Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

завтрак аристократа

Виктор Голявкин из сборника "Жужукины дети" - 3

МЫ БЕСПОКОИМСЯ ЗА ПАПУ В 2000 ГОДУ



Папа пошел выпить пива на Марс и что-то там задержался. В это время случилось несчастье. Пес Тузик съел небо, которое постирала мама и вывесила сушиться на гвоздь. Пес Тузик надулся, как детский шарик, и захотел улететь. Но он не смог этого сделать, потому что не было неба.

— Как же вернется наш папа, — сказала мама, — раз неба нет?..

— Действительно, как он вернется? — сказал я.

— Ха-ха-ха-ха! — сказал папа в дверях. — Ха-ха-ха-ха!

— Какой дорогой вернулся ты? — удивилась мама.

— Ха-ха-ха! — сказал папа. — Я пьяный, я не знаю, какой дорогой.



ПЯТНАДЦАТЬ ТРЕТЬИХ



Все столпились возле бильярда.

— Довольно играть просто так, — сказал он. — Я играю на третье. К примеру, кисель дадут, или компот, или там шоколад, ну неважно что, ясно?

Всем было ясно. Стали играть.

К обеду он выиграл пятнадцать третьих.

Подали чай. Все кричали:

— Чай! Чай!

Даже повар сказал:

— Во как любят чай!

Он залпом выпил один стакан, второй, третий, четвертый...

— Стойте... — сказал он. — Сейчас... погодите...

Залпом он уже пить не мог.

Все обступили его. Он сидел перед стаканами, тяжко вздыхал, говорил «погодите» и отпивал каждый раз по глотку. Кругом шумели. Давали советы. Кто-то пощупал его живот.

— Живот не хватать, — сказал он, — нечестно...

Но больше он уже пить не мог. Он стал бледен, таращил глаза и икал.

Позвали вожатого.

— Что с ним такое? — спросил вожатый.

— Да вот чаю попил, — сказал кто-то.

С трудом его подняли со стула. Взяли под руки. И повели.



УТРО



Утром солнце двигалось кверху. Тени ложились косо. Улицы пустовали. Навстречу мне шел человек. Он поравнялся со мной. Он взял меня за рукав. Я видел его дружелюбный взгляд.

— Гнома поймали, мой друг! — сказал он.

— Какого гнома? — спросил я невольно.

— Как какого? — поднял он брови.

— Где он был? — спросил я глупо.

— Он был везде! — крикнул он.

— Почему? — спросил я.

— Как почему? Это факт.

— Что за факт?

— Общеизвестный. А вам неизвестно?

— Нет, — сказал я.

— О! — сказал он.

— Да, — сказал я.

— О! — сказал он. — Гном все тот же, с шапочкой на боку. И с зеленой кисточкой. Давали его вместе с сахаром. Я хотел взять его, но мне был не нужен сахар — вы меня понимаете? Мне не дали его без сахара, а сказали: «Возьмите сахар, дадим вам и гнома».

— Это белиберда.

— Нет, это не белиберда.

— Это глупости.

— Нет, это не глупости. А гном сбежал. Он бежал через задний ход, потому что передний был заперт. Его видели двое калек и один больной. Они трое были без шапок...

— Это вы больной?

— Я не больной, я в шапке, его видели трое без шапок...

— Чепуха.

— Нет, это не чепуха.

Я повернулся уйти, но он встал передо мной.

— Вы должны знать о гноме, — сказал он ясно.

— Я не желаю, — ответил я.

В конце улицы кто-то шел.

— Минуточку, — сказал он и помчался ему навстречу.



ГВОЗДЬ В СТОЛЕ



Мой отец пил водку, повторяя при этом, что дело не в этом. Почувствовав себя бодрым, он лихорадочно искал гвоздь, чтобы вбить его основательно в стенку, в стул или в дверь для пользы хозяйству в доме. Он мог с одного удара всадить гвоздь куда угодно. На этот раз он притащил в дом огромный гвоздь и, пошатываясь, прикидывал, глядя вокруг, где бы его пристроить. Этот гвоздь был в полметра длиной. Такого гвоздя я в жизни не видывал!

Отец стоял посреди комнаты с молотком в руке и гвоздем в зубах, повторяя сквозь зубы, что дело не в этом, в ответ на наши расспросы, куда он собирается его вбить. Он долго стоял так, насупив брови, пока мудрая мысль не пришла ему в голову. Он вдруг просиял, взял гвоздь в руки, попросил снять скатерть со стола и великолепным ударом загнал часть гвоздя в середину стола. Он имел в виду укрепить центральную ножку, которую он прибавил к столу год назад. Он уверял тогда, что стол шатался, хотя никто этого не замечал. Эта пятая ножка в столе была так же нужна, как шестая, но отец укреплял хозяйство, и никто не посмел спорить с ним. Итак, четверть гвоздя вошла в стол моментально, но дальше, как отец ни старался, гвоздь продолжал упорствовать. Сколько отец ни бил по гвоздю, он все так же торчал посреди стола, приводя всех в уныние и досаду. Отец разделся, остался в одних трусах, натянул на голову мамин чулок, чтобы волосы не мешали ему работать, и опять принялся колотить по гвоздю, но тщетно!

Отец вытер пот, оглядел меня, мать и бабушку и сказал:

— Я устал...

— Так что же делать? — спросила мама.

— Нужно вбить этот гвоздь, — сказал отец.

— И я так думаю.

— Но дело не в этом.

— Тогда его лучше вытащить.

— Его лучше вытащить, — согласился отец.

Я принес клещи. Отец тянул гвоздь клещами, согнул его, но гвоздь остался в столе. Потом я стал тащить этот гвоздь, но только больше согнул его.

— Теперь на стол нельзя постлать скатерть, — промолвила мама.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал отец.

Он сидел и думал, а мы смотрели на него и на гвоздь в столе. Наконец отец встал и сказал:

— Принесите напильник.

Я пошел за напильником, но не нашел его.

— Ну и дом! — сказал отец. — Ну и дом! Во всем доме нету напильника?!

Он сел на стул. У него был растерянный вид. Он тер кулаком свою голову. Видно было, что хмель проходил. Голова у него прояснялась.

— Черт с ним, с гвоздем...

В это время к нам позвонили. Я побежал открывать дверь.

Пришла семья Дариков. В дверь с шумом ворвались шесть братьев дошкольного возраста. За ними гордо вкатились родители. Шесть братьев стали носиться по комнате, опрокинули стулья, разбили стекло в уборной, сдули с рояля все ноты, повыдирали цветы из горшков и вытащили в два счета гвоздь, который вбил отец.

Когда удалось собрать братьев в кучу, загнать их в угол и успокоить, мать с радостью объявила всем:

— Теперь я могу постлать скатерть на стол.

— Но дело не в этом, — сказал отец.



ПУГОВИЦА
(МОЙ ДЯДЯ)



Так и запомнился мне мой дядя, когда он приезжал к нам в гости в те далекие времена, — с огромной пуговицей на кальсонах.

Таким запомнил я дядю в детстве, таким остался он на всю жизнь — с огромной пуговицей на кальсонах.

И когда говорят у нас в доме о дяде, когда вспоминают его светлый образ, его заслуги перед государством, то передо мной возникают его кальсоны с огромной пуговицей от пальто.

Отец говорит: «Он был красив», — я вижу пуговицу на кальсонах.

Мать вспоминает его улыбку — я вижу пуговицу на кальсонах.

Когда я смотрю на его портрет — я вижу пуговицу на кальсонах.



ЛЮБОЙ ЧЕЛОВЕК В ЛЮБОМ ДЕЛЕ УСТАНЕТ



Я начал икать ни с того ни с сего. Мама дала мне воды, папа — водки, я все икаю. Мама дала помидор, папа — водки, я все икаю.

— Ой, — кричит мама, — ой, что с ним будет?

— С чего бы это?

Я в ответ только икаю.

Пришел папин знакомый. Папа к нему:

— С нашим Микой горе. Он уже второй час икает. Помоги нам, пожалуйста, в этом деле.

— С удовольствием, — говорит, — помогу. Что мне делать?

И снимает пиджак.

Что, думаю, он со мной собирается делать? И я на всякий случай встал у двери. Но он ничего не хотел со мной делать. Он просто так снял пиджак, ему, наверное, было жарко. Он повесил пиджак и говорит:

— Может, вы напугали его? И на этой почве он стал икать? И с перепугу не может понять, в чем дело?

— Вот еще, — говорит папа, — он ведь наш сын, а не посторонний. С чего бы мы стали его пугать?

Знакомый спрашивает меня:

— Ты чувствуешь, отчего ты икаешь? Или ты просто так икаешь? Не знаешь сам, отчего икаешь?

Я ответил ему сплошным иканьем.

Знакомый послушал и говорит:

— Икает он совершенно нормально. И не нужно ему мешать: пусть он икает, пока не устанет.

Тут я икать перестал.

— Вот видите, — говорит знакомый, — он устал. Я говорил, он непременно устанет. Любой человек в любом деле устанет.



http://flibustahezeous3.onion/b/514184/read#t149
завтрак аристократа

Маша Трауб «Моя бабушка курит трубку» 10.03.2020

Что можно узнать о своем ребенке на родительском собрании



У многих ли родителей есть четкое представление о том, каков их ребенок в школе?


Что волнует родителей и учителей учеников пятых классов

Кажется, что родительские собрания в пятых классах уже не нужны. Ведь все понятно заранее — классный руководитель расскажет про внешний вид, который должен соответствовать требованиям, опоздания, которые нужно искоренить, покажет на интерактивной доске график проведения контрольных, ВПР (всероссийских проверочных работ) и напомнит, что пропускать школу больше трех дней можно только по справке от врача. Явка родителей и энтузиазм резко снижаются, ведь пока можно выдохнуть — до ОГЭ и ЕГЭ еще далеко, а прописи и решение «домашки» коллективным родительским разумом уже потеряли жизненно важное значение. Но именно в пятом классе, именно на родительских собраниях можно узнать о своем ребенке то, что и представить-то невозможно. И обнаружить, что классная руководительница или учитель математики знают про твоего ребенка больше, чем ты сам, родитель. Впрочем, в этом смысле многое не меняется не только годами — десятилетиями.

На нашем последнем родительском собрании именно так все и произошло. После официального вступления все расслабились и заговорили о наболевшем.

— Родители, пожалуйста, проверяйте рюкзаки своих детей! Это очень важно! — сказала классная руководительница.— Я бы сказала, жизненно! Они иногда приносят опасные… вещества!

— Сигареты что ли? — пошутил чей-то дедушка.

— Ох, неужели алкоголь? Или наркотики? — ахнула чья-то бабушка. Она произносила слово «алкоголь» с ударением на первый слог.

— «Звездочку»! — учительница возвела глаза к потолку, имея в виду, что это зло почище сигарет, спайсов и прочих ужасов.

— Это еще что за дрянь такая новая? — удивился дедушка.

— Это старая дрянь. Вьетнамский бальзам «Звездочка». Ну ладно он себя мажет, хотя запах стоит такой, что у меня глаза на лоб лезут, так он еще и одноклассников мажет! А если в глаз попадет? — рассказывала классная.

— Так он что, специально? И, кстати, кто у нас такой лекарь? — поинтересовался дедуля.

— Нет, не специально, от всей души. Помочь хочет. Гоняется за одноклассниками, в угол зажимает и мажет. Некоторых, кто не очень быстро бегает, по два раза мажет. Но это опасно! Он всех залечит!

— Это ведь не мой Петя? — осторожно спросил папа Пети.— Что-то я нервничать начинаю.

— Нет, не ваш,— ответила классная руководительница.

— Хорошо. А то очень подходит по описанию. Портфели проверять надо, это правильно. Я у своего из портфеля позавчера Нюсю вытащил. Уже около лифта. Хорошо еще бедная девочка голос подала, звать стала. А так бы Петя унес ее в школу.

— Ну это вообще, конечно. Сестру в рюкзак запихивать! — возмутилась бабуля.

— Зачем сестру? Нюся — наша кошка. Но ей тоже было неприятно,— ответил папа Пети,— уже два дня под диваном сидит, вытащить не можем. Петя и ее лечил.

