Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

завтрак аристократа

Анекдоты из собрания Александры Васильевны Струк

«А ведь на самом деле жизнь после пятидесяти только начинается!» — подумал я налил себе ещё пятьдесят.

* * *

— Дорогоооой, я вернууууулась!

— Опять пьяная? Вот и иди туда, где была!

— Алло, девки! Щассс приду, я отпросилась.


                                                                      * * *

— Игорь, хочешь меня?

— Нет.

— Почему?

— Вова, ну ты подумай!

* * *

Учитель, пытаясь мотивировать детей учиться, говорит:

— Те, кто учится на 5 и 4, попадают в рай, а те, кто на 3 и 2, — в ад!

Голос с задней парты:

— А живым окончить школу шансы есть?

* * *

Задача. У Пети было семь миллионов. Шесть из них он отдал Свете. Вопрос: зачем он это сделал?

* * *

Один охотник другому:

— Знаешь, у меня странная собака. Когда я стреляю, она падает на землю и катается от хохота!

— А что она делает, если ты попадаешь?

— Не знаю, она у меня только 3 года…

* * *

Идёт мужик по улице и видит, как другой мужик обнимает свою машину, целует капот, дверцы, плачет — не может успокоиться. Подошедший сочувственно спрашивает:

— Продаёшь, что ли?

— Да нет… Жена права получила!

* * *

Если мужчина стирает носки, значит, они у него последние…

* * *

На экзамене.

— Вы читали произведение А. Грина «Алые паруса»?

— Да, читал.

— Что можете нам поведать о героине?

— Героин — сильная штука. А почему вы спрашиваете?

* * *

Сидят две бабки, одна и говорит:

— Люська, а помнишь, какие мы были молодые? Красивые же, особенно я! А сейчас что? Старые, страшные… Особенно ты!

* * *

— Миллллая, я ссссеня не пил!

— Скажи — в недрах тундры выдры в гетрах тырят в вёдра ядра кедров.

— Пил.

* * *

Чтобы вас не разнесло, старайтесь следовать всего двум правилам: не есть после шести и не курить возле бензоколонки…

* * *

Думаете, управлять мужчиной легче, чем автомобилем? Как бы не так! Тут права на халяву не купишь… На мужчине надо по всем правилам ездить, сцепление чувствовать — без этого никак. Руля же у него нет, тормоза слабые, а передок то и дело заносит налево… Особенно, когда полный бак залит!

* * *

Весёлая игра вечером отлично помогает расслабиться после тяжёлого рабочего дня.

Для игры вам понадобятся:

1) человек (вы сами);

2) ванна с натянутыми над ней верёвками-лесками для сушки белья;

3) колготки.

Как играть: надеваете колготки «попой» на голову, залезаете в ванну, встаёте в ней в полный рост, ноги (колготочные, не свои) забрасываете на верёвки для сушки белья. Медленно трогаетесь с места и делаете несколько шагов вперёд. Вы — троллейбус. Если при этом надеть лыжи — получается трамвай. А если надеть лыжи и налить в ванну воды — получается речной трамвай. А если в ванну с водой уронить включённый фен, то получится электричка. А если выключить свет и надеть налобный фонарик, то вы — метро. А если добавить в воду керосин, то получится самолёт. Но помните: если при этом в воде останется фен, вы — ракета!

* * *

— Не жалеешь, что замуж вышла?

— Да что ж я не человек, что ли?!.. Жалко его, конечно…

Однажды жена призналась мужу на пьяную голову, что изменила ему с соседом, когда супруг был на рыбалке… И муж исчез… Неделю его не видела. Потом еле-еле стала видеть левым глазом…

* * *

— Извините, не могли бы вы выдыхать дым в другую сторону?

— Дамочка, да если бы я мог выдыхать дым в другую сторону, я бы давно в цирке выступал!

* * *

— Папочка, пусть слоники ещё побегают!

— Доченька, слоники уже устали…

— Ну, папа, последний раз!

— Ладно, только самый последний… Рота! Надеть противогазы!

* * *

Острый психоз — вы разговариваете со своим котом.

Острый галлюцинаторный психоз — вы разговариваете с несуществующим котом.

Паранойя — вы боитесь сболтнуть лишнего при своём.

Шизофрения — кот говорит внутри вас.

Неврастения — ваш кот вас игнорирует, и вам это кажется совершенно невыносимым.

Маниакально-депрессивный психоз — ваш кот вас не ценит.

* * *

Вор залезает в дом, а там попугай в клетке сидит.

— А Кеша всё видит!

Вор ухмыльнулся, накрыл полотенцем клетку и продолжает заниматься своим делом. Попугай:

— А Кеша не я! Кеша — бульдог.

* * *

— Дорогой, прости меня, я тебя вчера обидела… Две бутылки пива сгладят мою вину?

— Ящик водки!

— Ох, ты ж, блин, какой ранимый!

* * *

Есть такие люди, к которым хочется подойти, обнять за плечи, ласково так заглянуть в глаза и спросить: «Ну как же ты живёшь… без мозгов-то?»

* * *


Муж с женой беседуют. Жена:

— Как же мне всё надоело! Носить нечего, всё однообразно, я устала, у меня депрессия…

Муж:

— Дорогая, я думаю, тебе надо куда-нибудь съездить!

— О, правда? Дорогой, а как ты думаешь, куда?

— Я думаю — по роже!

* * *

Народная примета: если ночью выйти во двор, лечь на землю и долго смотреть на звёздное небо через дуршлаг, то через какое-то время можно увидеть лицо врача «скорой помощи».

* * *

Бывает такое, что некоторым людям запрещают появляться в супермаркетах. Подобному запрету подвергся один молодой человек, который:

• завёл все будильники в отделе «Товары для дома» так, чтобы они звонили с 5-минутным интервалом;

• сделал из томатного сока дорожку, ведущую в туалет;

• слёзно умолял администратора магазина оформить покупку пакетика M&M's в кредит;

• в отделе туристических товаров поставил палатку и предлагал остальным покупателям брать подушки и заходить к нему;

• очень долго стоял у различных товаров, а на предложения сотрудников помочь в выборе начинал плакать и кричать: «Люди, почему бы вам просто не оставить меня в покое!»;

• смотрел в видеокамеры наблюдения, делая вид, что стоит перед зеркалом и ковыряется в носу;

• бегал по магазину, подозрительно громко напевая музыкальную тему из кинофильма «Миссия невыполнима»;

• прятался в стоках с одеждой и пугал покупателей криками «Выбери меня! Выбери меня!»

• запирался в примерочной кабинке и спустя некоторое время громко кричал: «Здесь нет туалетной бумаги!»

* * *

Несколько способов, как развлечь себя в маршрутном такси:

1. Сев на переднее сиденье, достать руль на присоске, прикрепить на переднюю панель. Сказав водителю: «Люблю японца с правым рулём!», начать рулить. Обернувшись назад, попросить пассажиров оплатить проезд. Переданные деньги складывать рядом с собой. На вопросительный взгляд водителя ответить: «У меня коробка-автомат, не волнуйся, твой рычаг трогать не буду». По ходу движения резко крутить руль то сильно вправо, то сильно влево. При этом можно периодически выкрикивать: «Ух ты, блин! Да её в колее не удержишь!»

2. Войти в маршрутку с чёрной повязкой на глазу. Вместо денег положить в ладонь водителю обслюнявленный стеклянный глаз. Сказать, что больше расплатиться нечем. Представиться Билли Бонсом.

3. Сев на переднее сиденье, подчёркнуто внимательно рассматривать магнитолу, тыкнуть на ней пару кнопок, взять телефон, набрать номер, сказать в трубку: «Алло, шеф! Здесь с радио та же ерунда! Да, примем меры!» Выйти на следующей остановке.

4. При передаче денег водителю, каждый раз протягивать ему два кулака и спрашивать: «Угадай, в каком?»

5. Находясь в салоне, пристально разглядывать одного из пассажиров. Когда он заметит это, позвонить по телефону и сказать в трубку: «Алло, шеф! Я его нашёл!»

6. Громко воспроизвести в телефоне заранее записанный женский голос: «Программа определения номеров абонентов активирована». Хитро прищуриваясь, поглядывать на пассажиров.

7. Просматривать в телефоне *censored* с громким звуком. При этом делать в блокнотике пометки, периодически покусывая ручку, задумываясь и глядя в потолок.

8. Вскакивая с места, выглядывать в разные окна. Поинтересоваться у пассажиров, что это за город. Получив ответ, успокоиться и сказать: «Ну слава Богу! Недалеко осталось!»

9. При каждом старте от остановки вжиматься в сиденье, вытаращивать глаза и растягивать губы к ушам. При каждом торможении падать вперёд (желательно на пол) с криком «Уай, блин! Не дрова везёшь!»

* * *

Докуривая на балконе, вдруг услышал, как соседка кричит на мужа:

— Вася! Не лезь своей мордой коту в лицо!

* * *

Как же я не люблю эти бесконечные лишние вопросы… «Как дела? Почему ты такой угрюмый? Зачем тебе нож?!»



http://flibustahezeous3.onion/b/342522/read

завтрак аристократа

А.Генис Геродот 2012 г.

1

Не сумев найти Бога, я решил ставить опыты на животных и в тот же день завел сибирского котенка по имени Геродот.

Чтобы научиться с ним ладить, нам пришлось пройти школу молчания. Прилежание в ней обеспечивала обоюдная любовь, которой, впрочем, было отнюдь не достаточно, чтобы понимать друг друга.

Вынужденные обходиться без слов, мы заменяли их поступками и предметами. От этого наши отношения приобрели метафизический оттенок.

Прелесть кота не в том, что он красивый, или тем более полезный. Прелесть его в том, что он Другой.

Только в диалоге с Другим мы можем найти себя. Только выйдя за собственные — человеческие — пределы.

Обычно человек помещает Другого выше себя — на верхних ступенях эволюционной лестницы. Другим может быть Дух, или Бог, или Великая природа, или Пришелец, или — даже — неумолимый закон исторической необходимости.

Геродот учил нас теологии, вектор которой направлен не вверх, а вниз.

В определенном смысле общаться с котом — все равно что с Богом.

Нельзя сказать, что Он молчит, но и разговором это не назовешь: то десятку найдешь, то на поезд опоздаешь.

Сравнение тем более кощунственное, что в отношениях кота с хозяином ясно, Чью роль играет последний.

