Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

завтрак аристократа

Екатерина Зайцева Шарлотка в стиле ренессанс 2016 г.

Чем потчевали гостей на балу в Зимнем дворце


Роскошный ужин на костюмированном балу в Большом (Николаевском) зале Зимнего дворца выламывался из "русского" стиля праздника. Да, одетый в боярские костюмы хор Дмитрия Александровича Агренева-Славянского ублажал гостей былинами про Добрыню Никитича. Однако под эти, сказали бы сейчас, ретромотивы подавались не ковши с медовухой и квасом, а мадера, шампанское и красное Шато Марго под изысканные французские угощения.


Афиша императорского бала. 1903 г. Фото: Родина
Афиша императорского бала. 1903 г. Фото: Родина

Современной хозяйке не составит большого труда приготовить тот знаменитый обед. Пусть ваши гости почувствуют себя участниками грандиозного бала и перенесутся ненадолго в ту далекую Россию...

МЕНЮ КОСТЮМИРОВАННОГО БАЛА 1903 ГОДА

Consomme fumet de truffes
Консоме с трюфелями

Ингредиенты: куриное мясо без кости - 200 г., корень кориандра - 1 шт., стебель лимонника - 1 шт., белый перец - 7 шт., соль по вкусу, лук-порей - 15 г., лук-шалот - 15 г., свежий чеснок - 4 г., вода - 300 г., морковь - 15 г., спаржа - 20 г., цукини - 20 г., цветная капуста - 15 г., брокколи - 15 г., свежие белые трюфели - 4 г., масло сливочное - 10 г., соль морская - 10 г., перец белый молотый по вкусу, укроп - 5 г., сахар - 10 г., уксус винный - 15 г.

Рецепт: Куриное мясо порезать небольшими кусочками и залить холодной водой. Добавить все остальные ингредиенты, кроме белого перца и соли, довести до кипения, затем уменьшить огонь и варить около 30 минут. Добавить соль, перец и потомить бульон еще 15 минут. Достать из бульона куриное мясо, процедить бульон через мелкое сито и довести до кипения.

Очищенную спаржу ошпарить кипяченой водой с добавлением небольшого количества соли и сахара. Охладить на льду. Морковь и цукини нарезать крупной соломкой и отварить до 70% готовности в воде с добавлением соли, сахара, перца и укропа. Цветную капусту и брокколи разобрать на соцветия и замочить на 10 минут в воде с небольшим количеством винного уксуса. После чего тщательно промыть проточной водой и ошпарить подсоленным кипятком. Охладить на льду. Все подготовленные овощи обжарить на сливочном масле с укропом в течение 2 минут.

В глубокую тарелку выложить 2-3 кусочка куриного мяса, обжаренные овощи и залить горячим бульоном. Перед подачей посыпать тонко нарезанными трюфелями сверху.


Pailles au parmesan - Galettes normande
Нормандские пирожки со стружкой пармезана

Ингредиенты: брокколи - 400 г., шампиньоны по-нормандски со сметаной и сидром для жарки - Bonduelle 1 банка, слоеное тесто - 500 г., филе куриное - 250 г., пармезан - 150 г., яйцо куриное - 2 шт., яичный белок - 1 шт., масло растительное - 2 ст. л., перец чили - 1 шт., кунжут - 1 ст. л., соль по вкусу.

Рецепт: Брокколи проварить в кипящей соленой воде 5 минут, остудить и нарезать небольшими кусочками. Грибы обжарить на сковороде. Посолить. Взбить яйца и смешать с измельченным перцем, предварительно удалить из него семечки. Куриное филе мелко нарезать и слегка посолить. Раскатать слоеное тесто в прямоугольник толщиной примерно 0,5 см. Разрезать края теста на полоски елочкой так, чтобы посередине осталась целая полоса 15 см. Выложить на целую полосу грибы в соусе. Сверху положить курицу и смазать ее яйцом с чили. Брокколи выложить на курицу и посыпать тертым сыром пармезан. Края теста заворачивать наверх, заплетая косичку из полосок. Готовый пирог смазать белком и посыпать кунжутом. Запекать в разогретой до 180 С духовке около 40 минут.


Salade Portugaise
Португальский салат

Ингредиенты: мидии - 150 г., креветки - 100 г., мясо краба / крабовые палочки - 100 г., половина головки китайского салата, сладкий болгарский перец - 1 шт., репчатый лук - 2 шт., половина банки черных оливок без косточек, яблочный уксус - 2 ст. л., растительное масло, перец, сахар и соль - по вкусу.

Рецепт: Нарезать мясо краба, добавить креветки, мидии и черные оливки. Китайский салат нашинковать, сладкий болгарский перец помыть, вычистить и нарезать соломкой, лук почистить и нарезать полукольцами.

Заправка: яблочный уксус, оливковое масло, соль, сахар, черный молотый перец. Заправкой залить салат. Дать промариноваться салату в течение часа и перед подачей на стол еще раз хорошо перемешать. Украсить салат листочками, сельдерея.


Poulardes de France a la printaniere
Французские пулярки* по-весеннему

Ингредиенты: курица непотрошеная для жарки - 2 шт., сырой окорок - 300 г., телятина - 125 г., сливочное масло - 250 г., 2 желтка, большая луковица - 1 шт., 2 зубчика чеснока, укроп - 50 г., мякиш белого хлеба - 100 г., молоко - 1 ст., морковь - 1 кг, маленькая репа - 600 г., лук-порей - 8 шт., гвоздика - 2 шт., картофель - 1,5 кг, зелень, соль, перец, бульон.

Рецепт: Пропустить через мясорубку сырой окорок, телятину, лук, чеснок, укроп, сердца двух кур, добавить желтки, раскрошить размоченный в молоке мякиш хлеба и все перемешать. Приготовленные тушки начинить фаршем, перевязать нитками и положить в кастрюлю, залить бульоном. Немного посолить, поставить на огонь. Через 20 минут положить в кастрюлю оставшиеся овощи, гвоздику и зелень. Варить на медленном огне в течение 1 часа 15 минут. Пулярку подать в глубоком блюде, сняв с нее нити и обложив овощами и вареным картофелем. Отдельно подать крупную соль, корнишоны и томатный соус.

* Пулярка - жирная, откормленная, кастрированная курица. В наших магазинах ее еще можно встретить как "курицу для жарки".

Михай Зичи. Парадный обед в Концертном зале Зимнего дворца по случаю визита в Санкт-Петербург германского императора Вильгельма. / Государственный Эрмитаж
Михай Зичи. Парадный обед в Концертном зале Зимнего дворца по случаю визита в Санкт-Петербург германского императора Вильгельма. Фото: Государственный Эрмитаж


Canetons de Rouen au foie gras
Утка по-руански с фуа-гра

Ингредиенты: утка - 1 шт., утиная печень (фуа-гра) - 100 г., сало - 150 г., масло сливочное - 50 г., мясной бульон - 1/4 ст., красное сухое вино - 1/4 ст., зелень - по вкусу.

Рецепт: Тушку утки промыть и начинить ее мелко порубленной печенью, салом, петрушкой, посыпать солью и перцем. Затем обвязать тушку бечевкой и жарить (сок лишний, его сливаем но не выбрасываем). Отдельно обжарить муку до золотистости, добавить растопленное сливочное масло, влить бульон, красное вино и сок от жарки утки. Соус уварить 5 минут на слабом огне и подать отдельно в соуснике.


Salade Ve nitienne et laitue
Венецианский салат с латуком

Ингредиенты: апельсин - 1 шт., изюм - 50 г., чеснок - 2 зубчика, оливковое масло, кедровые орехи - 50 г., болгарский перец - 1 шт., копченая куриная грудка - 200 г., грейпфрут, несколько листьев латука, соль и перец по вкусу.

Рецепт: Из апельсинов выжать сок. Положить в него промытый изюм, измельченный зубчик чеснока и оливковое масло. Хорошо перемешать. Кедровые орешки слегка обжарить на сухой сковороде. Сладкий перец и копченую курицу нарезать крупными кубиками. Грейпфрут очистить и нарезать дольками без кожицы. На блюдо выложить листья салата, сладкий перец, кусочки копченой курицы и дольки грейпфрута. Посыпать сверху обжаренными кедровыми орешками. Заправить салат апельсиновым соусом с изюмом, добавить соль и перец по вкусу. Можно украсить салат измельченной зеленью.


Charlotte frappe Renaissance
Охлажденная шарлотка в стиле Ренессанс

Ингредиенты: мука - 3/4 ст., яйцо - 4 шт., сахар - 3/4 ст., 3 брикета сливочного пломбира, свежая клубника - 1 кг., вода - 1/2 ст.

Рецепт: Отделить желтки от белков. Желтки растереть с сахаром, белки взбить в крутую пену. Муку соединить с желтками, добавить белки, аккуратно перемешать массу ложкой сверху вниз. Вымешенный бисквит выложить ровным слоем толщиной в палец на противень, смазанный сливочным маслом и обильно посыпанный мукой. Выпекать на слабом огне до готовности. Готовый бисквит остудить и горячим ножом разрезать на полоски шириной 1 см и длиной 7-8 см. Полоски выложить на противень без масла и подсушить в негорячей духовке, не подрумянивая.

Приготовить клубничный соус: растереть 1/2 кг ягод с 1 ст. сахара, добавить 1/2 ст. воды, хорошо перемешать и полить бисквитные сухарики. Часть бисквитов оставить без пропитки для украшения, часть соуса оставить в прохладном месте, чтобы полить десерт при подаче. Размять пломбир ложкой (1/3 одного брикета оставить для украшения десерта) и покрыть им дно и бока остуженной в холодильнике формы слоем в палец толщиной. Убрать на 1 час в морозилку. Выложить дно и стенки пломбирной основы пропитанными бисквитами, добавить оставшиеся 1/2 кг ягод, сверху украсить пломбиром и убрать в морозильник на сутки. Перед подачей обернуть форму горячим полотенцем, чтобы легче было извлечь шарлотку. Обложить десерт непропитанными бисквитами, полить клубничным соусом.

Сервировка императорского обеденного стола. / Родина
Сервировка императорского обеденного стола. Фото: Родина


https://rg.ru/2016/07/14/rodina-kuhnia.html

завтрак аристократа

Василий Михайлович Головнин (1776—1831) ЗАМЕЧАНИЯ О ЯПОНСКОМ ГОСУДАРСТВЕ И НАРОДЕ - 6

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2158172.html и далее в архиве

Василий Михайлович Головнин (1776—1831) — один из наиболее прославленных российских мореплавателей, прошедший путь от кадета Морского корпуса до вице-адмирала, директора департамента кораблестроения. Совершил кругосветные плавания на шлюпе «Диана» и на фрегате «Камчатка». Исследуя Курильские и Шантарские острова, был пленен японцами и провел в неволе два года, о чем впоследствии рассказал в «Записках флота капитана Головкина о приключениях его в плену у японцев», опубликованных в 1818 году и переведенных почти на все европейские и многие восточные языки



ЗАМЕЧАНИЯ О ЯПОНСКОМ ГОСУДАРСТВЕ И НАРОДЕ

7. Естественные произведения, промышленность и торговля

Хотя японские владения, по географической широте, занимают небольшое пространство в сравнении со многими другими государствами, но климат в оных весьма разнообразен; причиною сему местное положение сего государства, как то выше было сказано. От различия климатов и в естественных произведениях находится большая разность. Княжества Тцынгару, Намбу и остров Матсмай, с другими северными владениями, где земля бывает около пяти месяцев в году покрыта снегом, производят многие растения, свойственные холодным странам, а в южных областях Японии родятся плоды тропических климатов.

Не имев случая быть на главных островах, составляющих японские владения, я не могу говорить о их произведениях как самовидец; но опишу только то, что слышал от японцев, и о чем мог судить по содержанию и образу жизни их, и по привозимым вещам, которые удалось мне видеть на острове Матсмае.

Я уже выше упоминал о причинах, по коим читатель не имеет права ожидать от меня подробного описания Японскому государству; и того менее могу я удовлетворить любопытству натуралиста, который, может быть, пожелает, чтоб я описал ему каждую раковину, в Японии находимую; кроме того, что не было нам случая все там видеть, я не имел еще и нужных сведений, чтоб наблюдать природу глазами естествоиспытателя.

Читатель, конечно, не прогневается, если я не разделю кратких моих замечаний о произведениях Японии на классы или статьи, каким-нибудь ученым порядком, как то: по царствам природы и проч., а буду говорить об них по мере приносимой ими жителям пользы, начиная с самых необходимых.

Первейшие и наиболее полезные для народа произведения в Японии суть: сорочинское пшено, рыба, редька, соль, хлопчатая бумага, шелк, медь, железо, строевой лес, чай, табак, лошади и рогатый скот, пенька и дерево, называемое кадцы, золото и серебро, свинец, ртуть и сера. Не знаю, есть ли книга, в которой столь разнообразные предметы были бы помещены в одну статью и таким порядком, но сие меня не остановит. Сей порядок мне кажется основательным, ибо сорочинское пшено есть главный и, по привычке, необходимый хлеб для японцев; это то же, что у нас рожь, и еще более, потому что в России есть множество людей, которые не едят ржаного хлеба, а в Японии все питаются пшеном, от монарха до нищего; сверх того, солома сорочинского пшена доставляет на всю Японию обувь, шляпы, маты для подстилки в их комнатах, рогожи для мешков и прикрытия товаров, некоторый род писчей бумаги и множество других малозначащих, но в домашнем быту нужных вещей, как то: корзинки, веники и проч. Японцы из сорочинского пшена выгоняют еще род крепкой водки, или вина, и делают слабый напиток, саги называемый.

Рыба в Японии то же, что в Европе мясо, или, лучше сказать, гораздо более в употреблении, ибо мы едим мясо разного рода, да и рыбу также, а из японцев, напротив того, очень немногие употребляют мясо; рыбу же, кроме духовных, едят почти все. Притом рыба доставляет им и освещение в домах, ибо свечи употребляют только люди, имеющие достаток, а все прочие жгут рыбий жир, в великом количестве приготовляемый в северных владениях Японского государства.

Редька заменяет у них нашу капусту и употребляется разными образами в похлебках; сверх того, соленая редька японцам служит вместо соли ко всем кушаньям. Как она в сем случае употребляется, сказано в первой части. В Японии засеяны редькой целые поля; японцы так привыкли к редечному супу, что недостаток оного должен им быть крайне чувствителен.

Соль есть не токмо вещь нужная для ежедневного употребления, но в Японии она еще необходима для соления рыбы, ибо главные их рыбные промыслы лежат около берегов Курильских островов и на Сахалине, откуда каждое лето многие сотни кораблей развозят рыбу по всем приморским местам Японского государства, для сохранения коей есть только два способа: соление и сушение, но больших родов рыбы нельзя так высушить, чтобы в жарком климате она сохранилась.

Шелк и хлопчатая бумага в Японии, сверх обыкновенного их употребления, заменяют нашу овечью шерсть, лен, пеньку, пух, перья и меха, ибо вся японская одежда и спальное платье делаются из сих двух произведений. Сверх того, из бумажной же материи японцы делают дорожные плащи, чехлы на оружие и на другие вещи и табачные сумки, которые лакируют таким образом, что они совершенно походят на кожаные.

Медь и железо суть предметы столь же необходимые в Японии, как и в Европе, а сверх того же самого употребления, какое и у нас сим двум металлам делается, японцы обивают медью крыши зданий, которые хотят особенно сохранить, также в строении покрывают ею наружные пазы, чтобы хотя вода дождевая в них не попадала; еще делают из меди курительные трубки. Железа весьма большое количество употребляется на гвозди, ибо японские дома внутри и снаружи состоят из досок, прибитых железными гвоздями к столпам, поставленным вертикально и связанным перекосами; сверх того, всякий бездельный ящичек сколачивается у них гвоздями.

Об лесе уже и говорить нечего: в столь многолюдном государстве, какова Япония, и где частые и сильные землетрясения не дозволяют употреблять в строение ни камня, ни кирпича, строевой лес должен по необходимости стоять на счету первых народных потребностей.

Без чаю и табаку хотя, кажется, и легко бы можно было обойтись, но привычка и обычай столь же сильно иногда действуют, как и природа; для японца чай и табак, после пищи, дороже всего на свете: он вечно сидит с трубкою и запивает чаем. Они не курят беспрестанно, но почти чрез каждые пять минут накладывают маленькую свою трубку и, курнув раза три, отдыхают. Японцы даже ночью часто встают на несколько минут, чтоб покурить табаку и выпить 'чашку чаю, который притом им служит вместо нашего квасу, пива и воды для утоления жажды.