— Вот, родители, пускаю по рядам наш классный дневник замечаний! Два тома уже, то есть две тетради. Почитайте, полюбопытствуйте.

— А можно краткое содержание? — попросила чья-то мама.

— Можно,— с готовностью ответила учительница,— вот, ваш Максим спит. Посмотрите в дневник — замечания от каждого учителя на каждом уроке. Максим все время спит. На математике, пожалуйста, комментарий: «Опять спит!» Уже на русском мы что читаем? «Максим заразил сном Гошу!»

— Так, может быть, его сонливость в нужное, так сказать, русло направить? Например, на Леву,— с искренней завистью предложила мама Левы, который с первого класса страдает гиперактивностью. Лева так быстро бегал, что у учительницы младших классов, следящей за его передвижениями, голова начинала кружиться и тошнота подступала.

— Пробовала! — объявила учительница.— Я посадила Максима за одну парту с Левой, надеясь, что Лева тоже заразится сном и хоть один урок поспит спокойно. Так нет. Максим теперь тоже бегает.

— А Гоша? — тихо спросила мама Гоши.

— А Гоша так и не выучил таблицу квадратов до двадцати! Вот придет учитель математики, он вам все скажет!

— Простите, пожалуйста, я не понимаю, вот тут написано, что мой Степа принес на физру электрические провода и бил током ребят,— подняла руку мама Степана, очень тихая и всегда исключительно вежливая и тактичная женщина.— Мне очень неловко, я хочу извиниться за поведение сына перед всеми пострадавшими, но как такое… возможно? Я не физик, конечно, но мне кажется, провода должны быть подключены к источнику энергии, чтобы начать вырабатывать ток.

Пока все лихорадочно вспоминали начальный курс физики и кто-то с задней парты начал подсказывать про закон Ома, вдруг на весь класс заорал Гарик Сукачев: «Моя бабушка курит трубку, черный-пречерный табак». Все дружно посмотрели в сторону сумки бабули, которая с ужасом говорила про «алкоголь». Бабушка делала вид, что сумка не ее, а она заучивает времена английского языка по таблице, вывешенной на стене. Дедушка с соседней парты посмотрел на бабушку другими, очень заинтересованными, глазами.

— Вот, очень вовремя! — перекрикивая Сукачева, сказала классная руководительница.— Вот у детей тоже телефоны звонят на уроках. И знаете, что они говорят? Что это вы звоните все время! Просто учиться спокойно не даете! А Даша вообще заявила, что ей соседка звонит и она обязана ответить!

— Это правда,— сказала мама Даши,— у нас соседка — одинокая старушка. Никого нет из близких. Боится, что умрет в одиночестве. И если до меня не дозванивается, то Даше звонит. Иногда случайно. Она же старенькая, видит плохо.

— Хорошо,— сказала учительница,— то есть плохо! Плохо, что Даша не объяснила сразу. Я же ей не поверила!

— Так, дети пока не курят и не злоупотребляют. Можно расходиться, я считаю,— отдал команду дедушка и, кажется, подмигнул бабуле. Та фыркнула, но на всякий случай достала пудреницу и поправила прическу.



https://www.kommersant.ru/doc/4259419

завтрак аристократа

И. Н. Кузнецов Русские были и небылицы - 19

Пугачев



Пугачев человек был добрый. Разобидел ты его, пошел против него баталией… на баталии тебя в полон взяли; поклонился ты ему, Пугачеву, все вины тебе отпущены и помину нет! Сейчас тебя, коли ты солдат, а солдаты тогда, как девки, косы носили, – сейчас тебя, друга милого, по-казацки в кружок подрежут, и стал ты им за товарища. Добрый был человек: видит кому нужда, сейчас из казны своей денег велит выдать, а едет по улице – и направо, и налево пригоршнями деньги в народ бросает… Придет в избу, иконам помолится старым крестом, там поклонится хозяину, а после сядет за стол. Станет пить – за каждым стаканчиком перекрестится! Как ни пьян, а перекрестится! Только хмелем зашибался крепко!

Ну а кто пойдет супротив его… Тогда что: кивнет своим – те башку долой, те и уберут! А когда на площади или на улице суд творил, там голов не рубили, там, кто какую грубость или супротивность окажет, – тех вешали на площади тут же. Еще Пугач не выходил из избы суд творить, а уж виселица давно стоит. Кто к нему пристанет, ежели не казак, – по-казацки стричь; а коли супротив него – тому петлю на шею! Только глазом мигнет, молодцы у него приученные… глядишь, уж согрубитель ногами дрыгает…

(Д. Садовников)



Барчонков пчельник



Как услышал барин курмачкасский о приближении Пугачева, тотчас оседлал лошадь, бросил дом и семью на Божью волю и ускакал в дальнюю деревню. Взрослая дочь барина придумала способ спастись от разбойников: она взяла у своей сенной девки сарафан, рубашку, платок и все принадлежности одежи, принарядилась и села прясть в крестьянской избе, чтобы не узнали ее пугачевцы. Но та же горничная, которая дала ей свое платье, первая указала мятежникам, где скрывается ее барышня, потому что она лиха была до прислуги. Тогда схватили барышню-невесту в избе, выволокли за длинные волосы на улицу и задушили на виселице. Мать ее, курмачкасская барыня с грудным младенцем, убежала в лес, куда принесли слуги колыбель, повесили на суке дерева и качали барчонка; но и боярыню выдали свои крепостные крестьяне, указав мятежникам место, где она скрывается с малюткой. Прискакали туда казаки, повесили барыню на дереве, на котором находилась люлька, а ребенка задушили. Когда усмирили волнение и улеглась сумятица в Симбирской губернии, вернулся назад в село Курмачкасы барин; но никого уже не нашел из своего семейства, только указали ему место в лесу, где погибла его супруга, и он отыскал там люльку своего ребенка. Желая чем-нибудь отличить это место, помещик, по совету священника, устроил там пчельник с условием, что выручаемый с него воск жертвовать в церковь на помин погибших душ боярских. С той поры и получило это лесное урочище название Барчонкова пчельника.

(Н. Аристов)



Про Пугача



В Ставропольского уезде (Самарской губ.), в селе Старом Урайкине, побывал Пугач и с помещиками обращался круто: кого повесит, кого забором придавит…

Была в Урайкине помещица Петрова, с крестьянами очень добрая (весь доход от имения с ними делила); когда Пугач появился, крестьяне пожалели ее, одели барышню в крестьянское платье и таскали с собой на работы, чтобы загорела и узнать ее нельзя было, а то бы и ей казни не миновать от Пугача.

(Д. Садовников)

Когда Пугачев сидел в Симбирске, заключенный в клетку, много народу приходило на него посмотреть. В числе зрителей был один помещик, необыкновенно толстый и короткошеий. Не видя в фигуре Пугачева ничего страшного и величественного, он сильно изумился.

– Так это Пугачев, – сказал он громко, – ах ты дрянь какая! А я думал он бог весть как страшен.

Зверь зверем стал Пугачев, когда услышал эти слова, кинулся к помещику, даже вся клетка затряслась, да как заревет:

– Ну, счастлив твой бог! Попадись ты мне раньше, так я бы у тебя шею-то из плеч повытянул!

При этом заключенный так поглядел на помещика, что с тем сделалось дурно.

(Д. Садовников)



Пугач и Салтычиха



Когда поймали Пугача и засадили в железную клетку, скованного по рукам и ногам в кандалы, чтобы везти в Москву, народ валом валил и на стоянки с ночлегами, и на дорогу, где должны были провозить Пугача, – взглянуть на него. И не только стекался простой народ, а ехали в каретах разные господа и в кибитках купцы.

Захотелось также взглянуть на Пугача и Салтычихе. А Салтычиха эта была помещица злая-презлая, хотя и старуха, но здоровая, высокая, толстая и на вид грозная. Да как ей и не быть толстой и грозной: питалась она – страшно сказать – мясом грудных детей. Отберет от матерей, из своих крепостных, шестинедельных детей под видом, что малютки мешают работать своим матерям, или что-нибудь другое тем для вида наскажет, – господам кто осмелится перечить? – и отвезут-де этих ребятишек куда-то в воспитательный дом, а на самом деле сама Салтычиха заколет ребенка, изжарит и съест.

Дело было под вечер. Остановился обоз с Пугачом на ночлег. Приехала в то село или деревню и Салтычиха: дай, мол, и я погляжу на разбойника-душегубца, не больно, мол, я из робких. Молва уже шла, что когда к клетке подходит простой народ, то Пугач ничего – разговаривал, а если подходили баре, то сердился и ругался. Да оно и понятно: простой черный народ сожалел о нем… А дворяне более обращались к нему с укорами и бранью: «Что, разбойник и душегубец, попался!»

Подошла Салтычиха к клетке. Лакеишки ее раздвинули толпу.

– Что, попался, разбойник? – спросила она.

Пугач в ту пору задумавшись сидел, да как обернется на зычный голос этой злодейки и – Богу одному известно, слышал ли он про нее, видел ли, или просто-напросто не понравилась она ему зверским выражением лица и своей тушей, – как гаркнет на нее, застучал руками и ногами, даже кандалы загремели, глаза кровью налились. Ну, скажи, зверь, а не человек. Обмерла Салтычиха, насилу успели живую домой довезти. Привезли ее в имение, внесли в хоромы, стали спрашивать, что прикажет, а она уже без языка. Послали за попом. Пришел батюшка. Видит, что барыня уже не жилица на белом свете, исповедал глухою исповедью, а вскоре Салтычиха и душу грешную Богу отдала. Прилетели в это время на хоромы ее два черных ворона…

Много лет спустя, когда переделывали дом ее, нашли в спальне потаенную западню и в подполье сгнившие косточки.

(«Живая старина»)

Емелька (Пугачев) душу свою бесам запродал. И они обещали ему помогать во всем и царем белым сделать, только чтоб короны не надевал и святым миром не мазался.

Емелька-вор на все согласился, набрал войско большое и пошел на Москву. А бесы-то будто бы туману в глаза всем православным напустили, так что все принимали его за настоящего царя и везде встречали хлебом-солью…

Многие совсем не верят в смерть Пугачева и думают, что он и до сих пор жив и скрывается где-то в лесу.

– Спасается, – говорят, – там; питается одними кореньями и пьет болотную гнилую воду, – все отмаливает грехи свои: на нем ведь много крови-то христианской лежит…

Он еще придет на Русь опять, когда воцарится у нас Константин, но придет на этот раз не за тем, чтоб разбойничал – грабить и убивать, а чтобы идти с царем Константином Царьград завоевывать…

Это случится уже в самое последнее время, незадолго до пришествия антихриста.

(Н. Добротворский)



Горькая смерть



Фома-дворовый был пугачевец, и его решили повесить. Поставили рели, вздернули Фому, только веревка оборвалась. Упал Фома с релей, а барин подошел и спрашивает:

– Что, Фома, горька смерть.

– Ох, горька! – говорит.

Все думали, что барин помилует, потому что, видимо, Божья воля была на то, чтобы крепкая веревка да вдруг оборвалась. Нет, не помиловал, велел другую навязать. Опять повесили, и на этот раз Фома сорвался. Барин подошел к нему, опять спрашивает:

– Что, Фома, горька смерть.

– Ох, горька! – чуть слышно прохрипел Фома.

– Вздернуть его в третий раз! Нет ему милости!

И так счетом повесили барского человека три раза.

(Д. Садовников)




http://flibustahezeous3.onion/b/479331/read
завтрак аристократа

Виктор Голявкин из сборника "Жужукины дети"

ИЗ НЕВЫ В НЕВУ



Я их вспоминаю с восторгом. Это были упорные люди. Самые работящие люди.

Работа горела у них огнем.

Я не встречал ни до, ни после таких работящих людей.

Они работали дотемна.

Чуть свет они подъезжали к Неве, устанавливали водокачку. Это была примитивная штука, что-то вроде насоса. Она приводилась в движенье вручную. Итак, они брались за дело. Как прекрасны в труде эти люди! Они вшестером облепляли рычаг и по команде «Вперед, ребята!» яростно начинали качать.