Конечно, эта обоюдная немота была условной. У каждого из нас был свой голос, который становился бесполезным лишь при нашем общении. Но именно взаимонепонимание и делало его таким увлекательным.

Не только кот для нас, но и мы для него — тайна. Причем вечная тайна — нам не понять друг друга до гроба и за гробом.

Бердяев, правда, верил, что встретится в раю со своим Мури, но даже там они вряд ли говорят по-кошачьи.

С немотой коты справляются лучше людей. Если мы в молчании вышестоящего видим вызов, упрек или безразличие, то лишенный общего с нами языка Геродот научился обходиться без него.

Вынужденный полностью доверять среде своего обитания, Геродот не задавал ей вопросов. Мы для него — сила, дающая тепло, еду, ласку.

Подозреваю, что он, как атеист или язычник, не отделял нас от явлений природы. Как солнце, как ветер, как свет и темнота, для него мы были постижимы лишь в том, что имело к нему отношение.

Геродот не отрицал существование того, что выходило за пределы его понимания. Нельзя даже сказать, что он игнорировал все непонятное в его жизни — напротив, кот охотно пользовался им, хотя и не по назначению, как, например, катушкой ниток. Важно, что Геродот не задумывался над целью и смыслом огромного количества вещей, которые его окружали, но его не касались. При этом, будучи чрезвычайно любопытным, Геродот всякую закрытую дверь воспринимал с обидой.

Однако по-настоящему его интересовали лишь перемены. Кота, как Конфуция, занимало не дурное разнообразие «десяти тысяч вещей», а их концы и начала: не было — и вдруг стало. Его волновал сам акт явления нового — гостя, посылки, рождественской елки.

Кота очень трудно было удивить. Испугать легко, но вот поразить кошачью фантазию нам, по правде говоря, нечем. В жизни Геродота было так много непонятного, что в ней нет места фантастическому. За пределами его мира скрывалось столько ему недоступного, что для него ежедневная порция незнакомого казалась частью обыденного.

Тут, как во сне, нет ничего невероятного. Страшное — пожалуйста, странное — нет.


2

Когда-то у меня уже был кот — Минька. Хотя правильнее сказать, что это у него был я. На двоих нам было пять лет, но он рос быстрее. Минька сторожил меня в темных закоулках нашего бесконечного коридора и гнал до кухни, где я спасался на бабушкиных коленях.

Минька открыл мне зло, на Геродоте я хотел опробовать добро. Я решился на это, хотя коты вовсе не созданы по нашему образу и подобию. У них, например, совсем нет талии. Еще удивительнее, что они никогда не смеются, хотя умеют плакать от счастья, добравшись до сливочного масла.

И все же ничто человеческое котам не чуждо. Раздобыв птичье перо, Герка мог часами с ним валяться на диване — как Пушкин. Но я прощал ему праздность и никогда не наказывал. Только иногда показывал меховую шапку, а если не помогало, то зловеще цедил:

— Потом будет суп с котом.

Чаще, однако, я мирно учил его всему, что знал. Когда он, урча и толкаясь, бросался к кормушке, я цитировал хасидских цадиков:

— Реб Михал говорил, что ты не должен наклоняться над едой, чтобы не возбуждать в себе жадности, и не должен чесаться, чтобы не возбуждать в себе сладострастия.

Стараясь, чтобы Геродот жил, как у Бога за пазухой, я еще в самом начале объяснил ему суть эксперимента:

— Звери не страдают. Они испытывают боль, но это физическое испытание, страдание же духовно. Оно и делает нас людьми. Значит, задача в том, чтобы избавиться от преимущества. Мудрых отличает то, чего они не делают. Лишив себя ограничений, мы сохнем, как медуза на пляже.

Услышав о съестном, Герка открыл глаза, но я не дал себя перебить:

— Запомни, мир без зла может создать только Бог, или человек — для тех, кому он Его заменяет.

Дорога в рай для Геродота началась с кастрации — чтобы не повторять предыдущих ошибок. Спасши кота от грехопадения, мы предоставили ему свободу. В доме для него не было запретов. Он бродил, где вздумается, включая обеденный стол и страшную стиральную машину, манившую его, как нас Хичкок. Считая свой трехэтажный мир единственным, он видел в заоконном пейзаже иллюзию, вроде тех, что показывают по телевизору. Но вскоре случайность ему открыла, что истинное назначение человека быть ему тюремщиком. Однажды Герка подошел к дверям, чтобы поздороваться с почтальоном, и ненароком попал за порог. Он думал, что за дверью — мираж, оказалось — воля.

Геродот знал, что с ней делать, не лучше нас, но самое ее существование было вызовом. Он бросился к соседскому крыльцу и стал кататься по доскам, метя захваченную территорию.

— Толстой, — увещевал я его, — говорил, что человеку нужно три аршина земли, а коту и того меньше.

Оглядывая открывшийся с крыльца мир, Герка и сам понимал, что ему ни за что не удастся обвалять его весь. Он напомнил мне одного товарища, который приехал погостить в деревню только для того, чтобы обнаружить во дворе двадцативедерную бочку яблочного вина. Трижды опустив в нее литровый черпак, он заплакал, поняв, что с бочкой ему не справиться.

Герка поступил так же: поджал хвост и стал задумываться. Тем более что боясь машин, мы не выпускали его на улицу. Это помогло ему обнаружить, что сила не на его стороне. Прежде он, как принц Гаутама в отцовском дворце, видел лишь парадную сторону жизни. Мы всегда были послушны его воле. С тех пор как мы заменили ему мохнатых родителей, он видел в нас своих. Тем более что мастью жена не слишком от него отличалась. Котенком он часто искал сосок у нее за ухом. Но теперь Герка стал присматриваться к нам с подозрением.

Я догадался об этом, когда он наложил кучу посреди кровати. Этим он хотел озадачить нас так же, как мы его. Это не помогло, и Герка занемог от недоумения. Эволюция не довела котов до драмы абсурда, и он не мог примириться с пропажей логики. Вселенная оказалась неизмеримо больше, чем он думал. Более того, мир вовсе не был предназначен для него. Кошачья роль в мироздании исчерпывалась любовью, изливавшейся на его рыжую голову.

Пытаясь найти себе дополнительное предназначенье, Геродот принес с балкона задушенного воробья. Но никто не знал, что с ним делать. Воробья похоронили, не съевши.

От отчаяния Герка потерял аппетит и перестал мочиться. Исходив пути добра, он переступил порог зла, когда нам пришлось увезти его в больницу.

Медицина держится на честном слове: нам обещают, что терпя одни мучения, мы избежим других. Ветеринару сложнее. Для кота он не лучше Снежневского: изолятор, уколы, принудительное питание.

Когда через три дня я приехал за Герой, он смотрел, не узнавая. В больнице он выяснил, что добро бесцельно, а зло необъяснимо.

Мне ему сказать было нечего. Я ведь сам избавил его от грехов, которыми можно было бы объяснить страдания. Теодицея не вытанцовывалась.

Я обеспечил ему обильное и беззаботное существование, оградил от дурных соблазнов и опасных помыслов, дал любовь и заботу. Я сделал его жизнь лучше своей, ничего не требуя взамен. Как же мы оказались по разные стороны решетки?

Этого не знал ни я, ни он, но у Герки не было выхода. Вернее, был: по-карамазовски вернуть билет, сделав адом неудавшийся рай. Он поступил умнее — лизнул руку и прыгнул в корзину. Ничего не простив, он все понял, как одна бессловесная тварь понимает другую.


3

Любовь, помнится мне, — вид болезни. Липкий туман в голове и головастая бабочка в желудке. Злость, недоверие, ревность и бескрайний эгоизм: твое счастье в чужих, да еще и малознакомых руках.

Другой человек — источник страдания не в меньшей степени, чем наслаждения, потому что, влюбляясь, мы больше всего боимся потерять того, кого еще не обрели, страшимся показать себя с плохой, как и любой другой, стороны. И зачем? У Платона говорится, что «люди, которые проводят вместе всю жизнь, не могут даже сказать, чего они, собственно, хотят друг от друга».

Однако кроме обычной любви есть еще и нечеловеческая. Могучая и безусловная, она не торгуется, ничего не требует и все прощает.

— Так, — говорят мне одни, — Бог любит человека.

— Так, — говорят мне другие, — человек любит Бога.

— Так, — отвечу им, не таясь, — я любил своего кота.

Конечно, «своим» я мог его назвать лишь потому, что у кота нет фамилии и он пользовался моей во время визита к ветеринару.

Поскольку кот, как доказала наука, существо непостижимое, постольку я не мог настаивать на обоюдности наших чувств. Мне достаточно того, что он был не против. В сущности, Геродот служил рыжим аккумулятором любви столь бескорыстной, что ее и сравнить-то не с чем. Остальных — от детей до родины — мы любим либо за что-то, либо вопреки. Но с кота взять нечего, поэтому я любил его просто потому, что он есть, как вдова Пшеницына — Обломова: «Весь он так хорош, так чист, может ничего не делать и не делает».

Вот и мой мышей не ловил. Да и зачем мне мыши? Мне нужна чистая — неразбавленная страстью, выгодой и самолюбием — любовь. Чтобы пережить ее, нам, как Богу, надо сделать шаг назад, вернуться на землю и склониться перед тварью, размером с нашу любовь. С этой — божественной — точки зрения у кота — идеальные габариты. У него есть свобода воли, но он ею не злоупотребляет. Коту хватает ума, чтобы с нами не говорить. Он знает, чего хочет, и уж точно мне не завидует. По-моему, только межвидовая любовь бывает счастливой и без взаимности.



завтрак аристократа

В.А.Пьецух Мужик, собака и Страшный суд

А вот еще почему у нас так много бездомных развелось, потому что собакам по нраву кошачий корм. То есть чудные на Руси в другой раз наблюдаются следствия, но причины бывают еще чудней.

