясанные, густо усатые, групповой снимок в Галиции. И уже напоследок, из-под этой братской могилы, из-под могил, могил, могил и могил, на самом дне – крем «Усатин» (а как же!), и: «Все высшее общество Америки употребляет только чай Kokio букет ландыша. Склады чаев Дубинина, Москва Петровка, 51», и: «Отчего я так красива и молода? – Ионачивара Масакадо, выдается и высылается бесплатно», и: «Покупая гильзы, не говорите: „Дайте мне коробку хороших гильз“, а скажите: ДАЙТЕ ГИЛЬЗЫ КАТЫКА, лишь тогда вы уверены, что получили гильзы, которые не рвутся, не мнутся, тонки и гигиеничны. ДА, ГИЛЬЗЫ ТОЛЬКО КАТЫКА.»

Начав рвать и мять, мы все рвали и мяли слои времени, ломкие, как старые проклеенные газеты; рвали газеты, ломкие, как слои времени; начав рвать, мы уже не могли остановиться, – из-под старой бумаги, из-под наслоений и вздутий сыпалась тонкая древесная труха, мусорок, оставшийся после древоточца, после мыши, после Янсона, после короедов, после мучного червя с семейством, радостно попировавших сухим крахмалом и оставивших после себя микрон воздушной прокладки между напластованиями истории, между тектоническими плитами чьих-то горестей. Литература – это всего лишь буквы на бумаге, – говорят нам сегодня. Не-а. Не «всего лишь». В этой рукомойне, пахнущей мылом и подгнившими досками, была спальня аптекаря Янсона; намереваясь жить скромно, долго и счастливо, он любовно оклеивал ее сбереженными с детства газетами, – стопочка к стопочке, пробочка к пробочке, ничего не надо выбрасывать, а сверху обои, – аккуратный, должно быть, и чистый, обрусевший швед, он уютно и любовно устроил себе спаленку, – частный уголок, толстая дверь с тяжелым шпингалетом, под полом – свои, чистые куры. В смежной каморке, с балконом, с окном на закат, на черные карельские ели, – столовая-гостиная: можно кушать кофе с цикорием, можно, сидя в жестком лютеранском кресле, думать о прошлом, о будущем, о том, как уцелел, не сгинул, как растит лекарственные травы, о том, как пройдет по первому снегу в легких черных валенках. Вот достанет из сундука – и пройдет, оставит следы.

Мы сорвали всю бумагу, всю подчистую, мы прошлись наждачной шкуркой по босым, оголившимся доскам; азарт очищения охватил все четыре поколения, мы терли и терли. Мы правда старались: мы не жалели ногтей и скребков; местный магазин, пребывавший тридцать лет в коматозном оцепенении и никогда не предлагавший покупателям ничего, кроме резиновых сапог не нашего размера и карамели «подушечка с повидлом», в новую эпоху ожил и завалил полки продукцией «Джонсон и Джонсон»; Джонсоны против Янсона; а что же может поделать один Янсон против двух Джонсонов? Какие-то быстродействующие очистители и уничтожители, – аэрозоли для стирания памяти, кислоты для выведения прошлого. Мы выскребли все: и белые по лиловому розы, и кровавых собак, и клубы морозного дыхания в очереди к сыну инспектора народных училищ, и ряды завтрашних инвалидов и смертников, доверчиво, за неделю до увечья или смерти накупивших круглых жестяных банок шарлатанского «Усатина» в расчете на любовь и счастье, подобно аптекарю Янсону, запасшему много валенок для будущих, уже не понадобившихся ног.

Мы протерли доски добела, до проступившего рисунка годовых колец на скобленом дереве. Мы дали стенам просохнуть. Потом мы взяли большую кисть, обмакнули ее в синтетический, очень цепкий, с гарантией, клей и как следует, без пузырей, – по инструкции; – промазали клеем изнаночную сторону версальских обоев. Потом мы сложили обойные полосы пополам, – клей на клей, – отнесли в спальню аптекаря Янсона, где, опять же по инструкции, снова развернули полосы во всю длину и, крепко нажимая «старой ветошью» (неузнаваемой трикотажной тряпкой, некогда бывшей неизвестно чем), притерли свежие, белые в веночках обои к свежей, еще пахнущей Джонсоном и Джонсоном – обоими Джонсонами – стене. Клей взялся, европеец не подвел, обои прилипли как страстный поцелуй, без люфта.