Один конец шланга шел в воду. Другой конец тоже шел в воду. Оба конца шли в воду. Они перекачивали Неву. Может быть, вы удивитесь этому. Или вы усомнитесь в их пользе, или засмеетесь, в конце концов.

Но шестеро были другого мнения. И трудились они как черти. И нужно им поклониться. Ибо они трудились.

Мелькал рычаг. Шла вода. Светились их лица. Работа спорилась.

Они останавливались на миг вытереть пот со лба и вдохнуть полной грудью. И снова по шлангу бежала вода.

Вечером их ждал ужин. Обеда у них не бывало. Они не тратили даром времени.

— Кончай работу! — кричал бригадир. Его зычный голос был тверд. В нем сквозили уверенность и упрямство.

Шесть упорных садились за стол. Двигалось шесть уверенных челюстей. Жевало шесть довольных ртов. Гордо блестели двенадцать зрачков.



ПРИСТАНИ



В возрасте пяти с половиной лет я преспокойно прошел по карнизу пятого этажа. Меня в доме ругали и даже побили за то, что я прошел по карнизу. Я убежал из дома и добрался до города Сыктывкара. Там я поступил на работу в порт. Хотя мне было всего пять с половиной лет, но я уже крепко стоял на ногах и мог подметать исправно пристань. Мне едва хватало на хлеб, но через месяц я подметал две пристани в день, затем три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять. Через год я подметал двести семьдесят пристаней. Мне стало уже не хватать пристаней, для меня срочно строили новые, но я успевал подмести их раньше, чем их успевали построить. Дело дошло до того, что я подметал те пристани, которые были еще в проекте и которых в проекте не было. Папаша, узнав о моих достижениях, не скрывая восторга, воскликнул:

— Молодец! Пробился в люди.



МАЛЬЧИКА ПОЙМАЛИ



Он украл на пляже дарственную ручку, зажигалку с дарственной надписью, нейлоновые японские носки и портсигар из вывернутой оленьей кожи с дарственной надписью. Он украл ключи и платок с инициалами.

И вот он сидит на песке, девятилетний мальчик, попавший в дурную компанию.

Вокруг толпа.

— Как ты дошел до жизни такой? — спрашивают его.

Он плачет.

— Тебе не стыдно? — спрашивают его.

А он плачет, бедняга, попавший в дурную компанию.

— Разве так можно? — спрашивают его.

А мальчик так расплакался, что хоть отдавай ему обратно украденные вещи и пусть он идет домой.

— Отпустите его, — говорит один.

И мальчик плачет тише.

— Я в его годы не такие дела обделывал, — говорит другой.

И мальчик уже не плачет.

— Все равно его не посадят, — говорит один.

И мальчик улыбается.

— Может, он случайно, — говорит один.

А у мальчика такой вид, будто у него самого украли, сейчас он погрозит всем пальцем — так у него поднялось настроение.

— А может, он вовсе ничего не крал? — говорит один.

И мальчик встает, чтоб его пропустили.

— Я его ведь за руку поймал! — говорит пострадавший.

И мальчик садится.

— Я его за руку, товарищи, поймал, а он другой рукой ключи в море бросил.

Мальчик плачет.

— Нужно было его сразу за обе руки схватить!

Мальчик громче плачет.

— Надеть бы на него костюм водолазный, пусть ищет ключи, чтоб знал!

Мальчик жутко плачет.

— Я трусы выжимал, а он в это время у меня ключи вытащил, пусть водолазный костюм теперь надевает, а что...

Мальчик плачет. Он так орет, что все плачут.

— Не бойся, мальчик, никто не собирается на тебя водолазный костюм надевать, дяди шутят.

И мальчик не плачет.

— Кто тебя, милый ты мой, хороший, в море за ключами пошлет, успокойся, сынок, симпатичный такой парнишка...

И мальчик улыбается.

— Да вытри ты слезки, ишь как разревелся, дурачок, папа с мамой небось сейчас за тебя волнуются, ждут не дождутся, а ты тут сидишь, себе нервы треплешь, умное какое у него лицо, заметьте...

И мальчик вовсю улыбается.

— На ребенка накинулись как сумасшедшие из-за ключей! Да этим ключам паршивым, вместе с вашей ручкой дурацкой, простите, грош цена по сравнению с нервной системой человека! Да я готов вам заплатить сейчас же эту ничтожную сумму, чтобы вы оставили ребенка в покое!

Тогда мальчик смеется и даже хлопает в ладоши. И все вокруг смеются и хлопают в ладоши.

— Вам смешно, а мне в дом не войти, — говорит пострадавший.

— Ему в дом не войти, и вы смеетесь!

— Как же можно смеяться, товарищи, если человеку в дом не войти! Да тут плакать надо!

Тогда мальчик перестает смеяться и начинает плакать.

— Держите его, товарищи, а то он может сбежать!

Мальчика держат, а он с плачем вырывается.

И, глядя на все это, я тоже заплакал.



КНИГА ОТЗЫВОВ



В этот день я был так занят, что целый день не ел. Я даже забыл, что мне нужно поесть. Только к вечеру я забежал в столовую пообедать. Я съел подряд два супа, не замечая вкуса, и два вторых. И тут мне подсунули эту книгу.

— Что это? — спросил я, не поняв, в чем дело.

— Это книга, — сказали люди. — Будьте добры, напишите.

Я оглядел их. Это были работники столовой.

— Что написать? — не понял я.

Работники столовой улыбались. Они улыбались как ангелы и как подхалимы. А один улыбался как кашалот.

— Напишите отзыв, — просили они. — Мы очень вас просим.

Я немножечко удивился и спросил:

— Почему же именно я должен его написать? Или вы каждому так говорите?

— О! — воскликнули четверо хором. — Вы с таким аппетитом ели наш суп... Только вы можете написать!

— Гм!.. — удивился я еще больше. — Вы так думаете?..

— Не только мы, — обрадовались они. — Все так думают. Все смотрели на вас, как вы ели суп.

— Почему? — удивился я еще больше.

— Потому что вы ели суп с аппетитом. У нас редко кто так ест. За последние пять лет никто не ел с таким аппетитом.

— Гм!.. — удивлялся я все больше. — Как странно.

Но они не дали мне размышлять. Открыв книгу, они сказали:

— Факт зафиксирован нами. Ели вы с аппетитом. Отпираться тут бесполезно. Вся столовая видела это. Свидетелей сколько угодно. Так что напишите факт и распишитесь.

Работники обступили меня. К ним подошло подкрепление. Теперь их уже было много. Их стало около десяти. Они окружили меня кольцом и уже не просили, а требовали.

За их спинами были зрители. Лица зрителей говорили о том, что они могут всегда подтвердить, что я ел с аппетитом. Они пялили на меня глаза. В них сквозили удивление и восторг. Они восторгались моим аппетитом и удивлялись вкусу.

Поглядев вокруг, прижатый, изобличенный, я вынужден был написать: «Я с аппетитом ел суп и котлеты».

Книгу буквально схватили и унесли как великую ценность. Повар вышел взглянуть на меня. Он прищурился и сказал:

— Еще вздумал ломаться, писать не хотел, сукин сын!



http://flibustahezeous3.onion/b/514184/read#t235
завтрак аристократа

Марина КУДИМОВА Почему раньше дети читали, а теперь перестали 13.03.2020

Молодое поколение не читает не только потому, что нет свежих архетипичных идей и образов. Даже те, что есть, современному читателю трудно обнаружить, так как отсутствует проводник этих книг в массы.

Знаете ли вы, что «Пионерская правда» продолжает выходить? Да, та самая, «первая газета детства»? В марте 1925-го, когда появился первый номер, пионерами были избранные, самые сознательные, а в 60-е, годы моего детства, все без разбора. Тираж реанимированной «Пионерки» — 15 000, что по нынешним временам ого-го. Но уже в 1926-м печатали 50 000 экземпляров. А в 1975-м тираж разогнали до 9 с половиной миллионов! Политика в «Пионерке»-миллионерке, без сомнения, присутствовала, но уже, скорее, дежурная. Проблема всякого построенного на жесткой идеологии режима в том, что градус ответного энтузиазма нельзя поддерживать бесконечно. Дети не имеют политического выбора. Как, впрочем, и никакого другого. Они рождаются в предлагаемых обществом обстоятельствах и целиком от них зависят. Целлюлозно-бумажная промышленность страны Советов крепла в том числе и за счет бодро собираемой пионерами макулатуры. Печатный орган ЦК ВЛКСМ и Всесоюзной пионерской организации стоил 1 (одну!) копейку. Дешевле, чем позвонить из телефона-автомата.

Что же читали в «Пионерской правде» мы, в большой степени уже социальные конформисты, и что – наши глубоко политизированные предшественники? «Пионерка» с первых номеров кормила юных подписчиков не только заметками типа «Кулацкое отродье поднимает голову». Там можно было прочесть лучшие образцы детской литературы. Вот лишь один пример. В конце 1934 г. «красный граф» Алексей Толстой, надорвавшись работой над «Хождением по мукам», перенес инфаркт. Если для нормального человека отдых — смена деятельности, то для писателя это смена жанра. Нравоучительность исходника Карло Коллоди авантюрному по природе графу быстро надоела, и он начал придумывать собственный сюжет. Так родился «Золотой ключик, или Приключения Буратино», который начал с продолжением печататься в «Пионерской правде». «Новая советская сказка!» — ликовали критики.

Что же в ней, если подумать, советского? Вариация мифа о сотворении человека? Персонажи Комедии дель арте? Главный герой, продающий азбуку, чтобы попасть в театр Карабаса-Барабаса? Но в начале 1936 г. в Москве прошло совещание, посвященное проблемам детской литературы, с участием К. Чуковского, А. Толстого, К. Паустовского, директора «Детиздата», а также секретаря ЦК А. Андреева. Он и озвучил мнение Сталина о том, что литература для детей должна стать государственной задачей. И спровоцировала эту установку история о хулиганистом длинноносом мальчике, появившемся из полена. Это при том, что Наркомпросом были запрещены как классово чуждые «Путешествия Гулливера» и «Приключения Тома Сойера», а всего несколько лет назад ведомство Крупской изничтожало сказку как «пережиток прошлого».

По мере выполнения задачи возникла, без скидок, лучшая литература для детей, создаваемая лучшими взрослыми писателями. А «Пионерская правда» стала главным проводником этой литературы в долгую жизнь. По последним опросам, у поколения гаджетных школьников в списке любимых книг лидирует Аркадий Гайдар, писатель прекрасный, но до фанатизма партийный. «Сказка о Военной тайне, о Мальчише-Кибальчише и его твердом слове» в этом перечне тоже фигурирует. Впервые она была опубликована в апреле 1933 года, и снова в «Пионерской правде».

«Пионерка» печатала Гайдара охотно, но далеко не беспрепятственно. После первых глав «Судьбы барабанщика» (1938), пронизанной тревогой и ожиданием ареста, последовал донос в ОГПУ, и набор был рассыпан. Публикация «Тимура и его команды» (1940), повести, породившей целое детское социальное движение, тоже была прервана: кураторы заподозрили в команде образцового пионера Тимура чуть ли не подпольщиков. Однако в итоге из повести Гайдара, как русская литература из «Шинели» Гоголя, вышла вся пионерская романтика, включая игру «Зарница» и череду книг про пионеров-героев.

Дети редко запоминают фамилии писателей, но названия книг, из номера в номер предлагавшихся советским детям «Пионеркой», говорят сами за себя. «Пылающий остров», «Сын полка» и «Волны Черного моря», «Тайна двух океанов». Отрывки из «Туманности Андромеды». Почти вся эпопея Алисы Селезневой. «Новые приключения Электроника». Много фантастики? Но дети ее любят и ждут до сих пор! «Урфин Джюс и его деревянные солдаты». «Приключения Толи Клюквина». Большинство произведений В. Крапивина. Стихи Маяковского, Маршака, Заходера. Трудно назвать известного детского, да и недетского писателя, который бы не отметился в газете.