Мужик нигде не работал с октября девяносто третьего года, когда на берегу Москвы-реки, в районе Калининского моста, прогрессисты устроили кровавую молотьбу. Эта скандальная история вогнала мужика в такую депрессию, или — по-русски сказать — тоску, что он, как отрезал, перестал ходить в одну двусмысленную контору, где занимались социальным планированием, и даже не всегда охотно выглядывал в окошко со своего девятого этажа. Жена его, служившая юрисконсультом в Моссовете, поначалу была довольна, что ее благоверный отсиживается дома, так как малый он был загульный и все равно получал гроши, но постепенно это ее начало раздражать: ну действительно, куда это годится, чтобы мужчина во цвете лет день-деньской валялся на диване и в исключительном случае мог починить электрическую плиту… Но однако она терпела; месяц терпела, другой терпела, пока ее не вывел из себя, в общем, пустячный случай: собака откусила у кошки хвост. А надо сказать, что в их двухкомнатной квартире на Севастопольском проспекте существовал небольшой «уголок Дурова», — кошка, собака и попугай; попугай бытовал отдельно, в железной клетке, кошка обжила шкапчики и шкафы, собака занимала нижний эшелон, как говорят у летчиков, и поэтому между животными никогда особых трений не замечалось, только в один прекрасный день собака подъела за кошкой корм, кошка из мстительности, свойственной ее полу, помочилась на собачью подстилку, и тогда собака, озлившись, откусила у кошки хвост.

Жена, как нарочно, была довольно равнодушна к собаке, но так нежно любила кошку, что даже истерики не устроила, а просто сказала мужику как бы голосом мертвеца:

— Забирай своего убийцу, и чтобы ноги вашей не было в этом доме.

Впрочем, не исключено, что дело было не в откушенном хвосте, а в том, что мужик, день-деньской валявшийся на диване, ей порядком поднадоел, или в том, что она возымела виды на одного бойкого молодого человека из департамента капитального строительства, но, скорее всего, дело заключалось именно что в хвосте. Как бы там ни было, мужик повздыхал, прицепил собаке к ошейнику поводок и ушел, на прощанье хлопнув дверью.

Выйдя из подъезда, они добрели до первого перекрестка и приостановились в раздумье, каждый как бы сам по себе в раздумье — куда идти. Идти было, в сущности, некуда; жил в Гольянове один безалаберный приятель, который приютил бы мужика даже с крокодилом, однако наземным транспортом до Гольянова было не добраться, а в метро с собакою не войти.

— А все ты, ненасытная твоя морда! — сказал мужик с укоризной. — Ну что тебе дался кошачий корм?!

Собака посмотрела в другую сторону и виновато задышала, высунув язык чуть ли не до земли, мужик порылся в карманах, нашел зубочистку, пробку от шампанского, миниатюрный гаечный ключ и почтовую квитанцию, потом обратно рассовал по карманам свое добро и стал смотреть в ту же сторону, что и пес. Выглядели они вроде бы ухоженными — собака в теле, мужик в дорогой замшевой куртке и выглаженных штанах, — а уже угадывалось в них что-то жалкое, брошенное, навевающее печаль.

Смеркалось, нужно было где-то прилаживаться на ночлег, и по обычаю всех мужей, изгнанных за проступки, бедолага отправился на вокзал. Долго ли, коротко ли, а уже зажглись слепые московские фонари, дважды начинал и переставал валить снег, и заметно поредела толпа прохожих, пока они добирались до ближайшего, именно Киевского, вокзала, запруженного народом и вообще жившего какой-то отдельной жизнью. В результате продолжительных поисков мужик нашел-таки уголок за аптечным киоском, и они с собакой устроились на полу, вернее, на картонных листах от каких-то ящиков, валявшихся на полу, и уже собирались вздремнуть, да не тут-то было: подошли к ним двое милиционеров, обругали и стали гнать. Собака рассудительно подчинилась, сделав стойку по направлению к выходу, а мужик взроптал.

— Ну что вы, парни, в самом деле! — говорил он. — Меня жена выгнала из дому, в карманах пусто, если не считать пробки от шампанского, — что же мне теперь, на улице ночевать?!

— А наше какое дело! — последовало в ответ. — Мало того, что ты бродяга, да еще при тебе кобель…

— К тому же без намордника, — добавил второй милиционер. — Это какой-то нонсенс!

— Хорошо, а в отделении милиции у вас переночевать можно?

— Можно. Набей морду вон тому гражданину в очках и сразу обеспечишь себе ночлег.

— Правда, надолго, — добавил второй милиционер. — Годика так на два.

— А собаку со мною пустят?

Этот вопрос почему-то отнюдь не рассмешил милиционеров, а разозлил, и они взашей вытолкали мужика вон, причем пару раз слегка съездили по затылку. В свою очередь, такое неделикатное обращение отнюдь не оскорбило мужика, а скорее, озадачило, поскольку поставило перед загадочной, даже в высшей степени загадочной причинно-следственной связью: стоит только собаке откусить у кошки хвост, как человек попадает в иной круг жизни, словно в чужую страну, где дерутся милиционеры и нужно бывает подолгу ходить пешком… То есть как много нового может вдруг открыться человеку только из-за того, что собакам по нраву кошачий корм!

Выйдя на привокзальную площадь, мужик с собакой повернули направо, туда, где раньше была стоянка такси, но, правда, по-прежнему существовали багажные отделения, побродили немного среди людей, поглазели на товар в бесчисленных лавочках и киосках и в конце концов притулились у бетонного забора, огородившего строительную площадку гостиницы «Славянская», собака стоймя, а мужик на корточках, подперев голову кулаком. Пес продолжительно посмотрел на хозяина, изобразив глазами грустный вопрос, дескать, долго еще будем с тобой таскаться, на что мужик ответил тяжелым вздохом. Студено было, под ногами прохожих хлюпала черная жижа, в которой отражались оранжевыми пятнами фонари, бродили кругом какие-то подозрительные личности со зверскими физиономиями, зловещее контральто сообщало о прибытии поездов.

— А знаете, почему в Москве исчезли такси? — послышался вопрос справа, и мужик обернулся на голос: рядом с ним сидел на ящике из-под пива старик с синюшным лицом, в меховой шапке и в драповом пальто, настолько замаранном грязью, точно о него вытирали ноги. — Потому что Россия получила свободу слова.

— Сомневаюсь, — сказал мужик. — Но вообще это, конечно, срам. Я лично затрудняюсь назвать столицу государства, где, как в Москве, не было бы такси.

— Его, наверное, еще в Лхасе нет. В Лхасе и Катманду.

— В Катманду есть.

— А вы почем знаете?

— Из путеводителя по этому самому Катманду.

— Раз вы такой начитанный, то скажите, пожалуйста, есть ли Бог?

— Судя по всему, нету. Если меня жена ни за что, ни про что выгнала из дому, а на вас такое удручающее пальто, то, думаю, Бога нет.

— А вот и есть! — ликуя, сказал старик.

— Доказательства?

— Доказательства, как говорится, не заставят себя ждать. Выпить желаете?

— Да не против…

— Тогда пошли.

Старик, мужик и собака как-то вздрогнули от первого усилия перед движением и пошли. Они миновали площадь, забитую автобусами и грузовиками, подземный переход, обжитый многочисленными нищими, замусоренный скверик, где на пластиковых мешках из-под удобрений спали цыгане, Бородинский мост, за которым повернули направо, потом налево, в Ростовские переулки, и наконец оказались в московском дворике, соединявшем в себе два антагонистических качества, то есть одновременно загаженном и уютном. Посредине дворика стояли мусорные контейнеры, а чуть наискосок чернел куб какого-то строения с металлической дверью, запертой на висячий замок, без окон и с плоской крышей; из стены этого загадочного строения торчал обыкновенный водопроводный кран, какими пользуются дворники и владельцы автомобилей. Старик вытащил из кармана граненый стакан, подставил его под кран, другой рукой отвернул вентиль и — чудны дела твои, Господи! — в любезную русскому сердцу емкость полилась тягучая струйка водки, что было очевидно даже и априори, так как в ноздри немедленно шибанул крепкий сивушный дух.

— А вы говорите, что Бога нет, — сказал старик и протянул мужику стакан.

Мужик с чувством выпил и поинтересовался:

— Интересно, откуда она течет?

Старик в ответ:

— А черт ее знает! Течет себе и течет… Только побожитесь, что тайна этого живительного источника останется между нами.

Мужик побожился, они выпили по стакану на брудершафт, потом просто так выпили по стакану, не обращая внимания на жалобное ворчание собаки, которая не любила, когда хозяин напивался в ее присутствии, и, вероятно, в результате легкого опьянения старик пригласил мужика переночевать в одном заброшенном доме, где он давненько-таки обитал со своей женой.

— А супруга не заругает? — спросил мужик.

— Не беспокойся, она у меня ничего… взаимная старушка, — ответил ему старик.

Хозяйка и вправду оказала мужику самый радушный прием, в котором звучала даже и светская нотка, даром что на ней были валенки и телогрейка, пахнувшая бензином, даром что окна в комнате этого заброшенного дома были занавешены рваными одеялами, постелями служили прибитые матрасы, из которых торчала вата, и висели там и сям отклеившиеся обои, даром что на ужин была подана вонючая похлебка, кажется, из рыбьих голов и селедочной требухи. И все же было в этой вечеринке что-то донельзя симпатичное: приютно теплилась керосиновая лампа-молния, топилась буржуйка, источавшая пряное тепло и некий незнакомый, старинный запах, давно отошедший в вечность вместе с пайковым хлебом и кружевными воротничками, старик толковал о санскритических корнях русского языка. Но, с другой стороны, все это было странно, поскольку мужик и не предполагал, что люди могут существовать на такой манер в конце двадцатого столетия, в столице могучего государства, и обстановка вызывала в нем нервный, настороженный интерес. «Господи Иисусе Христе, — говорил он себе, — до чего же богатая у нас жизнь!»

Старика, видимо, задела такая этнографическая позиция, и он сказал:

— Главное — три раза в день заливать глаза. Вот возьми меня: я уже до того допился, что ничего не вижу вокруг себя… Плюс еще то преимущество, что меня обходят стороной бешеные собаки.

— Да я ничего… — смешался мужик, — в том смысле, что я ничего не имею против. Тем более что впереди у меня та же самая перспектива: три раза в день заливать глаза.

И он поведал супругам о том, как его собака подъела кошачий корм, кошка в отместку помочилась на собачью подстилку, собака откусила у кошки хвост, и в итоге жена выгнала его вон.

— А я бы на вашем месте, — сказала старуха, — подала в суд. Раз жена из-за такого пустяка выгнала вас из дому, то пускай алименты платит. Вы вообще трудоспособный мужчина?

— Я бы этого не сказал.

— Тем более пускай платит! Да еще у вас кобель считается за дитя!

Они немного поспорили втроем на этот предмет, и в конце концов мужик согласился, что именно так ему и следует поступить. Правда, наутро он засомневался в своем намерении, но старик нацедил ему из заветного крана похмельный стаканчик водки, и мужик бесповоротно решил обратиться в народный суд.