И вообще лето под Питером было хорошее, сухое, жаркое. Все быстро сохло. Наши обои, например, наутро уже выглядели так, будто они тут всегда и были: без темных пятен, без ничего такого. Оказалось, что это не очень сложно, – обдирать и клеить. Эффект, конечно, вышел не совсем дворцовый, и, честно говоря, совсем не европейский, – ну, промахнулись, с кем не бывает. Не то, чтобы не доставало артистизма, а – прямо скажем – глаза бы наши не глядели, – чего уж там – получился сарай в цветочках. Собачья будка. Приют убогого, слепорожденного чухонца. В куске все смотрится не совсем так, как на стене, верно? Вот если купить совсем, совсем белые обои – без рисунка – а сейчас ведь все можно достать, – вот тогда будет очень хорошо. И этот наш ошибочный, виньеточный, совершенно случайный и непредусмотренный узор и позор укроется под белым, ровным, аристократически-безразличным, демократически-нейтральным, ко всему равнодушным, спокойным, приветливым, никого не раздражающим слоем благородной, буддийской простоты.

И в городе, у себя дома, каждый сделает то же самое. Белое – это просто и благородно. Ничего лишнего. Белые стены. Белые обои. А лучше – просто малярная кисть или валик, водоэмульсионная краска или штукатурка, – шарах – и чисто. Все так сейчас делают. – И я так сделаю. – И я.

И я тоже. Мне нравится белое! Начать жизнь сначала! Не сдаваться! На цыпочках, осторожно, чтобы не побеспокоить, чуть заметной тенью, в шерстяных носках по новенькому линолеуму, с валенками под мышкой, с букетом звездчатой валерианы в руках, с пробочками и скляночками в оттопыренных карманах, с усатыми и бритыми инвалидами всех времен в испуганной памяти, выходитъ вонъ Михаилъ Августовичъ Янсонъ, шведь, лютеранинъ, мещанинъ, гражданинъ, аптекарь – трудолюбивый садовник, запасливый и аккуратный человек, без лица, без наследников, без примет, – Михаил Августович, муж маленькой жены, житель маленьких комнат, чуточку смелый, но очень скрытный хранитель запрещенного прошлого, свидетель истории, добела ободранной нами со стен его бывшей каморки. Михаил Августович, про которого я ничего не знаю и теперь уже никогда, никогда не узнаю, – кроме того, что он закопал непонятное железное в саду, спрятал ненужное тряпичное на чердаке, укрыл недопустимое, невозвратимое под обоями спальни. Своими руками я содрала последние следы Михаила Августовича со стен, за которые он цеплялся полвека – и, ненужный больше ни одному человеку на этом новом, отбеленном, отстиранном, продезинфицированном свете, он ушел, наверное, навсегда и непоправимо, в травы и листья, в хлорофилл, в корни сорняков, в немую, вечно шумящую на ветру, безымянную и блаженную, господню фармакопею.



http://flibustahezeous3.onion/b/98512/read#t3
завтрак аристократа

Вячеслав Харченко Слава, вы инжир полили? 14.10.2020

Крымско-московские дачные истории о тонкостях аренды и продажи


проза, юмор, ирония, крым, море, дача, аренда, полив, долг, оплата, снт, москва, продажа, куры, поросята Что такое человек без коровы? Так – мелочь, человечишка. Фото Евгения Никитина





Полив



В летний сезон в Крыму сложно снять дачу, тем более у моря. Я нашел на «Авито» по меркам рынка за сущие копейки и ехал, ожидая худшее. Домик оказался неказист (из одной комнаты и кухни), но в нем были вай-фай, спутниковый телевизор, душ с горячей водой и даже газовый котел с батареями по всему дому. В довершение всего мне предлагался участок в шесть соток, огороженный двухметровым забором, что выглядело шикарно, хотя расстояние до моря и составляло километр. Оглядел все это добро и никак не мог понять, где тут подвох. Я искал черную плесень – не нашел, я думал, буйные соседи – так их даже и не видно, я полагал, что до моря не добраться, но нет, хотя и длинная, но ровная дорога по степи. Правда, банкомат и аптека в 30 минутах ходьбы, но мне, московскому жителю, это было не страшно, я привык ходить. Когда я расплачивался (решил заплатить за месяц вперед), то как-то на радостях пропустил, что в обязанность мне вменили полив садовых деревьев, просто прослушал, поэтому для меня был неожидан звонок хозяйки вечером следующего дня:

– Слава, вы инжир полили?

Я как раз лежал в гамаке под инжиром, читал Чехова, пил мартини с грейпфрутовым соком и наслаждался вечерним бризом с моря.

– Какой инжир? – удивленно спросил я.

– Под которым вы лежите.