Чего же не хватает школярам, уткнувшимся в смартфоны, в современных книгах? Именно героев и сюжетов! Юные читатели переключились на «Гарри Поттера» не потому, что появился выбор, а потому, что ничего другого, оправдывающего их ожидания, отечественные авторы и книгоиздатели им не предложили. И наша ставшая привычной скорбь: «Ах, они ничего не читают!» — нас, а не детей и характеризует. Мыслимо ли было найти в СССР мальчишку, не читавшего Гайдара или Кассиля? В этом все дело, а не в том, что герои книг носили красные галстуки!

Несмотря на изрядные усилия всех заинтересованных сторон, пока так и не появился единый центр, ориентирующий особую категорию читателей в книжном изобилии. А «Пионерская правда», как бы ни морщились снобы, таким центром была! Буквально в эти дни детский поэт и подвижник Андрей Усачев организует грандиозную Всероссийскую Неделю детской книги. Напомним, что «Книжкины именины» проводились даже во время войны. И будем надеяться, что множество организаций, которые занимаются проблемой детского чтения (или нечтения), наконец объединят усилия и спрос в этой важнейшей сфере наконец совпадет с предложением.



https://portal-kultura.ru/articles/opinions/318825-pochemu-ranshe-deti-chitali-a-teper-perestali/
завтрак аристократа

А.Генис Стар и млад 2012 г.

1

Англичане считают свою литературу лучшей, потому что, как говорил Моэм, сравнивая с русской, у других она короче. И правда, в шекспировском веке отечественная словесность из всех авторов может похвастаться разве что Иваном Грозным. Зато обремененная тремя языками и осчастливленная тысячелетним багажом английская словесность наделяет всех: структуралисту — Лоренс Стерн, дамам — Джейн Остин, Сорокину — «1984», мне — Шерлок Холмс.

Дав «каждому, чего у него нет», себе англичане оставили любимую книгу трех последних поколений — «Винни-Пуха». Даже не притворяясь, что читают ее детям, они наделили книгу Милна статусом национального предания, которое, как ему и положено, отвечает на все вопросы бытия. Для непонятливых есть ученые схолии — «Дао Пуха» и «Дэ Пятачка».

К несчастью, я об этом узнал на полвека позже, чем следовало. Советский ребенок и ел, и читал только то, что доставали родители. Дефицит книг был обиднее продуктового. На не выработавшего иммунитет читателя обрушивалась череда «Моих первых книжек» под универсальным названием «Ленин и Жучка». Хорошо еще, что оба не оставили следов, в отличие, скажем, от дореволюционного, и даже доисторического романа Рони-старшего «Борьба за огонь». Эта книга разбудила во мне любовь — и к знанию, и вообще. Пещерный брак, говорилось там, «преодолел естественное сопротивление самки и естественную лень самца». Ни тогда, ни сейчас я не понимал, что тут естественного, но фрейдисту Пахомову об этом не рассказываю.

Хуже, что мне не доставалось то, о чем я мечтал. Самой заветной была «Алиса в Стране чудес», которая стояла под рукой, на нашей полке: тонкая, зеленая, с картинками, но на английском. Прочесть ее стало жгучей мечтой моего детства, но путь к цели пролегал через трехтомный британский самоучитель, который уже помог отцу познакомиться с Джеймсом Олдриджем в оригинале. Учеба, однако, шла туго: уроки были унылыми, герои — маньяками. Отличаясь истерическим вниманием к гигиене, они каждое утро принимали ванну (у нас она тоже была, но нагревалась балтийским торфом и всегда по пятницам). В оставшееся время они жевали овсянку и писали похожие на завещания письма, перечисляя в каждом предметы обстановки и состав гардероба.

Я терпел все ради «Алисы», но когда наконец пришел ее час, чуть не расплакался. Мне не удалось перевести первый взятый на пробу стишок:

Twas brillig, and the slithy toves


Did gyre and gimble in the wabe;


All mimsy were the borogoves,


And the mome raths outgrabe1.

Второй раз я читал «Алису» уже в Америке с комментариями математика, признавшего, что Кэрролл обогнал современную, не говоря уже о моей, науку. Утешившись, я взялся за книгу, с которой, собственно, и надо было начинать. «Винни-Пух» оказался и проще, и сложнее — как Пушкин. С ним тоже можно жить, но трудно толковать и нечего расшифровывать.


1Варкалось. Хливкие шорьки


Пырялись по наве,


И хрюкотали зелюки,


Как мюмзики в мове.


2

Обильная и витиеватая «Алиса» — продукт викторианской готики, влюбленной в историю. Умело обращаясь с прошлым, она его подделывала так успешно, что выходило лучше, чем в оригинале. Так появились фальшивые, но настоящие чудеса державной фантазии — Биг-Бэн, Вестминстерский парламент, шотландская юбка и вымышленные ритуалы, вроде юбилея королевского правления, один из которых Англия отмечает этим летом.

Впитавшая антикварный дух своего времени, «Алиса» насыщена историей, как вся викторианская эпоха, высокомерно назвавшая себя суммой прошлого. Не зря уже в третьей главе вымокшие герои читают друг другу сухую историю:

Эдвин, граф Мерсии, и Моркар, граф Нортумбрии, поддержали Вильгельма Завоевателя, и даже Стиганд, архиепископ Кентерберийский, нашел это благоразумным...

«Винни-Пух» — антитеза «Алисы». Спрямленный и ладный, ничего не торчит, все идет в дело и кажется молодым и новым. Это — арт-деко детской словесности. Понятно — почему. «Винни-Пух» — сказка потерянного поколения. Преданное прошлым, оно начинает там, где еще ничего не было. Мир Винни-Пуха — Эдем, а Кристофер Робин живет в нем Адамом. Он называет зверей, радуется их явлению и не нуждается в Еве, ибо теология Милна не знает греха и соблазна, а значит, не нуждается в оправдании зла — его здесь просто нет.

«Алиса» — по сравнению с «Винни-Пухом» — сплошное memento mori. Здесь съедают доверчивых устриц, пришедших послушать про «королей и капусту», здесь макают несчастного соню в чайник, здесь всем обещают отрубить голову. Да и сама Алиса еще та змея, как сказала ей встречная птичка:

— Самая настоящая змея — вот ты кто! Ты мне еще скажешь, что ни разу не пробовала яиц.

— Нет, почему же, пробовала, — отвечала Алиса. — Девочки, знаете, тоже едят яйца.

— Не может быть, — сказала Горлица. — Но если это так, тогда они тоже змеи!

Зато в «Винни-Пухе» зла нет вовсе. Его заменяет недоразумение, то есть неопознанное добро, добро в маске зла, принявшего его личину, чтобы оттенить благо и пропеть ему осанну. Вот так у Честертона, который и сам-то напоминал Винни-Пуха, террористы-анархисты оказываются переодетыми полицейскими, рыцарями добра и поэтами порядка. Мы это не сразу заметили, потому что все видим со спины.

Тайна мира в том, что мы видим его только с обратной стороны. Все на свете прячет от нас свое лицо. Вот если бы мы смогли зайти спереди…

По-моему, это — очень английская идея. Тут придумали считать злодеев эксцентриками. Вспомним, что лучшие герои Шекспира — переодетые, вроде принца Гарри, которому никакие грехи молодости не мешают оказаться Генрихом Пятым и одержать великую победу под Агинкуром. Но еще лучше этот прием представляет преданный королем Фальстаф. Демонстрируя изнанку пороков, он обращает их в добродетели.

— Самые яркие персонажи в литературе, — говорил Довлатов, вспоминая Карамазовых, — неудавшиеся отрицательные герои.

Но если диалектика добра и зла у нас стала великой литературой, то в Англии — детской.


3

Плохие детские книжки пишутся так же, как взрослые бестселлеры: слова короткие, описаний минимум, портрет скупой, и никаких пейзажей — одно действие. Но в «Винни-Пухе» все не так. Слова, особенно те, которыми пользуется Филин, длинные, герои — выписаны, пейзаж — многозначительный, а сюжет — пустяковый. Как в «казаках-разбойниках», он не исчерпывает содержание, а дает игре толчок и повод. Важнее не во что играют, а где — в лесу.

Английский лес — антигород, обитель свободы — от Робин Гуда до джентльмена-дачника. В «Винни-Пухе» лес никак не сад, тем более — детский. В нем — целых сто акров. Прикинув на себя в неметрической Америке, я убедился, что это как раз столько, сколько нужно, чтобы заблудиться, но ненадолго — словно во сне, когда знаешь дорогу, но никак на нее не вернешься. Лес «Винни-Пуха» — настоящий, но герои в нем живут игрушечные. Чтобы мы не забыли об этом кричащем противоречии, автор переносит действие из детской на открытый воздух, где идет снег, дождь, но чаще светит нежаркое солнце, как пополудни летом, когда Бог сотворил мир.

Англичане считают, что это случилось в воскресенье, и я им верю с тех пор, как попал в Стратфорд-на-Эйвоне. Помимо барда он знаменит лебедями и окрестностями. Добравшись до ближайшей, я брел по деревенской улице, радуясь тому, что за каждым янтарным домом прятался цветник. Когда, не удержавшись, я заглянул в открытую калитку, дородный хозяин пригласил меня полюбоваться красными и белыми, как у Шекспира, розами. Сочные, с бульдожьей мордой, они оплетали штакетник, не оставляя живого места от бутонов и запаха. Садовник (начитавшись классики, я назвал его про себя «полковником») лучился гордостью, словно цветы были целью его долгой службы, а погода — награда за нее. Я хорошо его понимал, потому что тоже вырос в краю, где лето начиналось дождем, но часто кончалось раньше него.

Английская природа — компромисс между средой и искусством, которое заключается в точке зрения, в основном — романтической. Нестесненная, как в Версале, умыслом природа — площадка для игры фантазии с себе подобными. Из «мясных» здесь один Кристофер Робин. Второй Гулливер, он нужен для масштаба, поэтому и сказать о нем нечего. Зато его игрушки увлекательны и назидательны. Как у всех кукол, у них вместо сюжета характер и призвание.

Лучший, конечно, сам Винни-Пух. Его мысли идут не из набитой опилками головы, а из нутра, никогда нас не обманывающего. Безошибочный, словно аппетит, внутренний голос учит мудрости. Винни-Пух позволяет вещам быть, что делает из него поэта. Иногда — футуриста, и тогда Пух оставляет шиллинг в строке про фунты и унции просто потому, что шиллингу лучше знать, к кому пристроиться. А иногда — акмеистом, когда Пух подбирает в лесу шишку исключительно для рифмы. Оснащенный пиитическим даром, плюшевый медведь щедро делится им в критических ситуациях. Вроде той, где Пух, спасаясь от наводнения в пустом горшке, признает, что «разница между лодкой и несчастным случаем зависит от нее, а не от меня». Довольный собой, круглый и завершенный, как Обломов, Винни-Пух не хочет меняться — стать смелей, умней или, не дай бог, вырасти. Остановив часы на без пяти одиннадцать, он готов застыть в сладком времени второго завтрака.

— Фартовые, — как переводили у нас в школе Грибоедова, — не лурят на бимбрасы.

Это, впрочем, не значит, что Пух всем доволен, он просто не выставляет счета, принимая правила игры, на которых нас впустили в белый свет: где мед, там и пчелы. Говоря другими, увы, не моими словами, Винни-Пух обрел Дао, а я к нему рою подкоп.

Если Пух — счастливый китаец, то Ослик — несчастный еврей. У меня самого были такие родственники. Они отказывали миру в благодати, без устали разоблачали плохое в хорошем и не могли проиграть, потому что не надеялись выиграть. Отвечая судьбе сарказмом, они сочиняли юмор, ибо горе, что показал во всем подражавший Ослику Беккет, рано или поздно окажется смешным.

Разойдясь по полюсам, Иа-Иа и Пух демонстрируют, как обращаться с реальностью. Второй ей доверяет, первый — нет, но правы оба. Реальность не может обмануть наших ожиданий, ибо ей нет до них дела. Вот почему «Винни-Пух» лишен конфликта: настоящая истина включает в себя собственную противоположность. Но такие открываются нам только в раннем детстве, когда книги еще не читают, а слушают. Не случайно единственный магический элемент в «Винни-Пухе» — английское правописание, которое взрослым, а тем паче чужестранцам кажется еще более загадочным, чем детям.


