Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

завтрак аристократа

О.Чагадаева "Ребенок вас разгадал прежде, чем вы его разгадали!" 1 ноября 2021 г.

В нынешнем году сотни российских школ вновь подписались на наш журнал. "Родина" давно стала дополнительным и незаменимым учебным пособием для учителей истории и литературы. Мы продолжаем публикации рубрики "Открытый урок", где даем слово лучшим российским педагогам и мыслителям прошлого и настоящего.

В. Перов. Портрет В.И. Даля. 1872 год. Фото: РИА Новости
В. Перов. Портрет В.И. Даля. 1872 год. Фото: РИА Новости



В ноябрьском номере встретились несколько замечательных юбиляров. Один из них - Владимир Даль - вошел в историю не только своим "Толковым словарем". Он был инициатором острейшей общественной дискуссии о воспитании детей, не утратившей актуальности. Его мысли, уверены, найдут отклик у родителей и педагогов.

Советы педагогам ХIX века, не устаревшие по сей день



Бравый моряк, блестящий военный врач и известный хирург-офтальмолог, популярный литератор и публицист, близкий друг Пушкина, наконец, крупный чиновник, объездивший империю вдоль и поперек и вышедший в отставку в чине действительного статского советника, "не пропустил дня, чтобы не записать речь, слово, оборот на пополнение своих запасов". С чисто немецкой пунктуальностью патриот русского слова Даль сохранял для потомков богатый, образный, острый и живой, как жизнь, народный язык.

Но Владимир Иванович прославился не только "поэтической этнографией" - так называли его творчество современники - и виртуозными операциями по удалению катаракты.

Именно Даль положил начало мощной общественной дискуссии о воспитании и образовании, развернувшейся на страницах "Морского сборника" в 1850-1860-е. Этот журнал за несколько лет превратился из ведомственного органа Морского министерства во влиятельнейшее демократическое общественно-политическое издание. Освобожденный из-под общей цензуры в 1848 году лично императором Николаем I, "Морской сборник" под началом морского министра великого князя Константина Николаевича и будущего министра просвещения Головнина стал своеобразной лабораторией реформ в сфере образования.

К юбилею Владимира Ивановича мы публикуем с сокращениями его статью в "Морском сборнике", открывшую первую в истории России публичную педагогическую дискуссию.

Подзаголовки для удобства расставлены редакцией.

"Морской сборник", в котором печатался Владимир Даль.


Мысли по поводу статьи "О воспитании"1



О нравственности педагога

Не столько в сочинениях о воспитании, сколько на деле, весьма нередко упускается из виду безделица, которая однако же не в пример важнее и полновеснее всего остального: воспитатель сам должен быть тем, чем он хочет сделать воспитанника, или, по крайней мере, должен искренне и умилительно желать быть таким и всеми силами к тому стремиться.

Последите же несколько за нравственною жизнью воспитателей, познайте с какой искренностью и с каким убеждением они следуют не на словах, а на деле - своему учению, и у вас будет мерило для надежд ваших на все их успехи.

Кто полагает, что можно воспитывать ребенка обманом, что достаточно, поучая его словами, остерегаться при нем неосторожных выражений и поступков, словом, кто дело воспитания считает задачей ловкого надувательства, тот жестоко ошибается и берет на себя страшный ответ.

Не спорю, что даже и при таком воспитании часть воспитанников выйдут со временем порядочными людьми, но это будет уже не вследствие воспитания, а вопреки ему. Так больной нередко выздоравливает не вследствие дурного и превратного лечения, а вопреки ему; мало того, так иногда гнусность воспитателя до того поражает воспитанника омерзением, что он, придя в свою память и разум, делается ревностным поборником добра и истины. Но такие последствия, конечно, ничего не доказывают на пользу дурных воспитателей; разве кто-нибудь решится установить воспитание на таких началах?

В. Маковский. В сельской школе. 1883 год.

О чутье ребенка

Что вы хотите сделать из ребенка? Правдивого, честного, дельного человека, который думал бы не столько об удобстве и выгодах личности своей, сколько о пользе общей, не так ли?

Будьте же сами такими; другого наставления не нужно. Незримое, но и неотразимое, постоянное влияние нашего благодушия победит зародыши зла и постепенно изгонит их. Если же вы должны сознаться, в самом заветном тайнике души своей, что правила ваши шатки, слова и поступки неодинаковы, приноравливаясь к обстоятельствам; что облыжность свою вы оправдываете словами: живут же люди неправдой, так и нам не лопнуть стать; что вы, наконец, и в воспитатели попали потому только, что без хлеба и без места жить нельзя; словом, если вы в тайнике совести своей должны сознаться, что вы желаете сделать из воспитанника своего совсем не то, что вышло из вас, тогда, добрый человек, вы в воспитатели не годитесь, каких бы наставлений вы ни придерживались, чего бы ни начитались...

Бессознательное чутье ребенка тонко и остро; вы сами последним, а потому и поздно узнаете, что ребенок вас разгадал прежде, чем вы его разгадали. Посудите же, кому впрок пошло ваше старание!

О лицемерии

Если бы, например, воспитатель, по врожденным или наследственным свойствам своим на деле, стоял на трех сваях - авось, небось, да как-нибудь - а на словах неумолчно проповедовал: добросовестность, порядок и основательность - то что бы из этого вышло? Верьте мне, и воспитанники его станут в свою очередь поучать хорошо, а делать худо.

Если бы воспитатель не находил в себе самом основательных причин, для чего ему отказываться от обычных средств жизни, то есть: прокармливая казенного воробья, прокормишь и свою коровушку, то какие убеждения он в этом отношении невольно и неминуемо передаст воспитаннику?

Если бы воспитатель свыкся и сжился, может быть и бессознательно, с правилом: не за то бьют, что украл, а за то, чтоб не попадался, то какие понятия он об этом передаст другому, младшему? Какие правила, конспекты, программы, курсы и наставления на бумаге и на словах могут совершить такое чудо, чтобы воспитанники со временем держались понятий и убеждений противоположных?

Всего этого к коже не пришьешь. Если отстричь шипы на дичке, чтоб он с виду походил на садовую яблоню, то от этого не даст он лучшего плода; все тот же горько-слад, та же кислица. Надобно, чтобы прививка принялась и пустила корень до самой сердцевины дерева, как оно пускает свой корень в землю.

"Счастье - это когда тебя понимают...". Кадр из фильма "Доживем до понедельника". Фото: РИА Новости

О признании ошибок

С чего вы взяли, будто бы из ребенка можно сделать все что вам угодно, наставлениями, поучениями, приказаниями и наказаниями? Внешними усилиями можно оболванить как угодно полешко, можно даже выстрогать его, подкрасить и покрыть лаком - но древесина от этого не изменится, полено в сущности осталось поленом.

Воспитатель должен видеть в мальчике живое существо, созданное по образу и подобию Творца с разумом и свободной волей. Задача состоит не в том, чтобы изнасиловать и пригнести все порывы своеволия... нет, задача эта вот какая: примером на деле и убеждениями текущими прямо из души, заставив мальчика понять высокое призвание свое как человека, как подданного, как гражданина, заставить страстно полюбить - как любит сам воспитатель, не более того - Бога и человека, а стало быть, и жить в любви этой, не столько для себя, сколько для других...

Будь же он прям и правдив, желай и ищи добра; этого довольно. Ищи он случая в присутствии воспитанников, но без похвальбы, без малейшего тщеславия, сознаваться в ошибках своих - и один подобный пример направит на добрый путь десятки малолетков.

Вот в чем заключается наука нравственного воспитания.

1. Морской сборник. Т. XXII. N 7. 1856. С. 179-189.


https://rg.ru/2021/11/22/22-noiabria-ispolniaetsia-220-let-vladimiru-ivanovichu-daliu.html

завтрак аристократа

Н.А.Синдаловский Оленинский кружок, или Петербург — Приютино и обратно (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/3019857.html



Посетителем салона Оленина был и Федор Иванович Толстой, прозванный Американцем. Это был один из самых сложных и противоречивых друзей А. С. Пушкина. Они враждовали, мирились, снова расходились, правда, когда дело дошло до сватовства поэта, Пушкин вспомнил именно о Толстом и попросил его быть посредником. По мнению некоторых исследователей, Федор Толстой послужил прототипом старого дуэлиста Зарецкого в «Евгении Онегине». Свое прозвище граф Федор Толстой получил после того, как, участвуя в кругосветном путешествии И. Ф. Крузенштерна, был списан с корабля и высажен на Алеутских островах за недостойное поведение. Лев Николаевич Толстой, который приходился Федору Толстому двоюродным племянником, называл его «необыкновенным, преступным и привлекательным человеком». Он действительно был умен, талантлив, но его пренебрежение к моральным нормам вызывало в обществе резко отрицательное отношение.

Имя Федора Толстого-Американца не сходило с уст светского Петербурга. Оголтелый распутник и необузданный картежник, «картежный вор», по выражению Пушкина, Федор Толстой был проклятием древнего и почтенного рода Толстых. Только убитых им на дуэлях, если верить фольклору, насчитывалось одиннадцать человек. Имена убитых Толстой-Американец тщательно записывал в «свой синодик». Так же старательно в тот же «синодик» он вносил имена нажитых им в течение жизни детей. Их у него было двенадцать. По странному стечению обстоятельств одиннадцать из них умерли в младенчестве. После смерти очередного ребенка он вычеркивал из списка имя одного из убитых им на дуэлях человека и сбоку ставил слово «квит». После смерти одиннадцатого ребенка Толстой будто бы воскликнул: «Ну, слава Богу, хоть мой курчавый цыганеночек будет жив». Речь шла о сыне «невенчанной жены» Федора Толстого цыганки Авдотьи Тураевой. По другой легенде, однажды количество умерших детей Толстого и количество убитых им на дуэлях противников совпало. И тогда Толстой, глядя в небо, проговорил: «Теперь мы с тобой квиты, Господи».

О разгульной жизни Толстого в Петербурге рассказывали анекдоты. Согласно одному из них, однажды перепившему Толстому, который с утра должен был заступить на дежурство, кто-то из друзей посоветовал пожевать травку: «И весь хмель сразу пройдет». — «Ну, ты даешь! — воскликнул Толстой. — Зачем же я тогда всю ночь работал?» Говорят, в такие ночи Толстой особенно любил озорство, граничащее со смертельным риском. Он ставил свою будущую жену посреди стола, сам ложился на столешницу и на глазах изумленных товарищей по оружию, почти не целясь, простреливал каблуки ее ботинок.

Первая ссылка Пушкина, согласно легендам, будто бы спасла поэта от преждевременной гибели от руки Федора Толстого, который стрелял без промаха и дуэль с которым была якобы неминуема.

Пушкин не зря в одной из своих эпиграмм назвал Толстого карточным вором. Федор не просто был нечист на руку. Он откровенно гордился этим. Известно, что Грибоедов изобразил Американца в своей знаменитой комедии «Горе от ума». Рассказывают, что на одном из рукописных списков ходившей по рукам комедии Федор собственноручно против грибоедовской строчки «и крепко на руку нечист» пометил: «В картишки на руку нечист» — и приписал: «Для верности портрета сия поправка необходима, чтобы не подумали, что ворует табакерки со стола». А на замечание Грибоедова при случайной встрече с ним: «Ты же играешь нечисто» — с искренним удивлением развел руками: «Только-то. Ну, ты так бы и написал».

Согласно легендам, с легкой руки этого картежного шулера и остроумца русский язык обогатился идиомой «Убить время». Как-то раз известный композитор Алябьев и некто Шатилов, говоря языком картежников, «убили карту в шестьдесят тысяч рублей и понт господина Времева». И с тех пор, встречая кого-нибудь из них, Федор Толстой каламбурил: «Хорошо ли вы убили время?»

Сохранилась легенда о том, что умирал Федор Толстой стоя на коленях и моля Бога о прощении за прожитую жизнь.


Мы рассказали только об очень незначительной части постоянных посетителей дома Оленина, точнее, только о тех из них, кто был отмечен петербургским городским фольклором, о ком сохранились предания и легенды. На самом деле их было гораздо больше. Дом Оленина на Фонтанке и его загородную усадьбу Приютино посещали практически все лучшие представители русской культуры второй четверти XIX века. Значение оленинского кружка уже в пору своего возникновения переросло значение дружеских собраний с танцами, играми и непременным обеденным столом, каких в Петербурге того времени было немало. Здесь рождались художественные идеи, возникали культурные проекты, создавалось общественное мнение. Это был один из тех центров, где исподволь формировался наступивший XIX век, названный впоследствии Золотым веком русской культуры, веком Пушкина и Лермонтова, «Могучей кучки» и передвижных выставок, веком Достоевского и Льва Толстого.



Журнал "Нева" 2009 г. № 5


https://magazines.gorky.media/neva/2009/5/oleninskij-kruzhok-ili-peterburg-8211-priyutino-i-obratno.html

завтрак аристократа

Наринэ Абгарян из книги "Всё о Манюне" - 6

Начальные главы можно посмотреть в архиве с 7 по 12 февраля сего года.





Глава 6. Манюня – снайпер, или Мамам-папам девочек посвящается

Пролог






У папы появилось двуствольное ружье ИЖ-27, настоящее, с которым можно ходить на кабана. Автор дуб дубом в охотничьих делах, так что знающим людям не возбраняется покрутить пальцем у виска, но, насколько помнится автору, с ИЖ-27 все-таки ходили на кабана. Или на какого-нибудь другого среднерогатого скота. Кажется.

Ружье отцу презентовал благодарный третий секретарь нашего райкома за исключительной красоты искусственную челюсть червонного золота.

Папа честно пытался отговорить этого безумного человека от затеи вырвать себе здоровые зубы и украсить рот переливающимся золотом, но тот стоял на своем.

– Ты понимаешь, доктор, – объяснял он отцу, – я недавно из Москвы вернулся, был на очередном пленуме ЦК, там большая часть делегатов союзных республик щеголяли с золотыми зубами!!! А я чем хуже, у меня что, золота мало???

Видимо, золота у третьего секретаря райкома было действительно немало, потому что папа сделал золотые коронки не только ему, но еще и его жене, теще, матери и дяде. В благодарность за проделанную работу сановный пациент преподнес папе ИЖ-27.