Я стал искать камеры, но их вроде не было. Тарелка спутниковая была, а камер слежения не было. «И фундук», – добавил глухой голос хозяйки дачи. И тут я стал что-то припоминать, что-то отдаленно припоминать. «Ах, да, – воскликнул я, – Настасья Петровна, конечно, полил». – «Вы врете, я счетчик воды вижу». – «Хорошо, – говорю, – сейчас полью». Встал, нашел шланг и стал поливать инжир, алычу, вишню. Поначалу даже понравилось, но потратил я два часа. Только полил, сел под инжир, взял Чехова – опять звонок: «Слава, вы льете много воды». – «Откуда вы знаете?» – «Я счетчик вижу». – «А сколько надо?» (Я лил – не жалел.) «Три минуты под каждое дерево, не более». Я вздохнул и положил трубку. Сижу и думаю, как она может знать расход воды. Счетчик, блин, видит. Так я поливал два дня подряд, но на третий устал. Оказывается, ежедневный полив – это хлопотное и тяжелое дело. Ты пришел с моря, открыл вино «Черный доктор» – и вдруг вместо гамака тебе надо возиться со шлангами. Тут я и понял, почему арендная плата такая низкая. Никто, наверное, у Настасьи Петровны не выдерживал, сбегали на фиг, но я-то деньги отдал за месяц вперед. Стал думать, как мне спастись, никакой бриз не нужен, но тут на четвертый день мне в ворота участка постучали.

– Кто там? – спрашиваю.

– Откройте, администрация.

Ну, открыл. Входит здоровенный двухметровый мужик с кулаками с дыню и начинает ими вращать возле моего носа:

– Почему вы не платите за воду, весь СНТ платит, а вы не платите, вы не оборзели там в своих Евпаториях (а хозяйка из Евпатории), быстро платите за воду.

Тут я и сообразил, что у хозяйки долг за воду. Говорю: «А вы ее отключить можете». «Ах вы так, да мы отключим, завтра отключим, отключим на фиг», – и отключил мне завтра воду (все равно я питьевую покупал, а мылся в море).

На следующий день сижу под инжиром, читаю Чехова, пью зеленый чай и хорошо так, тепло на душе, что поливать не надо, и вдруг мне на голову хозяйский инжир падает. Поднял его с земли, вытер, жую, смотрю на дерево, а оно пожелтело, и стало мне так стыдно-стыдно. Пошел, мужика этого нашел, из своего кармана долг заплатил (567 рублей) и полил весь участок. А Настасья Петровна вечером звонит и говорит: «Что-то вы, Слава, много воды расходуете, она же по счетчику».

Продажа дачи

Выставил на продажу дачу. Сфотографировал, отретушировал, первый этаж кирпич, второй этаж – дерево, комнаты (отремонтированные!), участок, плодовые деревья, туалет на улице замазал, написал типа готовится септик, душ на улице замазал, написал типа готовится новый душ в помещении, колодец два раза сфоткал, даже воду из него выпил, хотя до этого за семь лет не решался, ничего, хорошая вода, питьевая, показал, как я еду на маршрутке, сфоткал больницу, рынки, магазины, пруды, написал 67 км до Москвы, написал, если захотеть, будет и вода в доме, и стиральная машинка, показал, как я жую спелое красное яблоко и плююсь орехом-лещиной, забор типа новый, и вообще бла-бла-бла. За месяц никто не позвонил. Скинул цену. Молчание.

Вчера среди ночи звонок: «Алло». – «Алло», – говорю спросонья. «Вы дачу продаете?» – «Продаю», – от радости аж подскочил из кровати. «А корова туда влезет?» Задумался. «Куда?» – спрашиваю. «В дом». Я представил, как корову загоняют на второй этаж по крутой лестнице. «Нууу, – говорю, – если постараться, то влезет». – «А поросята?» Представил поросят, живущих под двуспальной кроватью и смотрящих телевизор «Рубин» и слушающих проигрыватель «Вега» с пластинками «Верасы»: «Нууу, и поросята влезут». – «А куры?» – «И куры, – задумался и добавил: – Но в принципе это дача для человека, а не скотный двор».

На той стороне притихли: «Для человека... – молчание, – а что такое человек, если нет коровы и кур». – «Мелочь, – поддакиваю, – а не человек, человечишка». «Представляете, встаете вы в пять утра, а тут петух орет, корова мычит, поросята хрюкают, кот Васька сметану лижет, пес Бобик на соседей рычит, лепота!» – «Вы вообще кто?» – спрашиваю. «Я профессор философии института управления Андрей Петрович Сидоров, на Выхино живу». – «Что, – спрашиваю, – к корням потянуло?» – «Потянуло». Долгое молчание. «Брать-то будете?» – «Корову куплю и позвоню».

Вот теперь жду, пока Андрей Петрович Сидоров купит корову.

Симферополь