4

Читать детские книги как взрослые — не большая хитрость. У нас, в сущности, нет выбора. Ведь это дети лишены опыта чтения, а не мы. Мы не умеем читать без задних мыслей, у детей их нет, хотя кто их знает.

Детская литература — та, из которой вычли взрослое содержание (что хорошо его определяет). Тут никому не надо ничего объяснять — игра ослабляет мотивы и рождает чистое искусство, которое, по Канту, лишено корысти, но не оправдания.

Детские книги — как мифы, они задают мирозданию фундаментальные вопросы. Ответы на них годятся для всех, потому что у детей, а тем более зверей и пуще всего — плюшевых, нет своей истории, биографии, своего уникального прошлого. Герои детских книг обобщены и универсальны, как олимпийские боги, христианские святые или психоаналитические архетипы. В них, даже в самых маленьких, влезает больше, чем кажется. Пользуясь этим, детские книги вмещают весь мир и делают его выносимым.

Не зря Кристофер Робин, сын Алана Милна, всегда считал, что отец украл его детство.



http://flibustahezeous3.onion/b/323782/read
завтрак аристократа

Валерий РОНЬШИН из сборника "Жужукины дети" - 2

Из цикла «ЗДРАВСТВУЙТЕ, ГОСПОДИН ХАРМС»




КАК Я СТАЛ МУХОЙ



Жил-был я. Однажды я, как обычно, стоял за прилавком своего магазинчика. За окном светило солнце. Под потолком жужжала муха. Все было как всегда. Вдруг дверь отворилась, и в магазин вошел странный посетитель. Вернее, когда он вошел, он не был еще странным. Странным он стал, когда заговорил.

— Я хочу купить сердце, — сказал он.

— Это вам надо пройти в соседний магазин, — посоветовал я. — Мы игрушек не продаем.

— Вы меня не поняли, — мягко возразил странный посетитель. — Я хочу купить настоящее, живое сердце.

— Извините, — ответил я, — но мы таким товаром не торгуем.

— Я хорошо заплачу, — настаивал незнакомец, вытаскивая из кармана толстую пачку денег.

— Но у меня в магазине нет живых сердец, — воскликнул я. — Вы можете купить пишущую машинку, телевизор, наконец коробку спичек.

— Нет, — твердо сказал странный посетитель. — Мне надо сердце. Ваше сердце.

Мое? — открыл я от изумления рот.

— Ваше, ваше, — спокойно покивал он головой.

— Тогда вы напрасно пришли, — сказал я. — Свое сердце я не продам.

— Я понимаю, — произнес незнакомец. — Задешево не продадите. А задорого?

И он вытащил из кармана еще одну пачку денег. В три раза толще первой.

Я задумчиво поглядел на деньги, лежащие на прилавке.

— Но как я буду жить без сердца? — неуверенно сказал я. — Это же невозможно.

— Возможно, — не согласился со мной незнакомец. — Многие так живут.

И он протянул ко мне руки в черных перчатках. Его пальцы вошли в мою грудь, как в воду. И уже через секунду на его ладонях лежало красное сердце. Странный посетитель достал из кармана грязный полиэтиленовый пакет, расправил и небрежно бросил в него мое трепещущее сердце.

— До свидания, — значительно произнес он и скрылся за дверью.

В груди у меня стало легко и свободно. Я кинулся пересчитывать деньги.

На другой день незнакомец пришел снова.

— Что, — спросил я у него, — хотите купить еще одно сердце? К сожалению, у меня больше нет.

— Зато у вас есть мозг, — с неприятной ухмылкой произнес он.

Я непроизвольно потрогал свою голову.

— Мозг, — прошептал я неуверенно. — Но чем же я буду думать?

— А зачем вам думать? — спросил незнакомец.

— Сколько? — деловито поинтересовался я.

— Не беспокойтесь, много, — сказал он, доставая из кармана три толстые пачки. Потом погрузил свои руки мне в голову и вытащил мозг.

С минуту мы его разглядывали. Честно сказать, извилин было не так уж много. Достав грязный полиэтиленовый пакет, странный покупатель бросил туда мой мозг и удалился.

Я тут же пересчитал все денежки. Их действительно оказалось очень много. Теперь не только в груди, но и в голове стало легко и свободно.

На третий день я уже ждал таинственного незнакомца. И он не обманул моих ожиданий. Явился.

— Здравствуйте, — сказал он. — Как поживаете?

— Прекрасно, — ответил я. — Больше никакая ерунда в голову не лезет. А вы хотите еще что-нибудь купить? — с надеждой поинтересовался я.

— Правую ногу, — коротко бросил незнакомец.

У меня от удивления отвисла челюсть.

— А я что же, буду на одной ноге прыгать?

— Зачем вам прыгать? — пожал он плечами. — Стойте на одном месте.

Странный покупатель уже доставал из бумажника деньги.

— Вы и мертвого уговорите, — сказал я и, махнув рукой, добавил: — А, гулять так гулять!! Берите обе ноги!!..

Короче, в скором времени я продал ему все: руки, ноги, туловище, печенку, селезенку и даже мочевой пузырь... Непроданной оказалась только голова без мозгов, лежащая на прилавке. Ну, с ней он даже и разговаривать не стал, просто кинул в грязный полиэтиленовый пакет и ушел.

В магазине осталась одна лишь душа.

Каково же было мое удивление, когда странный человек на следующий день явился вновь.

— Вы хотите купить душу? — спросил я.

— Зачем мне ваша душа? — презрительно скривился он. — Дайте лучше коробок спичек.

— Чем же я вам его дам? — удивился я. — Руки вы у меня еще на прошлой неделе купили. Берите уж сами.

Незнакомец взял спички и неторопливо закурил.

— Хотите стать мухой? — неожиданно предложил он.

— Мухой? — переспросил я.

— Ну да, — кивнул странный человек. — Будете тут летать вокруг лампочки. Жужжать. Ну-ка, пожужжите немного.

— Жжжжжжж, — пожужжал я.

— Вот видите, как у вас хорошо получается, — небрежно похвалил он меня.

Так я стал мухой.



ДУРАК ЕМЕЛИН



Жил на этом свете дурак Емелин. И решил он жениться. Дело было так. Шел он по улице и увидел на подоконнике пятого этажа разноцветную бабочку. Вернее, бабу. С поэтическим именем Любенька. И сразу же решил на ней жениться. Любенька не против.

— Давай, — говорит. — Только вначале зайди ко мне в гости. Посмотришь, как я живу.

Зашел дурак Емелин. И в ту же секунду угодил в паутину. Дело в том, что вся квартира была опутана липкими нитями, да не тонкими, а с добрый корабельный канат каждая. А под потолком, в углу, сидела распрекрасная Любенька, руки-ноги враскорячку, и этак зловеще ухмылялась. Ни дать ни взять паучиха!

— Ни-че-го се-бе! — поразился дурак Емелин такому повороту событий.

А Любенька уже по паутине спускается, норовя вонзить в емелинскую сонную артерию свои ядовитые челюсти. Хорошо хоть одна нога у Емелина свободно болталась. Он ею как даст! Любеньке в выпученный живот! А пока она в себя приходила, кое-как высвободился и бе-жать поскорей!

Впрочем, Емелину (как и положено дураку) эта история впрок не пошла. И двух дней не минуло, ему опять хочется жениться.

На сей раз познакомился он с Аленушкой. Девушкой симпатичной, в очках. И пригласил ее в кабак.

— Не желаете ли мое сердце? — этаким фертом подкатывает.

— Сердце я не желаю, — отвечает Аленушка. — А вот от печеночки не откажусь.

Тотчас явилась жареная печеночка с картошечкой. И Аленушка жадно набросилась на еду. Ест-ест, а у самой изо рта слюни капают. Прямо на белоснежную скатерку. И там, куда капли попадают, дыры образуются величиной с кулак.

Пригляделся дурак Емелин к девице повнимательней и увидел, что язычок-то у нее на конце раздвоенный. Тут до него (несмотря даже на то, что он дурак) сразу и дошло, что перед ним ядовитая кобра!

А Аленушка тем временем над столом длинную шею вытянула и говорит ласково:

— Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш...

Дурак Емелин, конечно, ноги в руки и опять бежать!..

...После таких сюрпризов ему как-то враз и жениться расхотелось. Вот так невесты пошли, думает, одна пауком-мужеловом оказалась; другая — очковой змеей. Неужели уж совсем хорошей девушки в России не сыскать?.. Только он это подумал, глядь! — навстречу идет хорошая девушка. В коротенькой черной юбочке (из-под которой белые шелковые трусики виднеются), в косметике, без лифчика, но с сигаретой... другими словами, настоящая русская красавица!

И зовут ее Варенька! И квартира у нее в центре! И ест она мало!..

Короче говоря, очень скоро настал такой момент, когда дурак Емелин лег на пол и сказал:

— Любимая, вытирай об меня ноги.

Вареньку не пришлось долго упрашивать. Вскоре они обвенчались. И стали жить да поживать... Новоявленная супруга дала Емелину ласковое прозвище — Чубчик. О-очень оно ему понравилось. Бывало, по утрам Варенька зовет:

— Чубчик! Чубчик! Пошли скорей гулять!

И дурак Емелин радостно бежит на зов любимой. А с гулянья придут, Емелин сразу же к своей персональной мисочке несется, поесть... Все бы хорошо, одно плохо: нет в квартире зеркал. Вот нет-таки, нет! Ни тебе побриться; ни просто так покривляться.

И вот однажды (после обильного дождя) взял дурак Емелин да и заглянул в лужу на асфальте. И... остолбенел! Из лужи на него смотрела белая собачонка. С розовым бантиком на шее.

Прибежал Емелин домой и говорит:

— Варенька, почему ты мне не сказала, что я превратился в болонку?

— Ну так не в дворнягу же, — пожимает плечами Варенька.

— Ты как-то странно вопрос ставишь, — начал нервничать дурак Емелин. — Что значит не в дворнягу?! Я стал собакой. Понимаешь, собакой!

— Ну и что? — все еще никак не может понять Варенька. — Я же тебя кормлю?!

— Ну, кормишь.

— Гулять вывожу?!

— Ну, выводишь.

— Что тебе еще надо?!

— Но я же человек!! — заорал возмущенный Емелин.

— А мы никому об этом не скажем, Чубчик, — почесала ему за ушком Варенька.

Емелина до того разозлил этот жест, что он взял да и цапнул любимую за ляжку.

— Взбесился! — завизжала Варенька и вышвырнула дурака Емелина вон из дома.

И стал наш Емелин с тех пор жить на пригородной станции. Под платформой. (Вместе с другими бездомными псами.) А питаться на помойках. Никто же не виноват в том, что ты дурак.



Валерий Роньшин (р. 1960, Воронеж) окончил исторический факультет Петрозаводского университета и Литературный институт им. А. М. Горького. Пишет прозу взрослую и детскую, включая детективы для подростков, а также сценарии для детских и «взрослых» фильмов. Как прозаик печатался в журналах «Дружба народов», «Знамя», «Столица», «Магазин», «Азазелло», «Идиот», «Континент», «Glas», «Огонек», в сборнике фантастики из серии «Четвертое измерение». Автор книги прозы «Здравствуйте, господин Хармс!» (1993). Живет в Санкт-Петербурге.



http://flibustahezeous3.onion/b/514184/read#anotelink70
завтрак аристократа

Владислав Отрошенко из сборника "Жужукины дети" - 2

Из цикла «ДВОР ПРАДЕДА ГРИШИ»



ВИДЕНИЕ



Прабабка Анисья (чтоб ей лопнуть!) посылала меня к Усатой Ведьме покупать семечки. Ведьма сидела на высоких каменных ступеньках у дверей своего дома, подпирая коленями громадный живот, туго обтянутый насквозь прожженным, перепачканным сажей фартуком. Из распахнутых дверей, занавешенных грязной марлей, валил благоуханными клубами горячий дым; лоснясь на солнце, он пропитывал знойный воздух жирным запахом раскаленных сковородок и противней. В доме Усатой Ведьмы было полно чертей. Они жарили семечки, а ведьма их продавала — сыпала в карманы, в подолы, в фуражки — кому куда.