Папа трясся над ружьем как скупой рыцарь над своими сундуками. Вел с ним долгие душещипательные беседы.

– Когда-нибудь, – говорил он своему новому другу, – у меня родится сын, и мы с ним вдвоем пойдем на кабана!

Но пока сыном и не пахло, поэтому отец выезжал на охоту с друзьями. Возвращался он домой, как ни странно, в целости и сохранности, навеселе, с ружьем наперевес и пустой охотничьей сумкой за плечом. За всю свою охотничью карьеру отец убил одну мелкогабаритную ворону, и то потому, что она зловеще каркала над нашими горе-охотниками, когда те пытались культурно отдохнуть после трехчасового безрезультатного прочесывания леса.

– Она каркала и каркала, ну я и выстрелил наугад, чтобы попугать ее, – рассказывал потом отец, – а ворона возьми и свались нам на голову!

При возвращении с охоты папа первым делом тщательно прятал ружье. Заходил он домой на цыпочках, в надежде, что дети его не услышат, но куда там! Мы сразу выбегали ему навстречу и вешались гроздьями ему на шею. «Хватит, хватит», – нарочито хмурился папа. Ружье предательски выглядывало из-за его плеча.

Конспиративно ссутулившись, отец пятился в сторону своей спальни, нашаривал дверную ручку, при этом смотрел на нас грозно выпучимшись, заползал задом в комнату и тщательно запирал дверь. Папа пребывал в счастливой уверенности, что никто, кроме него, не знает, где он прячет ружье.

Хех, папа плохо знал своих дочерей!

Как только за ним закрывалась дверь, мы сбивались в стайку и, затаив дыхание, подслушивали. Далее раздавался один и тот же, наработанный годами, звукоряд.

Бум!

– Это он поставил стул под антресоли, – волновались ряды преданных слушателей.

Хрясь!

– Ага, встал на стул и ударился головой о выступ.

Шур-шур-шур!

– Заворачивает ружье в газеты и прячет за одеяла, – удовлетворенно констатировали мы.

Бах! Бах! – захлопнул дверцы антресолей.

Плюх, – спрыгнул со стула (умильный вздох).

К моменту, когда папа, переодетый, выходил из спальни, наш след уже давно простывал.

Когда родители куда-то уезжали, мы часто забавлялись тем, что доставали папино ружье и по очереди перезаряжали его. При этом одна из девочек всегда стояла на стреме, чтобы сообщить о внезапном появлении родителей.



Завязка



Напротив нашего дома, через улицу Ленина, на счастливом расстоянии в триста метров (почему счастливом, поймете по ходу действия), окна в окна с нашей квартирой проживал мой классный руководитель и по совместительству физрук Мартын Сергеич. Мартын Сергеич был известным на весь город стукачом. Люди за спиной пренебрежительно называли его кагэбэшной шестеркой. В течение рабочей недели Мартын Сергеич вел наблюдение за учителями и старшеклассниками и делал заметки в блокноте, а потом бежал куда надо с подробным докладом. «Аж пыль столбом стояла, когда он мчался в КОНТОРУ», – презрительно кривила мама губы, рассказывая отцу об очередном кроссе Мартына Сергеича.

Я ненавидела его всей своей неокрепшей одиннадцатилетней душой. Мартын Сергеич имел обыкновение на уроке физкультуры поглаживать девочек по спине и нашептывать на ухо разные замечания типа: «Тебе, Алиханян, неплохо уже лифчик купить, а то грудь выросла и трясется при беге» или «Тебе, Шаапуни, надо бы шортики свободного кроя, а то эти практически обтягивают ягодицы».





Манюня, хотя и училась в другой школе, из дружеской солидарности ненавидела физрука не меньше, чем я. Когда она оставалась у нас с ночевкой, вечером неизменно подходила к окну, щурилась и презрительно цедила сквозь зубы:

– У этого козла в окнах уже горит свет!

Когда жена Мартына Сергеича вывешивала стирку на просушку, мы зорко выискивали белье МС и злорадно его высмеивали.

– Смотрите, – покатывались мы со смеху, – Мартын-то, оказывается, носит огроменные семейники, они уж точно не обтягивают ему ягодицы!!!



Кульминация



Как-то в праздники мама с папой и младшими сестрами поехали в гости к папиному коллеге. Дома остались я, Манюня и моя сестра Каринка, та еще штучка. С Каринкой можно было спокойно идти в бой, она любого дворового мальчика могла искалечить шипящим куском карбида или довести до слез издевками. К Каринке мы испытывали смешанное чувство любви, гордости и страха.

Остаться дома одним было для нас неимоверным счастьем. Какое-то время мы забавлялись тем, что ковырялись в маминой шкатулке с бижутерией. Потом перемерили все ее наряды и туфли, перемазались ее косметикой и надушились всеми духами. Для пущего аромата Манька сбрызнула нас освежителем воздуха «Лесная ягода». Амбре, которое мы источали, могло скопытить вполне боеспособную роту пехотинцев.

Когда зубодробительный марафет был наведен, мы решили сообразить светский раут на троих. Сварили кофе, притащили сигареты, долго искали индийские курительные палочки, но мама их куда-то упрятала. Ничтоже сумняшеся подпалили сухие колоски камыша в маминой икебане.

Сели пить кофе. С первой же затяжки мы закашлялись, с первого же глотка нас чуть не вывернуло. Раут не оправдал наших ожиданий. Мы вылили кофе, спустили недокуренные сигареты в унитаз, проветрили кухню.

Вышли на балкон явить миру нашу неземную красоту.

Но покрасоваться нам не удалось. Напротив, на своем балконе, сидел Мартын Сергеич и читал газету. У нас сразу испортилось настроение.

– Давайте мы сконцентрируем всю ненависть в наших глазах и высверлим в его голове дырку, – предложила Манюня.

Мы принялись сверлить Мартына Сергеича взглядом, полным ненависти, но долгожданная дырка никак не высверливалась. Физрук потянулся, сладко зевнул и почесал себя в живот. Мы разочарованно вздохнули.

Тогда Каринка внесла новое рацпредложение: а давайте, говорит, мы в него выстрелим из папиного ружья!

– А давайте, – всколыхнулись мы с Манькой и бросились наперегонки за ружьем. Вытащили с антресолей и притащили на балкон. Каринка уже заняла огневую позицию на полу за решеткой. Мы подползли к ней на брюхе и передали ружье.

– Зарядили? – грозно прошипела Каринка.

– Издеваешься! – возмутились мы.





Каринка заграбастала под себя ружье, долго прицеливалась и наконец выстрелила.

Раздался негромкий хлопок, мы выглянули из-за балконной решетки.

Мартын Сергеич сидел не шелохнувшись.

– Дай мне! – Манюня вырвала ружье из рук Каринки. – У меня глаз меткий, я его вмиг свалю!

Манька с минуту елозила пузом по полу, выбирая единственно правильную огневую позицию. Боевой чубчик ирокезом топорщился над ее лбом. Затаив дыхание, она долго прицеливалась, потом зачем-то зажмурилась, отвернулась и выстрелила.

Мы прождали несколько секунд и воровато выглянули из-за перил.

Балкон напротив был пуст!!!

– Я его убила, – выпучилась Манюня, – я его убила!

Мы по очереди отползли задом в дом и закрыли балконную дверь. Щелкнули затвором, ружье выплюнуло горячие гильзы. Мы выкинули их в мусорное ведро. Потом изорвали в клочья новый номер «Литературной газеты» и прикрыли гильзы.

Боевой запал не иссякал. Содеянное смертоубийство сплотило нас в грозный триумвират. Мы походили какое-то время по квартире с ружьем наперевес.

Мне было обидно, что Манюня с Каринкой стреляли, а я – нет.

– Это нечестно, я тоже хочу выстрелить, – надулась я.

Девочки переглянулись. Требование мое показалось им справедливым.

– Сейчас найдем тебе цель. – Каринка зарядила ружье и сунула его мне в руки. – Сейчаааааас найдеооооооом.

Мы долго кружили по квартире. Сначала приценивались к хрустальной люстре, потом – к маминой любимой китайской вазе. Вовремя сообразили, что мама с нами сделает, если мы разнесем вазу или люстру, и отказались от мысли стрелять во что-то ценное. Итого наш выбор пал на мусорное ведро. Сестра поставила его посреди кухни, и я, зажмурившись, выстрелила внутрь.

Потом мы убрали ведро под мойку и аккуратно спрятали папино ружье.

– Наверное, жена Мартына Сергеича уже выплакала себе все глаза от горя, – сказала Манька, когда мы захлопнули дверцы антресолей и спрыгнули со стула на пол.

– Наверное, – нам внезапно стало жалко длинную, жилистую и некрасивую жену Мартына Сергеича. Она преподавала в старших классах историю и имела кличку Скелетина.

– А давайте мы позвоним им, – предложила я, – заодно, когда поднимут трубку, послушаем, что там творится.

Я вытащила телефонную книгу. Найти номер физрука не составило большого труда. Манька важно поднесла к уху трубку, набрала номер, послушала гудки, потом почему-то резко закашлялась и покраснела.

– Алле, здрассьти, а можно Анну? Не туда попала? Извините, – она шмякнула трубку на аппарат и обескуражено уставилась на нас.

– Ну что? – хором спросили мы с сестрой.

– Он сам подошел к трубке! Ни черта мы его не убили! Хорошо, что я не растерялась и спросила про Анну!

Нашему разочарованию не было предела. Пули, видимо, не преодолели расстояние в триста метров и шмякнулись где-то на полпути между нашими балконами.

Мы в глубоком унынии поплелись в ванную, смывать с лица боевую раскраску. Остальной день провели в нехарактерной для нас тишине, играли сначала в шашки, потом – в подкидного дурака.



Развязка



Когда родители вернулись из гостей, они застали в квартире идиллическую картину: три девочки, высунув языки, вырезали из журнала «Веселые картинки» платьица и шапочки для бумажной девочки Тани.

Мама погладила нас по голове, назвала умницами. Потом принюхалась, закашлялась.

– Не душитесь всякой дрянью, – сказала. Мы заулыбались ей в ответ. Вечер обещал быть прекрасным и тихим.

– Это что такое? – Мамин голос раздался над нами как гром среди ясного неба. Мы обернулись. Она стояла на пороге детской и в удивлении изучала ровную маленькую дырку на дне мусорного ведра. Мама посмотрела на нас долгим колючим взглядом и протянула гильзы. – Что это такое, я вас спрашиваю, и откуда в мусоре стреляные гильзы?

Мы виновато переглянулись.

– Это не мы, – пискнула Каринка.

– А кто?! – Мамин голос не предвещал ничего хорошего.

– Ладно, это мы, – вздохнула я, – сначала мы хотели убить Мартына Сергеича, стреляли в него два раза с нашего балкона, но ты не волнуйся, он живой и невредимый, мы уже позвонили к нему домой, он сам подошел к трубке. А потом я еще выстрелила в мусорное ведро.





Мама какое-то время переводила взгляд с нас на гильзы и обратно. Наконец по выражению ее лица стало ясно, что до нее дошел весь ужас содеянного нами. И до нас, кстати, он тоже дошел. Мы взвизгнули и бросились врассыпную.

Наказывала мама нас весьма своеобразно – в процессе нашего бега. Она хватала улепетывающего ребенка за шиворот или предплечье, отрывала с пола, награждала на весу шлепком и отправляла дальше по траектории его бега. Если она огревала нас достаточно больно, то остальную часть спасительной дороги мы преодолевали с перекошенными от боли лицами, а если нет – тут главное было убедительно сыграть эту перекошенность на лице, чтобы у мамы не возникло желания повторить свой фирменный шлепок.

Когда бежать стало некуда, мы попытались юркнуть мимо мамы в коридор. Первой на штурм ринулась Каринка, но мама схватила ее за шиворот, дернула вверх, пребольно ударила несколько раз по попе и отправила дальше. Каринка взвизгнула и, не останавливаясь, шмыгнула за угол. Через секунду из-за угла показалось ее сморщенное от боли лицо.

Пока мама отвлеклась на сестру, я попыталась проскользнуть мимо. К одиннадцати годам я успела вымахать в такую каланчу, что меня сложно было оторвать за шиворот от пола. Улепетывала я как комар-долгоножка, ловко переставляя длинными тонкими ногами. Поэтому мне достаточно легко удалось нырнуть под мамину руку и прорваться в спасительный коридор. Но я недооценила силу ее гнева.

Увидев, что жертва уходит безнаказанной, мама запустила в нее первым, что попалось. А под руку ей попалось пластмассовое мусорное ведро. Выпущенное маминой меткой рукой, оно нарисовало косую бумерангову дугу и, настигнув меня уже за углом, красиво вписалось в мое левое ухо. Мир, благодаря брызнувшим из моих глаз искрам, засиял доселе невиданными красками. Ухо моментально запульсировало и увеличилось в размерах раза в три. Я взвыла.





Но убежать далеко мы позволить себе не могли, потому что в плену у мамы остался драгоценный трофей – Манюня. Поэтому мы с Каринкой выглядывали, потирая ушибленные места, из-за угла и горестно подвывали друг другу.

У Маньки надо лбом росла непокорная прядь волос, которую, чтобы кое-как пригладить и уложить в прическу, надо было обильно намочить водой и пришпилить заколкой. В минуты крайнего волнения эта прядь развевалась над Маней грозным ирокезом. Вот и сейчас боевой чубчик восстал над моей подругой, как большое соцветие зонтичного растения. Манька поскуливала и затравленно озиралась на нас.

И тут мама явила миру все коварство одной отдельно взятой взъерепененной женщины. Она не тронула Маню и пальцем. Она выговорила ровным, холодным голосом:

– А с тобой, Мария, разговаривать будет Ба!

Лучше бы мама мелко нашинковала Маню и скормила собакам! Лучше бы она выстрелила в нее из папиного ружья! Потому что разговаривать Ба не умела, Ба умела пройтись по телу так, что потом на реабилитационный период уходило дня два.