Когда он взял своего пса на поводок и они двинулись в обратном направлении, в сторону родимого Севастопольского проспекта, вот что сразу бросилось в глаза: всего сутки прошли, как они оба забичевали, а уже и у мужика вроде бы куртка пообтерлась, и у собаки обвис некогда бодрый хвост, видимо, резкая перемена образа жизни у нас не проходит даром. Можно было смело держать пари, — если бы им вздумалось пристроиться где-нибудь в людном месте просить милостыню, они без хлопот набрали бы порядочный капитал.

Поскольку русского человека потрясти трудно, мужик почти не удивился тому, что в суде безропотно приняли заявление и назначили слушание по его делу на следующий понедельник, — то ли в новых социально-экономических условиях наша юстиция растеряла ориентиры, то ли накануне не так свирепствовал московский криминалитет, но поворотливость нашего правосудия оказалась необыкновенной, даже невероятной, и даже она показалась бы подозрительной, если бы на дворе не стоял девяносто третий, мятежный год. Эту неделю мужик с собакой прожили в заброшенном доме у стариков, выпивали помаленьку и разговаривали о влиянии демократической мысли на рост уголовной преступности и падение производительности труда.

А там наступил и волнительный судный день. Заседание началось с того, что секретарь суда, молоденькая женщина с прыщиком на носу, потребовала вывести вон собаку, на что мужик потерянно возразил:

— А куда я ее, спрашивается, дену?! У нее больше нету никого, и оставить мне животное негде, потому что мы бездомные, потому что у нас даже нет жетончиков на метро!..

Не исключено, что именно это сбивчивое заявление с самого начала решило дело, ибо оно внушило всем присутствовавшим щемящее чувство жалости, да еще судья и оба заседателя были мужчины, которые не могли не порадеть своему брату в житейском горе. Собаку решительно оставили, и, верно, это был первый случай в истории судопроизводства, если не считать эпохи инквизиции, когда привлекался к ответу мелкий рогатый скот.

Жена сразу почуяла, куда клонится дело, и заявила составу суда отвод.

— Это заговор, а не суд, — канючила она, — потому что вы с истцом заодно, тоже небось шлендры и керосините почем зря! Одним словом, я требую, чтобы руководил процессом прекрасный пол!

— Размечталась!.. — сказал судья.

Этот ответ так поразил жену, что она больше не дебоширила и даже сравнительно спокойно выслушала решение по делу, а было решение таково: ответчица обязывалась ежемесячно выплачивать истцу 25% своего заработка, плюс 5% на содержание домашнего животного в связи с тем, что по причине нервного потрясения от 4-го октября 1993 года истец частично утратил работоспособность, а собака в «щенячке» была записана на него.

— Я на этот суд и не надеялась, — сказала жена, выслушав приговор. — Живучи в нашей стране, можно надеяться только на Страшный суд.

— А у нас всякий суд страшный, — сказал председатель, — у нас веселых судов не бывает, у нас что ни инстанция, то, натуральным образом, страшный суд.

Жена говорит:

— Только я этим паразитам алименты платить все равно не буду. Чтобы я оторвала от сердца двадцать пять процентов своего жалованья, — да ни в жизнь! Это же будет, не пито, не едено, — миллион! Нет, пускай уж эти гады возвращаются домой, деньги целее будут.

Вроде бы мужику с собакой только того и надо, однако возвращаться под родимый кров мужик отказался наотрез, и даже месяца через два он женился на секретаре суда, той самой молоденькой женщине с прыщиком на носу. Вот, между прочим, почему еще у нас пожившие мужики женятся на молоденьких: потому что собакам по нраву кошачий корм.



http://flibustahezeous3.onion/b/102816/read

завтрак аристократа

К.В.Душенко "История знаменитых цитат" Миллионы леммингов не могут ошибаться / Мир тесен

Миллионы леммингов не могут ошибаться



Ольга Юрковская в книге «Разумный маркетинг» (2014) указывает, что доверие покупателя можно завоевать, представив ему список клиентов – «множество людей, которые купили у вас и довольны (“Миллион леммингов не могут ошибаться”)».

Какое отношение имеют к маркетингу пушистые обитатели тундры?

В Норвегии издавна существовало поверье, что время от времени лемминги массами бросаются в море и гибнут. Уже в XIX веке натуралисты относились к этим рассказам скептически, тем более что лемминги не относятся к стадным животным, которые держатся группами и следуют за вожаком. Тем не менее в первой половине XX века эта легенда получила хождение даже в научно-популярных изданиях.

В 1944 году увидела свет «философская поэма» американского поэта и критика Доналда Штауффера под названием «Лемминги». Здесь предлагались различные объяснения поведения леммингов:

Другая гипотеза (…)

Предполагает, что лемминги – сознательные мальтузианцы,

И если эти зверьки так долго следовали его законам,

Значит, Мальтус и бесчисленные лемминги не могут ошибаться.

Отсюда возникла фраза «Миллион леммингов не может ошибаться». В 1980-е годы она получила известность в качестве настенной надписи, причем число леммингов варьировалось от ста тысяч до пятисот миллионов.

У Штауффера и авторов граффити эта фраза была очевидным сарказмом. Однако со временем ее часто стали цитировать без каких-либо намеков на сарказм, в значении: если масса людей сделала тот или иной выбор, значит, за этим выбором стоят разумные основания.

Слова из поэмы Штауффера: «…бесчисленные лемминги не могут ошибаться», – были иронической переделкой фразы «Пятьдесят миллионов французов не могут ошибаться». Так называлась песня на слова Билли Роуза и музыку Фреда Фишера, сочиненная в 1927 году. Америка времен «сухого закона» сравнивается здесь с веселой, галантной Францией. Французы знают толк в радостях жизни и выпивку не почитают грехом:

И когда мы чванимся нашей свободой,
Они лишь смеются над тобою и мною —
Пятьдесят миллионов французов ошибаться не могут.

Нередко можно прочесть – даже в словарях цитат – будто эта фраза возникла среди американских солдат в годы Первой мировой войны. Но никаких доказательств этому нет.

В 1929 году на Бродвее был поставлен мюзикл Кола Портера «Пятьдесят миллионов французов» о похождениях молодого американского миллионера в Париже. Два года спустя был снят фильм с тем же названием, но уже без песен.

Очень скоро фразу «Пятьдесят миллионов французов не могут ошибаться» стали приписывать актрисе Тексас Гинен. В 1920 году, после введения «сухого закона», она открыла в Нью-Йорке элитарный ночной клуб «300». Здесь веселились на французский манер: посетителей развлекали четыре десятка полуодетых девиц, спиртное лилось рекой, а за фортепьяно нередко садился Джордж Гершвин. Хозяйка встречала гостей словами:

– Привет, простофили! Входите и оставляйте свои кошельки в баре!

Гинен не раз арестовывали за незаконную торговлю спиртным и организацию непристойных развлечений, но она объясняла, что выпивку гости принесли с собой, а в клубе так тесно, что девушкам приходится танцевать вплотную к посетителям.

В 1959 году, когда фраза о леммингах еще не успела войти в обиход, был выпущен музыкальный альбом с лучшими песнями Элвиса Пресли. Альбом назывался «50 миллионов поклонников Элвиса не могут ошибаться».



Мир тесен,
или Шесть рукопожатий



Каждый знает, что первым «Мир тесен» сказал Христофор Колумб, открыв Америку.

Но, если уж быть совершенно точным, Колумб сказал не «Мир тесен», а «Мир мал». Эти слова относятся ко времени его четвертого путешествия. В письме королю Фердинанду и королеве Изабелле, отправленном с Ямайки 7 июля 1503 года, Колумб утверждал:

Мир мал. Из семи частей его – шесть заняты сушей, и только седьмая покрыта водой. Все это доказано теперь на опыте (…). И я говорю, что мир невелик, вопреки мнениям людей несведущих.

(перевод Я. М. Света)

Письмо было опубликовано в 1505 году в Венеции, поэтому фраза Колумба нередко цитируется по-итальянски: «Il mondo è poco». Как известно, открыватель Америки вплоть до своей смерти сильно приуменьшал действительные размеры Земли и Мирового океана – потому-то, собственно, он и решился пересечь Атлантику.

В России выражение «Мир тесен», по-видимому, появилось не как перевод фразы Колумба, а как перевод немецкой сентенции «Eng ist die Welt». Ее произносит главный герой драмы Фридриха Шиллера «Смерть Валленштейна» (1799) – немецкий полководец XVII века Альбрехт Валленштейн. Бескрайний внутренний мир человека он противопоставляет ограниченному внешнему миру:

Широк мир внутренний и тесен внешний.

(Перевод Каролины Павловой, 1868 г.)

В мире внутреннем «Живут мечты свободно меж собой», в мире внешнем такого простора нет:

Тут завладеть чужим лишь можно местом:

Иль вытесняй – иль вытеснят тебя.

Позднее выражение «Мир тесен» стало употребляться у нас в значении: «Как легко встретить общих знакомых!» В английском и немецком языках уже с конца XIX века в близком значении употреблялось выражение «Мир мал» («The world is small», «Die Welt ist klein»).

М. Горький в неоконченном наброске 1920-х годов «Мир – тесен» писал:

Русские, кажется, более часто, чем люди иных племен, говорят: «мир – тесен». Некоторые из них полагают, что сия теснота – от «широты натуры русской». На мой взгляд, возможно иное, не столь лестное, объяснение тесноты мира. В основе мнения – «мир тесен» – лежит невеселый факт количественного, числового ничтожества русской интеллигенции. Едва ли где-либо в другой стране возможны такие неожиданные встречи и установления связей, как у нас.

И лишь потом выражение «Мир тесен» стало цитироваться у нас как фраза Колумба.

Колумб доказал, что мир тесен в географическом смысле. В XX веке социологи доказали, что мир тесен и в смысле межчеловеческих расстояний. В 1967 году сотрудник Гарвардского университета Стэнли Милгрэм провел знаменитый эксперимент, который он назвал «Мир мал», или, говоря по-нашему, «Мир тесен». Он раздал случайно выбранным жителям городка Омаха (штат Небраска) 300 конвертов, которые нужно было вручить некоему жителю Бостона, передавая конверты только через знакомых и родственников. 60 конвертов дошли до адресата, причем в среднем каждый конверт прошел через шесть человек.