Рогатого скота японцы не употребляют в пищу: они имеют к нему отвращение, но держат небольшое количество оного, как и лошадей, для перевоза тяжестей. На хороших дорогах ездят они в повозках, а по гористым местам вьючат как лошадей, так и быков.

Из пеньки делают они самую грубую материю для рабочего платья и для парусов на их суда; но снасти и канаты вьют из коры дерева кадцы, не употребляя в них ни смолы, ни какого другого смолистого вещества, отчего веревки их хотя не могут ни в крепости, ни в прочности сравняться с пеньковыми, однако довольно хороши для их ограниченного и неподверженного большим бурям мореплавания; притом дешевизна материала не представляет трудности к частой перемене оных. Из сей же самой коры делают они иногда нитки, светильни, род некоторой дешевой материи, писчую бумагу и еще бумагу, которую употребляют вместо носовых платков.

Золото и серебро, в отношении к тому, что сии металлы служат к роскоши и блеску, конечно, не могут назваться потребностями жизни, но, судя по удобности и способам, которые они доставляют, в виде денег, для получения нужных вещей и для промена своих собственных продуктов и изделий, без сомнения, могут назваться одной из главных потребностей просвещенного народа, и в сем-то отношении я об них здесь упоминаю.

Свинец, олово и ртуть как вещества, нужные для вырабатывания золота и серебра и употребляемые в составе орудий, необходимых для каждого народа, почитающего дорого свою независимость, также могут быть поставлены в числе главных потребностей. По той же причине я помещаю в ту же главу и серу.

Сорочинское пшено в средних областях острова Нифо-на родится в великом изобилии, так что, несмотря на чрезвычайное многолюдство сего государства, японцы не имеют нужды в привозном, которое хотя они и получают из Китая, но не по нужде, а в предосторожность, дабы в случае неурожая китайское правительство не сделало какого затруднения в выпуске пшена, буде оное исключить из числа товаров, составляющих обыкновенную и постоянную торговлю между двумя государствами. Северные владения Японии, как то: княжества Намбуское и Тцынгарское — бедны сорочинским пшеном и большую часть всего пропитания должны получать из других областей, а на Матсмае, Сахалине и Курильских островах вовсе его не сеют, да и родиться оно там не может по причине холода. Правда, что на Матсмае, в долине подле Хакодаде, мы видели небольшую полосу земли под сорочинским пшеном, но оно было посеяно более для пробы, нежели для пользы, как то сказывали нам наши караульные. Из сорочинского пшена японцы варят род крутой каши и едят оную со всяким кушаньем вместо хлеба, делают из него муку, из коей приготовляют сладкие пирожки, пышки и разные закуски, похожие на наши конфекты. Сорочинское пшено не есть, однако, единственный хлеб японцев; они имеют еще: ячмень, которым кормят иногда лошадей и делают из него муку для пирожков и других потребностей; турецкую пшеницу, или маис, которую также в разных видах употребляют в пищу, а иногда просто целый колос поджаривают и едят зерна; разного рода бобы, до которых японцы большие охотники: они их едят иногда вареные без всякой приправы, а иногда с патокой или с соей; мелкие из них часто варятся в пшене очень густо и почитаются великим лакомством. Соя японская делается также из бобов; они квасят ее в бочках. Сказывают, что на приготовление лучшей сои потребно три года. Картофель сладкий и обыкновенный также родится в Японии, но недостаток земли не позволяет его сеять. В Японии сладкий картофель совсем особенного рода от того, который случалось мне видеть в других частях света, как то: в Португалии, на острове Мадере, в Бразилии и проч.: величиной он в самый большой наш картофель, только несколько продолговат; кожа на нем темно-красная; он бел, вкусом очень сладок и приятен; запах же имеет несколько похожий на розовый. Есть у них и горох, но как огородное растение, а не хлеб. В сем, так сказать, тесном и многолюдном государстве, какова Япония, и в таком климате, в каком сие государство находится, кроме сорочинского пшена никакой другой хлеб не может быть во всеобщем употреблении, ибо одно только сие пшено может родиться на малом пространстве в таком изобилии, чтоб продовольствовать столь великое народонаселение.

Не знаю, каких родов рыба водится около южных и средних берегов Японии и в реках сего государства, но при берегах Матсмая, Кунашира, Итурупа и Сахалина ловятся в превеликом изобилии почти все те же роды рыб, которые находятся и в Камчатке, и о коих я буду говорить при описании японских владений на Курильских островах. Нет в море такого животного, ни рыбы, ни раковины, кроме ядовитых, которых бы японцы не употребляли в пищу; киты, морские львы, всех родов тюлени, морские свиньи, коты и проч. доставляют, по их вкусу, приятное кушанье. И потому по всему пространству японских владений нет берега, где бы не было рыбных заведений, при коих великое множество народа беспрестанно занимается промыслами. Рыбу они ловят при берегах большими неводами, а в море удами. Китов японцы не отваживаются убивать на воде, как то делают европейцы, но ловят их в заводях и при берегах чрезвычайно толстыми сетями; впрочем, и мертвое морское животное, выкинутое волнами на берег, для них не отвратительно; даже люди лучшего состояния почитают такую мертвечину лакомым куском.

Японская редька и видом и вкусом очень различна от нашей: она тонка и чрезвычайно длинна, даже до двух аршин; вкусом не очень горька, но сладковата или несколько подходит к репе. В Японии целые поля ею засеяны. Большое количество сего растения солят, а прочее зарывают на зиму в землю и варят из него суп; даже редечная трава у них не пропадает; из нее также варят они похлебку, или солят ее и едят вместо салата, и делают еще другое употребление: свежие ее листья, подогрев на огне, чтоб пошел пар, кладут в картуз курительного табаку и оставляют в нем; от сего, сказывают, табак не сохнет и получает приятный запах и вкус; в первом я уверился опытом, но последнего не мог заметить, может быть, потому, что я не слишком большой охотник до табаку. Надобно упомянуть, что землю для редьки они удобряют человечьим калом; мы это сами видели в Матсмае, а японцы нам сказывали, что и для пшена некоторые из них такой же навоз употребляют.

На соль должен быть превеликий расход в Японии: о сем говорено было выше. Японцы нам сказывали, что у них есть соленые озера и горная соль, только в малом количестве, притом, будучи добываема внутри государства, не может она с удобностью быть развозима куда надобно и потому не много употребляется; вообще же все государство довольствуется морской солью, которую приготовлять много способствует чрезвычайная соленость воды в морях, близ тропиков лежащих, и жары, поднимающие всю влагу парами. Японцы для сего по берегам имеют большие бассейны, куда во время прилива впускают морскую воду и оставляют парам подниматься из нее, пока не останется в бассейне густая осадка, которую переварив, получают соль.

По описанию японцев, хлопчатая бумага должна быть у них того же рода, какую я видел в английских колониях Западной Индии, то есть та, которая растет на небольших деревцах, в рост человеческий; впрочем, есть у них она и других родов, изъяснения коих я порядочно понять не мог. Сие последнее растение должно родиться в Японии в чрезвычайном количестве: почти все жители одеты в бумажное платье. Делаемая из нее вата служит японцам вместо мехов; ватою же набивают они свои тюфяки и халаты, служащие им вместо одеял; из хлопчатой бумаги делают они один род писчей бумаги; она же употребляется и на светильни, которым должен быть большой расход, ибо японцы любят держать огонь во всю ночь и жгут рыбий жир, свечи же употребляют только люди достаточные. В присутствии чужих судов в их гаванях, или встречая чиновных своих особ,

японцы целый город обвешивают бумажной материей; словом сказать, ни в какой земле такого большого употребления не делается из хлопчатой бумаги, как в Японии, а потому нигде так и не стараются о разведении оной. Чтоб дать понятие о трудолюбии и деятельности сего редкого народа, стоит только сказать, что они привозят с Курильских островов внутрь Японии гнилых сельдей для удобрения земли под хлопчатую бумагу: сначала варят сельдей в больших чугунных котлах, потом кладут их в прессы и крепко жмут над теми же котлами, куда вытекает вся жидкость, а после того отделяют они из нее жир для употребления в лампадах; остов же рыбы кладут на рогожки и оставляют на солнце, пока она не перегниет и не высохнет, от сего она обращается почти в пыль и имеет цвет золы; после ссыпают все это в мешки, грузят на суда и отвозят куда должно. Землю около каждого деревца хлопчатой бумаги удобряют сим веществом, от которого она дает чрезвычайный плод.

Япония также и шелком чрезвычайно изобилует. Доказательства сему мы имели перед глазами: Матсмай считается у них в числе самых бедных городов, но мы видели множество всякого состояния людей, и более женщин, в шелковом платье, а особливо по праздникам, когда даже и простые солдаты наряжались в платье, сшитое из богатых шелковых материй. Если взять в рассуждение многолюдство Японского государства, то, конечно, должно быть у них большое изобилие в шелку, чтоб доставить одежду даже и тогда, когда бы одни только люди, имеющие хорошее состояние, носили шелк. Впрочем, японцам и немудрено было размножить сие произведение, для которого нужен лишь удобный климат и большое трудолюбие: им первый благоприятствует, а второе имеют они в высочайшей степени.

Меди в Японии чрезвычайно много. Японцы обивают ею кровли некоторых зданий, носовую часть своих судов, пазы или штыки; из меди делается почти вся поваренная их посуда, курительные трубки и множество других безделиц, как то: лопатки для очагов и проч. Когда мы не были еще переведены в дом и содержались в одном месте, похожем на тюрьму, то разумеется, что мебели наши соответствовали зданию, но очаг был обит красной медью, и лопатка была из того же металла; это показывает, что японцы им не слишком дорожат! Для одних чайников в таком многолюдстве должен быть чрезвычайный расход на медь, ибо все японцы, как то я прежде говорил, для утоления жажды пьют что-нибудь теплое: чай иль воду, а потому во всяком доме у них чайник беспрестанно стоит на огне, отчего, конечно, должны они скоро портиться. При сем надлежит заметить, что японская медная посуда весьма искусно выработана; мы часто дивились крепости чайников, которые мы там употребляли: по нескольку месяцев они с огня не сходили и не прогорали.

Известно, что голландцы в вывозе японской меди находили главную свою выгоду в торговле с сим государством, ибо в ней всегда есть знатная часть золота, которую японцы или не хотели, или не умели отделять; ныне же они не так уже поступают, но отдают голландцам почти одну чистую медь.

Что принадлежит до железа, то сего металла японцы имеют не весьма много в сравнении с медью, однако совсем не так мало, чтоб им был чувствителен недостаток оного, ибо для своих нужд они довольно его вырабатывают; если же правительство и выменивало железо у голландцев на медь, платя равным количеством или меняясь весом на вес, то это было не по необходимости, а потому, что железо лучше может заменить в некоторых поделках медь; имея же избыток в сей последней, японцы хотели услужить и себе, и голландцам. Они нам несколько раз говорили, что торговля голландская не приносит им никакой пользы; важнее всего в ней то, что они получают от голландцев некоторые лекарства, да еще политические новости из Европы, а прочее все вздор. Но если бы японцы не имели достаточного количества железа для нужных им вещей, без которых нельзя обойтись, то, конечно, не так бы думали о сей торговле.

Лес. Самая большая часть японских владений безлесна; чрезвычайное народонаселение сего государства требует, чтобы почти вся земля в нем была обработана, и потому одни лишь неприступные земледелию горы остались еще покрыты лесом. Княжество Намбу, лежащее в северо-восточной части острова Нифона, имея гористое положение, богато строевым лесом и снабжает оным всю Японию, получая взамен жизненные потребности, в коих имеет оно нужду. По горам островов Матсмая, Кунашира, Итурупа и Сахалина растет множество строевого лесу разных родов, которым японцы отчасти и пользуются; мы видали много больших прекрасных брусьев, приготовленных к отправлению. Но при всем том японцы очень мало еще берут лесу с вышеупомянутых островов; причиною этому трудность, с каковою сопряжено доставление оного к морскому берегу; а они еще не чувствуют необходимости преодолевать оную; когда же это воспоследует, то японцы скоро откроют себе доступ к таким горам, которые другим народам могли бы показаться совершенно неприступными; я не знаю, может ли быть что-либо невозможным для трудолюбия, деятельности и терпения сего народа. Японцы, желая знать русские наименования деревьям, приносили к нам куски и ветви разного рода дерев и спрашивали, как они называются по-русски. Пользуясь сим случаем, мы спрашивали у них, где сии деревья растут; таким образом мы узнали, что на их островах растет разного рода дуб, пальма, из которой японцы делают очень хорошие гребни, бамбук, кипарис, кедр, сосна, ель и несколько других дерев, коих названия нам неизвестны.

Я уже выше сказал, что привычка сделала чай необходимой жизненной потребностью для японцев, и упоминал, в каком он у них употреблении. В Японии растет зеленый и черный чай. Первый почитается лучшим, каков он действительно и есть. Японцы предпочитают его китайскому зеленому, хотя, по нашему вкусу, он не заслуживает сего преимущества. Что же касается до черного, то он очень дурен, и японцы пьют его запросто для утоления жажды, а зеленым лакомятся и угощают им на щегольство. Японские чиновники и сам губернатор нередко присылали нам в гостинец зеленого чаю; тогда обыкновенно переводчики и караульные наши с великим аппетитом пособляли нам опорожнять чайник. Чай родится по всем южным областям Японии, но лучший зеленый производит княжество Киото, в котором находится город Кио, столица духовного императора. В сей провинции взращивается чай с великим рачением, как для его двора, так и для двора светского императора.

Табак сделался также необходимым для японцев. Впервые сие растение к ним ввели и научили употреблять католические миссионеры. От них японцы узнали сие имя и по сие время называют оный табако или табаго. Удивительно, как употребление сего бесполезного зелья могло в столь короткое время распространиться по всему земному шару: вещь, которая не имеет ни вкуса, ни приятного запаха, не приносит никакой пользы здоровью, а только занимает людей праздных, сделалась всеобщей по всей Азии и в большей части Европы. Переводчик наш Теске, который был умнее почти всех знакомых нам японцев, сам очень любил курить табак, но часто говаривал, что кристос-поп (т.е. священник христианский) не столько сделал вреда японцам, посеяв своей верой между ними внутренние ссоры и войну, сколько введением табака, ибо то было дело временное и теперь совсем кончилось, но табак и по сие время, а вероятно, и в будущие века, будет отнимать множество земли и рук от полезных и необходимых для человека произведений, которые теперь дороги, а тогда были бы дешевы. Притом люди рабочие тогда не думали бы покинуть работу до конца оной, а теперь беспрестанно отдыхают, чтоб покурить табаку.

Я не знаю, сколько родов сего растения есть в природе и сколько из них японцы имеют, но видел у них табак, в разных видах приготовляемый, от самого приятнейшего и до самого отвратительного. Всякий табак вообще, хороший и дурной, они крошат очень мелко, как китайцы; в приготовлении лучшего сорта они мочат его напитком их сагою, о коем прежде еще было сказано, а приготовленный продают в бумажных картузах, около нашего фунта весом или немного более. Лучшим считают японцы тот табак, который приготовляется в провинции Сазма, потом в Нагасаки, в Синдае и проч., а самый худший — в Тцынгарском княжестве: он крепок, цвета черного, имеет вкус и запах отвратительный; табак же, приготовляемый в Сазме, хотя крепок, но приятного вкуса и запаха, а цветом светло-желтый; нагасакский табак очень слаб, вкусом и запахом лучше всех, цвет имеет светло-кофейный; синдайский табак также очень хорош: это тот, который нам давали курить. Японцы так хорошо умеют приготовлять табак, что я хотя никогда прежде не любил курить, даже и гаванские сигарки курил очень редко, будучи в Ямайке, но с удовольствием курил японский табак, и притом очень много. Нюхательного табаку японцы не употребляют. Но уже довольно о сем растении! Впрочем, в угождение господ курильщиков, я мог бы еще листа три исписать о табаке, ибо во время нашего заключения не было вещи, о которой бы мы имели случай так много говорить с японцами: ученые, при нас бывшие, переводчики и караульные — все курили его, и притом разный, по вкусу и состоянию каждого; учтивость заставляла их часто и нас потчевать своим табаком, сказав, какой он; а от сего начинался обыкновенно разговор о табаке, который иногда продолжался час и более; но чтоб расспрашивать о других важнейших вещах, нужно было сыскать случай, который не всегда представлялся; а притом о предметах, несколько значительных, не всякому из японцев говорить с нами хотелось.