Пока я взбирался к ней по крутым ступенькам, она, казалось, не замечала меня. Тускло-желтые глаза ее, облепленные комарами и мухами, были полуприкрыты. Ведьма протяжно храпела, содрогаясь, точно скала, и покачиваясь в медленных волнах марева. В широких и редких усах ее, в глубоких складках на шее мутно блестели крупные капли пота. Я осторожно вкладывал в ее ладонь прохладные монетки, и ведьма с неожиданной проворностью хватала меня за пояс штанов.

— В карманы стервецу! В карманы! — страшно вопила она.

И карманы мои разбухали, наполняясь дымными и горячими, как угли, семечками; они припекали мне низ живота и яички, — казалось, штаны мои вот-вот запылают от этих чертовых семечек. Я вырывался и бежал прочь, ощущая пятками сухую колкость раскаленной земли.

— Стой, стой, сукин кот! — кричала ведьма мне вдогонку. — Скажи Аниське, умрет она скоро. Завтра умрет, дышло ей в валенок! Я приду ее мыть-наряжать.

Прабабка Анисья, с ног до головы засиженная курами, засыпанная пухом и перьями, валялась на раскладушке в темном зловонном курятнике; с некоторых пор она не вылазила из него ни днем ни ночью, потому что там ей было прохладней и домовой не приходил ее душить, а только заглядывал в маленькое окошко, чихал, плевался и, напугавшись разбуженных петухов, убирался восвояси, страшно злой на Аниську.

Я заскочил в курятник, приплясывая от радости, и с ходу сообщил Аниське, что больше не буду таскать ей семечки от ведьмы.

— Эт еш-шо почему?! — всполошилась Аниська.

— Потому что ты завтра умрешь совсем, и тебя снесут куда-нибудь со двора.

— Ну, да! — изумилась Аниська. — А Гришка-то наш помер чи лазит где-сь по двору? Чёй-то я не видала его.

— Давно уже помер, — отвечал я. — И Николай Макарович помер. Все померли. Одна ты еще не померла. Иди мойся и наряжайся, а то ведьма придет, схватит тебя за волосы и будет окунать в бочку с водой, как кошку драную.

На следующее утро какие-то соседские деды, негромко переговариваясь и угрюмо командуя друг другом, вытащили прабабку Анисью из курятника и понесли в дом на ветхом одеяле; оно туго и глубоко провисало от неподвижной тяжести.

К полудню во дворе собралось множество дедов и бабок. С выражением грозной деловитости на лицах они вольно расхаживали по дому, по флигелю, топтались у распахнутых настежь ворот. Аниська, чистая и нарядная, в белой косынке, из-под которой торчала, накрывая лоб, бумажная лента, лежала в коротеньком тесном гробу, приютившемся на табуретках под вишней в жидкой дремотной тени истомленного зноем сада. Усатая Ведьма сидела рядом с ней на низенькой скамейке и неспешно раскуривала папиросу, пуская из ноздрей шумные струи дыма.

— Было мне видение, Аниська, — рассказывала она, наклоняясь ко гробу. — Пришла ты ко мне и тихим таким голосом просишь, дай мне, Варвара Андреевна, мыло и белый полотенчик. А на что они тебе, спрашиваю. Хочу, говоришь, Гришку помыть. Он, прохвост, напился пьяный и в помойную яму свалился — вымазался весь, как собака. Да что ты, говорю, дура старая, надумала? Он же-ть помер давно, я сама его мыла и одевала ко гробу, а гроб той закопали глубоко-глубоко. А и ничиво, говоришь, что помер. Я вот возьму лопатку, откопаю его и намою, напарю его косточки, будет ему, дурню, веселей. Проснулась я и думаю — помрет Аниська, туды ж ее мать. Вот ты и померла, козочка. Отскакалась. Отнесем тебя, закопаем рядом с Гришкой — то-то напаришь его, балбеса.

Прабабка Анисья слушала Усатую Ведьму и чему-то внутри себя ласково улыбалась открытым ртом и запавшими глазами.



КИКИМОРА



Бабку Муху, нечисть ехидную, давно надо было прогнать со двора, чтоб она умерла где-нибудь и закопалась в могилу. Это была Аниськина бабка Муха. Аниська сама ее родила, объелась до коликов ведьминых семечек и выродила на свет эту кикимору.

Бабка Муха с Аниськой так сильно полюбили друг дружку, что даже целовались однажды. Аниська первая целовала Муху в ее безобразную рожицу с маленьким острым носиком и раздутыми, точно шарики, щеками, целовала и приговаривала:

— Христоси воскреси! Христоси воскреси!

— Воистину воскреси! — поддакивала бабка Муха. И целовала Аниську, поднимаясь на цыпочки, чтоб дотянуться до ее подбородка. А потом, изловчившись, ударяла Аниську по лбу пурпурным яичком; Аниська, вместо того чтобы обидеться, сияла от радости и угощала бабку Муху пряниками и конфетами, подносила ей медовуху в граненой рюмке, а Муха кланялась ей и бормотала скороговоркой:

— Дай Бог тебе здоровьица, Анисья Семеновна.

Муха и Гришу била яичком по лбу, воображая, что он даст ей за это медовухи или пряничка. Но прадеду вовсе не нравилось, чтоб об его лоб кололи яйца. Он страшно злился и отгонял бабку Муху, ругая ее курвой.

Бабка Муха ничего не делала целыми днями, а только шастала с бидончиком во флигель и воровала у Гриши мед. Гришиным пчелам от этого было очень обидно. Они люто ненавидели бабку Муху и воевали с ней неустанно. Бывало, так покусают ее, что у нее вся рожица светится красными шишками.

Вот она и взялась однажды губить Гришиных пчел. Разложит возле ульев арбузных корок, пчелы насядут на них полакомиться, тут она как выскочит из-за кустов и давай топтать их ногами. Пока другие пчелы опомнятся да разберутся, куда ее, зануду, кусать побольней, она уже шасть в погреб, закроется там и сидит молчком, выжидает, когда пчелы позабудут про ее злодейство.

Подавила она таким ехидным манером великое множество пчел.

Кормчий прознал об ее пакостях и очень огорчился. Стал он думать, как бы извести бабку Муху со двора. Хотел было отдать ее Николаю Макаровичу, чтоб он посадил ее на цепь вместо издохшего кобеля, пусть, мол, она бегает у тебя по рыскалу и гавкает на всех день и ночь. Но Николай Макарович сказал, что у него своей нечисти полный двор — одних чертей в трубе сто штук сидит.

— На кой мне хрен кикимору еще заводить? Воюй с ней сам, Григорий Пантелеевич!

Пошел тогда прадед Гриша к домовому. Домового нашего звали Ефрем Савельевич. А жил он в низах — в особой комнатке под половицами. Днем он там пил чай от скуки, а ночью ходил душить Аниську — навалится на нее, огромный такой, лохматый, и давай ее пытать: чего тебе, Аниська, дать? Мешок золота или мешок дерьма? Как скажет она: золота! — так он ее душит, аж кости у нее трещат; а как закричит: нет! нет! Ефрем Савельевич, батюшка родный, дерьма давай, дерьма! — так он ее отпускает. То-то, мол, Аниська, смотри у меня!

Поклонился прадед Гриша домовому и говорит:

— Научи меня, Ефремка Савельевич, как мне от Мухи поганой избавиться. От нее ж, подлюки, житья моим пчелам нет: вон уж сколько передушила их, хоронить друг дружку не успевают.

Отхлебнул Ефрем Савельевич чайку, попыхтел, пофыркал и говорит:

— Ступай себе, прадед Гриша, во двор не тужи, а я с твоей кикиморой сам, так и быть, потолкую ночью.

— Ладно, — согласился прадед Гриша, — потолкуй. А я тебе за эту услугу медку под половицы налью — будет тебе, Ефрему Савельевичу, сладко чаек свой пить.

На том и порешили. Спала бабка Муха в доме на полу, а на оттоманке спать не хотела, потому что над оттоманкой висела Гришина шашка. Муха боялась ее, как черта.

— Кто-е знает, — говорит, — а ну как эта гадина соскочит со стенки и зарубает меня на куски.

Вот и явился Ефрем Савельевич бабке Мухе в образе шашки.

Наутро она рассказывала Аниське:

— Вознёсси надо мной, Анисья Семеновна, меч Господний... Гляжу сёдни ночью, блеснуло чёй-то в уголку. Никак, думаю, светляки налетели в хату. Или померещилось чего со сна? Перекинулась на другой бок, а оно — вот оно: в другом уголку сверкает. Тьфу, напасть, думаю, светляки! Дай-ка встану, пошурую их метелкой. Как вдруг вижу, выплывает из угла меч, весь будто огненный. И летит он сам собою по воздуху... Да прямо на меня летит — и надо мной останавливается. Я туда, сюда — он за мной. Всю-то ночь металась я от него по полу, ажнок взмокла вся... А никуда от него не деться, ибо он меч Господний и волю Его творит. Прибрать меня решил Отец наш небесный, знак мне подает... Пойду я от вас со двора, Анисья Семеновна, поищу себе местечко на погосте да там и останусь.

К вечеру Муха собрала в узелок свои тряпки, поклонилась всем, даже кобелю, который маялся от скуки возле будки, и поплелась тихонько за ворота, кроша на землю мелкие слезки. Видно, жалко ей было расставаться с душистым Гришиным медом, с его светозарным двором и залазить на ночь глядючи в темную могилу.



ТОТ СВЕТ



Кум дед Проня заползал во двор на четвереньках — до того он хмелел от медовухи, что ему скучно было ходить на двух ногах. А приползал он затем, чтоб рассказать Аниське историю, каждый раз одну и ту же: про то, как он повесился на чердаке.

Прабабка Анисья говорила, что у нее от этой истории печенка наружу выворачивается, так она ей осточертела. Но отвязаться от кума деда Прони не было никакой возможности: пока не расскажет, домой не уползет.

— Вот, ето, Аниська, надумал я повеситься... Слушай сюда.

— Хай тебя черт забодает! — возражала Аниська. — Чё мне глаза твои залитые слушать?!

— Вот именно — черт! — радостно подхватывал дед Проня. — Черт меня и подслушал. Я только подумал ету думку, а он уж и обрадовался. Вот и хорошо, говорит, Афанасий Никитич, вот и молодцом ты надумал. Мы тебя и повесим аккуратно. Ты тольке думай, говорит, свою думку, а мы уж всё исполним по совести. Ладно. Слушай сюда. Теленькаюсь я, ето, ночью, с поминок, а чьих — уж не помню. Темень кругом собачья, дороги не видать. Хотел я было прилечь где-нибудь, полежать маленько до света. Тут меня хватают под руки какие-то чудики. Побежали, говорят, скорей, Афанасий Никитич, пора! Погоди, говорю, вы кто? Анчутки, что ли? Так точно, анчутки и есть! Только, мол, некогда нам, Афанасий Никитич, здоровкаться — поспешать надо, бегом бежать. Как же — бегом? — говорю. У меня вон и ноги устали телепаться. А ты подгибай их, Афанасий Никитич, мы тебя под руки мигом снесем. Слушай сюда. Подогнул я ноги, а тут и третий анчутка вынырнул, ихний товарищ. Подлез он мне промеж ног, подлец, и оказался я на ём верхом. Вот и понеслись мы все вчетверёх — да так скоро, весело, с прискоком. Я верхом, те двое под руки меня держат да товарища своего погоняют, ай-лю-ли! Въехали мы во двор. Слышу, они меж собой совещаются: куда его? на чердак, что ли? Давай на чердак. Не желаешь ли, говорят, Афанасий Никитич, на чердаке приладиться? А хоть и на чердаке, говорю, Бог с вами. Взметнулись мы туда по лесенке — пока я очухался, они уже всё навострили, поганцы, и веревку подвязали и скамелечку подставили. Ну, говорят, Афанасий Никитич, погибай, задушевный ты человек! А мы тебе спляшем напоследок. Тут их повылазило со всех углов — анчуток-то етих — видимо-невидимо! Как взялись они хоровод водить да гоцать по чердаку вприсядку, аж крыша вся закачалась. Вот я под ету музыку и ухнулся в петельку... А как снимали меня — не помню. А тольке, говорят, что бабка моя топотню услыхала, проснулась да подняла весь дом — успели меня выдернуть теплого еще...