Эксперимент произвел огромное впечатление на журналистов, а через них – и на широкую публику. Стали писать о законе «шести шагов», или «шести рукопожатий». «Каждый из нас через пять человек знаком с королевой английской», – говорили вполне серьезные люди. Люди менее серьезные вспоминали фразу: «Я танцевала с мужчиной, который танцевал с девушкой, которая танцевала с принцем Уэльским».

Потом обнаружилось, что правило «шести рукопожатий» появилось уже в 1929 году. И не в научном труде, а в рассказе венгерского фантаста Фридьеша Каринти «Звенья цепи». Здесь предлагалось экспериментально доказать, «что жители Земли ныне гораздо ближе друг к другу, чем когда-либо прежде». Нужно выбрать любого человека из полутора миллиардов (на тот момент) жителей Земли, и он, используя не более пяти человек, каждый из которых – личный знакомый другого, должен связаться с любым другим человеком на Земле.

В сущности, из этой идеи родился Facebook и прочие социальные сети. Исследования в Интернете подтвердили: правило «шести рукопожатий» действует и в виртуальном пространстве.

Так что Горький был, вероятно, неправ, объясняя тесноту нашего, российского мира «количественным ничтожеством русской интеллигенции». Мир вообще так устроен.



http://flibustahezeous3.onion/b/541330/read#t20
завтрак аристократа

Владимир Тучков Русский И Цзин Четвертый слой - 8

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/1709097.html и далее в архиве


От автора

Россия и Китай — две параллельные страны, чья параллельность строго перпендикулярна. Одно из свидетельств данного геометрического парадокса состоит в том, что Россия является безусловным мировым лидером по площади занимаемой территории, Китай — по народонаселению. Следовательно, все то исторически бесценное, что накоплено в Поднебесной империи за тысячелетия ее существования, может быть перенесено на почву нашей империи, не слепо и бездумно, а лишь после кардинальной трансформации, алгоритм которой не подчиняется формальной логике.

Предлагаемая автором работа представляет собой попытку создания русифицированного интерфейса великой китайской Книги перемен (И Цзин). В отличие от первоисточника, Русский И Цзин не допускает использования его в качестве гадательного инструмента, поскольку представляет собой не калейдоскоп состояний циклически изменяющейся жизни, а статичную периодическую таблицу судеб. Из элементов этой таблицы, взятых в тех или иных пропорциях, и слагается все экзистенциональное разнообразие русской действительности.




110001
Приумножение


Ты — полная неопределенность, неразрешимая загадка социума. За твоими плотно зашторенными окнами горит негасимый свет. В смысле — электрический. И ночью, что, в общем, еще можно было бы как-то декодировать. И вечером — это совсем уж просто: телевизор, чаек, релаксация после тяжелого дня. Но утром и днем — это понять никак невозможно. То ли какая-то фобия. То ли непреодолимое чувство противоречия бытовым традициям стремительно разлагающегося общества. То ли однажды ты начал расти в обратную сторону, уменьшаясь в объеме, в весе и — главное — в росте. И однажды не смог дотянуться до выключателя.

Так и горит, волшебным образом преобразуя электрические электроны в фантомные фотоны. Горит, не сгорая. Сияет, не оскудевая. Светится, не обесцвечиваясь.

И даже тогда, когда на подстанции случается авария и весь квартал погружается в кромешный мрак. Горит!

Пробежит мимо лисица, потявкает на твои светящиеся окна. Выйдет опасливо из-за поворота волк — повоет чуток. Проскачет вестовой с депешей, спешится, хлебало разинет, вспомнит что-то из далекого детства — улыбнется. И пойдет ровный белый снег.

Хулы не будет.




011111
Выход




Ты — лось российских автомобильных дорог. То есть дальнобойщик. Ты ломишь в правом ряду, лягая наседающее со всех сторон волчье племя. Собственно, и у тебя уже тоже наработались стайные рефлексы. Вы уже не только рогами и копытами, но и зубами. А скоро, наверно, и когти отрастут.

— Шалят? — спрашиваешь ты на посту ПДС, переходя с М23 на М48.

— Да пошаливают, — отвечает тебе инспектор, зябко кутаясь в шинельку на рыбьем меху. И испуганно озирается по сторонам.

— Ну, ужо мы им, — отвечаешь ты ему, поигрывая мускулатурой под тулупом, похлестывая себя плеточкой по справному сапогу. — Ужо мы им! — повторяешь, заливаясь звонким смехом, обнажающим крепкие белые зубы, со стекшей с них кровью, сгустившейся в десны.

И присев на облучок, покуривая табак страшной силы, дожидаешь, вслушиваясь в тишину.

Чу! Вот один колокольчик под дугой. Вот другой. Вот третий…

И погнали всей силой по осевой, улюлюкая. Только вихрь позади.

А вот и сосна поперек пути повалена. Знамо, тут лихоимцы, затаились. Кто с топором. Кто с дубиной. Кто с вилами. Сучье племя!

— Не замай! — кричишь ты весело, поддразнивая шалунов, вытаскивая из-под сиденья монтировку.

Моторы заглохли. Дверцы кабин захлопали. Вывалились на ядреный мороз водилы. Рыком страшным зарычали.

И пошла катавасия.

— Серега, снизься! Ровнее держи, не дергай! — кричишь ты пилоту вертушки. — Счас, я им, падлам!

Твой АКМ грохочет частым свирепым громом. Серые кувыркаются на снегу, кровь хлещет из смертельных ран. Суки тщетно пытаются увести щенков из сектора обстрела, но теряют одного за другим, теряют свое будущее, которого для них больше нет.

Автомат грохочет, винты свистят. И эта оглушительная какофония медленно перемещается на запад. А на освобождающееся пространство выползают твои сотоварищи. Пропахшие соляркой. Поросшие шипами. Лязгающие панцирями. Медленно переставляя лапы, от которых дрожит земля, волоча хвосты, урча и чавкая, они пожирают еще теплые трупы волков.

Хулы не будет.




111110
Перечение




Ты — жертва семантического анекдота о заборе и запоре. И помочь тебе вряд ли способна хотя бы одна живая душа. К тому же и желания никто не выкажет.

Взаимодействие твоих щек, скул и языка имеет сугубо формальный характер.

Хулы не будет.




011000
Воссоединение



Ты — небольшой мальчуган в каком-нибудь одна тысяча девятьсот пятьдесят лохматом году. Небольшой, но смышленый до такой степени, что почти что экзистенциалист. Ты ходишь в школу. Дома делаешь уроки перед тем, как пойти поиграть во дворе. Потом читаешь какую-нибудь Мурзилку. Или Пионерскую правду. Слушаешь радио. Смотришь телевизор. Пытливо все впитываешь. Сочувствуешь американским детям. И порой тебя пронзает острая мысль-чувство: боже мой! — хоть прекрасно знаешь, что никакого бога нет и в помине, — какое счастье, что я не родился в Америке!

Хулы не будет.




000110
Подъем




Ты — буква Х — как графически, так и сущностно, — спускающаяся на парашюте на таежную поляну, которая образовалась девяносто пять лет назад после лесного пожара, вспыхнувшего на Николу от спонтанного выброса из загадочных недр восьми тысяч пудов селитры.

На тебе немаркий костюм парашютиста, за плечами рюкзак, таящий неведомое. И ботинки. Такие ботинки, которых здесь никто отродясь не видал. И фляжка на поясе с чем-нибудь жидким.

Восемнадцать волков, пятнадцать медведей, шесть кабанов и тьма-тьмущая зверьков, что помельче, сгрудились, позабыв о вражде и пропитании. И смотрят вверх настороженно. На тебя. На костюм. На рюкзак. На фляжку. Но более всего на подковки, что на каблуках. На подковки, что нестерпимо сияют двумя полумесяцами.

— Аллах акбар? — с тревогой в дрожащем голосе говорит самый старый медведь, который считает себя самым мудрым.

— Вряд ли, — отвечает секач, сплевывая желтую от самосада струю. — Видно, эсэсовца занесла нелегкая.

— Как же! — восклицает барсук, подбоченясь. — Осколок империи. Точнее, ее половинка, Союз Советских.

— Служу Советскому, ексель-моксель! — начинает куражиться серый волчина, спозаранку хвативший два стакана первача.

— А вот и неправда ваша! — встрял в разговор серенький зайчонка с надкусанным ухом. — Это тракторист!

— Перестань нести дичь, — надменно сказала лиса, зябко кутаясь в горжетку.

— А вот и не дичь, вот и не дичь! Я как-то раз подсматривал за двумя трактористами. Ух, и страшные! Так они все время говорили: “Сливай соляру!”.

Спускаясь, ты посматриваешь на часы. И не ради праздного любопытства. Отсчитываешь время, остающееся до часа Х. Уже совсем немного. Совсем недолго. Совсем скоро. Совсем близко.

Хулы не будет.




011010
Истощение




Ты — керамическая фотография на стандартном памятнике из черного мрамора. Ты уже стала неотличимой от той, которая вот уже лет тридцать регулярно приходит к тебе, чтобы выполоть травку, полить цветочки, смахнуть мягкой тряпочкой пыль с твоего лица.

“Сестры”, — подумает случайный прохожий с зачехленной лопатой, словно с ружьем.

Сестры.

И окажется прав.

Хулы не будет.




010110
Колодец



Ты — террорист. Иван Помидоров. Преклонных лет. С громадным опытом и чуть меньшим давлением. Всеми фибрами души еще в семидесятые годы возненавидевший буржуазный порядок, низводящий человека до состояния жвачного животного. Прочел от корки до корки всего Маркузе. Особо запало в душу то, что эти сучьи мировые корпорации в целях повышения прибылей постоянно навязывают человечеству ложные потребности. Благодаря Адорно прозрел и с ужасом наблюдал, как на тебя со всех сторон, словно психическая эпидемия, надвигается буржуазный разум. Наученный Дебором тому, как противостоять обществу спектакля, прогнал к чертовой матери жену, как слишком эстетствующую.

С восторгом — в то время как жвачные животные содрогались от страха, животного, — читал в газетах о блестящих акциях Ульрихи Майнхофф. Всеми фибрами своей левацкой души сочувствовал Карлосу Шакалу, когда тот с регулярностью железнодорожного расписания взрывал Францию, требуя освобождения из тюрьмы своей жены. Негодовал, когда сраные итальяшки снимали кино, искажая — и даже глумясь, да, глумясь! — образ борцов из “Красных бригад”. Рыдал, в голос рыдал, рвал на себе волосы, катался по полу, до крови царапая лицо ногтями, — что на всю жизнь деформировало неокрепшую психику твоего двухлетнего сына, который с ужасом наблюдал бурное проявление твоего горя, — когда узнал, что в Боливии геройски погиб товарищ Че.