Японские лошади и малы и слабы; ростом они не более наших крестьянских, только гораздо тоньше и складнее, а притом и видом бодрее, ибо японцы не холостят их, а всегда ездят на жеребцах. Климат позволяет им держать лошадей, как и рогатый скот, всегда на подножном корме; в дороге только или после трудной работы дают им немного ячменя; а в Матсмае и на Сахалине, где выпадает зимой много снега, принуждены они бывают запасать для них сено. Из множества японских лошадей, которых мы видели, не было ни одной серой (белой), а все они разных темных шерстей, более же карие; мы спрашивали японцев, есть ли на главном их острове белые лошади, и получили в ответ, что они попадаются очень редко. Впрочем, водятся у них и большого роста лошади, только немного. Японцы лошадей своих никогда не куют, ибо им не бывает нужды ездить по льду, а мостовых у них нет. Если же ездят они по горам во время дождей, когда на спусках и подъемах бывает скользко, то делаются у них деревянные низенькие колодки, величиной и фигурой подобные лошадиному копыту, или воловьему, если для рогатого скота; колодки сии вкладываются в весьма толстую кожу морского льва или другого животного и вбиваются в них сквозь кожу железные гвозди с большими островатыми шляпками, которые служат вместо подковы, когда кожу сию подвяжут под ногу лошади вплоть к копыту. Рогатый скот также очень мелок в Японии да и худ, ибо японцы, не употребляя ни мяса, ни молока, не стараются об откармливании оного.

Пенька родится в северных областях Японии, и на Мат-смае мы видели коноплю. Я уже выше говорил, на что японцы ее употребляют. Дерево кадцы в большом изобилии у них растет и доставляет превеликую пользу жителям; японцы изъясняли нам, что такое есть сие дерево, но невозможно было понять их изъяснения таким образом, чтоб сделать оному достаточное описание.

Золота и серебра в Японии добывается много. У японцев есть весьма богатые рудники в разных частях государства, многие из них правительство не дозволяет разрабатывать, дабы металлы сии не упали в своем достоинстве. Кроме денег, японцы делают большое употребление как из золота, так и серебра: храмы японские украшены сими металлами; вельможи их носят сабли с золотыми или серебряными эфесами и в такой же оправе; делаются из них курительные трубки для богатых людей; разные лакированные вещи, как то: столовая посуда, ящички, сундуки, ширмы и прочее, украшены бывают золотом и серебром; многие богатые материи делаются наподобие золотой или серебряной парчи; а в столицах, сказывают, есть много публичных зданий с позлащенными кровлями; в домах же княжеских и людей знатных множество находится украшений из сих металлов, да и женский пол, по большей части, украшается золотыми или серебряными вещами.

Олово, свинец, ртуть и сера также есть в Японии, и сказывают, в довольном количестве для надобностей жителей. У них не только пули, но и ядра пушечные льются из свинца, потому что войны двести лет уже не было; а если бы они пожили по-европейски, то скоро бросили бы эту роскошь. Что принадлежит до серы, то у них есть целый покрытый ею остров, над которым, от горячих ключей, беспрестанно стоит густой пар. Остров сей японцы включают в число семи чудес их государства, о коих они нам сказывали.


http://elcocheingles.com/Memories/Texts/Golovnin/Golovnin.htm

завтрак аристократа

Гелия Делеринс Они сошлись 28.09.2020

Что общего у тунца с баклажаном







О чудной парочке — баклажане и соусе, с которым вкусно все

Консервы еще не сказали свое последнее слово. Это я о том, что надвигается осень и все наши прекрасные летние, яркие блюда начнут постепенно оставлять место не менее прекрасным, но все же зимним. А главное, таким, на которые мы не захотим тратить время. Летом готовить — развлечение и удовольствие, гриль — игрушка для взрослых мальчиков. Зимой — обязанность, суповая кастрюля пусть будет свидетелем.

И вот здесь возникает последний отблеск того летнего ничегонеделания, far niente. Из обычной коробки тунца можно сделать итальянское блюдо, легкое и совершенно летнее по цвету и настроению.

Берем тунец из банки, обычный, в собственном соку. Можно и в масле, хотя я его обычно сливаю. Конечно, если у вас есть кусок хорошего свежего тунца, то забудьте про консервы, обжарьте рыбу в масле, пока не станет розовой. А баночный тунец хорошенько разомните вилкой и добавьте желтки, лимонный сок, горчицу и каперсы. Каперсы во всем этом списке — самый твердый ингредиент. Если они маленькие, как бусинки, то их можно сначала размять отдельно в ступке, а если большие, как оливы, то не поленитесь и пропустите их через миксер, прежде чем добавлять ко всему остальному.

Еще сюда полагается пара анчоусов. Если это слишком экзотический для вас продукт, замените его кусочком селедки. Я пробовала разные замены, можно и копченую рыбу, и соленую кильку, и печень трески. Оттенки получатся разные, но все интересные. На Сицилии вместо анчоуса в соус идет сардина в масле, так что вполне можете попробовать шпротину.

А когда все соедините, то отправляйте смесь в блендер и начинайте взбивать, понемножку подливая растительное масло. Масло лучше использовать с нейтральным вкусом. Оливковое захочет, как в обычном майонезе, дирижировать этим оркестром. Вы ведь уже по ингредиентам поняли, что готовите классический майонез, только с рыбой и каперсами? Это он и есть. Но вы оставьте оливковое масло в директорской ложе, пусть смотрит из зала. А возьмите самое обычное подсолнечное, потому что звезда сегодня на сцене — не масло, а тунец. Постепенно смесь превратится в гладкую блестящую массу невероятного розоватого цвета. Поставьте рыбный майонез в холодильник, он там «подсоберется», как школьник в кабинете директора.

По классическому рецепту тонато требуется потом положить на вителло, то есть на кусочки телятины, причем очень тонко нарезанные. Нарезать телятину тонко, как карпаччо, в домашних условиях довольно сложно, у поваров есть для нарезки профессиональный инструмент вроде электрической пилы. Кроме того, телятину варят в прекрасном, насыщенном ароматами кореньев и трав бульоне. Поэтому я довольно долго использовала для этого курицу, с ней все же легче. Пока однажды в гостях не попробовала любимый соус с баклажаном.

И теперь куры могут свободно разгуливать при моем появлении на птичьем дворе, не опасаясь за собственную жизнь. А я нашла еще один, сто первый способ приготовить любимый овощ, предыдущие сто рецептов из баклажана я готовлю регулярно. Я его люблю во всех видах, от маринованного до запеченного целиком. Такой, как запекал мой отец, первобытным способом, положив баклажан на рассекатель газовой конфорки и поворачивая его за хвостик. С точки зрения эксперимента, к которому отец был склонен и по характеру, и по роду профессии, это было интересно. Рассекатель вполне сносно изображал гриль в условиях крошечной советской («хрущевской») кухни. Но зато сама кухня и в первую очередь плита покрывались черными, масляными кусочками обгоревшей баклажаньей кожи. Именно этого угольного оттенка отец и добивался, объясняя, что в печеном баклажане должен чувствоваться привкус дыма. А что кухня наполнялась тем же дымом, так это ерунда.

С той поры я запомнила, что если баклажан стоит такой жертвы, как отмывание плиты, то это наверняка продукт, достойный пристального внимания и любви. Так и оказалось. Он из тех ингредиентов, которые умеют и выступить в главной роли, и встроиться в массовку, добавив колорита.

Смысл тонкой нарезки телятины, подаваемой под тунцовым соусом, в том, что соус пропитывает мясо. Но баклажану не требуется тонкости. Он обладает природной способностью впитывать в себя хоть масло, хоть воду, хоть даже сахар. В Италии существует десерт из баклажанов, пропитанных сахарным сиропом, есть и во Франции такое варенье. И я уже не говорю про всем известную легенду о возникновении соуса имам баялды, когда баклажан выпил все масло, принесенное в приданое молодой женой. В случае тонато — пусть впитывает, сколько хочет, да и печься баклажан будет сам по себе. Просто нарежьте его кружочками толщиной в один сантиметр, смажьте хорошенько маслом, на этот раз можно и оливковым, посолите, поперчите и положите в духовку на 180 градусов до готовности. Только не засушите. Солить, держать на салфетке и ждать, пока вытечет жидкость, я бы в этом случае не стала. Считается еще, что баклажан во время всех этих процедур отдает какую-то горечь.

Мне никогда еще не попадался горький баклажан, кроме как в средневековых источниках, когда его звали «яблоком зла». Черный овощ, привезенный с Востока, внушал подозрение.

Долгое время, пока его не распробовали европейцы, блюда из баклажанов ели только евреи и арабы.

С тонато баклажан сошелся так, как будто они всегда существовали вместе. Да так и есть — вителло тонато подают в Италии как холодную закуску, а баклажан никогда не бывает далеко от антипасти. Майонез у вас холодный, а баклажаны можете подавать и комнатной температуры, и теплыми. Тогда возникнет еще и эффект «тепло-холодно», в кухне всегда очень приветствуемый, а в погоде нет. Но что поделаешь, если мы движемся к межсезонью так же верно, как Земля ходит вокруг Солнца. Хорошо, что у нас есть банка консервов из тунца.



https://www.kommersant.ru/doc/4482551

завтрак аристократа

Татьяна Толстая Золотой век 1992 г.

Всем русским известна знаменитая ленинская фраза: «Каждая кухарка должна уметь управлять государством». Интересно, что он, ни разу в жизни не сваривший себе крутого яйца, мог знать о кухарках?..
А между тем в России была женщина, чьему умению управлять своим маленьким государством Ленин мог бы позавидовать.

…В 1861 году молодая русская провинциальная домохозяйка Елена Молоховец, умевшая вкусно готовить, опубликовала сборник из 1500 кулинарных рецептов. Казалось бы — подумаешь, событие! Прежде всего, это была далеко не первая и, уж конечно, не последняя кулинарная книга в России. А кроме того, 1861 год — год освобождения крестьян от более чем трехсотлетней крепостной зависимости, эпоха бурных преобразований русского общества, либеральных реформ и надежд. В это время как раз набирало силу движение за освобождение женщин от традиционной домашней зависимости, и тысячи молодых девушек рвались из своих патриархальных домов на свободу, мечтая об университетской скамье, а не о поварешке. Но именно этой книге, вышедшей в самый, казалось бы, неподходящий момент, почему-то было суждено мгновенно приобрести неслыханную популярность и пережить десятилетия. Разрастаясь и усложняясь, книга выдержала десятки изданий, дожила, вместе со своим автором, до революции 1917 года, разошлась в 250 000 копиях, и последние издания содержат уже около 4500 рецептов, не считая сведений и советов по постройке дома, устройству кухни, распорядку дня, науки ведения хозяйства и приема гостей, а также планирования обедов постных и скоромных, ежедневных и праздничных, для слуг и для хозяев, с приблизительной сметой расходов для всех случаев. (Одних только скоромных обедов — 600 вариантов!) После же революции, когда, по естественным причинам, кулинария переместилась из области прикладных искусств в науку теоретическую, а рецепты и советы Молоховец приобрели метафизические черты, имя ее стало почти нарицательным для обозначения той сказочной вакханалии обжорства, что бушует на этих пожелтевших страницах.

В тех русских семьях, где сохранились экземпляры этой старинной книги, по ней сейчас не готовят, разве что изредка и самое простое. И не только потому, что продуктов таких в России больше нет, или они дороги, или же приходится сражаться со старинными мерами веса и объема или неопределенностью обозначений, вроде «очень жаркая печь» и т.д. Сам стиль жизни, воспринимаемый Молоховец как нечто само собой разумеющееся, давно и безнадежно канул в прошлое, изменились приоритеты, темп жизни ускорился, и, при всей любви русских к вкусному и обильному столу, при всем гостеприимстве и умении соорудить из небогатого ассортимента кулинарные чудеса, никто уже не воспринимает накрытый стол как венец творения, и поглощение деликатесов перестало быть тем самодостаточным процессом, каким оно предстает из этого фолианта. Книгу Молоховец раскрывают, чтобы всласть посмеяться, чтобы со священным ужасом и трепетом погрузиться в это навсегда отошедшее время пищевых титанов, маньяков с луженым кишечником длиной с пожарный шланг, с желудками слоновьих размеров, с пастью античной Харибды, заглатывавшей целые корабли вместе с гребцами за один присест. Где оно, то чудовище, что, встав на рассвете, два с половиной часа жарит жаркое из серны, чтобы поспело к завтраку, а не то, опрокинув рюмку водки с утра, садится поглощать суп из пива со сметаной (в середине завтрака употребляются рейнвейнские вина, в конце — пунш; можно наоборот) только для того, чтобы к обеду, едва передохнув, снова выпить водки или вина (с закуской: маринованная рыба, копченый заяц, фаршированный гусь или груши в меду, 90 вариантов на выбор) и приналечь на суп с шампанским и пирожками (шампанское вливается в суп!), после чего последует еще одно обильное жаркое, а затем тяжелое, насыщенное сахаром и жиром, сладкое; а там уж недалеко и до вечернего чая с пятью видами хлеба, телятиной, ветчиной, говядиной, рябчиками, индейкой, языком, зайцем, четырьмя сортами сыра… Это не считая булочек, печенья разных сортов, «баб», варенья, апельсинов, яблок, груш, мандаринов, фиников, слив, винограда; но мало того: «к чаю» надо подать ром, коньяк, красное вино, вишневый сироп, шербет, сливки, сахар, лимон. Масло простое и масло лимонное, пармезанное, из рябчиков, с жареной печенкой, с миндалем, грецкими орехами, фисташками. С зеленым сыром. С натертой солониной. (Молоховец замечает, что все это «может заменить и ужин». Может, значит, и не заменять? Тут, кстати, вспоминаешь, что подзаголовок книги: «Средство к уменьшению расходов в домашнем хозяйстве».) Этот вечерний чай в духе Гаргантюа, по расчетам Молоховец, хорош для дружеской беседы, не продолжающейся далеко заполночь; с утра, стало быть, начинай все сначала: поросенок, баранья грудинка, пироги, паштеты, фаршированные угри. Если же вам случилось быть вегетарианцем, то ваша прожорливость, по представлению автора, возрастает: ведь ни «жареная телячья головка и ножки», ни изжаренный на вертеле кабан — увы!— не составят вашего завтрака. Стало быть, есть надо чаще и понемногу, а именно: утренний чай (а также сливки, сливочное масло, яйца), потом завтрак (основное блюдо плюс чай-кофе с «бабами», печеньем, булками), потом обед из ЧЕТЫРЕХ блюд, причем два последних — сладкие (кстати, русский обед — в середине дня, около 3 часов пополудни), через два часа после обеда — опять еда (ведь вы уже проголодались, правда?) и вечером — чай, схожий с описанным выше, но вегетарианский.

Молоховец специально оговаривает, что предлагаемые ею рецепты и советы рассчитаны на семью с обыкновенным аппетитом, среднего достатка, умеренных расходов. Но скромнейший, обыкновеннейший обед «четвертого разряда» мыслится ею как пир из четырех блюд. (Декабрь, обед №11: Суп валахский с пирожками, Лососина холодная, Жаркое глухарь с салатом, Молочный заварной крем с карамельным сиропом.) Роскошные же званые обеды состоят из 11 перемен или даже более, ибо в этих случаях подается два супа, а бесконечные мелкие пирожки или сыры после десерта вообще не идут в счет, а перечислены, как нечто само собой разумеющееся, петитом. В этих торжественных случаях перемена вин, водок и ликеров совершается семь раз… и современный русский читатель, листая в ужасе 1000-страничный фолиант, начинает догадываться, почему ранние, юмористические рассказы Чехова иногда кончаются словами: «Тут его хватил апоплексический удар, и он умер».
И Чехов, и Гоголь, и Щедрин, и бесчисленные мемуаристы немало места на своих страницах уделяют описанию самозабвенного поглощения еды, процессу, буквально переходящему в оргию, занятию почти сексуальному. Сдержанность русской литературы в описании эротики, плотской любви с лихвой компенсируется многостраничными безудержными поэмами о желудочных радостях.