– Тетьнадь, – залилась горючими слезами Манюня, – не надо ничего рассказывать Ба, ты ударь меня по голове ведром, а лучше несколько раз ударь! Пожалуйстааааааааа!

Мы зарыдали в голос, мама обернулась на нас, потом посмотрела на Маню и разом упала лицом.

– Вы хоть понимаете, девочки, чем это могло закончиться? Вы хоть понимаете???



Эпилог



В тот же вечер папа отвез ружье своему неженатому коллеге, и они потом долго рыскали по его квартире в поисках укромного уголка.

Поздно ночью к нам заехал дядя Миша, и мама со слезами на глазах рассказала ему, что мы вытворили. Дядя Миша сначала молча выслушал маму, потом так же молча прошел в детскую спальню, поднял сонную Маньку с постели и отвесил ей могучий подзатыльник. Затем уложил ее обратно в постель и подоткнул со всех сторон одеяло.

– А потом знаете, что он сказал вашим родителям? – докладывала нам на следующее утро Манька. – Он им сказал – это правильно, что вы ничего не стали рассказывать Ба. Иначе мало никому бы не показалось. В том числе и вам. И мне.

Манька вздохнула и пригладила рукой складочки на юбке.

– Ба бы нас всех тогда побила, – взволнованно проговорила она и потрогала мое зудящее ухо: – Ого, еще горяченькое!




http://flibusta.is/b/421430/read#t8

завтрак аристократа

Любовь Черемошкина Цифровой ребёнок 10.11.2021

Все его «знания» – на внешнем носителе





Цифровой ребёнок
Фото: youssef morhaF / caricatura.ru

Прошло больше года со времени введения дистанционного обучения. Понятно, что переход на эту форму в какой-то мере был обусловлен объективными причинами, пандемией коронавируса, и тем не менее придётся признать, что в результате реальный мир битву за умы и сердца детей, увы, проиграл. Способности и потребности ребёнка, его сознание теперь формирует виртуальная реальность.

Обеднение чувственного опыта ребёнка, пребывающего в виртуальной среде по 6–8 часов ежедневно, минимизация контактов с реальной действительностью оказывают негативное воздействие на умственные процессы, приводя к искажению внутреннего плана действий и нарушению закономерностей развития высших психических функций. Отсутствие необходимости изучать свойства реальных предметов и явлений, потребление уже переработанной (оформленной, «упакованной») информации нарушают ориентацию в пространстве и времени, способность к продуктивному анализу и сравнению, тормозят развитие навыков выделять главное и второстепенное, устанавливать причинно-следственные связи и обосновывать выводы. Преобладание кратковременного запоминания поступающей информации в ущерб её смысловой обработке – одна из главных причин плохой усвояемости учебного материала и неумения его в необходимом объёме воспроизводить.

Страдают образное и вербально-логическое мышление, что не только выражается в неграмотной устной и письменной речи, но и в полном смысле слова лишает произвольности поведения. Виртуальная среда и виртуальное взаимодействие формируют не личность с широкими и глубокими взглядами на смысл жизни, а субъекта навязываемой активности, ибо смыслообразование и целеполагание подменяются чужими оценками текущих событий.

Агрессивное поведение апологетов «цифровой трансформации» образования изумляет. При отсутствии серьёзных психологических и психофизиологических исследований последствий электронного обучения рупором «цифровой трансформации» стали технари, управленцы и примкнувшие к ним педагоги с весьма сомнительным преподавательским и исследовательским багажом. И даже на научных конференциях, смысл которых, как известно, заключается в дискуссионном обсуждении актуальных проблем, открыто игнорируются мнения тех, кто высказывает сомнения в полезности и целесообразности такой трансформации.

Без исследований воздействия работающего компьютера на физическое здоровье ребёнка, влияния виртуальной среды на интеллект и способности, на потребности, сознание и самосознание ни о каком широкомасштабном внедрении цифрового обучения и речи не может быть. Сколько времени ребёнок без ущерба для здоровья может взаимодействовать с компьютером? Ориентировочно не более 1 часа в сутки. Но большинство не только школьников и студентов, но и детей дошкольного возраста пребывают в виртуальной среде большую часть суток.

Опросы студентов и их родителей, проведённые нами ещё более 10 лет назад, показали, что ухудшающееся зрение и последствия гиподинамии характерны для большинства погружённых в виртуальную реальность. По нашим данным, это более 90% активных пользователей. Кроме того, геймеры со стажем свыше 6 лет отличались и наличием проблем неврологического характера. Школьный возраст длится, как известно, дольше, поэтому вероятность вместе с аттестатом зрелости получить и пышный букет заболеваний растёт с каждым днём.

Цитирую «Памятку родителям» Роспотребнадзора: «Продолжительность непрерывного использования компьютера с жидкокристаллическим монитором на уроках составляет для учащихся 1–2-х классов не более 20 минут, для учащихся 3–4-х классов – не более 25 минут, для учащихся 5–6-х классов – не более 30 минут, для учащихся 7–11-х классов – 35 минут». Как указанные нормы соотносятся с разработками уроков РЭШ и МЭШ? Такого рода исследований найти не удалось.

Что же получается? С одной стороны, временныґе ограничения использования компьютера существуют со всей очевидностью, а с другой – столь же очевидна широкомасштабная цифровизация школьной и вузовской действительности. Не означает ли это, что отрицательное влияние электромагнитных излучений работающего компьютера и прочие последствия не исследуются или, того хуже, замалчиваются?

Природа одарила нас пятью органами чувств, но человек компьютерный задействует большей частью только зрение и частично слух. Особенно страдает осязательно-тактильная анализаторная система. Ребёнок, проводящий большую часть суток в интернете, лишён восприятия реальных предметов, и школьная действительность активно «помогает» такой осязательно-тактильной депривации. Сокращается количество лабораторных работ, а принцип наглядности при объяснении нового материала подменяется презентациями. Экскурсии на природу, практические занятия в оборудованном классе всё сложнее и сложнее организовывать и проводить.

Это характерно не только для старшей школы, но и для младших классов. Например, из программ начального обучения ушло чистописание. Я не только о корявом почерке, есть и более тревожные последствия – нарушение закономерностей формирования функциональной системы «рука–глаз–мозг». Ребёнок не получает сенсорных и смысловых эталонов грамотной письменной речи, а это, в свою очередь, накладывает отпечаток на мыслительные способности.

В конце прошлого учебного года отец восьмиклассницы поделился впечатлениями об уроках черчения: «Чертежи готовятся в обычной тетради (в клеточку), никаких обозначений и соблюдения размеров не требуют». Надо ли объяснять, что пространственные представления в наибольшей степени развиваются в процессе изготовления и чтения чертежей и происходить это должно в непосредственном взаимодействии с учителем. Обеднение чувственной сферы тормозит развитие образного мышления. Знаю по студентам, некоторым из них не хватает способностей представить квадрат и мысленно провести диагональ!

А что происходит с памятью? Дети уже привыкли к тому, что интернет всегда под рукой. Им кажется, что они всё помнят и во всём ориентируются, но знание о том, где и как можно получить информацию, не делает ребёнка умнее. Все его «знания» – на внешнем носителе. Но память нельзя уподоблять хранилищу информации, память – это основа сознания личности.

Примеры деформации сознания и самосознания детей разного возраста в последние годы мы наблюдаем с завидной регулярностью. Школа может эту тенденцию изменить, ибо как раз она организует деятельность, создаёт условия для целенаправленной общественно значимой активности ученика. Именно в социально-одобряемой деятельности формируется сознание ребёнка как гражданина, патриота, созидателя, деятеля, творца. Подчеркну: деятельности в реальном мире, в мире реальных предметов, реальных явлений и реальных учителей.


В ТЕМУ

Видеоиграм – нет!

В октябре образовательная платформа GeekBrains (компания, входящая в десятку лидеров российского рынка онлайн-образования) провела исследование влияния локдакуна на обучение школьников, а также узнала отношение родителей к видеоиграм и безопасности в интернете.

Судя по опросу, более половины россиян (61,3%) считают, что несовершеннолетних по аналогии с практикой Китая необходимо ограничивать во времени на видеоигры, при этом 81,7% опрошенных выступают за регламентацию правил поведения школьников в интернете. Абсолютное большинство (95,7%) считают, что основам безопасности в интернете должна обучать школа, а 75,3% полагают, что этот предмет необходимо сделать обязательным.

Дистанционное обучение, по мнению 51,6% родителей, на успехах ребёнка не сказалось, хотя у 33,3% школьников успеваемость всё-таки снизилась. Локдаун отрицательно повлиял на школьников из-за постоянного нахождения дома (45,8%), плохой подготовки к урокам (41,4%) и отсутствия офлайнового общения со сверстниками (39%).

Из плюсов дистанционного обучения родители отметили появившуюся у детей возможность заняться самообразованием (14%) и домашней работой (4%), увеличение свободного времени (8,2%) и экономию времени на дорогу (7,6%).

Согласитесь, не так уж много плюсов.



https://lgz.ru/article/-45-6808-10-11-2021/tsifrovoy-rebyenok/
завтрак аристократа

Дм.Шеваров Исполнилось 230 лет со дня рождения Сергея Тимофеевича Аксакова 10.11.2021

Эта церковь, что стоит в Москве на пересечении Нового Арбата и Поварской, столь мала, что кажется деревенской девочкой, заблудившейся в Москве.

Автор "Аленького цветочка" Сергей Тимофеевич Аксаков и детей своих растил как волшебные цветы, заботливо укрывая от всякого зла. Фото: Фотохроника ТАССАвтор "Аленького цветочка" Сергей Тимофеевич Аксаков и детей своих растил как волшебные цветы, заботливо укрывая от всякого зла. Фото: Фотохроника ТАСС
Автор "Аленького цветочка" Сергей Тимофеевич Аксаков и детей своих растил как волшебные цветы, заботливо укрывая от всякого зла. Фото: Фотохроника ТАСС



Здесь, в храме преподобного Симеона Столпника, 2 июня 1816 года обвенчались 25-летний сын оренбургского помещика коллежский секретарь Сергей Аксаков и 23-летняя дочь отставного суворовского генерал-майора Ольга Заплатина.

Москва только отстраивалась после войны 1812 года. Везде стоял веселый запах свежих стружек, смолы и пакли. Храм был заново освящен и побелен. Когда молодые Аксаковы вышли на церковное крыльцо, казалось, вся Москва им радуется.

В канун венчания жених писал невесте: "Как небесная гармония, открываются и теперь еще в ушах моих восхитительные звуки твоего голоса: "Я люблю тебя! Я счастлива!" Ах, эти слова будут для меня утешением в скорби, исцелением в болезнях и опорою в несчастиях, если Провидению угодно будет ниспослать их на меня..."

Аксаковы оставались на виду у всей Москвы на протяжении почти полувека. Жили они дружно, шумно и весело. В семье было четыре сына и семь дочерей.

Однажды 12-летний Костя создал из младших братьев дружину по образцу древнерусских, приказал именовать себя князем Вячкой и даже установил праздник этого Вячки 30 ноября. С тех пор мальчишки носились по дому и окрестностям с деревянными мечами и копьями, теряя на бегу картонные шлемы.

При таком-то числе детей - и ни малейшей попытки старших Аксаковых отправить кого-то из мальчишек в пансион, а девочек - в институт для благородных девиц. В других же дворянских семьях это было в порядке вещей. Неудивительно, что вскоре начиналась война отцов и детей, столь ярко запечатленная Тургеневым.

У Аксаковых же повзрослевшие дети не стеснялись привязанности к родителям и при всяком случае признавались, что чувствуют себя счастливыми только под крышей родительского дома.

Сергей Тимофеевич и Ольга Семеновна не изолировали детей от общения со сверстниками, но делали все для того, чтобы исключить саму возможность дурного влияния.

Когда Константин поступил в Московский университет, профессор Погодин предложил юноше проживать в пансионе при университете, на что тут же получил отповедь от Аксакова-старшего: "Странно, что мой старший сын в то время, когда должен поступить в друзья мне, будет жить не под одною кровлею со мною! Мы непременно, хотя и безотчетно, будем грустить о нем... Смешно, а правда. У вас набралось уже мальчиков много, наберется еще больше, могут попасться всякие (их пороков не разгадаешь с первого взгляда). Что, если мой сын примет от кого-нибудь из товарищей дурные впечатления или привычки? Чем я могу оправдать себя перед собою?.."

Сергей Тимофеевич в отличие от своих детей благоразумно сторонился политики, но в минуты критические, переломные всегда поддерживал детей и убеждений своих не скрывал. Достаточно перечитать главу о Михайле Куролесове в "Семейной хронике". Рассказ о похождениях этого криминального помещика ХVIII века, любимой присказкой которого было "Плутуй, воруй, да концы хорони...", и сегодня леденит кровь.

Самое страшное, что увидел ослепший к старости Сергей Тимофеевич в Куролесовых, - не их кровавые преступления, а то духовное разложение, которое они сеют. "Михайло Максимович, достигнув высшей степени разврата и лютости, ревностно занялся построением каменной церкви..."

Когда Константин и Иван, старшие сыновья Сергея Тимофеевича, своим умным, ярким и чистым словом, своей борьбой с коррупцией, уже тогда разъедавшей Россию, завоевали огромный авторитет, вся придворная элита ополчилась на братьев. И дело было даже не в философских взглядах Константина и общественной позиции Ивана, а в том, что сама семья Аксаковых стала нравственным укором, и вот этого им простить не могли.

Сергей Тимофеевич Аксаков умер в апреле 1859 года. Последними его словами были: "Зажгите свечи!.."

Вернемся на нынешний Новый Арбат, к церкви Симеона Столпника, где венчались Сергей Тимофеевич и Ольга Семеновна Аксаковы.

В 1964 году этот храм оказался в эпицентре строительства Нового Арбата. Аксаковскую Москву сносили, превращая в кирпичную крошку. Крушили и старые усадьбы, и купеческие особняки, и бывшие доходные дома.

В нескольких метрах от храма, закрытого еще в 1930-х годах, был вырыт котлован под строительство высотки. Казалось, что полуразрушенное строение, в котором уже трудно было узнать церковь, вот-вот спихнут бульдозером в яму. Но по неведомым причинам техника объезжала это место.