У сына полковника саперных войск за три бутылки портвейна “Кавказ” приобрел “Учебник по подрывному делу”, который вызубрил так, что мог по памяти цитировать целые главы. Узнал рецепт изготовления динамита в домашней лаборатории. Долго бился над премудростями часового механизма и дистанционного подрыва при помощи радиоволн.

Копил злобу. Ждал нужного часа. Из последних сил сдерживал себя в разговорах со знакомыми, чтобы не проговориться, не проболтаться, сорвав тем самым исполнение священной карательной миссии.

Терся по пивным, памятуя о завете Маркузе, который говорил о люмпенах как о самом революционном классе современности. Заводил осторожные разговоры. Вокруг и около, прекрасно зная, что кругом уши, кругом осведомители КГБ, кругом враги. Пока еще живые враги. Пытался сколотить ячейку. Угощал тех, которые казались тебе перспективными. Но дальше пьяного куража дело не шло.

И так оно как-то получилось, что однажды ты узнал, что левый терроризм прекратил свое существование. На историческую сцену выползли ультраправые ублюдки.

Да как же так?! — вопрошал себя с обидой. И не верил. Отказывался верить.

Да, так оно, действительно, и получилось. Кто в тюрьме. Кого застрелили копы. Кто стал депутатом европарламента.

Ты запил.

А когда печень начала подавать тревожные сигналы, протрезвел и с удивлением увидел, что — нет же, дудки! Фак вам в сраку, ублюдки! Вот же оно, вот — прямо здесь, в России прорезалось. Конечно, не тот масштаб, что прежде. Поскольку новое поколение с гнильцой получилось.

И ты ходишь по левацким клубам, словно тень отца Троцкого. В потрепанных джинсах. С всклокоченной седой бородой. С неопрятными патлами, обрамляющими поляну на темени. Ты колотишь себя кулаком в грудь, патетически восклицая “МЫ!”. Тычешь в нос фотографию, сделанную в фотошопе и состаренную при помощи химикатов, которые все еще лежат у тебя в тайнике. И на той фотографии ты, молодой, и такой же молодой товарищ Че. Рассказываешь, как с Карлосом, когда тот учился в Москве, квасили в Яме, и посылали в гастроном Володьку Высоцкого.

Тебя вежливо выслушивают. Но в дела не посвящают.

Да и какие у них могут быть дела? Вот у вас, когда вы были такими же молодыми… И скупая нетрезвая слеза, скатываясь по щеке, навсегда исчезает в джунглях… нет, не бороды, а подсознания человечества, в котором нет ни дорог, ни тропинок, ни левого, ни правого. Лишь только животная жажда пищи, самки и насилия над ближними и дальними.

Хулы не будет.



Журнал "Знамя" 2009 г. № 6

https://magazines.gorky.media/znamia/2009/6/russkij-i-czzin.html



завтрак аристократа

Геннадий Кацов Кот Киплинга в ареале электронного облака 12.02.2020

Владимир Соловьев о лебединой песне песней и еврее, который не пожелал стать ливреем





Владимир Исаакович Соловьев (р. 1942) – писатель, критик, политолог. Жил в Ленинграде и Москве, с 1977 года живет в Нью-Йорке (США). Литературно-журналистскую деятельность начал с публикаций в газетах «Смена», «Ленинградская правда» и «Вечерний Ленинград». Окончил Институт живописи, скульптуры и архитектуры Академии художеств, защитил диссертацию «Проблематика и поэтика пьес Пушкина» в Институте театра, музыки и кинематографии с присуждением степени кандидата искусствоведения. Единственная книга, которую выпустил в СССР до вынужденной эмиграции, – антология «Муза пламенной сатиры» (составление, предисловие, комментарии). Тем не менее был принят в Союз писателей СССР и Всесоюзное театральное общество. Автор сотен статей, около 40 книг на русском языке, среди которых «Борьба в Кремле. От Андропова до Горбачева» (1986), «Борис Ельцин. Политические метаморфозы» (1992), «Довлатов вверх ногами. Трагедия веселого человека» (2001), «Post mortem. Запретная книга о Бродском» (2006), «Не только Евтушенко» (2015), «Высоцкий и другие. Памяти живых и мертвых» (2016), «США. Pro et contra. Глазами русских американцев» (2017), «Кот Шрёдингера» (2020). Книги изданы на 12 языках в 13 странах.



книги, проза, америка, сша, шредингер, бродский, нью-йорк, платон, бахтин, блок, психоаналитика, антропология, цветаева, бабель, евреи Владимир Соловьев с супругой и соавтором Еленой Клепиковой. Фото из архива Владимира Соловьева

Произведения Владимира Соловьева – такие, как написанная еще в России горячечная исповедь «Три еврея», роман-биография «Post mortem. Запретная книга о Бродском» и исторический роман о современности «Семейные тайны» – парадоксальны, провокативны, на грани фола. В недавние годы в Москве вышло немало книг, включая мемуарно-исследовательское пятикнижие «Памяти живых и мертвых», книгу-предсказание о Трампе еще до его победы на выборах. Последняя книга с квантовым названием «Кот Шрёдингера» написана в жанре психоаналитического романа-трактата и посвящена триаде «история – народ – вождь». С Владимиром СОЛОВЬЕВЫМ беседовал Геннадий КАЦОВ.

– Владимир Исаакович, начнем, если вы не возражаете, издалека, с ваших имени-фамилии. У вас много известных, что называется, полных тезок – от русского философа Владимира Соловьева до российского телешоумена Владимира Соловьева. Чтобы вас как-то от них отличать, про вас пишут: «Владимир Соловьев Американец», «Владимир Соловьев с Еленой Клепиковой», «Владимир Соловьев, автор «Трех евреев». Вероятно, теперь будут говорить, мол, тот ВС, который написал «Кота Шрёдингера». Вы этот роман, возможно, затем и сочинили, чтобы не остаться в русской литературе автором одной своей очень знаменитой, вызывающей и самой заветной книги «Три еврея»? Вроде автора (просто провожу параллели, не сравнивая, конечно) «Горя от ума».

– Так выглядит, наверное, со стороны, а сходство двух этих опусов – первенца с последней книгой, что обе написаны – дабы избежать банала – не на творческом, а на нервическом подъеме, когда невозможно не писать физически, хоть я и вышел из того возраста, когда муза наведывается если не регулярно, то частенько. Вслед за Бродским процитирую Акутагаву: у меня нет принципов – одни только нервы. Не modus vivendi, а nervus vivendi – вот движущий нерв обеих книг. Я пишу не для самоутверждения – литература не павлиний хвост, а для самовыражения: для себя и моего alter ego. Со ссылкой на Уилки Коллинза: всячески стараясь избежать двух видов тщеславия – восхваления и порицания собственной персоны. Последнего я все-таки не избег, преуспев в клевете на самого себя в тех же «Трех евреях». Нервическая питерская исповедь с самобиением в грудь: все пороки мира я принимал на себя, объявляя себя ответственным и виноватым за все про все. То, что католики называют mea culpa (лат. моя вина. – «НГ-EL»), в моем случае mea optima culpa. Ну, типа jewish guilt (англ. еврейская вина. – «НГ-EL»).

– Ну, не будь в романах Бродского, вряд ли ваш nervus vivendi вынес бы вас на такую головокружительную высоту (вспомним о сакральном «величии замысла»): и стилистически, и композиционно, и этически, в определенном смысле «поверх барьеров», даже нередко за пределами правил приличия и игнорируя сдерживающие моральные факторы. Кто все же главный из трех евреев – вы или Бродский?

– Как талант и как личность – безусловно, Бродский, но в сюжетной и концептуальной структуре романа он скорее маяк для авторского персонажа по имени Владимир Соловьев. Довольно точно определил сюжет «Трех евреев» философ и писатель Борис Парамонов: еврей, бегущий на свободу. То есть еврей, который не хочет стать «ливреем». Понимая еврея расширительно, в цветаевском смысле. Или по-бабелевски: хучь еврей, хучь всякий. Думаю, это главная причина, что, пролежав в моих сусеках пятнадцать лет, «Три еврея» выдержали испытание времени: шесть тиснений – сначала здесь, в Нью-Йорке, а потом там, у меня на родине, где «Евреи» написаны. Не считая серийных и фрагментами публикаций в СМИ. Я обычно ссылаюсь на Платона: все созданное человеком здравомыслящим затмится творениями исступленных. Другая причина нестарения и актуальности «Трех евреев» в том, что русская история имеет печальную тенденцию возвращаться на круги своя. Увы.

– Насколько я могу судить, об этом ваш новый роман «Кот Шрёдингера»? О фатальной, типа дамоклова меча, неизбежности русской истории, нависшей над современностью. Писатель Владимир Соловьев подробен, въедлив, настойчив в своих убеждениях, увлечен повествованием и увлекает им читателя. «Зашкварная мениппея с героями без имен» – так автор характеризует свой трактат-притчу. Вернее, пессимистический роман, поскольку речь идет о деспотии и художественном ее исторически-актуальном осмыслении. После чего читателю остается лишь плакать и смеяться одновременно. Не жаль читателя?

– Так ведь и автор разделяет ту же судьбу. Ну да, смех сквозь слезы. Я сочинил художественный трактат в романной форме – полноценный роман с лихо закрученным сюжетом и сложной интригой на поверхности и психоаналитическим и антропологическим анализом деспотии на глубине. Не только как идеологической тенденции и политического устройства, но как злокачественной болезни, которая пускает метастазы в души людей, а потому – неизлечима. К такому глубоко пессимистичному выводу приходит автор «Кота Шрёдингера», обливаясь слезами над собственным вымыслом.

– Автор заранее предупреждает, без ссылки на Бахтина, что жанр «Кота Шрёдингера» – мениппея. Уверен, после прочтения вряд ли кто-то в этом будет сомневаться. А что скажете по поводу самого названия? Как и кот Шрёдингера, ваш непоименованный деспот, со смерти которого начинается роман, мертв и жив одновременно, словно квант, и это создает, простите, когнитивный диссонанс до последней страницы. Для автора это такой сюжетно-детективный ход или же развернутая метафора?