«…»Горка» уже уставлена, и такое на ней богатство, всего и не перечесть: глаза разбегаются смотреть. И всякие колбасы, и сыры разные, и паюсная и зернистая икра, сардины, кильки, копченые рыбы всякие, и семга красная, и лососинка розовая, и белорыбица, и королевские жирные селедки в узеньких разноцветных «лодочках», посыпанные лучком зеленым, с пучком петрушечьей зелени во рту; и сиг аршинный, сливочно-розоватый, с коричневыми полосками, с отблесками жирка, и хрящи разварные головизны, мягкие, будто кисель янтарный, и всякое заливное, с лимончиками-морковками, в золотистом ледку застывшее; и груда горячих пунцовых раков, и кулебяки, скоромные и постные,— сегодня день постный, пятница,— и всякий, для аппетиту, маринадец; и румяные расстегайчики с вязигой, и слоеные пирожки горячие, и свежие паровые огурчики, и шинкованная капуста, сине-красная, и почки в мадере, на угольках-конфорках, и всякие-то грибки в сметане,— соленые грузди-рыжики…— всего и не перепробовать…» Так описывает писатель Иван Шмелев (родился в 1873 г.) именинный обед своего детства. Это — еда для домашних, а вот и для гостей: «…на постном отделении стола, (…) во всю залу раздвинули столы официанты,— подавали восемь отменных перемен: бульон на живом ерше, со стерляжьими расстегаями, стерлядь паровую — «владычную», крокеточки рыбные с икрой зернистой, уху налимью, три кулебяки «на четыре угла»,— и со свежими белыми грибами, и с вязигой в икре судачьей,— и из лососи «тельное», и волован-огратэ, с рисовым соусом и с икорным впёком; и заливное из осетрины, и воздушные котлетки из белужины высшего отбора, с подливкой из грибков с каперсами-оливками, под лимончиком; и паровые сиги с гарниром из рачьих шеек; и ореховый торт, и миндальный крем, облитый духовитым ромом, и ананасный ма-се-дуван какой-то, в вишнях и золотистых персиках. (…) И скоромникам тоже богато подавали. Кулебяки, крокеточки, пирожки; два горячих — суп с потрохом гусиным и рассольник; рябчики заливные, отборная ветчина «Арсентьича», Сундучного ряда, слава на всю Москву, в зеленом ростовском горошке-молочке; жареный гусь под яблоками, с шинкованной капустой красной, с румяным пустотелым картофельцем — «пушкинским», курячьи, «пожарские» — котлеты на косточках в ажуре; ананасная, «курьевская», каша, в сливочных пеночках и орехово-фруктовой сдобе, пломбир в шампанском…» И так страница за страницей, ведь это только начало обеда, переходящего в ужин, описывать который здесь просто нет места. Читая это, поневоле поверишь в «экономность» Молоховец и в обычность ее домашнего хозяйства.

Домохозяйка Молоховец (вернее, кухарка под присмотром хозяйки) готовит, на современный вкус, не только много и без перерыва, но и чрезвычайно питательно, чтобы не сказать худшего: например, чтобы приготовить «бабу», род сладкой булки, нужно взять 90 желтков и взбивать их, не останавливаясь, два часа подряд. Яйца, сливки, масло, сметана щедро льются не только в тесто или соусы, но и в супы: в куриный суп на шестерых — стакан сливок, в мясной бульон — стакан сметаны. Пену и жир с супа Молоховец снимает, но «для тех, кто любит пожирней», предлагается прокипятить снятый жир и снова влить его в суп. Соли, «на господский стол», идет по 2 фунта в неделю. Вчитываясь в общие наставления Молоховец, чувствуешь себя жалким, слабым карликом: так, для нее «небольшой обед или вечер» предполагает присутствие 15 — 18 человек, для которых можно приготовить, не считая прочего, 90 стаканов клюквенного питья. Нет, кажется, такого предмета на суше, в воздухе или под водой, который не очутился бы в сковородках, кастрюлях, банках, бочках, мешках и горшках, все идет в дело, и помимо блюд сложных, но узнаваемых, встречаешь такую экзотику, как мусс из васильков, мороженое из смородинных почек, сливочный крем с цветами резеды или варенец с серебряной закваской.
Для большей экономии предлагается огромное количество запасов изготовлять дома: рыть рвы для сбережения репы, сушить щук, сеять крапиву, чтобы приготовить из нее нитки для чулок, и многое, бесконечно многое другое, не говоря уже об общеизвестных вареньях и соленьях. Надо делать крупу из роз, кофе из свеклы, уксус из апрельского березового сока, крахмал из каштанов, горчицу из груш, пиво из сосновых побегов, варенье из огурцов и сироп из фиалок.

Немыслимо, непредставимо вести подобное хозяйство в одиночку или с помощью одной кухарки; да об этом нет и речи. Всю работу выполняют служители, прислуга, сколько их — неизвестно, этого расчета Молоховец не дает. Во всяком случае, продукты, предназначенные для служителей, выдаются из расчета на четыре человека. Слуги не голодают, однако при чтении меню для них в душе начинают шевелиться злобные классовые чувства. Так, скажем, завтрак для этих круглосуточных тружеников зачастую состоит из одного молока или простокваши, обед — из супа и каши, на ужин предлагается доесть объедки от обеда. Забавно, рассматривая схему разделки быка, проследить, какие его части — 3-й, 4-й сорт — идут на суп прислуге. Вот суп для праздничного обеда: воловий рубец сварить, прибавить картофель и муку второго сорта. Все. Ни зелени, ни пряностей, никакой радости. О фруктах ни слова: грубые люди должны есть грубые вещи. Вот постные завтраки: копченая селедка. Или же: тертая редька с постным маслом на черном хлебе и чай. Интересно ли после такого завтрака идти заготовлять запасы из барбариса: «…каждую хорошенькую веточку барбариса, держа за веточку, обмакивать в сироп, тотчас обвалять ее в очень мелко истолченном и просеянном сахаре лучшего сорта…» и т.д. Хочется собраться в кружок и петь революционные песни, или примкнуть к террористам, или воровать.

Но воровать Молоховец не допустит: ее хозяйка сидит в буфетной комнате или в «теплой девичьей» за столом и, «по слабости здоровья» не входя в кладовую в холодное время, зорко следит, чтобы мимо нее не пронесли лишнего, а только то и столько, сколько она предназначила к столу,— трюфели, сливки и ананасы хозяевам, воловьи губы, ноги и сердце — для прислуги. Дама она нежная, и, например, «так как разбор кабана вещь довольно неприятная и не каждая хозяйка решится присутствовать при нем», об этом процессе ей дается лишь общее представление, хотя и с ужасными для дамы подробностями: как отрезать голову… коптить нижнюю челюсть… как отрезать ноги до колена… Она немножко работает и сама: «хозяйка может иногда доставить себе удовольствие самой снять сливки или сметану, велеть при себе сбить масло и т.д.». Вообще же она, безусловно, заботится о челяди: советует в глухом и узком коридорчике без окон, напротив вешалки с шубами, продолбить нишу в стене; там, на откидной доске, вместо кровати, будет спать лакей. А «когда строятся дома, необходимо навешивать ворота, не менее двух аршин, отступя от наружной стены, чтобы в этом углублении мог ночью сидеть дворник и укрываться от дождя и ветра». Можно лишь догадываться, какие мысли посещают по ночам спящего лакея и бессонного дворника, но, наверное, нехорошие, против чего тоже придумано средство. Во-первых: «Я нахожу, что прислуга отчасти исправится, в нравственном отношении, что в кухне будет более чистоты и порядка, если она будет в одном этаже с прочими жилыми комнатами», а во-вторых, надо иметь специальную общую комнату для молитвы, где «глава семейства, ежедневно, усердною и единодушною молитвою и добрым примером своим, старался бы внушать и вкоренять, как в семействе, так и в прислуге своей, беспредельную любовь к Богу и веру в нелицеприятное правосудие и милосердие Его к роду человеческому».

Не помогло. «В мире есть царь, этот царь беспощаден; голод названье ему»,— писал поэт Некрасов в то самое время, когда, издание за изданием, выходили из печати книги Молоховец. Голод, несправедливость, зависть, унижения сделали свое дело. Подстрекаемый большевиками, вылез из своей ниши лакей, вышел из-за ворот дворник; руками, привыкшими к разделке кабана, расправились с хозяевами и с их хозяйством, поджигали дома с их «пятью планами удобных квартир», уничтожали оранжереи, вырубали фруктовые сады, с особым удовольствием громили винные погреба, и рекой текли в рот и на землю Muscat de Lunel, Chateau d?Yquem, сладкие водки-ратафии.

Старой жизни, старой кулинарии пришел конец. Образ жизни, привычный для Молоховец, никогда больше не возродился. Так, как ела она, не едят сейчас даже немногие богачи. Джойс Тоомре, переведшая и издавшая этот безумный исторический памятник, проделала огромную работу, вполне сопоставимую с каторжными трудами автора оригинала. Ее обширное предисловие, подробные и увлекательные примечания великолепны. Она отлично знает историю кулинарии и просто историю и умеет ярким примером дать наглядное представление о культурном контексте, а не просто о рецепте блюда. (Так, например, поневоле оценишь роскошный обед для 25 человек, предлагаемый Молоховец, если узнаешь, что обучение на женских курсах, четыре раза в неделю, в течение года, обходилось дешевле одного такого обеда.) Однако Джойс Тоомре, по ее собственным словам, в своей работе выделила лишь один аспект книги, преследуя основную цель: дать удобное, практическое руководство тем, кто захотел бы сам готовить русские блюда. Другими словами, она решила вернуть книге Молоховец ее первоначальный смысл. А для этого, к сожалению, ей пришлось пожертвовать многим: она выбрала для перевода лишь четверть рецептов, выбросив целые отделы, целые группы блюд, сознательно жертвуя историзмом в прагматических целях. Ее решение разрушить «Подарок молодым хозяйкам» как исторический памятник и воссоздать его в другом, более удобном формате, наверное, оправдано многими причинами: практическая книга скорее привлечет и издателя, и читателя. И, сократив нудное многословие Молоховец (которую я неизбежно и, вероятно, неверно представляю себе толстой, туповатой, лишенной чувства юмора, бездуховной обжорой), Дж. Тоомре не дала пропасть полезным tipps and techniques, но включила их в увлекательное исследование, предваряющее перевод. Читать книгу в переводе интересно и полезно, готовить по ней удобно, даже просто листать и рассматривать иллюстрации — приятно и познавательно. И все же живой оригинал рухнул, погиб безвозвратно. Масштаб произведенного ею разрушения Тоомре сама прекрасно знает, более того, специально указывает нам на него, и — я не хочу быть неправильно понятой — ее работа, честная и высококвалифицированная, заслуживает бесконечного уважения. Она убивала, любя.

Но что же делать мне, как не рыдать, глядя на это пепелище? Как утешиться, видя, как на месте роскошного и бессмысленного, блестящего и бесполезного сооружения возникает чистенький и удобный стандартный домик? Где наши щи, капустный суп, на котором держится вся русская кухня? Из семи рецептов — один, а остальные даны списком, как мемориальная доска («Здесь жили и умерли такие-то…»). Почему отвергнута мясная окрошка, классический холодный суп из кваса, который едят и в Кремле, и в забытой, заросшей травой деревне? А клюквенный кисель, переживший и царей, и Ленина, и Горбачева? Почему из 47 видов пирожков оставлены 11, из 12 муссов — 2, из 14 киселей — 5, из 15 компотов — 3? Я хочу видеть рецепты всех 50 «баб», 80 тортов, 112 пудингов! Я хочу знать все 342 способа готовить рыбные блюда (их больше, но я сбилась со счета!) Почему так мало места уделено гречневой каше, которую русские суют всюду: в суп, в блины, в пирожки, соединяют с жареными грибами, фаршируют ею поросенка? Почему выбраны для перевода «французский суп жгольен», «итальянский суп с тасагош», «жареный картофель a la lyonnaise», «рис a la Milanese», немецкое блюдо Baumkuchen, финский напиток «Лимпопо», совершенно нехарактерные для русского стола, вместо «гурьевских блинов», «смоленских резников» и других блюд с неприметными названиями, но таких типичных? Мало ли какой экзотический рецепт попадется под руку обжоре, и она освоит его и включит в свои записи! Основу русского стола составляют рыба, грибы, студни, пироги, блины, каши, капустные щи, хлебный квас, то есть огородные и полевые злаки и речная живность, то, что ты поймал и сорвал. Я думаю, что при переводе и при вынужденном сокращении кулинарной книги принцип равномерной выборочности рецептов, принятый Дж. Тоомре, сдвигает всю шкалу и искажает лицо культуры до неузнаваемости. (Это болезненно заметно благодаря тому полному, оригинальному списку рецептов, которые переводчик честно воспроизводит в одном из приложений.) Я не могу не чувствовать, что справедливее по отношению к рухнувшему колоссу — дореволюционной России — было бы переводить изобилие — изобилием, обжорство — обжорством, несправедливость — несправедливостью, эзотеричностьэзотеричностью.

Это важно не только само по себе, в качестве помощи любителю аутентичной заморской кухни, но и для того, чтобы не исказить культурно-исторической картины, чтобы экзотика одной культуры не превращалась в экзотику совсем другой, в противном случае стоит ли вообще стараться, изучать язык, углубляться в историю? Застолье по природе своей сближает, и, как известно, путь к сердцу лежит через желудок, но, сбившись с этого пути, можно очутиться совсем в другом, незнакомом месте. Так, русский эмигрант быстро и с болью осознает, насколько искажено представление о его стране за границей, какая бездна непонимания разделяет его и, скажем, американца. Когда в меню одного из нью-йоркских кафе читаешь указания, каков, якобы, аутентичный русский способ есть борщ — суп отдельно, а сметану, ложками, отдельно,— то хочется посыпать себе голову пеплом и уйти, воя, в ночь. Американская манера пить водку — либо теплой, либо разбавленной — on the rocks,— и при этом не закусывая, так же губительна и для человека, и для продукта, как, скажем, привычка пить вчерашнее шампанское из чайной чашки. Смысл водки в том, чтобы быстро, одним ударом проглотить содержимое маленькой рюмки (наливают из бутылки, постоянно содержащейся в морозильнике), как если бы это был глоток огня, и немедленно, в ту же секунду закусить очень горячим или очень острым все равно чем: грибом, соленым огурцом, маринованным перцем, соленой рыбой, раскаленным борщом, горячей сосиской в томате — неважно. Виртуозы из народа не закусывают, а занюхивают — черным хлебом (только черным!) или рукавом старого пиджака, но этот способ трудно рекомендовать стране с хорошо развитой системой химчистки, эффекта не будет. Хорошо при этом широко открыть рот и выдохнуть, при этом на глаза должны навернуться слезы; кто-нибудь из участников застолья непременно скажет, крутя головой: «Хорошо пошла! По второй!» Первая рюмка должна ударить по нервам, на этот счет существует старинная поговорка: «Первая — колом, вторая — соколом, остальные — мелкими пташечками».

Собственно, настоящий русский человек думает о водке все время. Весной, высаживая рассаду огурчиков, потирает руки: закусочка вырастет! Летом, заготавливая маринованные помидоры, фаршированный перец в банках и баклажанную икру, мечтает о долгой зиме, когда за окном — снег, а на столе — бутылка «Столичной». Осенью все, включая малых детей и старух, бросаются в лес собирать грибы. Правильно замаринованный гриб — гордость хозяина, лучшая закуска.

«Каждая кухарка должна уметь управлять государством»,— писал Ленин. Родился он в 1870 году. Интересно, какое по счету издание Молоховец было у его матери?



http://www.club366.ru/articles/121439.shtml
завтрак аристократа

Алла Хемлин История про Уму Турман и про кисломолочное 23.09.2020

Монолог женщины трудной судьбы и верной руки


проза, рассказ, ума турман, поезд, самолет, америка, общежитие, москва, капотня, солянка, англия, испания, деньги, работа, долги Вот когда едешь оттуда сюда, спится лучше, чем когда наоборот. Коллаж Николая Эстиса




– Женщина, просыпаемся! Просыпаемся, женщина! Приехали!

А я так хорошо спала! Так хорошо! Та-а-а-ак!

А в самолете я совсем не сплю. Я самолетов боюсь, заснешь – не проснешься. То есть проснешься, только уже не в самолете. На том свете проснешься. На том свете и просыпаться стремно, поэтому я в самолетах и не летаю.

В поезде ехать клево. Едешь себе едешь, едешь себе едешь...

Сейчас выражу, почему в поезде ехать клево. Потому что поезд всегда телепается по этому свету, у поезда рельсы железные, крепкие, за землю схватились, не оторвешь сдуру. И сдуру рельсы стоймя не поставишь – до неба. Тем более рельсы параллельные.