Начальство не могло понять, в чем дело. Из ведомства в ведомство летели приказы: снести немедленно!

К церкви подогнали экскаватор, но он не успел начать работу - в его ковш забрался архитектор-реставратор Леонид Антропов, друг и соратник легендарного защитника старой Москвы Петра Барановского. Пока Антропов держал оборону, сидя в ковше экскаватора, Барановский добыл приказ о постановке памятника на государственную охрану. Мало того! Было принято решение о срочной реставрации храма.

В 1968 году в стенах церкви расположилось общество охраны природы и проходили выставки птиц. В храме пели хвалу Господу и праведному Симеону канарейки, щеглы и попугайчики.

В 1991 году храм вернули верующим. А вскоре состоялось малое освящение храма.

Зажглись свечи!

Вечные строки

За престолы в мире

Пусть льют бранну кровь;

Я на тихой лире

Буду петь любовь.

Не любя на свете,

Лучше умереть.



https://rg.ru/2021/11/10/ispolnilos-230-let-so-dnia-rozhdeniia-sergeia-timofeevicha-aksakova.html

завтрак аристократа

Павел Селуков из сборника "Халулаец" - 20

Боксер



Егор, Коля и Вадим в Турцию полетели. Они все были друзьями детства, а потом все нечаянно женились, все нечаянно взяли ипотеки, все не специально родили детей и совершенно случайно превратились в работяг. Как вы понимаете, им казалось, что они сделали все это неслучайно. Им не очень нравилась их жизнь. То есть это такой общий дискурс работяг — ворчать на жизнь. Я не пишу «жизни», потому что какие тут жизни? Калька сплошная. Даже удивительно наблюдать такое в наш индивидуалистический век. Егор, Коля и Вадим были тридцатилетними отцами семейств. Егор работал автомехаником. Коля — формовщиком. Вадим копал могилы на кладбище.

Еще с ними полетел одноклассник Гена. Гена жил в браке, но без детей. Он подвизался на ниве журналистики, однако подвизался как-то вяло, потому что зарабатывал мало. Его содержала жена Ольга. Она уже год была архитектором в крупной айтишной компании. Иногда Гена произносил Ольгину зарплату шепотом перед сном. Он никак не мог поверить в это шестизначное число. У Егора, Коли и Вадима жены ходили по струночке. И они сами ходили по струночке. Их судьбы напоминали гитарный бой Цоя. То есть ни они сами, ни их жены и никто вокруг от ребят ничего нового не ожидали. Зато им было легко, потому что на фоне друг друга они не выделялись (собственно, как и песни Цоя).

Быть среднепролетарской семьей хоть и сомнительное, но удовольствие. Вот завод. Вот автосервис. Вот кладбище. Ехать никуда не надо. Вот лесок, где шашлычок на Первомай славно сварганить. Вот бар, где большой телевизор, по которому футбол можно посмотреть. Школа вот. Вот садик. Больница рядом. Стоматология. Даже торговый центр отгрохали. Раньше за шмотками в город приходилось наезжать, а теперь прямо на районе отоваривают. Мир, закольцованный как античная философия. Жизнь без душевных травм. Натурально — не с кем себя сравнивать, кругом люди схожего достатка, мировоззрения, судьбы. Одинаковые. Все как у людей — главная мантра среднепролетарской семьи. Среднепролетарская семья не хочет лучшего или просто хорошего, она хочет не хуже, — именно не хуже! — чем у соседей. Соседи хотят того же самого. Это ли не основа для крепкого гармоничного сообщества?

А Гена полез в эмпиреи. Ушел с завода и подался в журналистику, потому что ему поблазнились в себе некоторые писательские задатки. Пока он работал на заводе, жена училась на программиста. После трудоустройства ее карьера стремительно взлетела вверх. Генины писательские задатки так и остались задатками. Финансовое неравенство между супругами вылилось в зыбкое молчание. То есть на поверхности души Гена был современным мужчиной. Он спокойно относился к тому, что в их с Ольгой семейном дуэте солирует она. Однако в глубине он был патриархален, что если и не объяснялось его врожденными качествами, то средой произрастания уж точно.

Вскоре Гена понял, что деньги — это не просто эквивалент труда, но стихия, вроде земли, воды, воздуха и огня. Ольга управляла этой стихией, Гена ее не понимал. Плюс жена все чаще уходила на корпоративы и деловые свидания. В такие вечера муж сидел на кухне, пил кофе и ревновал. Причем это была не ревность к мужчине, а ревность к образу жизни. Иными словами, это была зависть. Однако ловить себя на зависти чуть более паршиво, чем ловить себя на ревности. Зависть — чувство однозначно постыдное. Ревность имеет коннотации. В таком смысле: а чего она ходит, чего ходит, а? Вообще, Гена немножко напоминал японца, потому что к стыду относился трепетно. То есть всячески старался его в себе не признавать через непризнавание зависти.

Пропасть между супругами ширилась. Тут надо сказать, что от финансовых перемен Ольга и сама испытывала головокружение. Гена был ее первым и единственным мужчиной, а тут такие окна возможностей. Возможностей не в смысле сексуальной подоплеки (Ольга была нравственна в классическом, то есть античувственном плане), а в смысле нового быта. Ну, если допустить, что для подавляющего большинства российских жен их мужья — это и есть быт. Конечно, она не рационализировала свое желание пожить с более подходящим ее новому статусу мужчиной, однако не всякое желание надо рационализировать, чтобы оно расположилось в судьбе. Брак Гены и Ольги не то чтобы накалялся, скорее он затухал, когда способность поболтать вечером на кухне полностью зависит от интеллектуальной изобретательности. Мы привыкли, что как-то особенно трудно переживается неуспех. Но оказалось, что успех переживается еще труднее.

В августе 2017 года Ольга объявила Гене, что улетает во Францию на неделю. Там пройдет айтишная конференция, которую она не может пропустить. «Как будто ты можешь пропустить Францию!» — сказал Гена. Через три дня ему позвонил Коля и позвал его в Турцию. Гена согласился мгновенно. Он хотел взглянуть на свой брак издалека, потому что он казался ему большим делом, а большое лучше видится на расстоянии. Ольга была не против: «Поезжай, развейся. Может быть, это придаст импульс твоему писательству?» Гена поморщился. Последний год он ежедневно терял уверенность в себе, а без такой уверенности не бывает хороших текстов. Потеря уверенности распространилась на все сферы его жизни. Даже в постели, где обычно он был напорист и изобретателен, Гена изрядно поскучнел. Раньше он мог овладеть женой на кухонном столе. Довести ее до оргазма языком. Постоянно сочинял ролевые игры. Доминировал. Надо сказать, Ольга с радостью подчинялась. Однако примерно полгода назад она вдруг полюбила позу всадницы. А потом вообще села ему на лицо, чтобы он ее полизал. А еще засунула ему пальчик в попу, когда они были в ванной. Все это не то чтобы смутило Гену с физиологической точки зрения, просто он почувствовал переход инициативы, которую не мог не оплакивать. Каждый вечер он искал в себе прежнюю уверенность и не находил. Это как опереться на поручень и промахнуться. Или подумать, что ступенька есть, а ее нет. Гена ощущал себя на палубе во время шторма, причем галера была рабовладельческой. Ольга, сама того не ведая, вглядывалась в горизонт, пытаясь отыскать алую точку.

Егор, Коля, Вадим и Гена выехали из Перми в Екатеринбург пятничным утром. Они вылетали в Мармарис из аэропорта «Кольцово», потому что так было дешевле. Ребята не только учились в одном классе, но и вместе занимались боксом в клубе «Локомотив» у знаменитого тренера по прозвищу Сатана. Гена не дрался уже десять лет. Он был достаточно образован, чтобы ему претило насилие. За школьными и боксерскими воспоминаниями пролетело четыре часа дороги.

— Ну, как ты?

— Да я...

— А ты...

— Я, знаешь...

— Журналист?

— Ну, как сказать...

— А Де ла Хойя? Де ла Хойю помнишь?

— Джонни Тапия.

— Гатти против Уорда...

— Могилы все?

— Они, проклятые.

— Триллер в Маниле...

— Это была смерть.

— Четырнадцать раундов, представляешь?

— Не представляю. Я и трех уже не представляю.

— Паркинсон.

— А ты бы подписался?

— Под чем?

— Выиграть бой в Маниле и заболеть Паркинсоном.

Гена задумался и кивнул:

— Да.

— Серьезно?

— Да. Это бессмертие, понимаешь?

На подъезде к Екатеринбургу друзья заехали в кафешку и взяли бутылку коньяка. Общие воспоминания настроили их на пронзительно-душевный лад, а пронзительно-душевный лад требует возлияний. Плюс они все были как бы в самоволке, как бы снова восемнадцатилетними, только сбежавшими не от родителей, а от жен. Егора, Колю и Вадима отпустили в Мармарис со скандалом, хотя их дети были уже взрослыми (семь, восемь и девять лет соответственно). Этот мальчишник они втроем лелеяли много лет. Пацанское братство, которое было разорвано узами брака, требовало вернуть должок. Иногда дух улиц мешал им спать по ночам. Эта поездка должна была окончательно упокоить их беспокойное прошлое.

В «Кольцово» ребята чуть не опоздали, потому что приехали раньше и решили посмотреть Екатеринбург, где попали в пробку. В самолет они зашли последними. При электронной регистрации друзья пожертвовали местами у иллюминаторов, чтобы сидеть всем вместе, пусть и посередине салона. В полете было хорошо. В полете их доверительность приобрела глубокий характер «одноразовых друзей». Вадим рассказал про простату. Егор заговорил о том, что жена сильно растолстела, а он не знает, как подвигнуть ее к физкультуре. Коля признался, что снова подсел на анашу, потому что тело не вывозит заводских нагрузок. Гена рассказал о карьерном взлете жены и потере уверенности.

Коля: Номер, конечно. Кайфуй просто и все. Это ж бабки.

Егор: Нашел в натуре проблему. Да если б моя меня содержала, я бы вот так улыбался. Вот так, смотри.

Егор широченно улыбнулся с придурковатым видом.

Вадим: Давай махнемся?

Гена: Что на что?

Вадим: Мой простатит на зарплату твоей жены.

Все заржали. Вдруг Егор посерьезнел.

Егор: Тебе надо вернуть уверенность в себе, а то жена от тебя уйдет. Или ты хочешь, чтобы она ушла?

Гена: Я не знаю.

Коля: Совсем плохой.

Гена: А вы прямо своих жен любите, да?

Пацаны переглянулись. Им было неловко. За всех ответил Вадим.

Вадим: Ты как маленький, Гена. Любите, не любите. Мы же не подростки. Что это вообще за категория?

Гена: Нормальная категория. Если нет любви, зачем это все надо?

Вадим: Если нет любви, надо разводиться? Так, что ли?

Гена: Это честно.

Вадим: Кому нужна такая честность?

Егор: Я каждые полгода буду разводиться тогда.

Коля: А я каждые три месяца.

Гена: Я о том и говорю. Стоит ли тогда жениться?

Вадим: Ты в натуре подросток. А дети? А хозяйство? А родной человек рядом?

Гена: Ну да. Наверное.

В Мармарис ребята прибыли в шесть часов вечера по местному времени. Выбравшись из аэропорта, они отыскали укромную лавку и переоделись, потому что уральский август выдался прохладным. По дороге в отель разговор свернул в русло оживления Гены. Пацаны рассуждали о том, как вернуть ему уверенность в себе.

Егор: Тебе нужно переспать с девушкой. Прямо дрянь какую-нибудь «царапнуть».

Коля: Напиться! Напиться как следует!

Вадим: Плавай. Мой тебе совет: плавай как сумасшедший. Физическая форма — она здорово с башкой согласуется.

Гена вздыхал по-вдовьи и покорно кивал. Рецепты казались ему неубедительными. Он представил первое, представил второе, представил третье, но ничего не почувствовал.

Может, это кризис среднего возраста? Бывает кризис среднего возраста в тридцать лет? Ухватившись за это психологическое клише, Гена не торопился его отпускать. С клише ему было не так одиноко, потому что кризисом среднего возраста страдает целая армия людей, а значит, с ним не происходит ничего из ряда вон выходящего. Он как все. Надо просто потерпеть. Не в жене дело. Пройдет. Как вы понимаете, эти рассуждения происходили на поверхности Гениной души, потому что в глубине он чувствовал себя потерянным. То есть не потерянным где-то, а как бы потерянным в самом себе. Будто вы жили и мнили себя свободными, даже мнили свободу своим основанием, а потом вдруг поняли, что несвободны, что нет никакого основания и теперь вообще не ясно, кто вы такой. Такие вещи очень неприятно про себя узнавать. Такое знание хочется куда-нибудь деть, куда-нибудь пропить, ну, или обозвать его кризисом среднего возраста.

В отель ребята заселились парами: Гена с Вадимом, Егор с Колей. Их номера находились через стенку, и друзья могли перестукиваться, вспоминая позабытую морзянку. Это показалось им забавным, потому что знание морзянки было одним из кирпичиков их общего прошлого. В каком-то смысле ребята шли в будущее спиной, потому что прошлое волновало их больше. Будущее казалось им (кроме Гены) настолько предсказуемым, что о нем было неинтересно думать.

Дальше потек обычный турецкий отдых. Днем — пляж, прогулки и экскурсии. Вечером — пиво и застольные беседы. Несколько раз пацаны пытались навязать Гене девушку. Гена был холоден. Он ковырялся в себе и внутренне разговаривал с Ольгой. Иногда он наговаривал ей кучу гадостей. Иногда просил прощения. Иногда пытался путано объяснить, что с ним происходит. Один раз друзья напились виски до беспамятства, но обошлось без инцидентов. Один раз Гена уплыл за буйки и с трудом доплыл до берега. Уверенность в себе не возвращалась. В минуты отчаянья Гена думал, что распадается не его брак, что распадается он. «И они обретали его. В виде распада материи». Дома работа отвлекала Гену от рефлексии. В Мармарисе он в ней растворился. К концу восьмидневного отдыха он почувствовал, что друзья стали им тяготиться. Пацаны этого не говорили. Они уважали Гену и за то, что он Гена, и за то, что он единственный из них выполнил норму кандидата в мастера спорта по боксу. Они часто вспоминали его гайвинский бой с Рябичевым. Это действительно были три красивых кандидатских раунда на встречных скоростях. Гена победил по очкам с минимальным перевесом.