– Наверное, и то и другое. И многое еще что. Кое-что про моего квантового кота автор узнал от его первых читателей еще до выхода книги – по публикациям романа в американской и российской периодике и электронному варианту, который предшествовал бумажному изданию. Благодарен им всем – от Зои Межировой, из Сиэтла и Наума Целесина из Атланты до москвичей доктора Владимира Леви и Искандера Кузеева-Арбатского. Включая моего собеседника, поэта Геннадия Кацова. Ну, например, пояснение, что уравнение Шрёдингера вытекает из принципа неопределенности другого немца – Гейзенберга, когда мы не можем определенно сказать, в каком месте пространства находится элементарная частица и какая у нее скорость (каков импульс). Такая частица предстает перед нами в образе кота Шрёдингера, который ходит где вздумается и гуляет сам по себе. То есть перед нами кот Киплинга, но в строго очерченном ареале электронного облака. И ссылка на китайскую философию: черный кот в темной комнате. В предельном переходе наблюдателю даже неизвестно, жив ли еще кот Шрёдингера, или уже мертв. Спасибо Искандеру за эти научные экскурсы. Как и за сочиненный им мини-сиквел моего романа. Написан талантливо и весело: совершенно «документальное» повествование по типу «Двух капитанов 2» Сергея Курёхина, как анонсирует свой опус московский автор. Единственная моя претензия, что мой подражатель-продолжатель пошел по пути отождествления протагониста романа с его все-таки гипотетическим прототипом.

– Вы опередили меня. Детективный сюжет «Кота Шрёдингера» разворачивается в некоем неназванном, но легко узнаваемом Городе – главном месте действия большинства ваших книг. Ваш вымышленный герой, точнее антигерой – губернатор этого города, который хоть и окружен Россией, но в некоторой автономии от нее: status in statu. И великодержавные, реставрационные, завиральные идеи Губера обретают некую власть над умами граждан всей страны. Точно по Блоку: «В те годы дальние, глухие,/ В сердцах царили сон и мгла:/ Победоносцев над Россией/ Простер совиные крыла». Согласитесь, поиски прообраза вашего протагониста-антагониста – в порядке вещей и в праве читателя, хоть вы и предупреждаете нас с самого начала, что «все совпадения, аналогии и параллели случайны – даже преднамеренные, тем более злонамеренные, а потому на совести читателя, автор заранее от них открещивается… Прямоговорение, аллегория, иносказание автору чужды до оскомины… Жанр динамической, развернутой в большую прозу метафоры не предполагает узнаваемых прототипов, либо правдоподобные ситуации: прототипы мельчат замысел – домысел – вымысел – умысел, а правдоподобие противостоит правде. Игра эквивалентами, не более». Этому сюжету, кстати, была посвящена передача на русско-американском телеканале RTN. В ней ваши оппоненты были нередко убедительней вас, потому что оперировали параллелизмами «роман – реальность», а вы, дабы свести их догадки к нулю, искрометно рассуждали о художественной фантазии, что парит над действительностью.

– Типа «Я честно вам сказал не то, что думал», как у нашего поэта-однострочника Леонида Либкинда? Уточняю: не совсем то. Я против буквализменного восприятия многосюжетного и многопроблемного «Кота Шрёдингера», а тем более отождествления вымышленного литературного персонажа с реальными историческими персонажами. Как и сведение романа-трактата к сатире: я не Соловьев-Щедрин, как меня обозвали. Хотя допускаю, что кой для кого из читателей такое опознание моего антигероя – главное удовольствие, щекотка от прочтения романа. Уповаю, что далеко не для всех.

– А теперь вопрос о рассказчике. По сюжету он является ментором и гуру деспота, которого вывел в люди, но потом все идет наперекосяк. Невольно напрашивается параллель со стоиком Сенекой, воспитавшим императора Нерона. Цитирую роман: «У меня была рациональная на него ставка, пусть я и лажанулся стопудово, но кто мог думать? Когда до меня дошло, было слишком поздно, чтобы отыграть обратно». Так является ли рассказчик авторским персонажем? Ну, не один к одному, конечно, а в концептуальных оценках описанной им триады: история, народ, вождь.

– Хороший вопрос. О раздельном, сепаратном существовании рассказчика и автора. Слишком велик зазор между ними. Отсюда вынужденные ссылки на Владимира Соловьева, с которым рассказчик по сюжету на короткой ноге. Нет худа без добра, а добра без худа – в конце концов эти самоцитации стали литературным приемом, который если кого и смутит, то разве что литературных профанов, незнакомых с распространенной в русско-советской словесности практикой под Лоренса Стерна. Эти два персонажа могли бы слиться до неразличимости, как сходятся в постэвклидовой геометрии параллельные линии. Это же относится и к диффузии сюжетов – поначалу случайная, постепенная, пока не сольются в экстазе. Сексуальные сравнения опускаю, хоть напрашиваются.

– Вы называете «Кота Шрёдингера», сращивая по-мичурински две идиомы, «лебединая песня песней». С другой стороны, едва ли не в каждой книге вы прощаетесь с читателем навсегда. Это такой драматический прием? Опасная игра с читателем, которая может вызвать ответную реакцию в духе: «Да надоел! Умри, коль так хочешь!» Я уж не касаюсь суеверий – не вам все-таки решать.

– Да, все мои заветные книги – «Три еврея», «Семейные тайны», «Post mortem», наконец, «Кот Шрёдингера» – написаны in extremis, на последнем дыхании, я выкладываюсь весь до конца, без остатка, чувствую себя выпотрошенным и опустошенным, как после аборта. Чтобы остаться на литературном плаву, перехожу на малые жанры – статьи, эссе, рассказы. Спустя какое-то время приходит второе дыхание, и я снова берусь за книгу, которую не могу не писать. Однако какая-то книга должна стать моей лебединой песней по определению. С учетом преклонных моих лет – не дожития, а предсмертия.

– Не зарекайтесь! Сошлюсь на Зою Межирову, а она ссылается на Давидов псалом, когда пишет о ваших предсмертных ламентациях: «В частых отсылах читателя к мысли о бренности и собственного бытия, у автора есть – ​на сегодняшний день! – (через элегантные лекала различной направленности пластики) как бы некоторая доля лукавства – ​вот так он, как мне показалось, чуть смущенно оправдывает энергетику молодой своей литературной силы. А она на протяжении всего повествования не иссякает. Кажется, энергии слова не будет конца. Впрочем, это так и есть. И возрадуются кости, Тобою сокрушенные».

– С поэтами не поспоришь – ни с Геннадием Кацовым, ни с Зоей Межировой, ни с царем Давидом. Да будет так!


http://www.ng.ru/ng_exlibris/2020-02-12/10_1017_person.html

завтрак аристократа

Людмила ПЕТРУШЕВСКАЯ из сборника "Жужукины дети" - 2

Из цикла «ДИКИЕ ЖИВОТНЫЕ СКАЗКИ»



В ДОРОГЕ



Ехали как-то клоп Мстислав и таракан Максимка в поезде и купили себе аэрозоль от насекомых, чтобы было не скучно в дороге, и начали делить.

Клоп Мстислав настаивал делить по миллиметрам, у него с собой был алмаз от расстрелянного отца.

Таракан Максимка резать баллончик не советовал, но иначе как делить?

В купе пришла муха Домна Ивановна, но и она, как ни любила жидкость от насекомых, не могла вспомнить, как ею пользоваться.

Решили баллончик выбросить из окна, а самим сойти на ближайшей станции и посмотреть, что получилось, однако муха выбросилась вместе с баллончиком, не в первый раз, и когда Максимка на попутном «мерседесе» добрался до места, Домна Ивановна уже разделась до трусов и ходила на четвереньках, а пятая и шестая ноги ей отказали, но веселиться так веселиться!

Что касается клопа Мстислава, то ему не терпелось до такой степени, что он соскочил с «мерседеса», не ожидая финала, и шел издали, нюхая аромат постепенно.

Однако, когда он домаршировал до места пьянки, все вдыхая аромат во все больших количествах, таракан Максимка уже отключился и отдыхал, прислонясь к продырявленной банке, и усы у него пошли кольцами.

Рядом лежали деревенские, случайный муравей Ленька со стадом тлей, которое тоже полегло, и жук-солдат Андреич в сцеплении с женой Веркой.

В целом пир вышел отличный, только поговорить Мстиславу было не с кем, обсудить погубленных предков, и он запел любимую «Постель была расстелена», слова Евтушенко.



ВИЗИТ ДАМЫ



Червь Феофан все не давал покоя пауку Афанасию: только Афанасий все приберет, навесит занавески, тут же Феофан приползает, притаскивает на себе мусор, яблочные огрызки, шелуху (живет в конце огорода, что делать) и начинает рассуждать о вечности, о звездах, о том, зачем ему, червю, дана эта жизнь.

Афанасий злился, буквально на стену лез, но сказать Феофану правду (да кто ты такой, чтобы рассуждать, червь!) — этого Афанасий не мог, боялся обидеть Феофана, который и так про себя говорил: да кто я такой, чтобы рассуждать, червь, и все. И вопросительно смотрел при этом.

Афанасий терпел, после ухода Феофана приводил все в порядок и наконец принимался готовиться к домашнему консервированию, ожидая в гости муху Домну Ивановну: все было у него уже припасено, хрен, укроп, чеснок и лавровый лист, банки и крышки, но Домна Ивановна предпочитала Феофана и часами сидела у него в гостях на помойке, пила чай.

Афанасий много раз приглашал Феофана приходить с подругой, но тот терпеть не мог присутствия баб при серьезных разговорах.

Однако паук ждал и надеялся и наконец дождался.

Домна Ивановна пришла к нему, она уже была сильно под мухой и в результате порвала у него занавеску, абажур и простыни, побила посуду, сломала ему нагрудный шприц и отчалила с Феофаном на помойку пить чай, а Афанасий неделю убирался и гонял по аптекам за шприцом.



СЕМЕЙНАЯ СЦЕНА



Как-то раз комар Стасик полюбил свинью Аллу, а она его не признавала, лежала совершенно раздетая на берегу и обмахивалась ушами, так что и подлететь было боязно.

Стасик горько смеялся над своей бедой, над своей слабостью, а свинья Алла твердила одно и то же: знаем мы вас!