Клево – это да. Только не совсем клево. Потому что есть рельсы все узлами, это когда станции такие же – узловые. Почему узел – не клево? Потому что он, когда завяжется, ты его хоть чем, а он тебе ничего. Узлу фиолетово, что тебе надо развязаться. Узел – он всегда так и говорит: «Тебе надо, ты и развязывайся». А я же не узел, как я развяжусь?

Хренотень какая-то в голове!

Вот когда я еду оттуда сюда, мне спится лучше, чем когда наоборот, и сны снятся прикольнее.

Когда отсюда еду туда – ничего не снится, сплю, как колода. Хотя, может, колоде что-нибудь и снится, я не знаю, я же не колода, просто сплю, как колода, когда отсюда туда.

Мне опять приснилось, что я Ума Турман.

Если мне снится, что я Ума, значит, все будет хорошо и прекрасно.

Я вообще с Умы тащусь, и с лица, и с фигуры, прикид, и характер, и все, что у нее. И нос у нее тоже такой, что я тащусь. У нее на носу на самом конце интересно. Я тащусь с этого.

С Умой Турман у меня много чего есть.

У меня размер ноги тоже сорок первый. Ну не децл, у Турман размер ноги сорок второй, и еще – Турман блондинка, а я темненькая. Хотя, может, Турман, фиг знает, – крашеная.

По годам я до Турман, слава богу, не допрыгнула, она с 70-го, а я с 80-го. И еще Турман из Америки, а я – нет. Но это уже совсем фиолетово.

Что еще у меня с Турман…

У меня с Турман много чего еще есть.

Турман – разведенка с тремя детьми, я – тоже, только у меня двое и бабосиков не хватает. Хотя, может, Турман тоже не хватает. А кому хватает?

Я сюда приезжаю на работу, разик поработаю – и еду туда.

Как сюда приеду, мне уже для работы накрыто, бери и делай. А работа сама по себе не трудная, считай, минутная. Бабло за работу хорошее, даже прекрасное, так и долги у меня капец какие хорошие и прекрасные.

Я сюда приезжаю к девчонке знакомой, Машке. Мы с ней учились вместе в институте, в мясомолочном, тусили в одной комнате в общежитии. Кровать к кровати…

Эх!

Я училась на кисломолочном, а Машка училась на механизмах, на технике – что-то такое с убоем скота.

Отстой! А Машке было в кайф...

Наверное, Машке было в кайф потому, что мозг у Машки с самого рождения получился с техническим уклоном, твердый. А у меня, что ли, мягкий? Вроде кисломолочного…

Я окончила, поехала к себе туда, а Машка к себе никуда не поехала, устроилась на мясокомбинат тут. Замуж вышла, развелась. Когда Машка развелась, Машка с комбината ушла и забацала свою фирмочку – «Семеро козлят консалтинг», расшарила везде – «Помогаю решать вопросы со скотом в смысле убоя, гуманизм и порядочность гарантирую».

Начала-начала, хорошее бабло скоро пошло.

Машка раньше в Реутове жила, разменялась из Капотни, когда развелась со своим, а потом квартиру прямо на Солянке купила, дачу в Жуковке, сына отправила в Англию учиться, маму послала в Испанию сторожить новый домик возле моря…

Мы с Машкой после института все время на созвоне. По пустякам не трещали, про детей, про козлов… Про козлов – у меня их было два, первый еще лучше и прекрасней второго и наоборот. «Коза, коза, где ж были твои глаза?» Это я рэпом, если что.

Эх!

После второго своего звоню Машке, плачусь.

Она говорит:

– Приезжай ко мне, хоть лаве будет!

Я собралась и приехала сюда к Машке. За лаве кто ж сюда не приедет.

Я думала, может, Машке кто-то нужен сидеть с бумагами.

Я и не думала, что Машка меня сразу. Тем более у Машки заказчицы капризные, всем – чтобы только Мария, лично.

Я у нас на военной кафедре вторая после Машки по стрельбе шла. У нас руки стояли.

Стрелять – это как на велосипеде гонять, не разучишься. Конечно, пришлось потренироваться.

Я про Уму Турман.

По ходу, работа с мужчинами даже на расстоянии выстрела выматывает не по-детски, сон для меня – капец как важно.





https://www.ng.ru/ng_exlibris/2020-09-23/163_1048_corner.html
завтрак аристократа

А.А.Кабаков из книги "Камера хранения" - 6

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2110508.html и далее в архиве



Чужая жизнь



Древняя история наших вещей кончилась тогда, когда они из обычных предметов скудного быта, которыми пользовались по необходимости и в отсутствие других, современных и просто новых, превратились в декорации, украшения, предметы эстетического выбора, элементы стиля. Еще в начале шестидесятых

журнальный столик в форме фасолины на раскоряченных тонких ножках (на который со стены насмешливо смотрел Хемингуэй в туристском свитере),

нейлоновый дождевик «болонья» (в конвертике, если настоящий итальянский)

и магнитофон «Яуза» (маленькие катушки пленки, электрический проигрыватель в том же корпусе, звук, казавшийся вполне приличным) – вот составляющие материального счастья.

А уже к концу десятилетия болонью донашивали пожилые провинциальные щеголи, журнальные столики типа «калужский модерн» украшали жилища только самых нищих и духовно озабоченных интеллигентов, а магнитофоны Grundig и Phillips из последних сил всеми неправдами осиливали даже младшие научные.

Оставим пока в стороне то, что вытеснило из мечтаний болонью, а потом и вообще всю одежду – джинсам еще будет выделено подобающее место. Сейчас оглядимся в четырех стенах.

В конце шестидесятых и еще более в начале семидесятых в культурные квартиры хлынуло то, что гордо называлось «антиквариатом», хотя правильное и честное название этому было бы просто «старье».

Центром столичного интеллигентского жилья стал примитивно резной буфет, который уже был упомянут выше, но заслуживает более подробного изучения.

Из всех мебельных комиссионок Москвы – а их было тогда множество – выделялась скупка на Преображенском рынке. Это был целый ряд сильно запущенных сараев, набитых сломанной дешевой мебелью, в основном дореволюционного, так называемого базарного изготовления, колченогой, с косо висящими дверцами, рваной обивкой и дырявыми сиденьями. Полутемное пространство уходило вглубь сарая, по которому можно было бродить в поисках той рухляди, что рисовалась в мечтах, часами – если был готов выносить специфический едкий запах старья. А если ничего подходящего не находилось – то вот он, рядом, другой такой же сарай, и еще один… Здесь, на Преображенке, и находили, после более или менее долгих поисков, буфет. Старая кухонная деревяшка, которой предстояло стать украшением главной (если их было больше одной) комнаты кооперативной (как правило) квартиры.

Фундамент, нижняя толстая доска, украшенная фигурными плинтусами, был, естественно, самой тяжелой частью сооружения. В лифт он не влезал, и крепкие туристы-байдарочники, напрягая все силы, оставшиеся от пения у костра, перли его наверх пешком, время от времени притирая кого-нибудь к стене. Потом поднимали разобранный корпус – болтающиеся латунные петли, деревянные шпеньки, обнаружившиеся, когда панели отделяли друг от друга, полки в чайных и винных кругах. В зависимости от дизайна корпуса буфет приобретал название: «со стеклышками» – если в верхних дверцах были цветные стекла, как бы витражи; «с плитой» – если выдвижная из-под верхней части буфета полка была из мрамора; «с верхушкой» – если буфет имел венец, верхний резной карниз… Венцом, как правило, приходилось пожертвовать при сборке буфета на месте – не помещался при высоте кооперативного потолка в 2 метра 70 сантиметров максимум.

Однажды, как сейчас помню, мы вдвоем с приятелем, неудачливым музыкантом, по дружбе вперли такой буфет – пожалуй, больший среднего экземпляр – в высокий бельэтаж старого дома в центре, где тогда жил наш общий друг, выдающийся джазмен К. С фундаментом чуть не надорвались. А поскольку К. был (и остается) непьющим, то окончание буфетно-такелажных работ мы, добровольные такелажники, отметили тоже вдвоем. Была шашлычная с пивом в подвале дома на улице Богдана Хмельницкого (Маросейка), а в соседнем доме я в то время жил… Мы обсудили буфет и пришли к выводу, что если К. когда-нибудь разбогатеет (во что мы не верили, потому что какое ж на джазе богатство, – и ошиблись), то буфет он выкинет к черту (и опять ошиблись). Многое выбросили те, кого все еще никак не перестанут называть шестидесятниками, но резные буфеты прочно стоят на их кухнях, а то и в гостиных. Перестройку они пережили, и кто знает, что еще переживут.

…Примерно в те же времена, когда торжествовал буфет, не многим менее популярным стал еще один полузабытый элемент интерьера – подсвечник. Объяснение этой тотальной моде на предметы, абсолютно не нужные в стране полной – по крайней мере, городской – электрификации, – найти можно, и я еще к этому вернусь, пока же вспомним некоторые факты из жизни подсвечников в СССР.

Добывались подсвечники в комиссионных магазинах, комиссионках разного уровня. В дорогих – из которых главная была на Арбате, торговала не только всяким художественно ничтожным старьем, но и настоящим искусством – можно было купить шикарный, прекрасно сохранившийся шандал, и даже не просто темной бронзы, а посеребренный, а при хороших отношениях с торговыми работниками – и серебряный, если больше некуда было девать советские деньги, которые действительно было некуда девать. В комиссионках попроще можно было набежать на вроде бы пристойный, но кое-где подпаянный по излому, а то и без в незапамятные времена отломанной чашечки для свечи… Но и чашечку при удаче можно было купить в другой заход здесь же.

Однако настоящее месторождение подсвечников и другой мелкой бронзы находилось, как было известно заинтересованным жителям обеих столиц и еще многим ценителям, в Ленинграде, в комиссионках и скупках Апраксина двора. Ангел, отодранный неизвестно от чего. Ножка керосиновой лампы из чьей-то гостиной. Наяда с целой, и на том спасибо, грудью, но одной отломанной ногой. Рыцарь без головы. И вздыбленный, поскольку передние ноги утратил, конь… Я знавал одного парня, который из Питера всегда возвращался с неподъемной сумкой. После ремонта – малый был рукодельный – он сдавал питерскую бронзу в московские магазины, и бизнес этот его почти кормил.

…Да, чуть не забыл: я же обещал попытаться дать объяснения этой, распространившейся на переломе шестидесятых—семидесятых среди образованных горожан моде на старые вещи. Что ж, держу обещание. Ниже следует текст, написанный некогда по другому поводу, но, мне кажется, очень здесь уместный. Содержащиеся в нем повторы кое-чего, что здесь уже было сказано, думаю, извинительны ввиду обширности темы.

Итак.

«Дом на набережной» великого Трифонова, повесть, точно и беспощадно отразившая закат и разложение советской интеллигенции, открывается вот каким эпизодом: герой по фамилии Глебов приезжает в комиссионный мебельный.

«Вообще-то он приехал туда за столом. Сказали, что можно взять стол, пока еще неизвестно где, сие есть тайна, но указали концы – антикварный, с медальонами, как раз к стульям красного дерева, купленным Мариной год назад для новой квартиры. Сказали, что в мебельном возле Коптевского рынка работает некий Ефим, который знает, где стол. Глебов подъехал после обеда, в неистовый солнцепек, поставил машину в тень и направился к магазину».

О чем это? Тем, кто не жил тогда, в начале семидесятых…

Кто не помнит адскую жару семьдесят второго, будто спалившую все основы существования…

Кто не провожал в Шереметьево друзей навсегда…

Кто не ходил на закрытые просмотры, не слышал о рассыпанных наборах и не читал рассыпающиеся в десятых руках толстые журналы

– словом, тем, кто не знает, как умирал советский образ жизни, – тем непонятно, почему Глебову, высокого официального ранга гуманитарию, понадобился именно такой стол.

А мне и таким, как я, доживающим век пасынкам совка, все ясно.

Нормальной мебели в магазинах не продавали вообще. По записи или по блату с переплатой можно было купить белую румынскую спальню с плохо наклеенными пластмассовыми завитушками вместо резьбы или, бери выше, югославскую гостиную «из настоящего дерева!», дурно скопированную с бидермайеровских гарнитуров низшего разбора. Стоили эти радости примерно столько же, сколько кооперативная (нужны отдельные разъяснения, места нет) квартира, для которой они покупались.

В моей среде такой интерьер назывался «мечта жлоба». Лауреата из малокультурных. Работника торговли из еще не посаженных. Выездного «журналиста в погонах». И руководящего товарища вообще…

А приличные люди покупали мебель старую, в комиссионных или антикварных магазинах. Кто были приличные люди? Диапазон огромный. От народного артиста СССР, чью обстановку иногда можно было увидеть по телевизору: павловские неудобные диваны красного дерева в полосатом шелке, резные колонки под цветы и статуэтки, тяжелоногие круглые столы, а по стенам – темные холсты в багетах… И вплоть до меня, почти бездомного, почти безработного, с почти антисоветской повестушкой в столе и без всякой надежды опубликовать ее в вожделенной «Юности».

Был необходимый и в нашем кругу набор.

Столетний резной кухонный буфет базарного качества покупался в мебельной скупке рублей за восемьдесят. Погрузка-разгрузка силами приятелей, доставка леваком – еще за десятку. Рваные плетеные венские стулья с помойки, обнаруженной где-нибудь в районе Тишинки – там тогда сплошь сносили деревянные двухэтажки. Вообще тот район был полон сокровищ: выброшенные наследниками бабкины иконы, бронзовые дверные ручки… Безумцы стояли вокруг разведенных строителями костров и время от времени бросались за этими обломками в пламя, как герои, спасающие колхозных лошадей.

Но главным и необходимым был письменный стол под зеленым драным сукном и зеленая же настольная лампа на нем. Мы чувствовали себя как бы в Мелихове, у Антон Палыча… Хотя комплект больше напоминал допросный кабинет НКВД.

Таким образом, интеллигенция, особенно гуманитарная, создала свой интерьерный стиль: НЕсоветский, даже немного АНТИсоветский – мы сидели еще новыми американскими джинсами в барских русских креслах. Только одни, хорошо подкармливаемые властью, покупали антиквариат на Фрунзенской или на Арбате (лучшие магазины), а другие, еще не пробившиеся и нищие, рылись в тишинском барахле.

…У меня и у многих моих друзей по сей день стоит в кабинетах все то же: стол под сукном, купленный по объявлению за шестьдесят рублей, кресло со свалки и лампа, найденная на чердаке. Смешно, конечно. Квартира-музей, обставленная чужой рухлядью.

Но нам поздно ехать в «Икею».

Вот, собственно, и все. Объяснил, как сумел.

Если же те, кто родился лет на двадцать пять позже описываемого времени – то есть нынешние тридцати-с-чем-то-летние, все же не поняли, то мне, моим ровесникам и вообще всем, кто застал ту жизнь, остается только позавидовать вам, ребята. Бывают вещи на свете, которые лучше не знать, и времена, когда лучше не жить.



Когда качаются фонарики ночные



Было принято считать, что они трофейные. И правда – советская легкая и даже не совсем легкая промышленность их не выпускала. Следовало предположить, что они изготовлены за рубежами великой родины, а иностранное тогда могло быть только трофейным. Ну, и еще ленд-лизовским, присланным в порядке союзнической помощи из США – но американцы в основном слали неуклюжие грузовики «Студебеккер» и маленькие джипы «Виллис», да еще тушенку, выдавливавшуюся из круглых банок при нажатии на донышко…

А фонарики, значит, были трофейные.

И мы не задавались вопросом, сколько же надо было убить немцев, чтобы снять с верхних пуговиц их мундиров кожаную петлю полагавшегося каждому бойцу Рейха фонарика! На поверхностный взгляд получалось больше, чем всего было фашистских солдат… Во всяком случае, такие «трофейные» фонарики были у всех – ну, почти у всех – послевоенных мальчишек и оставались в обиходе едва ли не до конца пятидесятых.

По конструкции эти фонарики были одними из самых совершенных технических устройств, которые я видел в своей жизни.