Накануне отъезда друзья упаковали чемоданы и спустились в гостиничный бар. Взяли пиво. Тут в бар вошел парень:

— Бесплатный трансфер на улицу баров! Выезд через пять минут! Кто хочет развлечься?

Весь отдых пацаны игнорировали этот призыв. Гид казался им педиковатым и каким-то противным. Но то ли завтрашний отъезд сыграл роль спускового крючка, то ли всем хотелось как-то отвлечься от Гениной грусти... В общем, Вадим вскинул руку и заорал:

— Мы хотим развлечься! Мы хотим!

— Отлично, мои хорошие! Едем на улицу баров!

Гена поморщился:

— Пацаны, я, наверно, не поеду...

Уговаривать его никто не стал. Опорожнив стаканы, Егор, Коля и Вадим убежали в машину. А Гена зло заговорил с собой: «Ну вот что с тобой не так? Хватит уже хандрить! Езжай давай на улицу баров. Выпей и повеселись. Наплевать вообще на все. Сколько можно, в конце концов?! Или не ехать? Или спать пойти? Или тут еще посидеть? С другой стороны... Хотя...»

Пока он рассусоливал, пацаны уехали. Побродив вокруг отеля, Гена заприметил такси. До улицы баров можно было доехать за шесть долларов. Объяснившись с таксистом на ломаном английском, Гена сел на переднее сиденье и воткнул в уши наушники. Запел Боно. Боно разбавлял слащавый Мармарис ирландской брутальностью. В злом, взвинченном, маскулинном состоянии Гена приехал на улицу баров. Повсюду сновали пьяные парни, полуголые девушки и даже трансвеститы. Маленький турецкий Таиланд. Вначале Гена зашел в бар «СССР». Пропустил там стопку «Белуги». Пацанов в баре не было. Они отыскались в конце улицы. Разумеется, их понесло в самый крутой клуб Мармариса — «Арену». Гена нашел друзей за столиком в обществе трех девушек. То есть он их увидел, но подходить не стал. Надо, конечно, подойти. Чуть позже. Он подопьет тут, они — там, и больше никакой грусти и неловкости. Забыли и проехали.

Гена наблюдал за друзьями, попивая «Секс на пляже», когда к их столику подошли четверо. По виду дагестанцы. Один из них схватил девушку Вадима под локоть и вздернул на ноги. Вадим вскочил. Дагестанец толкнул его в грудь. Вадим толкнул в ответ. Егор и Коля подхватились. О чем-то переговорив с дагестанцами по-тихому, пацаны пошли с ними на улицу. Гена тихонько пошел следом. На улице дагестанцы повели пацанов за клуб. Полиция на фейс-контроле проводила их равнодушными взглядами. Гена завернул за угол. До него донесся разговор Вадима и старшего дагестанца:

— Ты бессмертный, что ли? Я тебя убью щас здесь, понял?

— Не бессмертный. Просто чё ты себя так ведешь?

— Ты черт, понял? Черт вонючий!

— Я не черт. Зачем ты просто себя так ведешь?

Гена стиснул зубы. За «черта» надо сразу бить, а Вадим сдрейфил. Прогнулся. И Коля с Егором голову повесили. Работяги. Дети. Семья. Даги здоровенные. Можно понять. Жгучий стыд и обида за друзей накрыли Гену с головой.

— Ты извиняйся передо мной, понял? Или давай один на один биться!

— Не хочу я с тобой драться...

Вадим давал заднюю уже со всей очевидностью. Господи, до чего же гнусно!

Гена вышел из тени и подошел к пацанам. По его венам неслась молодящая злость.

— Здорово, пацаны!

Друзья опешили. А потом стали прятать виноватые глаза. Дагестанцы подобрались. Гена был тяжеловесом и производил впечатление.

— Ты кто?

— А ты кто?

— Ты к нам подошел!

— А вы подошли к моим друзьям. Ты один на один хотел? Давай. Я готов.

Егор схватил Гену под руку и зашептал:

— Гена, это даги. Они звери. Ты чё творишь!

— Уйди нахуй от меня.

Гена достал телефон и отдал его Вадиму. Затем немного подумал и снял футболку. Дагестанец смотрел на него удивленно.

— Слушай, уважаемый... Мы с тобой не ссорились.

— Замнем, что ли?

— Давай замнем.

Гена протянул руку. Когда в его ладони оказалась ладонь дагестанца, он дернул его на себя и воткнул левый кулак в бороду. Дагестанец упал. Гена налетел на оставшуюся троицу. Очнулись Егор, Вадим и Коля. Расправа была короткой. Такого восторга Гена не испытывал десять лет. Как все-таки приятно делать то, что ты по-настоящему умеешь!

Когда друзья уходили, первый дагестанец все еще лежал без сознания. На следующий день пацаны улетели в Россию...

Гена зашел в квартиру и нашел Ольгу на кухне. Ее круглые бедра смотрели прямо на него. Приблизившись вплотную, он погладил округлости и впился поцелуем в губы. Ольга задохнулась. Гена излучал какой-то животный магнетизм. Он был загорелым. У нее ослабели колени. Муж рванул скатерть и стряхнул ее со стола вместе с чашкой. Положил Ольгу на стол. Задрал халатик, стащил трусики, потянул губами набухший клитор. Вошел.

— Ты... прости...

— За что...

— Я психовал из-за твоей зарплаты...

— Я знаю... А теперь...

— Теперь нет. На бокс вернусь.

— Да.

— Что да?

— Трахай.

— Трахать?

— Трахай!

— Вот так?

— Да... Пожалуйста.

В Гениной голове было пусто. Он весь ушел в ощущения, в движения, в мякоть момента. Ничто другое не имело значения. Даже деньги.




http://flibusta.is/b/585579/read#t39
завтрак аристократа

А.Шульгин Мушкетеры "Мурзилки" 1 октября 2021

Вспоминаем полузабытых художников, которые были кумирами советских детей в 1960-е годы


Мое советское детство было очень счастливым. Во-первых, живы родители. Во-вторых, деревья большие, а лето бесконечно. И в третьих, у меня есть журнал "Мурзилка".


А. Иткин. Портрет мушкетеров (Монин, Чижиков, Лосин, Перцов).
А. Иткин. Портрет мушкетеров (Монин, Чижиков, Лосин, Перцов).


Конечно, тогда мне было непонятно, что это целая культурная планета: под одной обложкой собирались лучшие писатели, поэты и, конечно, художники. И я даже представить не мог, что с последними спустя много-много лет познакомлюсь, а с кем-то даже подружусь...

"Мурзилку" любили все!


Они называли себя мушкетерами.

Взгляните на их картины и рисунки.

Творцы детской мечты: (слева направо) Е. Монин, Л. Токмаков, В. Чижиков, Н. Устинов, В. Перцов, В. Лосин.

Вениамин Лосин (1931-2012)

Родился 23 апреля 1931 года в Москве. Окончил среднюю художественную школу, затем Суриковский институт. Еще студентом начал работать оформителем книг. Его друг-мушкетер Николай Устинов (о нем ниже) писал: "В "Мурзилке" он делал разворотные картинки на темы революционных событий нашей истории. Каждая из них запомнилась, а вместе они составили как бы целую книгу. Тут и Разин, и Пугачев, и декабристы, и 9 января, и Зимний - много многофигурных, ярких, я бы сказал, по существу лубочных композиций..."

В. Лосин. Гуси-лебеди.

Еще один художник-мушкетер Виктор Чижиков, многие годы наблюдавший за Лосиным, отмечал его академический подход к истории: "Веня был знатоком очень многих вещей, но по деликатности никогда не лез со своими знаниями. Это он позволял себе только с близкими друзьями, да и то, когда мы работали в одном помещении..."

В. Лосин. Красноармейцы.

А сам Вениамин Николаевич судил себя жестко: "Моя первая книга, за которую не стыдно,- двадцать четвертая. Это рассказ С. Алексеева "Колокола" про Петра I".

Сказочники (слева направо сидят В. Лосин, Е. Монин, стоят В. Чижиков, В. Перцов). Фото: Виктор Ахломов

Владимир Перцов (1933-2017)

Он часто повторял: "Не рисовать - это трагедия". Так мог говорить только истинный художник. Наверняка его юные почитатели вспомнят и сегодня рисунки из серии "Страницы истории нашей Родины" - Куликовская битва, Иван Грозный, Александр Невский... "Я художник детской книги, - говорил Владимир Григорьевич. - Это живописец может себе позволить нравиться только себе или, может, еще тому, кто купит его картину. Моя работа должна была понравиться сотням тысяч, всем".

В. Перцов. Пересвет и Ослябя накануне сражения.

Его популярность в сравнении с друзьями-мушкетерами была тихой, неброской. И это уже от характера...

В. Перцов. Обложка книги "На поле Куликовом".

"На обложках книг, которые иллюстрировали друзья Перцова (и на моих тоже) красуются его шрифты. Он изобрел свой, легко узнаваемый шрифт и смело ввел его в широкое употребление", - вспоминал Виктор Чижиков, "отец" олимпийского Мишки. А Перцов не без иронии вторил: "Обычно деньги мне за это какие-то платили, но помянуть хотя бы в выходных сведениях забывали, и мои шрифты воспринимаются как написанные самим художником - ну что ж, я и старался их так писать..."

Сказочники (слева направо сидят В. Лосин, Е. Монин, стоят В. Чижиков, В. Перцов).

Евгений Монин (1931-2002)

Родился 20 июля 1931 года в Харькове. "Мама рассказывала, что все обои и стены были изрисованы мной. Причем изрисованы животными, которых я отродясь не видел - слонами, носорогами. Помню хорошо своего первого учителя. Это было в эвакуации, в Перми, я сидел и рисовал, когда ко мне подошел немолодой человек и предложил давать уроки. Он был профессиональным художником и взял меня, мальчишку, в свой круг. Счастливый билетик в моей жизни..."

Е. Монин. Русские озорные сказки.

Евгений Монин оформил более 200 книг. Его рисунки - легкие как дыхание. А за легкостью - годы поиска только своих фирменных приемов. "Он встречался с рыцарями и королями, любил беседовать с великанами и шутами, - вспоминал один из его друзей Лев Токмаков. - Но больше всего любил художник освобождать прекрасных принцесс, запертых в пещере ужасным огнедышащим драконом. Все драконы, вампиры, чародеи и прочая нечисть как огня боялись нашего художника: нрава он был веселого и умел так высмеять в своих рисунках какого-нибудь злодея, что все вокруг начинали безудержно хохотать над ним. А мы знаем, что любой, даже самый страшный людоед, если его обсмеют, немедленно теряет всю свою силу".

Е. Монин. Иллюстрация к сказке "Лиса и волк".

Надо ли говорить, как обожали такой взгляд на жизнь читатели "Мурзилки"!

А Евгений Григорьевич объяснял свою популярность просто: "Я, пожалуй, баловень судьбы. Причиной всему окружение, в которое я попал, мои добрые друзья..."

Л. Токмаков.

Лев Токмаков (1928 - 2010)

Он был старшим в их компании. Шкиперская борода, свитер - такой старый отставной капитан. Он и впрямь много "побороздил" в искусстве, по-хорошему упертый в вопросах стиля. Своеобразные формы, оригинальные герои - только его, токмаковское видение!

Л. Токмаков. Петушок.

Вспоминал: "Перед глазами встает брезгливое лицо педанта: "Бедные птички! Как вы их... Бедные детки! Они же не узнают, то бишь не познают действительности... Посмотрите за окно. Вот он какой, воробей-то"! А он видел действительность по-своему: "С уважением смотрите на рисующего ребенка. Может, именно в этот момент в нем полнее всего проявляется наследник неслыханной школы искусства, которая некогда существовала на земле".

Виктор Чижиков. Фото: из личного архива

Виктор Чижиков (1935 - 2020)

Не побоюсь назвать его одним из самых любимых детских художников за всю историю русской культуры. Он неповторим начиная со смешного автографа - чиж! Его рисунки не спутаешь ни с чьими больше - они неповторимы. А придуманный им олимпийский Миша навсегда вошел в историю нашей Родины.

В. Чижиков. Айболит.

Первым художественным редактором Чижикова был знаменитый Самуил Миронович Алянский, в 1918 году организовавший в Петрограде издательство "Алконост", друживший с Блоком. Заметили талант юноши и помогли Кукрыниксы, особенно М.В. Куприянов. Через чижиковскую жизнь проходили К.И. Чуковский, С.В. Михалков, В.С. Высоцкий, Э.Н. Успенский...

Одна из обложек "Мурзилки", нарисованная Виктором Чижиковым.

Но "Мурзилка" всегда стоял особняком. Вместе с братством художников-мушкетеров.

"Когда ребята делали книгу, я всегда рисовал в ней какую-то заставочку, иллюстрашку. Это имело для нас какое-то символическое значение", - вспоминал Виктор Александрович.

Он промчался по жизни, как метеор...

Николай Устинов с женой Юлией. Фото: из личного архива

Николай Устинов (1931)

Если бы спросили - назови самого доброго человека, которого тебе посчастливилось встретить в жизни, - я бы после мамы назвал Николая Александровича Устинова. Душевная доброта естественным образом перекочевала в каждый из его рисунков и иллюстраций. Он сумел (по словам немецкого издателя Герхарда Шрайбера) создать в своих акварелях "воздух и свет" - кто видел, тот поймет, о чем это. Вспоминая свой дебют в "Мурзилке", Устинов писал: "Первую работу - "Рассказ о первом поединке" Юрия Качаева - я довольно удачно сделал. В этом же, 1963, году мне заказали обложку. Володя Перцов сказал потом: "Ты не вошел в "Мурзилку", ты в нее ворвался!"

Н. Устинов. Обложка к книге "Черничное варенье".