Кум дед Проня замолкал, стягивая нижней губой с усов сладкие и горячие от медовухи слезы. Глаза его влажно искрились и смотрели прямо перед собой, будто в стену.

— Я ведь, Аниська, тот свет видел, — припоминал дед Проня.

— Ну и чё там, на том свете? — нехотя интересовалась прабабка.

— Темно там, Аниська, темно и безобразно!



http://flibustahezeous3.onion/b/514184/read#t389
завтрак аристократа

Андрей Битов из сборника "Жужукины дети"

Из цикла «ЛЮДИ, КОТОРЫЕ...»




ЛЮБИТЕЛИ



За рулем.

Дорога впереди в ниточку. Машина раздвигает дорогу, разрывает лес. Лес разлетается, улетает двумя струями слева и справа. Поворот.

На лужайке за обочиной — колеса.

Машина, как жук, — кверху лапками.

Чужая машина. Не своя машина.

«Вот это да! Вот это пропорхал!..» — вообразил. Возникла сказка происшедшего. Диагноз.

«Тот ехал. Тот затормозил. Того занесло. Тот повернул — еще больше занесло.

Заносило, заносило...

И тот полетел.

Перевернулся, перевернулся... Раза два перевернулся.

Не меньше ста была скорость!

Интересно.

А где же пассажиры?

Никого людей. Впрочем, пассажиров могло и не быть.

А шофер?..»

Машина остановилась. (Долг автомобилиста. Интерес профессионала-любителя.)

Все равно никого.

Вдруг смех. Послышалось?

Увидел...

На холмике сидит человечек. Смотрит на машину кверху лапками. Прыскает.

«Странный очевидец. Все-таки надо узнать».

— Здорово!

— Здорово. Ха! — сказал сидящий. — Здорово? Ха-ха!

— Здорово! Ведь шел-то как! На сто.

— Наверно. Ха-ха-ха!

— Вы видели?

— Видел... Ах-ха-ха-ха!

— Наверное, подвели колодки?

— Ах-ха-ха! Курица... Ха-ха-ха!

— Ведь не меньше двух раз перевернулся?

— И-ах-ха-ха! Четыре... — трясся человечек. — И-их-хи-хи!

— Что ж тут смешного! — возмутился автомобилист. «Все бы этим пешеходам поскалиться». — Жертвы были?

— Их-хи-хи-хи! — визжал человечек, тыкая пальцем в сторону перевернутой машины. — Были... Иг-ги-ги-ги!!

— КТО? СКОЛЬКО?

— И-и-иг-ги-ги-ги-ги! Курица... И-их-ха-хи-ху-хо!

— Как?

— И-их-ха-хи-ху-хо! Хотел объехать... Уа-ах-ха-хи-хи-ху-хо! Уа-ах!

— А как же пассажиры?!

— Уох-хоу-хоу! — лаял человечек. — Пассажиров нет. Уох-хоу-хоу! хох!

— То есть как?!

— Уох-хох! Фьить-фьють... И-ах-хи-хи-гу-го-го! Фьюить! — свистело в человечке.

— Бессердечный человек, — сказал автомобилист. — А шофер?

— Гу-гу-го-го-ги-ги-ги! Буль-бульк! — булькало в человечке. — Ох-гу! Ух-го! Ах-гы-ы-ы! — ухал он. — Игиги... Хохихи... Пш-ш-ш! Вш-ш-ш! — выпустил воздух человечек. — Шофер?!.. Гоги-гуги! Их-хи-ху-хи! Буль-бульк... Уап-пи-пи! Бу-бо-ба! Фьють-фьють! Х-х-х... ЭТО Я!!!!!!!!!.....




КОЩЕЙ БЕССМЕРТНЫЙ


(старая история)



Ух! Ух! — Трясется лес.

Стонет земля под Кощеем.

Вот и хоромы.

Вот и дома.

Устал он, ух как устал. Не такое теперь время. А жена у него молодая, круглая.

И он говорит:

— А не пахнет ли тут человечьим духом?

Жена у него молодая, круглая...

Она и говорит:

— Полно тебе, нахватался в дороге. От самого и пахнет. А я тут, бедная, молодая-круглая...

— Ну, ну, — говорит Кощей. — Что ты говоришь... Какие ж теперь бабы? Одна ты у меня.

— То-то.

А сама ему на стол ставит. И первое ему, и второе, и третье.

Угодила всем. Обтаял Кощей. Разлегся.

— Иди ко мне, — говорит.

А жена ему гладит волосы, говорит:

— Уж так я тебя люблю, так холю...

Скажи, где твоя душа?

— В венике, — ухмыльнулся Кощей. А про себя подумал грустно: «Старая история...»

На следующий день ушел Кощей, жена веник и помыла, и посушила, бантиком повязала, маслицем смазала.

Явился:

— Что-то тут челове... — А жена надула губки, круглые, красные. А Кощей видит: в углу веник сияет. — Ну, ну, не буду, — говорит. — Зверь я, зверь... Истинно Кощей. Нехорошо я к тебе отношусь. К жене своей единственной. Соврал я тебе вчера. А ты — хорошая, доверчивая — сказок даже не читала. Разве ж может душа быть в венике? Сама рассуди... Соврал я тебе.

Жена совсем расстроилась с виду. Размяк Кощей:

— Скажу я тебе: там, на чердаке, в сундуке — шкатулочка, в ней заячий хвостик... В нем моя душа.

И вот на следующий день ушел Кощей, жена сундучок-то начистила, а из хвостика щепотку вырвала.

Приходит Кощей, шатается.

А жена молодая, круглая...

— Простудился я, что ли? Просквозило меня, продуло. Просек много — сквозняки. Сегодня уж точно человечиной пахнет. Ну, да ладно, сил моих нет.

Слег.

Жена хлопочет. И малина, и мед, и молоко. Выскочит, словно в погреб. А сама наверх. Щипнет — и обратно.

А Кощею все хуже.

А жена хлопочет. Градусник ставит.

Гладит его по волосам:

— Поправляйся, выздоравливай...

Уж я ли тебя не любила, уж я ли не холила...

Скажи своей женушке,

где ты свои сокровища хранишь?

А Кощей вовсе обессилел. Рта раскрыть не может.

Приподнимает только кверху два пальца...

И рука падает обратно.

А заячий хвостик совсем облысел.

А жена плачет:

— Неужто ты меня покинешь... Что я делать буду? Куда себя дену?

Скажи хоть, где твои сокровища хранишь-прячешь?

Тут Кощей собрался с остатними силами. Поднялся на чердак.

Хвост забрал.

А полюбовника съел.

И тут же поправился.

— Съесть бы тебя мало, — говорит жене, — да разрушать семью жалко.

И на что ты надеялась? Ведь я же бессмертный!

А жена и говорит:

— Виновата я, раскаиваюсь. Ошибалась.

— Старая история, — говорит Кощей. — Все вы начинали с веника... Бессмертный я.

Успокоилось все. Улеглось.

Говорит жена:

— Только скажи мне, что это ты все два пальца подымал, когда я про сокровища спрашивала? Думала, на чердак показываешь. А там ничего...

Говорит Кощей:

— Не подозревал я тебя. Думал, правда заболел. Умирать собрался. Столько живу — надоело. И совсем уже на сокровища показать хотел. Но только подниму руку — и не могу. Подниму — и не могу...

А раз не вышло — зачем тебе про сокровища знать?

Бессмертный я, бессмертный...



ОДНОКАШНИКИ



Петя Бойченко с 3-го класса собирал медную мелочь. К 10-му классу у него было два пуда. К V курсу — пять.

Он сел за задержку разменной монеты.

Во время летних каникул Вася Власов нашел на речке штык. Он сделал к нему ножны и хранил в столе до самой свадьбы.

Он сел за хранение холодного оружия.

Мой сосед по парте Колька Санин рассказал мне анекдот, а потом сознался, что я его слушал.

А Филька Шмаринов до сих пор гуляет на свободе.



РАЗВОДЫ



Помню, он учил меня курить во втором классе. Звали его Гапсек. Вообще-то, он был Коля Иванов. Просто как-то на детском утреннике мы видели, почти весь наш двор видел, картину «Гобсек». А потом Колька принес огромный моток серебряной ленты. Мы, конечно, хотели поделить. Но он не дал. Все сказали, что он жмот, жох и жига. Но он и внимания не обратил. А один крикнул, что он Гапсек. Колька страшно рассердился на это прозвище и погнался за обидчиком. Тогда все закричали: «Гапсек! Гапсек!» Потом все забыли, кто такой был настоящий Гобсек, а вся лестница была исписана:

Гапсек — дурак,
Гапсек — жук,
Гапсек + Валя
и т.д.

Я не поссорился с ребятами. Прошло время, и мы как-то редко стали встречаться. А столкнувшись, не знали, о чем говорить,

Ребята побросали школу. Многие работали на заводе. Двое попали в исправительную колонию.

Сам я рос постепенно, а сталкиваясь с ними, удивлялся, как внезапно они выросли, что вот уже пошли в армию, а девчонки красят губы, а та, рыжая, — совсем недурна.

И мы как-то уже перестали здороваться. Вот только с Гапсеком... Он всегда широко расплывался в улыбке.

Потом кто-то вернулся из армии, кто-то стал чемпионом Ленинграда по боксу, кто-то заболел воспалением мозга (такой молодой!) и умер.

А девчонки таскали на руках детей.

Женился и Гапсек.

Все говорили, что бедная девушка, что он ей не пара. Она такая воспитанная, образованная...

А Гапсек потолстел, зарабатывал, не пил, приобрел телевизор и осуществил давнишнюю свою мечту — мотоцикл.

Родился маленький Гапсек.

А большой бегал по лестнице, обвешанный свертками. И вдруг что-то пошло не так.

В квартире снова говорили, что Гапсек ужасный человек, что бьет жену, что пьет и не работает.

А мать Гапсека говорила, что эта стерва хочет урвать площадь.

А Гапсек ходил какой-то потерянный.

Жена его сбегала в больницу, показала синяки и взяла справку о том, что она побита. Жена трясла перед Гапсеком справкой и говорила, что теперь-то он в ее руках.

А мать Гапсека сказала: «Дурак ты, дурак! Да на тебе же синяков еще больше. Пойди и возьми справку тоже. Не подскажи тебе, так ты так и будешь... Раззява».

И Гапсек взял. И доказал жене.

А жена все-таки подала в суд.

Суд разделил площадь: 1/3 — Гапсеку, 2/3 — жене с ребенком.

А площади 8 метров.

Гапсек ездил на мотоцикле и привез еще одну кровать. Так в комнате появился еще один муж, а Гапсек привел еще жену.

Когда родились дети, суд разделил Гапсекову треть: 2/3 — второй жене с ребенком и 1/3 — ему.

Когда появились следующие, теперь уже две жены и два мужа, когда родились следующие дети, все развелись еще раз и каждый получил свою долю площади. И снова все возросло вдвое, и снова все развелись, и снова каждый получил свое...

А Гапсек все ездил на мотоцикле.

Предпоследним появился робкий молодой человек он обожал сырое тесто он приносил домой завернутое в целлофан тесто и входил в комнату после рабочего дня занимал свою 1/81 часть площади и стоя на одной ноге поджав вторую ел тесто прямо из целлофановой бумажки держа его на весу как он в таком положении мог но от него тоже родился ребенок и это бы еще ничего дело в том что когда площадь была разделена еще раз молодой человек привел робкую молодую девушку и я живущий тремя этажами ниже встретил ее на лестнице моя мама категорически против того чтобы эта девушка жила у нас во всем городе не нашлось балетных тапочек 43 размера с большим трудом мне удалось выпросить их в балете ежедневно в ожидании решения суда я учусь стоять на пуанте и это бы еще ничего если бы было куда откинуть ногу..........................................................................

..............................................................................

1000 лет мы прожили в подобной тесноте. Наши внуки научились летать. Они порхают под потолком и не пользуются площадью. Но они уже забивают кубатуру.