Прямоугольная жестяная коробочка формой и размерами напоминала мыльницу – впрочем, тоже почти исчезнувшую из нашей жизни вещь. Состоял предмет из двух главных частей – корпуса и крышки. Крышка откидывалась на небольших петлях, а при закрывании защелкивалась небольшим выступом, входившим в соответствующую выемку. В корпусе были закреплены плоские пружины, одновременно служившие контактами и держателями батарейки – кирпичика таких размеров, которые получались, если прямоугольную форму фонарика урезать до квадратной. Батарейки эти, так называемые плоские, служили в нашей стране основным портативным источником электричества чуть ли не до середины семидесятых. Пустая часть корпуса, высвобожденная между прямоугольным корпусом фонарика и квадратом батарейки, была занята важнейшим узлом сооружения: конусом отражателя, хромированного изнутри. В центр его, изнутри же, ввинчивалась маленькая, но вполне подобная большой, обычной, лампочка. Маленькая такая, но Ильича, чья же еще. Хотя фашистско-трофейная… Цоколь ее упирался в вышеупомянутые пружины-контакты. Крышка захлопывалась, сдвигался ползунок, прижимавший пружину-контакт к цоколю лампочки…

Стоп! Главное забыл.

В верхнюю часть крышки, напротив лампочки, было вставлено квадратное стеклышко. Сквозь него и пробивался в окружающую скифскую родную тьму довольно слабый, надо отметить, германский проклятый свет… А сбоку от стеклышка, на внутренней стороне крышки, в коротких полозках были укреплены три цветных квадратика пленки, во дворе называвшейся «целофаНТ». Красный, желтый, зеленый. Карманно-нагрудный светофор. Кусочки пленки передвигались маленьким рычажком, выведенным на фасад фонарика. «Ими немецкие шпионы сигналили самолетам, – сказал много знавший Генка М., – а партизаны ими пускали поезда на мины». Каким конкретно переключением цветов партизаны осуществляли диверсии, Генка не уточнял.

Красный-желтый-зеленый.

Сколько же их было, немецких солдат, с фонариками, пристегнутыми ременной петлей к верхним пуговицам мундиров!.. Как раз хватило по фонарику почти каждому нашему пацану.



http://flibustahezeous3.onion/b/408800/read
завтрак аристократа

Павел Полян «Сегодня жив, а завтра не знаю...» 16.09.2020

Исповедь Василия Пахомова – военнопленного, ставшего остарбайтером


Василий Корнеевич Пахомов родился 6 апреля 1918 года в станице Малодельской Берёзовского (впоследствии Фроловского) района Волгоградской области, но до войны жил в самом Сталинграде, где закончил школу, а затем училище. Как и многие сверстники, занимался спортом.

А вот немецкий язык в школе его не привлекал, за что потом он себя очень корил. Зато охотно и хорошо рисовал, что, кстати, пригодилось в Германии – помогло выжить. Его судьба и похожа, и не похожа на судьбы других военнопленных времён Второй мировой войны. Был призван на военную службу, был в окружении под Смоленском, выбирался с боями к своим, попал в плен, бежал, примаком прибился к местным жителям. С оккупированной территории, из Рославльского района Смоленской области, был угнан в Германию – в числе тысяч других молодых людей, но уже как гражданское лицо.
Что было далее, подробно описывается в его дневнике. Писать его Пахомов начал в 1943 году, но в самом начале он вспоминает о событиях 1942 года.

В Германии: военнопленный и художник

В Германию, в Вернигероде близ Хальберштадта, он прибыл 4 июня 1942 года. Работодателем был Baugeschäft Erbe – строительная фирма «Эрбе».

За две недели до нового, 1943 года Пахомов подвергся жесточайшему избиению за то, что возмутился и поднял руку на своего мастера. После этого он не мог вообще работать и был переведён на лёгкую оформительскую работу в столовую, где, собственно, и проявились его рисовальные способности. Этот самоявленный дар – вместе с последующим производством фактически в придворные лагерные художники – серьёзно облегчил остовскую судьбу Василия Пахомова.

Напомним, что остовцем он стал как бы экспромтом. По легенде – так: мол, будучи военнопленным, при отправке в Германию попал в эшелон, в котором военнопленные ехали вперемежку с гражданскими. Мало того, прямо в эшелоне он якобы и «поженился»,записавшись в семейные люди: таких «молодожёнов» в эшелоне обнаружилось аж 12 пар, и немцы со скрипом, но признали их семейными. А для пущей убедительности его жена, Валентина Дмитриевна, родила ему 24 февраля 1943 года прямо в Германии дочь Светлану.

В действительности такое смешение двух контингентов (военнопленных и остовцев), ещё представимое в масштабе лагеря с его изолированными друг от друга зонами, в масштабе железнодорожного вагона уже совершенно нереально. Обе группы подлежали разным ведомствам и охранялись в пути – своими, но разными ведомствами. Означает же это только то, что Пахомова, заранее и успешно переложившегося из военнопленного в остарбайтеры, уже из Рославля везли именно как остарбайтера.

Месяц за месяцем он записывал то, что происходило с ним самим и вокруг него, много внимания уделяя своим личным переживаниям и осмыслению пережитого. Но вот что удивительно: он оценивал окружающих его людей и их поступки не по принципу «свои – враги», а сосредотачиваясь на проявлениях в людях их человеческо- го начала, неважно – будь то соотечественники или немцы-«хозяева», у которых ему приходилось работать. Он искренне интересуется бытом, традициями и даже жизненной позицией окружающих его немцев.

То он характеризует подошедшего мастера или переводчика, то слышится чувство благодарности за милосердие, проявленное новым хозяином, а то и ирония по отношению к своим остарбайтерам («как будто и нет войны»).

Василий Корнеевич постоянно помнил, что он на чужбине, что он оторван от своей земли, от родных и близких, пронзительная тоска, временами доходящая до отчаяния («надоело»!) – вот истинный лейтмотив его дневника. И даже рождение дочери («хорошее дело»!) смешано у него с горечью условий неволи: и радует, и не радует.

Его мучило, изводило бездействие (когда нет даже работы!) и ожидание конца войны, он следил за событиями в мире и ждал...

Но другого выхода у него не было. Или, во всяком случае, он его не знал.

Из дневника Василия Пахомова

1943. В. Пахомов Воскресенье. 6.9.43.
Погода была хорошая.

Вставши утром, я решил провести этот день хорошо. В 10 часов утра пошёл подышать свежим воздухом за лагерь в лес. Лагерная жизнь так опротивела, что иногда решился бы на всё. Что-бы не скучать, я решил описывать всё то, что происходит на моих глазах за время жизни в Германии.

Вернусь немного вперёд1, в 1942 год. 4 июня – приезд в Германию.

По приезду в Германию нас сразу же определили за колючую проволоку в лагерь. Известная жизнь под конвоем полиции, шефов. Выход из лагеря запрещается, кушать помногу также, вообщем, не живёшь, а существуешь, сегодня жив, а завтра не знаю. Мне дали работу грузчика в транспорте, работа заработная, но не денежная: нагружать и разгружать на станции и заводе приходилось не продукцию, которую я скушал бы машину целую, а металл, песок, камень, шлак – их кушал бы, но очень крепки – зубы не берут.

Пришлось заняться кражей из соседних вагонов свёклы, капусты и картофеля и есть сырьём, так как шеф наш дурной и если что заметит, так сразу отбирает; и частенько по затылку попадает, как ему захочется.

А вообщем, в лагере умереть не дадут. 5 утра дают кофе без [нрзб.], в обед 12 часов – суп, из капусты или моркови, [или] картофельный, и вечером – 150 грамм хлеба, 10 грамм маргарину и кофе от живота. В июле у меня пропали деньги и документы, с училища фотографии.

В октябре месяце были переведены в новый, нами выстроенный деревянный лагерь, обнесённый кругом проволокой и наблюдательными постами по углам и на воротах, строем ходили на работу и с работы. Ноги еле двигаются, сильно устаёшь и переутомляешься. Жрать нечего, сейчас бы поесть русского борща с ржаным хлебом, да Русь далеко отсюда, да из лагеря не выпускают. Лагерь с каждым днём растёт, прибывают новые люди [с] Донбасса, строят новые бараки.

Выходные дни приходится украдкой собирать по полям картофель и незаметно проносить в лагерь.

[1.11.1942]

1 ноября работал с Павлом Виноградовым в поле у своего шефа, за всё время [впервые] кормили хорошо: утром – хлеб с маслом и колбасой, кофе, в 10 ч – пирожное, кофе и груши. В обед – суп мясной без хлеба и пирожное 2 шт. Шеф водил по двору и показывал своё хозяйство, легковую машину, свинья, кролики и сад, где мы наелись вишни, а также дали с собой вишни и по полмешка картофеля.

Старик хозяин – хороший человек, от незнания языка приходилось объясняться с хозяйкой жестами, мимикой, от них мы узнали, что им говорят, что русские с немецкими солдатами обращаются плохо, вырезают звёзды на спине, выкалывают глаза, вообщем самые страшные казни, а поэтому обращение их к нам было недружелюбное.

Мы были рады за то, что первый раз покушали хорошо.

Картофель в лагере варить воспрещалось, и было приказано: кто имеет, то немедленно сдать на кухню. Пришлось поломать ночью пол и запрятать туда картофель.

А утром, идя на работу, берёшь в карманы картофель и там печёшь, и это очень было вкусно и полезно. Во время разгрузки картофеля я стащил 1 мешок в подвал и спрятал в песок, теперь я каждый день кушаю горячий печёный картофель.

На днях пришлось в приспособленных для этого сумках стащить [мешка] два моркови и немного луку. Жизнь пошла немного лучше. Хотя работа тяжёлая и шеф очень скверный, каждый раз [толкает], дёргает, бьёт ногами, со мной этого пока не было.

Декабрь.

К нам присылают нового старшего работника. Очень хорошего, молодого, его должны скоро отослать на фронт, но ему не хочется, с нами обращается как с равными, рассказывает нам о фронте. Русские отошли до Сталинграда, Москва в окружении, у всех думка одна: пропадать здесь, не увидя больше своей страны, своих родных и знакомых.

Наш мастер – молодой, красный, как бурак – недоволен, что его посылают на фронт, где он увидит русского дождичка, а главное – ему хочется наесться яйки, курку, молока, хрю-хрю, а поэтому он злится, дерётся с нами, мне также немного попало от него за то, что не поймёшь, что он говорит. Всё ничего, обошлось бы благополучно, но на второй день заставил нас с Павлом нести тяжёлую машину. Он был не в духе и всё время, идя возле нас, бил под зад пинками, нести и так тяжело, а тут ещё он на шее сидит. Я бросил машину и сказал, что не понесу – тяжело, он подлетел и начал бить кулаками, я не выдержал – стал защищаться, он испугался и стал убегать от меня, порвал рубаху на себе. Я гнался за ним, но не догнал: сил не хватило, упал, немного полежал, пришёл в себя, опомнился – жалко, что не догнал. Пошёл работать, а он подходит и говорит: «Ком2 в бюро». Приведя в бюро, он наговорил на меня, что я его ударил и чуть не задушил, не работаю, не подчиняюсь ему.

Начальник завода сказал что-то, и меня отвели в камеру, где очень холодно, раздели и били плетью, пока кожа наспине и на заднице не полопалась. Первые удары были очень больны, я вспомнил всю свою прошлую жизнь, а затем уже стало как-то и не больно и не страшно, сознаёшь, что тебя, возможно, пугают, и не ощущаешь никакой боли, только стогнешь3. Удовлетворившись вдоволь, они бросили меня лежать не на скамью, а на каменном полу, после чего подняли за руки и повели к начальнику, где дали проповедь: слушай и подчиняйся своему мастеру, а не то плохо будет, и завтра выходи на работу.

До окончания работы осталось 2 часа, но они мне показались больше года: ходить никак было не возможно, чтобы поднять с земли предмет, нужно не нагибаться, а приседать, – а мастер, довольный тем, что одержал верх, ещё больше кричит, замахивается лопатой и заставил возить в тачке каменья – полное издевательство.

450-pahomov2.jpg
Семья. Слева на фото – юный Василий Пахомов

<...>
Новый год. 1943 год
1 января работал на сцене оформлением декорации «Берёзовая роща», вид Украины и комнаты. Пьеса была поставлена, комедия в одном действии «Ох, не люби двух». На Новый год всем дали по 1 булочке, 5 печеньев и поили сладким кофеем утром, а вечером ребятам дали по пачке сигарет, мне дали две пачки как хорошо сделавшему декорацию.

Девушкам дали по сорочке. Поношенные. После Нового года я стал работать при лагере, больше на завод не ходил. И хорошо, что больше не вижу своего мастера, а то могло что-нибудь произойти: или я его, или он меня? Жалко, что с ним разлучили. В газете узнали, что бои идут уличные в Сталинграде, но по слухам не так. Нарисовал 2 портрета – начальника лагеря и мужской.

<...>
Июль.
Встаю всегда [в] 7-30, умываюсь и иду на работу. Плохо, что не владею немецким языком, а в училище не любил, больше занимался чтением и спортом, ездил за Волгу на этюды.

Зная язык, можно не только жить, но и доехать до Польши. Каждый вечер [в] субботу и воскресенье играет струнный оркестр. Девки и хлопцы танцуют, как будто и нет войны, и жизнь весела, хотя по сравнению с 42 годом стало небольшое улучшение. Стали пускать гулять за лагерь. В кино ходить в город воспрещается, если поймают, то штрафуют, ездить так по железной дороге - штраф 20-10 марок.

В лесу за лагерем приходят французы с фотоаппаратом и фотографируют, цена за одну карточку 25 феников4, и другой берёт 50 феников.

Фото получается неважная, хороша как память. Я каждое воскресенье хожу фотографироваться, сейчас имею уже много фотографий.

18 июля, как сообщает газета, бои идут между Белогородом и Орлом, взято 28 тысяч пленных, 2200 танков, 2000 самолётов, 1400 орудий.

25/7. 45 тыс. пленных, 3 тыс. самолётов, 5500 танков, 1100 миномётов.10 июля высадился десант в Сицилии, в конце августа закончили.

<...>
5/[10].1943.
Суббота работал до 12 час.

После обеда ходил на завод, где руками русских и поляков концлагеря сделано физкультурное поле. На поле играли юнги, русским с поляками не разрешили играть в футбол ввиду того, что завтра будет олимпиада (немцев). С другом Павлом Виноградовым пошёл в город, где зашли в кино, купили билеты, но были вежливо выгнаны – по лицу узнали, что русские, – один подходит, предъявляет свой асвайс5, что он имеет право нас выгнать. Очень раздосадованные, пошли домой в лагерь. Не пошёл я к себе в барак, а пошёл играть в карты. Проиграл 30 марок.

[6.10.1943]

Воскресенье 6. После завтрака был в лесу, где смотрел на природу. И как русские девушки гуляют с французами, чехами, румынами и поляками. И много ходят русские с русскими.

Лагерное начальство запрещает иметь русским связь с иностранцами, за что отправляют в другой лагерь (штрафной лагерь), но не помогает. В 5 часов вечера ходил на стадион завода, где проходила спартакиада: бег, прыжки, бросание гранат и ритмические танцы. Немки, народу не очень много. Играли футбольные команды юнгов, играют очень слабо.

После их игры русские играли с поляками. Когда на стадионе не было никого, кто разувши, а кто в колодках. Игра закончилась 10:2 в пользу русских, играли сборной – кто умеет, а кто любитель первый раз. В волейбол в Германии не принято играть. Играют через верёвку и бьют от одного толчка о землю, неинтересная игра, допускают [мяч] до земли. В лагере была устроена волейбольная площадка и городки, городки быстро поломали и пожгли в бараках, а волейбол – нет заядлых волейболистов, и ввиду плохого питания не хотят бегать, играть.

450-pahomov1.jpg
Дневник Василия Пахомова будет опубликован в книге «Если только буду жив...».
Двенадцать дневников военного времени»

<...>
19 вторник.
С утра и до вечера облачность, рисовал прейскурант, а после обеда перешли в новый барак, который весь промок ночью. Сегодня прибыли из тюрьмы два человека: Евтихов Сергей и Дмитрий, которые убегали из лагеря в июле месяце, их поймали и отослали в штрафной лагерь, а потомработали у бавора, убегли и попали в тюрьму, к нам прибыли чуть живые, сразу же послали на завод работать. С вечера был дождик, в 8 час. погас свет: тревога – я лёг спать, но в 10 час. был разбужен гулом самолётов, очень много кругом бомбят, каждую ночь ракеты бросают, всё видно, как днём, а потом горят города, налёты до 5 тысяч на всю Германию.

Из бараков все повыходили, но полиция загоняет обратно; в одном городе убило 400 русских девушек и хлопцев, а в других – не знаю. Это написали письмо полтавские девки.