А еще, по словам Виктора Чижикова, "Коля - большой мастер не только рисовать, его руки привыкли к столярной, плотницкой и другой работе. Гвоздь он вгоняет в толстую доску с одного удара".

Сейчас Николай Александрович, последний из живущих "мурзилкинских" мушкетеров, говорят, трудится над новой книгой...

Н. Устинов. Иллюстрация к стихотворению А. Блока.
ШТРИХ

Мурзилку в красном берете, шарфе и с фотоаппаратом, любимца миллионов советских детей, придумал в 1937 году художник Аминадав Каневский.

завтрак аристократа

Спасатель Александр Громов: «Каждый год в России бесследно пропадают четыре тысячи детей»

Алексей КОЛЕНСКИЙ, Вологодская область

23.09.2021

Спасатель Александр Громов: «Каждый год в России бесследно пропадают четыре тысячи детей»



Забота о будущем наших детей начинается с элементарных правил безопасности. «Культура» поговорила с руководителем вологодского поисково-спасательного отряда «ЮК-СПАС» Александром Громовым.

— Ваша работа началась с трагического события. Что подтолкнуло на поиски семилетней землячки, пропавшей десять лет назад?

— В интернете я прочел объявление об исчезновении и просьбу о помощи Юли Калиновой. Собрался, выехал к месту сбора, где уже были родители, родственники, сотрудники полиции. Вшестером, под руководством правоохранителей мы прочесывали окрестности, брошенные дома, береговые линии, еще не понимая, как нужно действовать. Вскоре стали подтягиваться новые силы — образовалась небольшая кучка ребят, сформировавших поисковый штаб, координирующий деятельность групп по картам местности.

— Розыск стартовал на третий день после исчезновения?

— Нет, обстоятельства требовали немедленного реагирования — ребенок вышел в ближайший продуктовый и пропал… Через неделю Юля была найдена мертвой. Однако ее поиск объединил полтора десятка добровольцев, круглосуточно работавших плечом к плечу. Похоронив девочку, мы собрались, подняли статистику пропаж, и нам стало не по себе… Решили создать организацию, помогающую правоохранительным органам в розысках детей и назвали ее «ЮК-Помощь Детям», неформально — «ЮК-СПАС».

— Земляки утверждают, что именно вы нашли убийцу Юли...

— Нет. На третий день поисков в органы поступило обращение матери ребенка из того же района, рассказавшего ей, что к ней приставал какой-то дядя. По описанию был сделан фоторобот и опознан недавно освободившийся педофил. Вскоре его арестовали. Оказалось, он позвал девочку посмотреть попугайчиков, которые якобы собиралась выпустить его мать…

— И все-таки почему именно вы откликнулись на призыв о помощи? Расскажите о себе...

— На тот момент мне было 24 года, у меня подрастал пятилетний ребенок… Окончил строительное профучилище, работал, потом — лесопромышленный техникум и вологодский университет по технической специальности. Сейчас работаю директором муниципального казенного учреждения «Муниципальная стража», занимающегося чрезвычайными ситуациями, профилактикой безопасности и правонарушений. Это аналог советской Гражданской обороны Вологодского района, нам всего полтора года. Признаться, давно искал профильную службу — до этого успел поработать в МЧС и пожарной службе, что способствовало приобретению нужных навыков спасения... Но поиски проходят не каждый день, и со временем мы расширили направления деятельности — стали помогать детям в трудных ситуациях, проводить концерты, акции. Сейчас нас тридцать человек, недавно открыли филиал в Тотьме, плюс еще 15 коллег, создаем третий отряд в Вологодском районе.

— Делитесь ли опытом с коллегами?

— Конечно. Часто участвуем в межрегиональных и всероссийских форумах, слетах, делимся ноу-хау в профессиональном чате.

— Число пропавших ребят растет?

— По российской статистике, у нас ежегодно пропадают около сорока тысяч детей, из них каждый десятый — бесследно. 25 мая мы чтим их память на всероссийских акциях: зажигаем свечи, выпускаем воздушные шары — напоминаем людям, как важно беречь малышей.

— Сколько исчезнувших детей становятся жертвами похищений?

— Трудно подсчитать, ведь тела многих находят спустя годы. В любом случае это небольшой процент.

— Скольких детей разыскал «ЮК-СПАС»?

— В 600 поисковых операциях мы нашли более четырехсот детей и взрослых, из них — около ста погибших.

— Каков самый распространенный сценарий исчезновения?

— В большинстве случаев речь о подростках 10-17 лет — бегунках из неблагополучных или приемных семей. Довольно часто их истории связаны с несчастными случаями на природе, интоксикацией, потерей ориентировки. Многих сбивают поезда, кто-то падает в колодцы или просто тонет, объедается таблетками...

— Какие находки вспоминаются чаще всего?

— Пятилетний мальчик, потерявшийся в Вытегре. Мы обнаружили его на пятые сутки — он провалился под лед, его вынесло течением на открытую воду. Два года назад с детской площадки ушла полуторагодовалая Василиса, ее разыскали волонтеры из местных жителей среди лесного массива на третьи сутки, живой.

— Отчего этой работой слабо занимается полиция?

— Она, конечно, занимается, но, во-первых, часто сказывается нехватка личного состава. Во-вторых их никто не учит искать людей в лесу и координировать отряды добровольных помощников. У нашей службы много нюансов — опросы населения, работа с больницами, моргами, анализ данных с уличных камер. Всему этому нужно постоянно учиться, а опыт приходит с годами, но процесс идет — сейчас всероссийская Ассоциация поиска пропавших объединяет более 70 отрядов со всех концов страны.

— Каков алгоритм поисков и функционал вашего уникального «СПАС-мобиля».

— Нам поступает заявка о пропаже — от полиции, любого официального органа или иного заявителя. Мы опрашиваем респондента по доскональной схеме, делаем ориентировку, запускаем ее в «Инстаграме» и «ВКонтакте», а затем начинаем действовать. Если речь о взрослом — не собираем много людей, а пытаемся рассчитать и исследовать вероятные маршруты. Если пропал ребенок — широко оповещаем, выезжаем на место, создаем штаб на базе «СПАС-мобиля», ориентируем и экипируем поисковые группы, прочесываем квадрат за квадратом. На поиски заблудившихся в лесу бабушек откликаются человек 20-30, розыск детей мобилизует более двухсот коллег. Мы ни в коем случае никого не подменяем, просто содействуем полиции. «СПАС-мобиль» представляет собой передвижной штаб, снаряженный спасательным оборудованием и летальными аппаратами.

— Что нужно сделать, чтобы люди реже терялись и быстрее находились, в масштабах страны?

— Родителям следует чаще прививать современным, не обладающим элементарными навыками поведения в лесу, детям элементарные правила ориентирования на местности и общения с незнакомцами. Чаще рассказывать о правилах безопасности, чтобы ребенок, невзирая на возраст, мог ориентироваться в любой просчитываемой ситуации, и — в меру сил — стараться всегда держать малышей на виду.

— Как вас изменила работа в «ЮК-СПАС»?

— Трудно объяснить, у меня такое ощущение, что из своих 35 лет я живу лишь последние десять, с 2011 года, в движении, развитии, образовании в режиме нон-стоп.



https://portal-kultura.ru/articles/country/335289-spasatel-aleksandr-gromov-kazhdyy-god-v-rossii-bessledno-propadayut-chetyre-tysyachi-detey/

завтрак аристократа

Павел Селуков из сборника "Халулаец" - 9

Квартирный вопрос



Героиновая осень. Денис лежал в кровати и смотрел в окно. Из окна он видел синюшное небо, перерезанное проводами. Шквалистый ветер мотылял их в стороны, и вороны, наверное, чувствовали себя неуютно, но улетать с проводов не торопились. Не торопился и Денис. Откинув одеяло, он передумал вставать и снова лег на подушку. Загорелое тело, увитое татуировками, резко выделялось на белой простыне. Денис думал. Вчера, когда он катал зарики в местном баре «Каламбур», сорока на хвосте принесла паршивую новость. Приятеля его младшей сестры — шестнадцатилетнего Бимбу — родители собираются сдать в детдом. Отец Бимбы, сорокалетний пересидок Стасян, держал семейство в ежовых рукавицах. Мать, женщина серая и затюканная, против детдома нисколько не возражала. Самого Бимбу никто не спрашивал. Собственно, никто не спрашивал и Дениса, однако желание вмешаться засело в нем занозой.

По «понятиям», влезать в чужую семью считалось недопустимым. Отец делал со своим выводком что хотел, за исключением сексуального насилия. Но по каким-то другим понятиям, Денисом пока плохо сформулированным, влезать в ситуацию надо было прямо сейчас. Бимба не отличался жесткостью и силой, чтобы нормально жить в детдоме. Просто нечестно, блин, его туда сдавать! В глубине души Денис даже готов был отдавать на содержание Бимбы ползарплаты и жить впроголодь. Правда, если он придет к Стасяну и попросит его оставить сына, тот стопудово не послушает. Ухмыльнется фиксами. Пальцами хрустнет. А потом спросит: «Ты кто такой?» А если Денис не извинится и не уйдет, а будет настаивать, Стасян достанет нож. И Денис достанет нож, потому что он не мясо, а крепкий двадцатилетний пацан. Только Стасян очень уж хорошо ножом владеет. Настряполякался в зоне. Он у него буквально пляшет между пальцев. Будто Стасян не финку вертит, а на пианино играет. Жутко и красиво.

Перевернувшись на бок, Денис почувствовал страх и стал с ним бороться. Он много лет занимался борьбой и поэтому решил не доставать нож, а прыгнуть Стасяну в ноги, переведя схватку в партер. Запретив себе представлять в картинках дальнейшее развитие событий, Денис вскочил с кровати и принял упор лежа. Отжавшись пятьдесят раз, он вышел из комнаты и повис на турнике. Подтянувшись пятнадцать раз, пацан почистил зубы и сполоснулся в душе. Завтракать Денис не стал. Он где-то слышал, что лучше получить ранение в пустой живот, чем в полный. Одевшись в джинсовый костюм, Денис вышел из подъезда. Снаружи накрапывал куцый дождик.

Дом Бимбы стоял по соседству. Короткий путь не позволял оттянуть столкновение, и поэтому Денис сел на лавку и закурил. Через минуту из подъезда вышел алкоголик Гусев. Много лет назад он побывал в Петербурге, и Петербург произвел на него впечатление.

— Видал, как в парадной намусорено? Наблевано даже!

Денис витал в мыслях и отреагировал не сразу.

— Чего?

— Наблевано, говорю. В парадной.

— Так ты и наблевал.

— Врешь! Я никогда не блюю. Я рачительный.

— В смысле?

— Берегу еду. Не разбрасываюсь ей где ни попади.

Гусев довольно хохотнул и пошел разболтанной походкой в пивной киоск.

Денис проводил его взглядом и вдруг подумал: «А если он последний, кого вижу в этой жизни?» На душе заскребли кошки. Можно ведь никуда не ходить. Пивка вон тоже взять. С пацанами на «пятаке» постоять. Насте позвонить. Просто у Бимбы судьба такая. Живут же люди в детдоме? И он, значит, как-нибудь устроится. Нахер мне этот Стасян сдался? Тележить с ним, возню всю эту затевать. Больше всех надо, что ли? А если он меня подрежет? Если инвалидом стану? Я кроме Перми и не видал ничего. Обидно будет говно из-под себя рукой выгребать. А Бимба-то чего видел? А если в детдом попадет, вообще ничего не увидит. И я в этом буду виноват. Или не буду?

Стоп. Давать заднюю, даже если без свидетелей — это стремно. Пошел этот Стасян нахер! Надо будет — завалю. Рассердившись на себя, Денис вскочил с лавки и пошел к Стасяну. Он не боялся зоны. Он провел там три года (год на малолетке и два на взросляке) и не сомневался, что сумеет выжить. Однако не боялся зоны и Стасян (три года на общем, пятерка на строгом и семь лет на особом режиме). Иными словами, взаимная готовность в случае чего перейти черту делала встречу совсем уж непредсказуемой. Денис это чувствовал. Конечно, он чувствовал смутно, неясно, не так точно, как сформулировал я. Но ведь когда страшное чувствуется неясно, оно кажется еще страшней.

Подъезд тридцать восьмого дома. Денис задрал голову и сосчитал до седьмого этажа. Окна Стасяна. А вот и сам Стасян. Курит на балконе. Отсвечивает синими звездами. Лифт не работал. Несколько раз щелкнув ножом, Денис убрал его в карман и двинул пешком. На седьмом этаже он закурил. Между перил была прилажена пепельница — банка из-под тушенки. Затушив окурок, пацан подошел к двери и вдавил кнопку звонка. Звонок не работал. Тут же высказался страх: «Это знак, пошли отсюда нахер!»

Денис сжал кулак и громко постучал в дверь три раза. Потом еще раз и еще. В общем коридоре послышались шаги. Лязгнул замок. На пороге материализовался Стасян.

— Здорово, Дензел.

— Здорово, Стасян. Разговор к тебе есть. Серьезный.

— Ну, раз серьезный, то заходи. Чифирнем.

Мужчины вошли в квартиру. Денис огляделся.

Рваный линолеум, рваные обои, засохшие пятна то ли портвейна, то ли вина. Разухабистый упадок.

— Раздевайся.

— Чего?

— Куртку снимай.

— Да мне не жарко.

— Снимай-снимай, не в пещере.

Денис снял джинсовку. Нож остался в ней.

— А Бимба дома?

— Не. Шляется где-то.

— А жена?

— На заводе. Ты с какой целью интересуешься?

— Щас объясняю. Пивну пару хапков и выскажусь.

— Годится.

На кухне Стасян снял с плиты чифирбак (маленькую кастрюлю) и разлил пахучее варево по кружкам. Отпив два глотка, Денис отставил кружку и поднял глаза на Стасяна. Пересидок закурил и вопросительно глянул на гостя. В середине стола, чуть ближе к Стасяну, лежал кухонный нож.

— Я зачем зашел-то... Мне сорока на хвосте принесла, что ты хочешь Бимбу в детдом отдать. Не надо этого делать. Ему два года всего тут пожить, а потом я его на завод затяну. Если ты его по деньгам не вывозишь, я могу четыре касика в месяц закидывать, на балабас. В детдоме жестко, Бимба не справится. Я отбывал с детдомовскими. Не надо его туда.