Им-то хорошо — они могут вылететь прямо в форточку...







http://flibustahezeous3.onion/b/514184/read#t64
завтрак аристократа

Алексей АНДРЕЕВ из сборника "Жужукины дети"

Из цикла «ФАНТАЗМЫ»



ЕВСЕЕВ И ЗВЕЗДА



Про Евсеева всегда говорили, что звезд он с неба не хватает. И ошибались. Потому как взял он однажды, потянулся с балкона как следует и схватил. Ее, родимую. Не Бог весть, конечно, какую, так себе звездочку, но захапал! Зажал в кулаке и держит. И при этом думает: «Ну и что? Ну схватил я эту звезду занюханную, ну держу... А хрен ли мне теперь с нею делать? Не ко лбу же пришпандоривать? Не конь все-таки и не корова, чтоб со звездой во лбу шляться... К пиджаку цеплять — вроде как нескромно получается, да и дырку прожечь может. Опять же документа у меня на нее нет... Продать — а вдруг продешевлю? В музей дарить жалко, да и знаю я их — не напишут ведь, что моя...»

А звезда тем временем руку его мозолистую жжет, колется, думать мешает.

Тут жена его на балкон вышла с интимным предложением.

— Чего стоишь-то? — сказала она. — Пошли, я постелила.

— Да вот, понимаешь, звезду поймал. — Евсеев кивнул на свой светящийся кулак.

— А-а... — Жена без особого интереса посмотрела на кулак и сказала: — Ты бы лучше того паразита поймал, который на наш балкон окурки сбрасывает. Погорим же на фиг.

— Да погоди ты с окурками, — в сердцах сказал Евсеев. — Чего делать-то с ней будем?

— А я откуда знаю, — пожала плечами жена и предупредила: — Думай быстрей, а то я спать лягу.

— Ну не выбрасывать же, — заволновался Евсеев, — все ж вещь.

— Выбрасывать жалко, — согласилась жена.

Стали они думать вместе. Думали-думали, думали-думали — ничего придумать не могут.

— Слушай, — сказала наконец жена, когда терпение Евсеева уже готово было лопнуть, — давай ее заместо лампочки в туалете повесим. А то все время там перегорает.

— Давай, — обрадовался Евсеев и побежал скорее каркас из проволоки делать.

Так звезда теперь у них в туалете и висит. Хорошо, удобно. Только вот политику одному из ближнего зарубежья с той самой поры не везет — звезда-то эта его оказалась. Выходит он, одинокий, по ночам в сад, на небо смотрит — все звезду свою счастливую ищет. И не ведает, где она, родимая, обретается. Знал бы — убил!

Опасное это дело — звезды с неба хватать.



ЭТИ ЛАСКОВЫЕ ИМЕНА



Семен Семеныч очень любил разглядывать себя в зеркале. Подойдет, посмотрит и обязательно скажет:

— Ух ты, мой малипусенький!

Или, к примеру:

— Ах ты, золотце мое!

А еще, бывало:

— Здравствуй, драгоценненький!

Одним словом, любил он себя до невозможности. До ахов, вздохов и нервных обмороков при виде какого-нибудь подло вскочившего прыща.

Но однажды подошел он утром к зеркалу и вместо горячо обожаемого собственного облика увидел там нечто невообразимое. Какое-то жуткое чудище, с блестящей рожей, усеянной непонятно чем.

Для начала он, как водится, шлепнулся в обморок. Очнулся, поднялся, взглянул — и опять. К четвертому разу ему это надоело, и он, не вставая, позвал жену. Та подошла, близоруко сощурилась и тут же с воплем закатила глаза.

«Нашла время, — раздраженно подумал Семен Семеныч, с пыхтением выбираясь из-под тяжелого тела жены. — Меня спасать надо, а она в обморок удумала».

Превозмогая слабость, он добрался до телефона и позвонил в «Скорую».

К приезду «скорой» его жена уже немного пришла в себя, но открывать глаза наотрез отказывалась. Врачей она впустила на ощупь и тут же, что-то бормоча, заперлась в ванной.

Один врач, зайдя в комнату и увидя Семен Семеныча, сразу со стоном заскребся обратно, но другой, пошатнувшись, устоял. Он открыл дверь, выпустил своего напарника на волю и медленно подошел к Семен Семенычу.

— На что жалуетесь? — фальшиво спросил он, кося глазами куда-то в сторону.

— Сами не видите? — плаксивым голосом ответил Семен Семеныч.

— И давно?

— С утра.

— Понятно. — Врач нахмурился и, превозмогая себя, скользнул взглядом по лицу Семен Семеныча: — Ну а раньше оно у вас каким было?

— Красивеньким, — простонал Семен Семеныч.

— Что, очень? — заинтересовался врач.

— Очень.

— Очень-очень?

— Абсолютно! — твердо и даже как-то обиженно ответил Семен Семеныч.

— Та-а-ак, — врач опять посмотрел на его лицо, весь перекорежился, но взгляда уже не отвел. — Ну а, к примеру, прозвищами какими-нибудь ласковыми вы себя называть любили?

— А как же, — удивился Семен Семеныч и, горестно вздохнув, начал перечислять: — Малипусенький, драгоценненький, золотце...

— Хватит, хватит, — испуганно остановил его врач. — Все ясно.

— Что? — привстал Семен Семеныч. — Что со мной?

— Обычное самовнушение, — ответил врач и, достав карманное зеркальце, поднес его к носу Семен Семеныча с таким расчетом, чтобы тот мог обозревать свое лицо по частям, не травмируясь ужасной картиной в целом. — Это еще ничего, — продолжал успокаивающе говорить он. — Тут вот один взялся свою жену крокодилом обзывать, так еле останки отбили... Всего объела...

Семен Семеныч, не слушая, со страхом смотрел в зеркало и постепенно опознавал на своем лице и щедро рассыпанное малипусенькое, и вкрапления драгоценненького, и покрывающее все толстым блестящим слоем золотце...



ЛИПКОВ И КАЛЕНДАРЬ ЛЮБВИ



Раз в месяц Липков обязательно влюблялся. И всенепременнейше при этом терял голову. Всякой очередной женщине это, конечно, поначалу нравилось. В плане перспективы как-то надежнее. Но потом начинало беспокоить. В приличном месте с таким не появишься, да и в загсе без головы вряд ли зарегистрируют. Хоть бы какой кукиш был на плечах, а то совсем ничего. Срам, да и только. Одним словом, мучиться женщина начинала. Переживать. И понемногу пилить Липкова. А Липков что — существо безотказное, — шел покорно искать свою голову. И где-нибудь находил. На пустыре там, на помойке или просто под кустом. Очищал заботливо от того, что налипло, и на плечи себе водружал. И сразу в себя приходил — ба! да уже месяц прошел, зарплату надо получать, аванс с депонента, какая тут, к черту, любовь...

На этом, собственно, все и кончалось. До следующего раза.



ПЕРЕДРЕЕВ И ВОЙНА



Передреев был человеком очень старательным. Причем буквально во всем. Не было такого места, к которому он бы свои безутешные старания не приложил. Взять, к примеру, космос. Ну какое, спрашивается, старание он мог бы к нему приложить? Ан нет, все ж таки приложил. Написал как-то письмо Гагарину, чтобы тот во время следующего полета непременно произвел полную инвентаризацию всех небесных тел, вплоть до мельчайших. Во избежание воровства и сокрытия со стороны чуждых всему прогрессивному сил. И даже свой личный арифмометр ему послал, попросив, впрочем, по получении оплатить. Арифмометр к нему вскоре вернулся с какой-то припиской ругательного характера, которую Передреев воспринял как шифровку и долго штудировал многотомник Ленина, чтобы найти ключ. Не нашел, но унывать не стал и решил заняться другим, а именно — облегчением женской детородной функции. Функцию эту он себе представлял довольно смутно, а посему предложил решение до гениальности простое — смазывать известное место тавотом — для скольжения и стрелять у женщины над ухом для получения большого внезапного испуга. А от испуга — Передреев это знал по собственному опыту — организм от всего лишнего избавляется со сверхъестественной быстротой. Опять же — для военно-патриотического воспитания дело нужное. Военные, кстати, идею его поддержали, но вот роддома... Да и жена Передреева тоже опробовать его метод наотрез отказалась, из-за чего и стала матерью-одиночкой.

Но больше всего стараний он прикладывал к борьбе за мир. Тут ему равных просто не было. Как начнет кричать в ванной: «Миру — мир, войне — пиписька!» (с детсада еще запомнил), так ничем не остановишь. Хоть руки крути, хоть из брандспойта поливай: пока не охрипнет — не кончит.

И вот кричал он как-то во время очередного помытия, кричал — и докричался. Явилась. Она самая. Страшная, костлявая, беззубая, с противогазом вместо шляпы на голом черепе и заржавленным штыком в руке.

— Ну давай, — прогундосила Война, — гони.

— Что? — обомлевши от такого зрелища, еле смог выдохнуть Передреев.

— Что обещал — пипиську.

Передреев тут же прикрыл срам ладошками, отшатнулся к стене ванной и испуганно пискнул:

— У меня нет!

— Есть, есть, — тихо, но угрожающе сказала Война, — я сама видела.

— Где, где? — вопросил Передреев и стал вокруг себя оглядываться, будто ищет что-то, ищет, да вот никак не может найти.

— Здесь, — Война ткнула штыком в сцепленные ладони Передреева.

Тот моментально покрылся холодным потом, затем столь же мгновенно просох и даже несколько раскалился.

— Ах это, — слабо прошелестел он и хотел было еще раз сказать, что там ничего нет, но вместо этого быстро произнес: — Это не моя.

— Ага, — с какой-то жутковатой иронией сказала Война, — бабушкина.

— Да, — сразу согласился Передреев, — то есть нет.

— Совсем заврался, — осуждающе покачала черепом Война.

— Да не вру я, не вру! — взмолился Передреев. — Я ее одолжил. У приятеля. Сегодня надо отдать.

— А мне все едино, — стояла на своем Война, — твоя — не твоя. Обещал — значит, отрежь да положь. И не тяни — хуже будет. — И руку со штыком протянула, как бы прилаживаясь, чтобы посподручнее было передреевские причиндалы отхватывать.

— Я не обещал! — Передреев сполз по стенке в ванну и загородился коленями. — Не обещал я этого!

— А чего орал тогда как резаный?

— По глупости, — честно признался Передреев и поспешно добавил: — Больше не буду.

— Поздно, — мрачно сказала Война. — Раньше надо было думать. — Она пристально посмотрела на Передреева и, сделав паузу, спросила: — Так ты как, сам себе отчекрыжишь или мне помочь?

Передреев весь задрожал и вдруг принялся жалобно причитать:

— Ой, да что же это такое делается-то, а? Да как же так? За что? Ой, да не могу я, не могу. Ну почему я? С чем же я останусь тогда, а? Ну, пожалуйста, не надо...

— С чем хотел, с тем и останешься — с миром, — с отвращением сказала Война.

— Да в гробу я такой мир видел! — взвизгнул Передреев. — Не нужен он мне!

И тут настала тишина. И послышалось вдруг Передрееву, что кто-то в окно кухни стучится, будто птица какая бьется. И все тише так, тише, пока не затихло совсем.

— Это твое последнее слово? — сурово спросила Война.

— Д-да... — неуверенно ответил Передреев, уже практически ничего не соображая.

— Хорошо, — кивнула Война. — Ты сказал.

Она поправила противогаз, перехватила штык поудобнее и пропала. А Передреев долго еще сидел в ванне, не в силах подняться и боясь расцепить сомкнутые на причинном месте руки.

Война тем временем уже победно шествовала по миру.


Алексей Андреев (р. 1958, Москва) окончил факультет психологии МГУ. Работал научным сотрудником, литературным редактором. Проза публикуется с 1988 года в журналах «Октябрь», «Новое литературное обозрение», «Смена», «Работница», в «Литературной газете». Лауреат премии радиостанции «Немецкая волна» за короткие рассказы (1991). Проза переводилась на немецкий язык.



http://flibustahezeous3.onion/b/514184/read