Жизнь всё равно испорчена, молодость прошла в скитаниях, только давно уже не видел своих родных и знакомых – охота повидать. Надоело то, что каждый день в страхе, нужде и [на] чужой стороне – каждый над тобой хозяин, что хотят, то делают – так лучше сразу к одному концу, чем так мучиться и переживать.

Я ещё не жил, а посмотришь на себя в зеркало, то видишь бледное исхудалое лицо, с сильно выдающимися скулами и впалыми глазами, на всём лице видишь только курносый нос и серые, ещё не угасшие глаза.

<...>

После войны: красноармеец и учитель рисования

После войны Василий Корнеевич Пахомов продолжил службу в рядах Красной армии, демобилизовался, после чего его пути с женой и дочерью Светланой разошлись. Он вернулся на родину, в родную станицу, где вновь женился и прожил до конца своих дней. Работал в местной школе, преподавал черчение и рисование. Станичникам он казался отличным художником. «Его картина «Генералиссимус Сталин» висела в клубе. Были натюрморты, пейзажи, написанные маслом»6. Умер он в марте 2004 года.Свои дневниковые записи, а также фотографии, сделанные в Германии, В.К. Пахомов прислал в Российский фонд «Взаимопонимание и примирение» вместе с заявлением и документами на получение компенсации.

Присланный им фрагмент дневника охватывал неполные два месяца и обрывался на записи от 23 октября 1943 г. В самом начале фрагмента – описание ряда событий 1942 г. Но существует и продолжение дневника. Как явствует из статьи Светланы Шляхтеровой «О чём рассказала тетрадь» 1995 года, последней датой записи в дневнике является 22 февраля 1945 года7.

В настоящее время дневник хранится в составе личного дела В.К. Пахомова в архивном фонде «Фонда взаимопонимания и примирения» (ГАРФ. Ф. А-10205. Оп. 51. Д. 7308). При публикации сохранено специфическое авторское написание некоторых слов и выражений (например, «вообщем»).

Сердечная благодарность Ларисе Лисиной, в своё время руководителю архива фонда «Взаимопонимание и примирение» и участнице первопубликации этого дневника, Ольге Петровицкой, сотруднице ГАРФ, Елене Чибисовой, сотруднице газетного зала РГБ, Светлане Базилевской (Шляхтеровой), автору первого газетного очерка о В. Пахомове, Татьяне и Виктору Пахомовым, внучатым племянникам В. Пахомова в г. Фролово Волгоградской области, а также Александру Никитяеву, сумевшему разыскать пахомовскую родню из Фролова.

1 Сугубо хронологически – это назад.

2 Приходи (нем.).

3 От «стогнуть» – стонать, кричать противным голосом (малоупотребительный южнорусский глагол).

4 Пфенниги.

5 От нем. «Ausweis» – удостоверение.

6 Киреев В. Малодельская после Отечественной войны // Проза.ру. В Сети: https://www.proza.ru/2013/06/23/457.

7 Шляхтерова С. О чём рассказала тетрадь // Вперёд. (Фролово) Фото Д. Ряузова./ – 1995. – No 52. – С. 2–3.




https://lgz.ru/article/-37-6752-16-09-2020/segodnya-zhiv-a-zavtra-ne-znayu-/



Исповедь Василия Пахомова – военнопленного, ставшего остарбайтером

завтрак аристократа

Алексей Козлачков Плохой хороший сверхчеловек 16.09.2020

В немецком общественно-политическом обиходе есть словечко «Gutmensch», что означает «хороший человек». Искажённая форма уже подчёркивает насмешливый, «обзывательский» характер словоупотребления – правильно было бы: ein guter Mensch.

Так называют людей преувеличенно морализующих, исходящих из того, что они «знают, как надо». У гутменшей есть искреннее желание изменить мир в лучшую сторону, однако, как утверждают их противники, у них часто отсутствует чувство реальности и практический навык осуществления своих прекрасных замыслов. Это в том случае, если они искренни, но бывает, что это просто род лицемерия, скрывающего двойную мораль. Императивы зачастую транслируются в ультимативной форме: кто не скачет, плачет, свистит, поёт, голосует, как мы, – тот упырь. Своего рода агрессивная маниловщина: «щи, но от чистого сердца», а если не захочешь, так свяжут и зальют через воронку.

Вот типичное... Наши окна в Кёльне выходят на перекрёсток, где открылся магазин военизированной амуниции: камуфляж, имитационное оружие, ножики-фонарики и газовые баллончики. Ничего ужасного, всё это можно купить в разных магазинах, включая посудо-хозяйственные. Только что витрины были оформлены соответствующим образом: манекены в униформе с дубинками и игрушечными пистолетами. Оборот оружия в Германии запрещён. А за прилавками стояли бодрые турецкие качки, возможно, члены какой-то спортивной секции, решившие таким образом заработать на жизнь.

Магазинчик бы и сам долго не протянул, но помереть спокойно ему не дали. Уже наутро перед открытием здесь собрались окрестные гутменши с плакатами мироукрепляющего содержания: «Нет войне и ядерной бомбе!», «НАТО, убирайся вон с нашей улицы!», «Детям нужны улыбки, а не пулемёты» и проч. И началось: на пятачке перед магазином ежедневно происходило что-то глубоко гуманистическое: то оперный тенор распевал арии, заглушаемый шумом машин, что уже воспринималось как символ насилия над прекрасным; то выступал детский клоун, и потом запускались в небо шарики, то раздавали бесплатный шоколад в душераздирающих обёртках, бичующих смерть и насилие и с вопросом «Ты выбираешь это?». Кто ж такое выберет? Таким шоколадом только подавиться.

Поначалу качки лишь добродушно-растерянно улыбались, но уже скоро стали прятать взгляды, полные ужаса. Всех забредших в магазин толпа гутменшей окружала вниманием и вопросами: «Вы за насилие над личностью? За бомбардировки мирных жителей?» Скоро обыватели стали делать крупную петлю, чтоб обойти магазин за три улицы. И однажды мы проснулись без оперного пения: за окном исхудавшие качки угрюмо грузили манекены в машину – не продержались и месяца.

Не успели высохнуть слёзы мордоворотов, как туда поселилась фирмочка загадочных косметических процедур, и все витрины теперь заняли огромные фотографии обнажённых женщин с раздвинутыми ногами. А любознательные школьники, которые прежде равнодушно проходили мимо военторговских витрин, теперь надолго замирали с открытыми ртами, вдумчиво разглядывая источник происхождения человечества. Не говоря уж о том, что они могли увидеть на соседней улице, утыканной гей-шопами с характерными манекенами в кожаных трусах.

Но это почему-то не вызвало всплеска оперного пения и раздачи бесплатного шоколада с изображением жертв СПИДа. Это же вам не война и ядерная бомба...



https://lgz.ru/article/-37-6752-16-09-2020/plokhoy-khoroshiy-sverkhchelovek/

завтрак аристократа

Гелия Делеринс Самый большой суп 31.08.2020

Что же такое минестроне?






«Первое» и «второе» в одной тарелке — это, конечно, минестроне


«Первое» и «второе» в одной тарелке — это, конечно, минестроне

В фильме Паоло Соррентино «Великая красота», который несколько лет назад получил «Оскара» и множество других наград, герой ест минестроне. У героя есть все, о чем можно мечтать,— слава, деньги, связи и верные друзья. Он живет в мире бесконечного римского праздника, начатого Феллини. В мире великой красоты, где самым прекрасным, самым надежным, верным и вечным оказывается суп на столе. На вопрос «ну как минестроне?» писатель, автор бестселлера и журнальных колонок, отвечает коротко — «вкусный». Великая красота не требует многословия. Вкусный — главное качество минестроне, тут ничего не прибавить.

Как и в названии шедевра Соррентино, при упоминании минестроне без слова «большой» не обойтись.

По сравнению с минестрой и всеми другими итальянскими супами минестроне — «большой суп». Большой во всех смыслах. Такой плотный, что служит и «первым», и «вторым», это полный обед.

Большой, конечно, и потому что это великий сын итальянской гастрономии. В нем фасоль с огорода, запасенная на зиму, паста всех сортов — очень удобно собрать остатки, овощи, у кого какие выросли, каждого по одному. Для минестроне ничего не надо покупать, что есть, то и пригодится. Древность рецепта и его античные корни не помешали итальянцам включить в минестроне продукты, с которыми они познакомились гораздо позднее. Понятно, что ни фасоли, ни помидоров, ни картошки или тыквы при римлянах не было, но вот ведь представить себе без них минестроне сегодня невозможно, и это никому не мешает.

Накануне нужно замочить фасоль, а наутро поставить ее вариться в овощном бульоне. Я никогда не использую для минестроне ни бульонные кубики, ни любой другой готовый бульон. Здесь все дело именно во вкусе овощей. Кубики бывают вполне сносные, но этот суп — как раз тот случай, когда про них можно забыть. Сварить бульон просто — туда следует положить как можно больше трав и овощей. Как их порезать — совершенно неважно, вам нужны не они, а то, что из них выварится, их соки и соли. Обжаривать ничего не надо, все, что называется, натюрель. Остается только процедить. У меня всегда такой бульон заморожен в холодильнике, он бывает нужен для огромного количества блюд и соусов.

В этом бульоне вы и поставьте вариться фасоль, примерно на полчаса. Своего вкуса у фасоли нет, вот она и впитает эти самые соки и соли. После этого кладите в бульон морковь, нарезанную полукружиями или четвертинками, если она очень толстая. Следующей, минут через двадцать, в суп пойдет зеленая фасоль — ее нужно поломать пополам или на три части. Одновременно с фасолью кладите нарезанный стебель сельдерея и раздавленные дольки чеснока. Порей я режу кольцами и тушу в оливковом масле до прозрачности. Его очередь следующая, вместе с картошкой. Последними, если не считать макарон, пойдут листья мангольда, кабачок и помидоры без кожи — смело берите их из банки. Кабачок чистить не нужно. Нарезать следует все примерно одинаковыми кусочками размером с морковное полукружие. В супе нужно размешать ложку песто. Это один из региональных вариантов, песто можно заменить свежим базиликом и оливковым маслом. И, наконец, макароны — вам нужна паста маленького размера, но не тонкая вермишель. Подойдет та, которую сами итальянцы называют макаронами — больше всего похожая на пенне, только каждая макаронина коротенькая. Годятся и рожки, тоже подходящего размера и с дыркой внутри, для того чтобы суп затекал внутрь. Тертый пармезан легко растворится в супе, и все готово. Суп должен получиться очень густым, почти как рагу, это главное. Поэтому все количества приблизительны, как, впрочем, и ингредиенты. Минестроне — суп простой жизни, повседневное счастье. Что есть, то и пойдет в кастрюлю. Меня угощали в Аосте минестроне, в котором была капуста и репа. В Милане в суп добавляли нарезанную кубиками ветчину. В Генуе минестроне пахнет, как букет ароматных трав, — кроме тимьяна и базилика туда кладут шалфей, орегано и наверняка еще какие-то ароматы, которые я не распознала. Во многих регионах вместо макарон в суп идет рис. Этот обойденный глобальным бизнесом готовых блюд вариант очень мне нравится — он похож на грузинские томатные супы, любимые с детства. В «Великой красоте» подруга героя заправляет суп одновременно и пастой, и рисом — это тоже возможно. В своей книге рецептов София Лорен советует добавлять луковицу, панчетту и шпинат, а не мангольд. Индивидуальный подход процветает и вдалеке от звездных столов — самый необычный рецепт минестроне был выдуман неизвестной зрительницей итальянского кино, а не его актрисой. Остатки вчерашней поленты нарезают квадратиками и обжаривают, заменяя ими пасту. Подозреваю, что изобретательница и не видела никакого кино, потому что жила еще до его изобретения. Идея положить в суп остатки поленты напоминает древнеримский рецепт, только крупа для поленты была не кукурузная, а ячменная.

Что же тогда такое — минестроне, если, что ни положи, выйдет этот итальянский суп? Один общий признак у всех вариантов все же есть — это качество овощей, их вкус. Вкус — главное, что есть в итальянской кухне, это ее сила и основа. Лучшая картошка, свежие травы, поднесите цукини к носу, почувствуйте его тонкий запах. Пока лето, такая возможность еще есть. Ставьте супницу на стол, рядом — тертый пармезан и бутылку оливкового масла, чтобы каждый мог добавить в тарелку. Спросите: «Ну как минестроне?» Если в ответ — просто «вкусно», значит, получилась великая красота.

Минестроне



  • Макароны 150 г.

  • Белая фасоль сухая 150 г.

  • Мангольд 200 г.

  • Морковь 200 г.

  • Зеленая фасоль 250 г.

  • Порей 200 г.

  • Картофель 200 г.

  • Цукини 1 шт.

  • Помидоры 300 г.

  • Сельдерей 1 стебель

  • Чеснок 4 зубчика

  • Лавровый лист 2 шт.

  • Тимьян 1 ч. л.

  • Песто 1 ст. л.

  • Оливковое масло 100 г.

  • Овощной бульон 4 л.

  • Пармезан 100 г.

  • Соль, перец

завтрак аристократа

Людмила Штерн Рябая женщина лет сорока

Рябая женщина лет сорока



Пятый день мы бредем по Карельскому бурелому под осенним моросящим дождем. Мокрые ватники облепляют, словно компресс. Четыре ночи мы спали в лесу на земле, а ели последний раз позавчера. И, между прочим, по моей вине. Перебираясь по бревну через порожистую Осинку, я поскользнулась и сверзилась по грудь в ледяную воду. Меня извлекли при помощи суковатых палок, но рюкзак с консервами и хлебом утоп безвозвратно.

— Не переживайте, графиня, — ободряет меня начальник отряда Валя Демьянов, — спасибо — сами целы.

Он идет впереди, таща неподъемный рюкзак с образцами. Спутанные лохмы и фантастическая выносливость придают ему сходство с лошадкой Пржевальского. Следом плетется геофизик Леша Рябушкин, щекастый, дородный, с еще недавно холеными усами. Леша обвешан датчиками и зондами, из кармана торчит счетчик Гейгера. Я тащусь позади, замыкая шествие. Мне 19 лет и это первая моя геологическая практика. Кажется, что лес населен только мошкой и комарами. Наши лица укутаны плотной зеленой сеткой, издающей тошнотворный запах «ангары», на головах — шлемы, перчатки до локтя, резиновые сапоги выше колен. Это противокомариная защита, но все равно атакуют тучами.

От голода меня мутит, в ушах стоит звон. Только бы не споткнуться. Свалюсь — не встану.

— Веселей, мартышка! — оборачивается Валя, — через час будем на дороге.

— Итак, маршрут закончен. Позади 120 километров съемки, на согнутой Валькиной спине десятки образцов, килограммы отмытого в ледяных ручьях песка. По идее на большаке нас должна встретить экспедиционная машина. До базы еще 60 километров.

— Как вы думаете, — приехал Петька? — тоскливо спрашиваю я.

Леша пожимает плечами, а Валька молчит.

С тех пор, как начальница экспедиции, грузная тетка в летах, сделала шофера Петю своим фаворитом, — он просто сказился. «Брось ты, Петруша, волноваться, — раздавался из „генеральской“ палатки нежный шепот престарелой Мессалины, — выпей и отдыхай. Небось, здоровые коблы, — дотопают, ноги не отвалятся».


…И вот перед нами большак. Петьки нет и в помине. Мы валимся на обочину и «отключаемся», — то ли сон, то ли обморок. Через час Валя расталкивает нас.

— Нечего ждать милостей от природы, — двинем на станцию, авось к какой дрезине прицепимся.

— Но Петьке я кости переломаю, — флегматично говорит Леша, — на нас наплевать, девку бы пожалел.

До станции километров 6, но мы так измучены, что еле плетемся. Когда, наконец, замаячили огни Лосевки, уже почти стемнело.

— Гляньте, есть все же Бог! — кричит Леша.

На путях готов к отправке длиннющий товарняк, груженный лесом.

— Без паники, — приказывает Валя. — Идем в обход, чтобы с платформы никакая сволочь нас не засекла.

Мы обогнули состав с хвоста и вскарабкались на площадку. Вскоре с платформы раздались свистки, — с лязганьем и скрипом поезд тронулся.

— Ну, не везуха ли? — ликует Леша, устраиваясь поудобнее, — едем, как короли!

Часа через полтора, проскочив два полустанка, товарняк замедлил ход.

— Ребята, нас доставили в Шелтозеро, — крикнул Валя. — Платформа будет справа, готовься к десанту слева.

Поезд дернулся и замер. Наш вагон, кажется, последний, — огни платформы маячат далеко впереди. Вокруг кромешная тьма…


…И вдруг приближающийся топот, нас ослепляет свет фонарей:

— Руки вверх!