Пока Денис все это говорил, Стасян затушил сигарету, взял кухонный нож и стал подрезать им заусенцы. Денис же завел ноги под табуретку, а руки — под стол, чтобы в любой момент опрокинуть его на Стасяна.

— Помочь хочешь, значит... Нос суешь в мои дела. Ладно. Только четырех касиков не хватит.

— Сколько надо?

— Комнату.

— Какую комнату?

Тут из коридора донесся шум. Это Бимба вернулся с прогулки.

Стасян заулыбался и позвал сына:

— Бимба, иди сюда! За тебя тут мазу тянуть пришли.

На кухню вошел Бимба. Угловатый чернявый подросток в стареньком балахоне с «Нирваной».

— Привет, Дензел.

— Привет, Бимба.

Стасян усадил Бимбу за стол и, вкусно улыбаясь, спросил:

— Расскажи Дензелу про детдом. Он пришел тебя от него спасать.

— Зачем меня от него спасать? Это афера, Дензел.

— Какая афера?

— Смотри. Батя сдает меня в детдом на два года. А через два года, когда меня из детдома освобождают, государство дает мне комнату. Шестьсот косарей, прикинь? А жить я там не буду, разве что чуть-чуть. Батя с директором мосты навел. Там все ровно, короче.

Денис оглушенно переводил взгляд с Бимбы на Стасяна и обратно. Стасян рассмеялся и похлопал гостя по плечу:

— Не, ну ты духаристый пацан, конечно. Просто квартиры-то звиздец сколько стоят. А тут верный вариант. Бимба, кстати, сам весь этот замут предложил. Ко мне вчера Керогаз заходил. Тоже за детдом предъявлял. И Бизон заходил. И Коля Ворона. И даже Евген Кикбоксер заезжал.

— И чё? Объяснил ему?

— Ему попробуй не объясни. Чифирку подлить?

— Не... Я пойду.

И Денис пошел. Мимо хрущевок, бараков, облупившихся скамеек. А в голове все вертелось: «Что ж это за страна такая, где два года в детдоме — дешевая плата за комнату?» А потом там уже ничего не вертелось, а бултыхались пиво и водка. Они смыли с Дениса напряжение, и Бимбина ловкость перестала казаться ему такой уж чудовищной. Правда, когда к нему снова привязался алкаш Гусев, Денис сорвался и избил его в кровь.



Правильный выбор



В пятницу ко мне приехал Даниил. Мы дружим много лет, но ко мне в гости он приезжает редко. Обычно Даниил занимается пешим туризмом в Западной Европе. Или катается на доске по гавайским волнам. Или едет на верблюде сквозь пустыню Сахару. Или практикует медитацию в Тибете. Или совершает многотрудное восхождение на Эверест. Или смотрит гонку «Формулы-1» в княжестве Монако. Или помогает больным детям на Африканском континенте. Или строит дома для индейцев Амазонии. Но когда он этого всего не делает, Даниил приезжает ко мне, и мы пьем кофе на маленькой кухне и по очереди курим в форточку. В общем-то наши диалоги носят лекционный характер. Обычно Даниил рассказывает о своих путешествиях. О том, что он почувствовал, пережил, осознал в той или иной точке мира. Эти посиделки всегда заканчиваются одинаково: Даниил вдруг прощается, словно спохватившись, и тут же уходит. Я закрываю за ним дверь и возвращаюсь на кухню. Там витает запах Амазонии, гремит морской прибой, шуршат колеса «Макларен» и будто бы даже Фернандо Алонсо заходит на победный круг.

Я сажусь на стул и закуриваю. У меня есть жена, двухкомнатная квартира и двое детей. Я счастлив. Я нисколько не жалею, что двенадцать лет назад отказался идти на гоп-стоп, где Даниил словил сто пятьдесят тысяч баксов, благодаря которым и сумел раскрутиться. Здесь нечему завидовать. Я поступил правильно. Или нет?

На кухню входит жена. Еще утром она казалась мне самой красивой женщиной в мире, а сейчас я смотрю на нее другими глазами. Глазами, видевшими Джомолунгму. Она привычно ластится и спрашивает: «Ты меня любишь?» А я говорю: «Люблю, котик». Привкус фальши ложится на губы. Вбегают дети. Алена и Ярослав. Мои маленькие медвежата. Я глажу их волосы с чувством, за которым пытаюсь спрятать отстраненность. Это выходит плохо. Дети спрашивают: «Папа, что с тобой?» Их тревога передается жене. Я молчу. Я не хочу им врать, но и правды, что никакая не правда, а бред, тоже сказать не могу. Я не могу сказать: «Со мной ничего. А ничего намного хуже всего остального. Понимаете, дети... Я живу не своей жизнью. Однажды папе спилили клыки, и теперь он страшно мучается, потому что стал травоядным. А знаете, дети, кто спилил папе клыки? Их спилили вы и ваша мама. Эта квартира. Треклятая плазма. Скучная работа. Нет, не так. Я сам спилил себе клыки. Я перестал ими пользоваться, и они выпали. Это очень горько, когда ты сам спилил себе клыки. Человеческая психика так устроена, дети, что нам нужно обвинять в своих бедах других людей. А мне некого обвинять. Разве что выебистую суку Даниила».

Вместо слов я смотрю в окно, где фонари и темнота, которые мне нравятся. Я иду туда. Жена цепляется за мои руки, как жертва кораблекрушения. Дети начинают шмыгать носами и тихо просить: «Папа, не уходи». Но я одеваюсь и молча покидаю квартиру. Иду к «Агату», где даже в три часа ночи можно купить водку. Беру три бутылки, блок «Явы» и пару банок маринованных огурцов. Шагаю в бараки. Поднимаюсь на второй этаж. Вхожу в квартиру с вечно незапертой дверью. Тут пьют хроны, бомжи, бл*ди и синеботы. Завидев меня, они вскакивают с диванов и ликуют. Я выставляю угощение на стол и смотрю, как искренне и жадно они на него напускаются. Потом я закуриваю, опрокидываю стопку и рассказываю им про Эверест, пустыню Сахару и серфинг. Центровая Любка лезет мне в штаны. Я не против. Когда водка кончается, я снова иду в «Агат». Назад я уже не возвращаюсь. Одиноко пью на лавке. Иногда дерусь с местной шпаной. Иногда звоню Даниилу и говорю ему гадости. Обычно он рассказывает про бессонные ночи и кровавых мальчиков, но я ему не верю.

В этот раз я решил выпить на «пятаке». Через полчаса туда подтянулась кодла пацанов. Они громко хохотали, плевались во все стороны и травили анекдоты. Пацаны стояли у входа в «Агат», и когда я пошел за добавкой, наши дороги пересеклись.

— Дайте пройти.

— А ху-ху не хо-хо?

Завязалась драка. Меня сбили с ног. Запинали. Вдруг я услышал, как кто-то вжикнул ширинкой. Моча полилась рекой. Она попала за шиворот, в нос, глаза и уши. Я откатился в сторону. Вскочил на ноги. Побежал. Кодла пустилась следом. Я бежал со всех ног, как самый травоядный зверек на свете, и сумел оторваться.

Вернуться к семье я не смог и поэтому ушел в барак, где пил до воскресенья. В воскресенье утром я вернулся домой. А по дороге позвонил Даниилу и попросил его больше никогда ко мне не приезжать. А потом удалил его номер. Потому что свою травоядность надо принимать достойно. А жену я люблю. И детей люблю. И квартира у меня уютная. Пошла она к черту — эта Джомолунгма! И Гавайи. И дельта Амазонки. И пеший туризм в Западной Европе. И пустыня Сахара, где двугорбые верблюды и оазисы. И северное сияние в Лапландии. И Африка. И дайвинг в Красном море. И кругосветка под белым парусом с молодой итальянкой. И Сикстинская капелла. И вся остальная мифология, включая Фернандо Алонсо. Я сделал правильный выбор. Я сделал правильный выбор! Или нет?..




http://flibusta.is/b/585579/read#t17
завтрак аристократа

А.П.Краснящих Холдинг «Голдинг» 15.09.2021

19 сентября – 110 лет автору «Повелителя мух»






уильям голдинг, слава, война, кровь, дикари, людоеды, нобелевская премия От людоедства нас отделяет шаг. Теодор де Бри. Сцена каннибализма. 1592. Частная коллекция




В 1983 году Нобелевскую премию по литературе хотели дать Грэму Грину, но дали Голдингу – «за романы, которые с ясностью реалистического повествовательного искусства в сочетании с многообразием и универсальностью мифа помогают постигнуть условия существования человека в современном мире». Один из шведских королевских академиков – Артур Лундквист – остался при своем: Голдинг – явление чисто английское, и его произведения «не представляют существенного интереса». Другой, Ларс Июлленстен, возразил: «Романы и рассказы Голдинга – это не только угрюмые нравоучения и темные мифы о зле и предательских разрушительных силах, это еще и занимательные приключенческие истории, которые могут читаться ради удовольствия». «Нравоучения и мифы» – это в смысле «притчи». «Угрюмые и темные» – Голдинга миллион раз обвиняли в том, что он мизантроп, не верит в цивилизацию и прогресс, и, читая его романы, человека хочется убить, а не любить.

Как писатель Голдинг начал традиционно для прозаика – со сборника стихов, который опубликовал в 1934-м, за год до окончания университета. Когда стал известным, он постарался, чтобы о его ранних стихах никто не вспоминал. После Оксфорда Голдинг, работая в лондонском приюте для бездомных, неожиданно для себя начал писать пьесы. Сам их ставил в небольшом театрике. Успеха они не имели. В 1939-м он женился; в том же году они с женой оставят Лондон и навсегда переберутся под Солсбери, в графство Уилтшир – это самый юг Англии. Голдинг устроится в местную школу, будет учить детей английскому языку и философии, проработает 17 лет, до 1961-го. С перерывом на войну. В 1940 году он добровольцем записался в Королевский военно-морской флот и прослужил до конца войны. Командовал ракетоносцем, участвовал в высадке союзников в Нормандии. Демобилизовался в чине капитана третьего ранга, с орденом Британской империи.

После войны мир не стал таким же, как до нее. Война вообще поменяла все – и литературу. Сэлинджер, Целан, Голдинг показали, как можно писать после Освенцима – по-другому. «Я начал понимать, на что способны люди. Всякий, прошедший войну и не понявший, что люди творят зло подобно тому, как пчела производит мед, – или слеп, или не в своем уме». Об этом – его первый роман, «Повелитель мух», и все остальные романы, повести, эссе. «Повелителя мух» никто не хотел, его рукопись отвергло 20 издательств. Потом, когда в 1954 году роман все-таки вышел, Голдинг заставил к себе прислушаться. Через несколько лет «Повелитель мух» стал бестселлером, к началу 60-х был введен в программу колледжей и школ, в 1961-м Питер Брук снял по нему фильм, роман перевели на многие языки.

«Повелитель мух» открыл дорогу к издателю и другим романам Голдинга – «Наследникам» (1955), «Воришке Мартину» (1956), «Свободному падению» (1959). Ободренный литературным признанием, Голдинг наконец позволил себе распрощаться с ненавистной преподавательской деятельностью, чтобы заниматься только литературой, и шесть лет, до того, как замолчать навсегда, занимался ею: в 1964-м выходит лучший для кого-то его роман «Шпиль»; на следующий год – «Горячие врата», сборник публицистических и критических статей; в 1967-м – роман «Пирамида».

Их успех был таким, что самым честным для Голдинга было замолчать – как сделал за два года до этого Сэлинджер. Слишком много интервью, выступлений, встреч, впустую потраченных слов – модный писатель, завтра надо будет рекламировать мыло. Голдинг-затворник просто жил – на гонорары со всех новых изданий, проводил время с семьей, изучал древнегреческий язык и археологию, музицировал на фортепиано. Его уход из литературы был воспринят радостно, как сенсация. Его похоронили, везде говорили о «закате Голдинга», мировоззренческом кризисе, творческом тупике – что «усталый пророк из Солсбери» исписался, ему нечего больше сказать, его неверие в цивилизацию и человека поглотило его самого и литературу. В 1971-м Голдинг прервал молчание и выпустил сборник из трех повестей: «Бога Скорпиона», «Клонк-Клонка» и написанного еще в 1956-м «Чрезвычайного посла» – и потом замолчал окончательно.

В 1979-м, когда он вернулся в литературу с новыми романами, о нем уже позабыли. Вероятно, он этого и хотел – чтобы новый Голдинг был не вторым, а новым. Преследование славой, конечно, не закончилось, наоборот: «Зримая тьма» (1979) получила премию Джеймса Тейта Блэка – старейшую литературную награду Великобритании; «Ритуалы плавания» (1980) – Букера (соперником Голдинга был – с романом «Силы земные» – Энтони Бёрджесс, в самом знаменитом произведении которого – «Заводном апельсине» (1962) та же идея, что и в «Повелителе мух»: агрессия присуща человеку, он «так задуман», и ничего с этим не поделаешь, – и герои тоже подростки, ненамного старше голдинговских), а потом и Нобелевскую; в 1988-м Голдинг был возведен королевой в рыцари. Но за 12 лет молчания он научился относиться к славе как к чему-то отдельному от себя и литературы, может быть даже неживому. И писал много без оглядки на нее: сборник эссе «Движущаяся мишень» (1982), книга путевых очерков «Египетский дневник» (1985), романы «Бумажные людишки» (1984), «Тесное соседство» (1987), «Пожар внизу» (1989), оставшийся неоконченным и опубликованный в 1995-м «Двойной язык».

Даром что учитель, Голдинг никого не учит и не морализирует, а все, что надо, у него в подтексте. Хотя основная мысль везде одна: зло – в природе самого человека, к нему он идет разными путями. Точнее, со всех сторон сразу. Их пять, основных мотивов, сплетающихся по ходу повествования в клубок: театр и игра; жертва и палач; замкнутое пространство; пыль; тьма.

Игра и театр, маска – это совсем не весело, наоборот, страшно. Человек беззащитен перед собой, когда надевает маску: все, что есть в нем плохого, глубоко упрятанного, она вытягивает наружу – это разрешение себе стать другим, жестоким, агрессивным, возможно, настоящим – вне культуры, цивилизации, социальных конвенций. Когда ты в маске, можешь делать что угодно: убить, предать – это не будет нарушением законов, потому что их для тебя уже нет, одна только адская свобода.

Палач и жертва у Голдинга не меняются местами, все еще хуже. Надетая маска делает палачом или жертвой, чаще палачом. Нормально для Голдинга, когда палач и жертва – один человек, в маске и без. И когда они заняты друг другом, а весь мир вокруг ни при чем. Ему тоже достанется – обязательно, – но по касательной, он тут не главный, главный – человек, во всем своем величии мерзости и блистательной, восхитительной подлости. Нет, Голдинг им не любуется – не до любований, когда столько крови и боли, – он его анализирует. И для пущего анализа помещает в почти всегда враждебное к человеку замкнутое пространство. Пустая коробка пространства у Голдинга не пуста. В ней – тьма и полно пыли. Тьма разговаривает. В основном на языке страха: опасность – лучший собеседник; неизвестность – тоже. Возможности мира непознаваемы, глубин человеческой души не постичь – это тьма у Голдинга. От нее никуда не деться, подавлять ее бесполезно, выволакивать наружу, на свет, ее не надо – пожалуй, лишь при этих условиях есть шанс оставаться человеком. И то ненадолго, все равно тьма поднимется и накроет.

Но Голдинг знает, и мы знаем, что не все так просто, что тьма в человеке – это творческое начало. Она заставляет человека быть жестоким, убивать, но она же заставляет его писать романы или возводить шпиль над готическим собором – вообще что-то делать, преобразовывать мир. И все, что мы сейчас имеем: наука, культура, цивилизация, – создано ею. Вот и пыль, грязь в романах Голдинга говорят о том же – о человеке: из праха, пыли он создан и в прах обратится; для Голдинга, конечно, особо важна первая часть этой фразы: из пыли, что, поднимаема ветром, застилает свет, погружая все во тьму, создан не только сам человек, но и его душа.

Все, что дает Голдинг, есть уже в первом его романе. Замкнутое пространство – необитаемый остров, где, оказавшись, мальчики предоставлены самим себе, отрезаны от мира. Они могут наладить жизнь, построить цивилизацию, но они наладят только смерть: первым – в устроенном пожаре – погибает малыш с родимым пятном; затем первое убийство живого существа – свиньи; потом – человека, Саймона; потом камень Роджера убивает Хрюшу; дальше была бы очередь Ральфа, на которого устраивают всеобщую охоту и который спасается лишь благодаря высадившимся на остров военным (что не значит хеппи-энда).

Жертвы в романе все, палачей меньше, но если есть выбор, жертва становится палачом: просто так легче выжить. Изначально в палачах только Роджер и Джек, но вскоре ради предложенного Джеком куска мяса туда переходят все хористы, кроме Саймона, и даже близнецы Эрик и Сэм, которых берут в плен и заставляют участвовать в травле Ральфа. Что касается театра и игры, то сначала хористы играют в охотников, а охотничьи вылазки Джека остаются безуспешными – до тех пор, пока он не размалевывает лицо цветной глиной. Маска дикаря меняет личность, делает Джека настоящим дикарем, вычеркивает из цивилизации. Цивилизация – это труд; значит, игра – дикость, – у Голдинга все четко. Недаром Ральф жалуется на то, что все остальные играют, в то время как он строит шалаши. Игра все дальше уводит детей во тьму: страх перед выдуманным во время игры Зверем материализует его – теперь им есть кого бояться всерьез, а не понарошку, игра больше не игра.

Человека цивилизации от дикаря отличает у Голдинга не только труд – еще и чистота. С каждым днем на острове дети становятся грязнее, и это их мало заботит. Ральфа – да, угнетает, что он не может отмыться от грязи; Джека и остальных, решивших быть охотниками, – наоборот: размазанная по лицу грязь придает им сил и уверенности в своем праве убивать. Первое, что бросается в глаза офицеру с приставшего к острову военного корабля, – насколько грязны дети.

Рассматривая «Повелителя мух» как аллегорию, критики сошлись во мнении, что, пугая читателя, Голдинг все же имеет в виду нацизм, доведший немцев до морального скотства и превративший культурный народ в племя дикарей. Но мальчики на острове – англичане. В вышедшем за пять лет до «Повелителя» романе «1984», где тоже вроде о чужом – о советском тоталитаризме, место действия – Англия: ангсоц, английский социализм. Как и Оруэлл, Голдинг не верит, что выкованный в кодексе джентльмена британский характер выдержит испытание варварством, и боится, что после России, Италии, Германии очередь за Англией. Поэтому и говорит об Англии – тем самым как бы заклинает, отводит беду.

Притча притчей, а всегда хочется знать, что происходило на самом деле: факты, данные, конкретику. Например, как и почему мальчики оказались на острове, как долго там пробыли, сколько их было и какого они возраста. Указания на это в тексте есть, но их нужно поискать. Самолет, на котором летели несколько десятков мальчиков, был подбит, спикировал на остров и попытался приземлиться, но удобной для посадки площадки не оказалось, и самолет, прочесав брюхом по деревьям, рухнул в океан и затонул.

По всей видимости, воспитатель или тот, кто присматривал за детьми во время полета («человек с мегафоном»), начал эвакуацию детей, когда самолет пытался приземлиться в джунглях; должно быть, воспитатель выбрасывал детей из самолета на ходу (об этом говорит то, что изначально дети оказались рассеяны по острову и только клич Ральфа – звуки найденной им и Хрюшей морской раковины-рога – собрал всех на берегу; если бы самолету удалось приземлиться и высадить детей, а потом его уже «сволокло волнами» в океан, то и все эвакуированные дети очутились бы вместе). И воспитатель, и летчик погибли. Почему дети оказались на самолете: в романе есть четкое указание на ядерную войну (Хрюша спрашивает Ральфа: «Ты что – не слышал, чего летчик говорил? Про атомную бомбу? Все погибли») – и кстати, изначально было ее описание, но издательство «Фабер и Фабер», принявшее роман (тогда он назывался «Незнакомцы изнутри») к публикации, поставило автору условие выкинуть первые несколько страниц, где как раз и изображались ужасы ядерного взрыва и объяснялось, как дети попали на самолет.

Все дети – англичане. В «Повелителе мух» нет ни намека на причины ядерной войны и на то, когда она происходит: во время Второй мировой войны или имеется в виду не прошлое, а будущее. Ничего не говорится и о военном противнике Англии, сбросившем на нее атомную бомбу: фашистская Германия? Советский Союз? США?

Перед стершим Англию ядерным взрывом англичане успевают собрать и эвакуировать несколько десятков детей, Голдинг ничего не говорит, были ли на самолете девочки или девочек не эвакуировали, скорее всего он нарочно высадил на остров исключительно мальчиков, чтобы не отвлекаться по ходу и без того сложного повествования еще и на гендерную или, пуще, сексуальную проблематику. Самые старшие – все в школьной форме (или другой – как мальчики-певчие из церковного хора, одетые в длинные черные плащи), следовательно, их спешно забирали из школ и т.п., не дав времени переодеться дома и собраться.

Практически все дети, кроме хористов и близнецов Эрика и Сэма, незнакомы между собой: их забирали из разных школ, по-видимому, большого города. Куда везли эвакуированных детей? В Америку? В Индию? Ясно одно: самолет перелетал через океан и потерпел крушение на тропическом коралловом острове. Возраст детей тоже вычисляется весьма приблизительно – только Ральфа указан вполне определенно: «12 с лишним лет». Ральфа на общем собрании выбирают старшим, значит, хористам также не больше 12. Как и Хрюше. Близнецам Эрику и Сэму, возможно, чуть меньше – лет 10–11. Самым младшим – Джонни и Персивалю – 6 лет.

Нигде в романе не называется точное количество детей, а Ральф с Хрюшей как не удосужились пересчитать всех на первом собрании, так не сделали этого и потом. Четко указано количество певчих – восемь человек, включая их старшего – Джека Меридью. Исходя из того что хористы «в явственном меньшинстве», можно предположить, что общее количество мальчиков никак не меньше 25–30. Но возможно, и больше, до 40–50: малышей ведь никто не считал. Характерно, что первым упреком со стороны морского офицера, в финале романа высаживающегося на остров и встречающего Ральфа, было, что дети не знают, сколько их.

Никому из мальчиков также не пришло в голову вести счет проведенным на острове дням: то ли по детской безалаберности, то ли потому, что они постоянно ожидают, что их вот-вот спасут. В романе ни одной обмолвки по этому поводу. Но, судя по тому, как обносились и одичали дети, как их волосы отросли, можно допустить, что со дня авиакатастрофы до дня, когда на английском военном корабле увидели дым, поднимающийся над островом, и спасли оставшихся детей, прошло не менее трех-четырех месяцев.

Остров Повелителя мух необитаем: ни туземцев, ни пиратов, ни людоедов – ни одного врага, рай, – но как же человеку, даже маленькому, «невинному», без врага? – и вскоре мальчики находят врагов внутри своего коллектива, племени, стаи. Враг – это тот, кто несет цивилизацию. Зачем она дикарям? Дети быстро понимают, интуитивно ощущают, что выживет сильнейший, а сила не за тем, кто придерживается правил и закона – они сковывают, ослабляют волю, – а за тем, кто делает что захочет, прислушиваясь только к своему внутреннему голосу – инстинктам, из которых первый – инстинкт агрессии. Так на острове появляются дикари с боевой раскраской на лице – бывшие хористы под предводительством Джека, они же пираты, устраивающие набеги на «цивилизацию» и похищающие сначала горящие головешки из костра, потом Хрюшины очки, при помощи которых дети добывают огонь. Не приди вовремя военный корабль – на острове появились бы и людоеды.

Вместе с детьми на острове Повелителя мух появляется Зверь (в Откровении Иоанна Богослова два дьявольских зверя в конце человеческой истории выходят один из моря, другой из земли, первый считается Антихристом, второй – лжепророк) – придуманный в страхе детьми гигантский змей, который выползает по ночам, чтобы сожрать их. На собрании один из малышей (он и станет первой жертвой, сгорит в пожаре) – щупленький шестилетний мальчик с багровым родимым пятном в пол-лица рассказывает о «большущем» змее, которого он «видел» ночью. И хотя дети постарше принимаются доказывать ему, что никакого Зверя нет, что больших змеев на таких маленьких островах не бывает и это просто страшный сон, – все, Зверь уже появился, и теперь ни одна ночь не проходит без вскриков и стонов детей, которых мучают кошмары, а вскоре дети увидят его и днем: разлагающийся труп летчика, над которым ветер вздымает парашют.

Страх, тем более такой сильный, первобытный, – материален, вернее, всегда найдет себе форму для воплощения. А когда находит, то уже не только подчиняет себе всего человека, но и требует от него поклонения и жертвоприношений. Чтобы задобрить, хористы-охотники, убив животное, делятся со Зверем добычей – насаживают на кол свиную голову и пускаются в ритуальную пляску, где – все как у первобытных племен – имитируются сцены охоты. Вскоре доходит и до человеческой жертвы.

«Lord of the Flies» («Повелитель мух») – дословный перевод с древнееврейского «Вельзевул» (Веельзевул, Бааль звув) – имени сирийско-финикийского языческого божества. Ветхий Завет: «Охозия же упал чрез решетку с горницы своей, что в Самарии, и занемог. И послал послов, и сказал им: пойдите, спросите у Веельзевула, божества Аккаронского: выздоровею ли я от сей болезни? Тогда Ангел Господень сказал Илии Фесвитянину: встань, пойди навстречу посланным от царя Самарийского и скажи им: разве нет Бога в Израиле, что вы идете вопрошать Веельзевула, божество Аккаронское? За это так говорит Господь: с постели, на которую ты лег, не сойдешь с нее, но умрешь» (4-я Книга Царств, 1: 1–4). Новый Завет: «И дивился весь народ и говорил: не Сей ли Христос, Сын Давидов? Фарисеи же, услышавши сие, сказали: Он изгоняет бесов не иначе как силою Веельзевула, князя бесовского» (Евангелие от Матфея, 12: 23–24)». Происхождение имени Вельзевула связано с тем, что изначально ему молились как защитнику от мух – одной из самых больших напастей в жарком климате Востока. Позже, с утверждением единобожия и вытеснением мелких божеств в ранг демонов, Вельзевул стал восприниматься как бог не только мух, но и того, что их привлекает, – навоза, грязи, нечистот; а еще время спустя – не только грязи как таковой, но и духовной скверны, в том числе отступничества, идолопоклонства и т.п.

Повелитель мух в романе – это голова убитой охотниками Джека свиньи, насаженная на кол и действительно запахом крови и разложения притягивающая к себе рои насекомых. Но это еще и первобытный страх, живущий в душе любого, и одновременно – сколь цивилизован он ни был – древнейший зов крови к убийству, непреодолимый инстинкт хищника. Страх и ненависть; то, что древние греки называли одним словом «фобос». Голдинговские мальчики – те же мухи, слетающиеся на запах крови. Ощущение, что ты убил или можешь убить, пустить кровь живому существу, или как-то причастен к убийству, магнетизирует их настолько, что они ни на йоту не задумываются, что делают, что будет дальше, а когда в конце романа, встреченные морским офицером, вдруг осознáют, что с ними произошло, – расплачутся. Но до этого пока далеко.

Причащением Вельзевулу на полном фруктов тропическом острове будет кусок жареного мяса, который Джек с охотниками предложат каждому, кто согласится покинуть цивилизованную стоянку и перейти в их дикое – как они сами себя называют – «племя», на другую часть острова. Никто, даже Ральф с Хрюшей, не в силах преодолеть соблазн. Тонкая, почти невидимая грань между человеком цивилизованным и дикарем проходит, согласно Голдингу, именно здесь – по первой пролитой крови, неважно, чья она, человека или свиньи. Теперь никто уже не остановится.



https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-09-15/12_1095_golding.html