С обеих сторон вагон окружен солдатами с автоматами наперевес. Мы ошалело топчемся на площадке.

— Руки вверх!

Неуклюже, как кули, сваливаемся на землю. Кто-то саданул мне прикладом в спину, наши руки поднялись.

— Снять оружие и положить к ногам! — пролаял офицер.

Леша стоял, обвешанный своими приборами, и растерянно таращил глаза.

— Лейтенант Курочкин, переведите.

Вперед выступил тощий очкарь и внятно и медленно произнес что-то на абсолютно неизвестном языке. Валя прыснул, Леша по-прежнему не шевелился.

— Леха, сними свою сбрую, — сказал Валя.

Леша начал медленно растегивать ремни.

— Понимаете по-русски? — резко повернулся к Вале капитан.

— Вполне… хотя с таким языком мы сталкиваемся впервые.

Леша бережно положил приборы на землю. Трое солдат, наклонившись, принялись рассматривать датчик и зонд.

— Что это!

— РП-1, геофизический прибор для поисков урана, — пришел в себя Леша. — Он не стреляет.

— Разберемся, — рявкнул офицер, — следуйте за мной.

И нас повели вдоль состава. Впереди, почти впритык к паровозу стояли два военных «козла». Из паровозной кабины пялились черномазые машинист и помощник. Я успела показать им язык. Нас впихнули в машину, на подножку лихо вскочили четыре охранника. Через минуту машина остановилась перед длинным бараком, метрах в 300 от станции.

— Это что за учреждение? — простодушно спросил Леша.

— Железнодорожный отдел КУКГБ, — буркнул офицер.

— КУ — чего? — не расслышал Леша.

— КУ — того! — прошипел сзади Валька.


Нас ввели в комнату со стенами зеленого цвета, двумя сейфами и письменным столом, над которым, словно семейные портреты, увеличенные в соответствии с размерами семьи, строго глядели на нас Владимир Ильич и Феликс Эдмундович. Предчувствуя свою недолговечность, напротив одиноко скучал Никита Сергеевич. Нам приказали встать у стены. Трое солдат вытянулись у входной двери. Офицер, скинув шинель и фуражку, уселся за стол.

— Капитан Дёмин, — наконец представился он и, вытащив из ящика какие-то бланки, обратился к Вале. — Фамилия, имя, отчество…

— Я не отвечу ни на один ваш вопрос, — тихо сказал он, — пока вы не объясните, за что нас схватили.

— Вас не схватили, а задержали. Пока что за проезд в товарном поезде А18-462, следующим со станции Лосевка. Вы сели в 18 ч. 20 мин. и были сняты на станции Шелтозеро в 20 часов 03 минуты.

— Ни черта мы не были сняты, мы просто приехали. Наша база тут недалеко, мы геологи из Ленинграда.

— И где же ваша база? — прищурился капитан.

— За Гаврилино, километров 12 отсюда.

— Гаврилино отсюда в 18 километрах по большаку и в 16, если лесом, так что с этими данными у вас неувязочка.

— Ну, это еще не повод, чтобы тащить нас в КГБ.

— Это более, чем повод, — назидательно сказал Дёмин. — И если вы и правда геологи, то почему прятались и крались? Почему не ехали как нормальные люди, пассажирским?

— Да где он был, — пассажирский?

— Пассажирский 311 и скорый 46 проходят через Лосевку в 8.05 и в 11.16 утра, — тоном справочного бюро отчеканил капитан и обвел нас орлиным взором.

— Но сейчас же ве-чер! — закричал Валька, — вечер, понимаете? Свяжитесь сейчас же с нашей базой!

— А ну, — не орать, сопляк! — рыкнул капитан и обнажил желтые клыки, — надо будет — свяжемся. Фамилия, имя, отчество и… документы.

Валька молчал, у него дрожали губы.

— Откуда в лесу документы, — мирно сказал Леша, — документы на базе.

— Какой телефон вашей базы, позвольте полюбопытствовать? — клыки спрятались.

— На базе нет телефона, — вмешалась я. — Мы в палатках живем, но это правда близко. Давайте сейчас поедем вместе…

— Надо будет — поедем, — отрезал Дёмин. — А сейчас я в последний раз повторяю: фамилия, имя, отчество…


Ознакомившись с нашими биографиями до пятого колена, Дёмин велел подписать показания.

— Ну что, можно нам идти? — двинулся к дверям Валя.

Капитан взглядом пригвоздил его к месту.

— До выяснения ваших личностей вы останетесь здесь. Абдулаев, уведите задержанных.

Кривоногий узбек повел нас в конец коридора и отомкнул дверь с амбарным замком. Мы очутились в клетушке с четырьмя голыми нарами и крошечной лампочкой под потолком. Нестерпимо хотелось в уборную, хотелось есть и пить.

— Как насчет пожрать? — кротко поинтересовался Леша.

Абдулаев не ответил. Он вышел, закрыл дверь и щелкнул замком.

— Да ты глухой, что ли? — взорвался Валька, — чучмек проклятый, косая рожа! — и он со всей силы пнул ногой дверь.

— Тише ты, — шикнул Леша, — а то еще антисемитизм пришьют.

Но Валька прямо взбесился, — он колотил в дверь и орал: «В уборную, в уборную веди!»

Загромыхал замок, на пороге появился «желтолицый брат».

— Поведу по одному, — невозмутимо сказал он и ткнул в меня пальцем, — ты — первая.

Когда с уборной было покончено, узбек снова запер дверь и затих в коридоре. Мы улеглись на нары и, как это ни странно, быстро уснули.

В шесть часов утра на пороге появился рыжий солдатик.

— Подъем! — весело крикнул он и внес кружки с кипятком и три куска хлеба.

— Привет, друг! Тебя как зовут?

— Рядовой Булкин. Павел Булкин.

— Слушай, Паша, чего там слыхать? На базу нашу съездили?

— А шут его знает, — пожал плечами Булкин.

— А в Ленинград, в Управление звонили?

— Кажись, звонили, да никто не отвечает. Капитан говорит, врут они все, нет такого телефона.

— Господи, — застонал Леша, — так ночь же была, а сегодня суббота, — нет там никого.

— А с базой почему не связались?

— А фиг их знает, — радостно сказал Паша, — да не расстраивайтесь, жуйте.

Днем он принес вареную картошку иссине-черного цвета и уселся рядом на нары.

— Павлуша, — задушевно начал Валька, — я вижу — ты человек нормальный, не то, что… некоторые… — он выставил нижнюю челюсть и оттянул пальцами глаза у висков.

Булкин понимающе хохотнул.

— Наверно, ты в курсе, друг, чего ваш Дёмин к нам прицепился? Неужели за то, что зайцем проехали?


Солдатик покачал головой. На его глуповатом лице происходила свирепая борьба воинского долга, гуманизма и просто желания посплетничать.

— Видишь, какое дело… — наконец не выдержал Паша, — шпионов ищем.

Валька так и присвистнул:

— Шпионов?! А мы-то причем?..

— А при том, что шпионов трое: двое мужчин и баба с ними. И приметы в аккурат сходятся, — один мужик усатый, да рябая женщина лет сорока.

— Что-о? Это я-то рябая? Это мне сорок лет?

Булкин смутился.

— Чего орешь? Почем я знаю, я в твой паспорт не заглядывал.

Валька с хохотом повалился на нары.

— Паулино, выпусти нас сейчас же, чтоб не срамиться.

— Ты, никак, сдурел! — разозлился Булкин. — Сиди и затихни.

— Затихну, затихну, — успокоил его Валька, — но откуда шпионы-то взялись?

— Из Фильяндии, откуда же еще… Позавчера наш лесник Захаров прискакал весь в мыле. Шпионов, говорит, обнаружил. Перешли в районе 7-й заставы и углубились. А тут вы как раз у Лосевки из лесу выползли и тишком в товарняк забрались.

— Да нас разве в Лосевке кто видел?

— А ка-ак же! — расцвел Булкин, — все видели, да спугнуть боялись.

— И заметили даже, что баба рябая?

— Угу… И радировали по всем станциям по ходу, а снимать вас решили в Шелтозере. Сергеевку и Углино проскочили, потому что лес близко, уйти можно.

— Ах ты, елки-моталки! — восхитился Валя, — то- то я удивился, что быстро доехали. Ну вы и молодцы! И что же, вас наградят за поимку или отпуск дадут?

— Да уж не без этого, — важно ответил Паша и вдруг опомнился. — Наградят — не наградят, а службу свою несем. Так что отдыхайте.

Он забрал миски и заторопился уйти, смущенный своей откровенностью.

— Ребята!.. — Леша явно встревожился, — это же бред какой-то. Давайте требовать Дёмина.

Но на наши крики и стуки никто не отозвался. Вечером нас снова караулил молчаливый Абдулаев. Все попытки вступить с ним в дружеский контакт потерпели фиаско. А наутро вновь появился Булкин.

— Пашунчик, — ласково сказал Валя, — какие новости?

— Каки тебе еще новости? — пробурчал Булкин. Он был не в духе.

— Позови Дёмина, поговорить надо.

— Где я тебе его возьму в такую рань? И вообще до завтрева капитан тут не ожидаются.

— Так что же, — нам и сегодня сидеть? — вскинулся Леша?

— Люди по двадцать лет сидят… и ничего, — назидательно сказал юный Булкин, закрывая за собой дверь.

— Мистика какая-то, — Леша хрустнул по очереди всеми десятью пальцами. — Так и впрямь можно сгинуть на двадцать лет.

— Не нагнетай атмосферу, старик, — не те времена.

— Может, объявим голодовку? — предложила я.

— Блестящая мысль! — откликнулся Валя. — Когда Дёмин узнает, что мы отказались от шашлыков, он смертельно испугается.

— Но надо же действовать!..

— Я вот для начала мыслю снарядить Пашу в магазин. Есть охота, да и выпить не грех… — Валька повертел перед нашими носами синей пятирублевкой, — грязно работают, — не изъяли капитал.


Когда Булкин появился со своей разноцветной картошкой, Валино лицо выражало пасхальную кротость.

— Паоло, друг, сгоняй в Сельпо, купи нам курева и каких-нибудь консервов.

Булкин приставил палец к виску и выразительно им покрутил:

— Паря, ты воще того… соображаешь?

— Я-то соображаю, но и ты своей головой подумай… Мы же не шпионы и держат нас ни за что.

— Коли ни за что, так выпустят.

— А пока что мы ноги протянем. Слушай, а что если ты меня одного отпустишь, а их будешь сторожить со страшной силой?..

— Куда еще?

— Да говорю тебе — в магазин. Сигарет купить и какой-нибудь еды человеческой.

— В магазине человеческой еды отродясь не бывало, — убежденно сказал Булкин, — так что нечего и ноги бить.

Однако по его лицу стало ясно, что у Вали появилась надежда.

— Пашунчик, ты же русская душа, ты же золотой парень, выпусти меня на пятнадцать минут, — пять — туда, пять — обратно, пять — там.

Булкин тяжело вздохнул. Весь его вид выражал доброту, сочувствие и сомнение в дозволенности этих чувств.

— Да что ты беспокоишься? Сам же сказал, что Дёмина не будет.

— Валяй, — вдруг решился Булкин. — Но смотри, через пятнадцать минут чтоб был у меня тут, как штык.

Валя вернулся секунда в секунду, держа в руках буханку хлеба, две банки бычков в томате и пачку «Примы». Под мышкой у него торчало что-то длинное, завернутое в газету.

— А это что? — показала я на сверток.

— Это-то? Колбаса… копченая. Краковская что-ли или полтавская.

— Колбаса?! — задохнулся Булкин. — Колбаса в магазине?!

Как ужаленный сорвался он с места и исчез, даже не притворив за собой дверь.


Мы ошалело уставились друг на друга.

— Господа, — опомнился Валя, — по-моему, нас больше не задерживают, — он высунулся в коридор и поманил нас пальцем. — А ну, по-быстрому.

Мы выскочили из клетушки, и Леша осторожно щелкнул замком. В коридоре было пусто. Мы прокрались на цыпочках, не скрипнув половицей, и оказались на улице. Нигде ни души. И тут мы рванули. Петляя между амбарами, мы проскочили железнодорожные пути, редкий лесок и кубарем скатились в песчаный карьер. Оттуда медленно выползал груженный песком сорокатонный МАЗ. Мы замахали руками.

— Куда вам, ребята? — высунулся шофер.

— В Гаврилино или в ту сторону.

— Кильский цементный завод годится?

Мы закивали и забились в кабину. МАЗ медленно набирал скорость.

— Откуда вы такие нарядные? — полюбопытствовал шофер, разглядывая наши туалеты и обросшие физиономии моих друзей.

— Из лесу, вестимо. Геологи мы.

— И девка, что ли, геолух? Ну и дела… — хохотнул шофер.

Я высунулась из кабины, — погони не наблюдалось.

— Э, — давай-ка свою колбасу, — вспомнил Леша, ломая буханку.

— Полтавскую, что ли? — Валя торжественно развернул газету. Перед нашими носами заблестела бутылка перцовки.

— Ну, ты даешь! — восхитился Леша.

Шофер бросил на перцовку нежный, скользящий взгляд.

Валя сорвал зубами алюминиевую крышечку и пустил бутылку по рукам. Описав четыре полных круга, она вылетела в окно и, звякнув о валун, разлетелась вдребезги.

— А подумал ли кто о Паше, о трагичной его судьбе? — спросил Леша.

— Ни черта ему не сделается. Отсидит 15 суток на гауптвахте за ротозейство… с учетом, что я пока не рябая и мне еще не сорок.

— А люди, между прочим, по двадцать лет сидят и ничего… — ехидно процитировал Валя.


Мы расслабились, закурили. Впереди показались ворота Кильского комбината, но шофер не высадил нас. В приливе братской любви он погнал свою громадину в Гаврилино и затормозил недалеко от палаток.

— Спасибо, старик, выручил… — Валя порылся в кармане и извлек рубль.

— Обижаешь, — горестно сказал, шофер, отводя Валькину руку, — я же к вам с душой!


На базе царило мирное воскресенье. Над озером стелился вечерний туман. У берега покачивалась лодка с неподвижными фигурами. Мессалина и Петька удили рыбу. Из крайней палатки четкий голос произнес: «На этом мы заканчиваем еженедельный обзор „Глядя из Лондона“». Затем грянул джаз. У костра резались в преферанс. Завидев нас, повар Толя издал «тарзаний» клич. Коллеги повскакали, уступая нам место у огня. Петя подгреб к берегу, начальство приветствовало нас ласковой улыбкой.

— Ну-с, явились пропащие, — материнским голосом сказала она. — А я только подумала, куда это они подевались?

Я нырнула в свою палатку. Спальный мешок был раскурочен, чемодан перевернут, на тумбочке валялась чужая гребенка.

— Эй! — заорала я. — Кто у меня тут шарил?

— Ой, совсем забыли… — гости к нам нагрянули. Грибники. Заблудились в лесу, — плутали целый день, а ночью набрели на нашу базу. Куда их денешь? Оставили ночевать.

— Откуда грибники тут взялись?

— Из Петрозаводска. Инженеры с лесокомбината. Двое мужиков и баба с ними. Так мы женщину в твою палатку запустили.

— Товарищи дорогие! — всполошилась Мессалина, — А чего это вы явились пустые? Где ваши образцы? Где приборы? Уж не утопили ли?

— Боже сохрани, — ужаснулся Валя, — все в целости. Оставили на хранение на станции Шелтозеро у приятеля моего. Дёмин — его фамилия. Может, съездите, заберете?

— Ах ты черт, обида какая! — всплеснуло руками начальство, — да мы час, как оттуда.

— Не нас ли встречали? — светским голосом спросил Лёша.

— Чего вас встречать? Не маленькие, дорогу знаете. Нет, мы этих грибников отвозили, еле к скорому Петрозаводскому успели.

— Ну и дурачье же народ, — вмешался Петя, — не знают леса, — сидели бы дома, грибы на базаре бы собирали.

— А какие они из себя, грибники ваши? — вдруг насторожился Валя.

— Да никакие, обыкновенные. Парни молодые, а тетка постарше будет.

— Женщина, между прочим, страшила порядочная, — вставил повар Толя и потыкал себя пальцем по щекам, — знаете, рябая такая, лет сорока.

И он плеснул нам в миски дымящийся борщ.



Из сборника "По месту жительства"


https://coollib.com/b/429498/read#t3