Стасик уверял, что питается только цветочным соком, что кровь пьют исключительно тетки из их семьи, но свинья Алла, бескрайняя, как все наши просторы, не допускала Стасика даже присесть, у нее была такая опасная манера, вздрагивать всем телом, и Стасик падал на лету как подкошенный, но не до конца, и именно это его волновало до глубины души, он все падал и падал, и все не до конца.

Наконец за ним прилетела жена Томка, хотела бить морду Алле, но была сшиблена ударом уха, и Стасик, терпеливый и настойчивый, как многие мужья, вынес комара Томку с поля боя и попутно все же присел, коснулся пальчиками ног роскошного тела Аллы и тут же вскочил как ужаленный!

Оказалось, что это была только видимость, обнаженное тело, на самом деле Алла с головы до ног заросла щетиной, и близорукий Стасик, обняв свою худенькую Томку, в который раз вернулся с ней домой, в который раз твердя: лучше семьи нет ничего!



КОЗЕЛ ТОЛИК



Задумал козел Толик провести завтрашний выходной с ромашкой Светой.

Однако Света цвела в саду за забором, а Толик шатался по крапиве вокруг и напрасно ее звал, подзадоривая сходить искупаться или в кино на американский фильм про разведение коз (порно).

Света цвела на удивление спокойно, и если перед кем и открывала дверь, то только перед пчелой Лелей, которая моталась туда-сюда, гремя ведрами.

В результате козел Толик пошел в лес, где его как раз поджидал волк Семен Алексеевич с бутылочкой виски.

И вместо отдыха назавтра козел Толик лежал весь день с мокрым полотенцем на голове, слушая звуки доения, а волк Семен Алексеевич, очнувшись утром, пошел в больницу, и его отправили на рентген, где у него обнаружили в желудке левый Толикин рог, неизвестно как туда попавший.

Толик долго стыдился ходить однорогим, особенно мимо сада, где цвела Света: «Получил по рогам», — объяснял он, сидя в хлеву.

Что касается Семена Алексеевича, то он на операцию не согласился, на клизму тоже не остался, а вернулся домой переваривать рог в домашних условиях.



РЕПЕТИЦИЯ ХОРА



Однажды гиена Зоя столкнулась с бараном Валентином в рыбном магазине, где баран покупал колготки и не знал, какой размер ему необходим. Он все уходил к зеркалу с колготками и наконец после скандала объяснил, что он желает сам надевать их как двусторонний колпак (у Валентина были роскошные рога).

Гиена Зоя, пока это все с криком обсуждалось, гуляла поблизости, потому что ей очень хотелось получить от кого-нибудь в подарок колготки (не себе, а дочери к свадьбе, Зоя знала, что на свадьбе единственные дочерины колготки обязательно порвут).

А тут такой интересный случай.

Короче, когда раскрасневшийся Валентин уже получал покупку, тут-то гиена Зоя и подставила покупателю Валентину лапу, а баран и наступил на нее.

Гиена взвыла (она была солисткой хора), Валентин кинулся прочь и, конечно, уронил покупку на пол, чем Зоя мгновенно воспользовалась, она схватила их одной рукой (помятой), а здоровой рукой взяла барана и отвела его в милицию к младшему лейтенанту медведю Володе.

Там баран отрицал все, сказал, что в первый раз в жизни видит эту драную собаку.

Тогда гиена, ничуть не обидевшись, предъявила переднюю лапу и колготки: «А это вы разве не покупали?»

Баран, припертый к стене доказательствами, отрицал и колготки, и рыбный магазин, и тогда гиена успокоилась и сказала: «Ах, простите, я перепутала, колготки я купила себе сама».

Барана отпустили, а гиене сделали предупреждение, но она положила колготки в сумочку и отправилась на репетицию ночного хора гиен как ни в чем не бывало.



http://flibustahezeous3.onion/b/514184/read
завтрак аристократа

Людмила ПЕТРУШЕВСКАЯ из сборника "Жужукины дети"

Из цикла «В САДАХ ДРУГИХ ВОЗМОЖНОСТЕЙ»



БОГ ПОСЕЙДОН



Случайно в приморской местности я обнаружила свою подругу Нину, женщину не первой молодости, с сыном-подростком. Нина повела меня к себе домой, я увидела нечто необычайное. Взять хотя бы подъезд, гулкий, высокий, с мраморной лестницей, потом саму квартиру, застланную серым бобриком, с преобладанием цвета темного дерева и алого сукна. Все это великолепно выглядело, как на картинке в модном журнале «Ларт декорасьон», искусство декорирования, и точно такой же была ванная комната, опять-таки затянутая на полу серым сукном, с голубовато-фарфоровым умывальником и зеркалами — просто мечта! Я не верила своим глазам, а Нина хранила все тот же свой вечный измученно-уклончивый вид и повела меня в комнату, стоящую настежь тремя дверьми, темноватую, но опять-таки изящную, с неожиданно большим количеством неубранных кроватей. «Ты что, замуж вышла?» — спросила я Нину, а она с видом убирающейся хозяйки, озабоченно, хотя и ни к чему не притрагиваясь, пошла в одну из дверей. Помню роскошную, как в отеле, комнату со стенными шкафами, длиной с каждой стороны метра по четыре, и с платьями, висящими на вешалках. Как такое богатство и изобилие снизошло на бедную Нину, которая и белья-то порядочного никогда не знала, а имела одно вечное пальто на зиму и три платья, одно страшней другого? Вышла замуж, но куда, сюда, в эту дикость, в приморскую пустоту, где не живут люди, а ждут лета, когда можно будет сдавать и сдавать комнаты. А тут лестницы, коридоры, переходы, да еще вдобавок я вышла из квартиры не в ту дверь и оказалась в соседнем беломраморном подъезде, куда уже входили школьники с учительницей на экскурсию.

Ну, вышла замуж, однако оказалось, что вот Нина сменяла свою однокомнатную квартиру в Москве, где прозябала с сыном, на эти апартаменты, да еще, получается, и со всей мебелью, вплоть до постельного белья и нарядов! То есть хозяева ничего не тронули, а убрались, но, оказывается, не убрались все-таки, и отсюда озабоченный Нинин вид, потому что две лишние кровати в спальне — это были кровати хозяйки и хозяйкиного сына, молчаливого молодого рыбака с толстыми щеками. Хозяйка хлопотала по-прежнему, как видно, по хозяйству, за стол мы уселись под ее крыло, она вела себя точь-в-точь как если бы была хорошей, тихой свекровью, а Нина — ее уважаемой невесткой, ради которой свекровь гнется и ломается по дому, на самом деле сохраняя все позиции матери семейства и главного лица в доме, не допуская невестку ни до чего.

Стало быть, выяснилось, что хозяйка сменялась с Ниной, Нина выехала сюда, бросила свою работу в газете в столице и собиралась писать о местном крае, о море, которое она всегда очень любила и благоговела перед всем, что морское, — а пока что слонялась с озабоченным лицом по своему новому дому, из которого старые хозяева так и не выбрались. Формальности все были соблюдены, бумаги у Нины имелись, она с сыном жила в своем доме, но в этом доме жила еще пожилая хозяйка с сыном всю эту зиму, и речи об их переезде не затевалось. Нина, человек неделовой, расхлябанный, привыкший все пускать на самотек — отсюда и ее уход из газеты на так называемые вольные хлеба и вообще видимое крушение и потопление всей жизни, — восприняла все происходящее так, как оно есть. Она ела, пила, выходила к морю, сидела там, сын ее ходил в местную довольно хорошую школу, денег не требовалось, питалось все это удвоившееся семейство дарами моря, которые доставлял на лодке молодой рыбак.

— Кто он? — спросила я, и Нина не задумываясь ответила, что он сын бога моря Посейдона, может жить под водой и дышать там, приносит оттуда буквально все, пешком ходит в разные страны по дну и приносит не только и не столько рыбу, сколько раковины и жемчуг, а также все для дома, для семьи.

При этом старая жена бога моря Посейдона, неизвестно зачем принявшая под свои крылья полностью потерпевшую крушение Нину, сидела во главе стола, под высоким окном, и кормила, и кормила нас, а в моей памяти все всплывала гостиничная спальня-люкс с белокипенными, как морская пена, простынями и с числом коек четыре штуки — и все представлялось, что вот так и надо, все предоставить своему течению, не бороться, опустить руки, и тогда будешь дышать под этой водой, и тебя примет бог Посейдон, и не так уж плохо поселит, ибо, вернувшись домой в Москву, я узнала, что Нина вовсе никуда не переселялась, а просто год тому назад утонула вместе со своим маленьким сыном, попав в известное кораблекрушение на прогулочном катере вблизи тех самых берегов, где только что я гуляла, ни о чем не подозревая.

Из цикла «ПЕСНИ ВОСТОЧНЫХ СЛАВЯН»



СЛУЧАЙ В СОКОЛЬНИКАХ



В начале войны в Москве жила одна женщина. Муж ее был летчик, и она его не очень любила, но жили они неплохо. Когда началась война, мужа оставили служить под Москвой, и эта Лида ездила к нему на аэродром. Однажды она приехала, и ей сказали, что вчера самолет мужа сбили недалеко от аэродрома и завтра будут похороны.

Лида была на похоронах, видела три закрытых гроба, а потом вернулась к себе в московскую комнату, и тут ее ждала повестка на рытье противотанковых рвов. Вернулась домой она уже в начале осени и стала замечать иногда, что за ней ходит один молодой человек очень странной наружности — худой, бледный, изможденный. Она встречала его на улице, в магазине, где отоваривалась по карточкам, по пути на службу. Однажды вечером в квартире раздался звонок, и Лида открыла. За дверью стоял тот человек, он сказал: «Лида, неужели ты меня не узнаешь? Я же твой муж». Оказалось, что его вовсе не похоронили, похоронили землю, а его воздушной волной бросило на деревья, и он решил больше не возвращаться на фронт. Как он жил эти два с лишним месяца, Лида не стала расспрашивать, он ей сказал, что все с себя оставил в лесу и добыл гражданскую одежду в брошенном доме.

Так они стали жить. Лида очень боялась, чтобы не узнали соседи, но все сходило с рук, почти все в те месяцы эвакуировались из Москвы. Однажды Лидин муж сказал, что приближается зима, надо съездить закопать то обмундирование, которое он оставил в кустах, а то кто-нибудь найдет.

Лида взяла у дворничихи короткий заступ, и они поехали. Ехать надо было на трамвае в район Сокольников, потом долго идти лесом, по какому-то ручью. Их никто не остановил, и наконец к вечеру они добрались до широкой поляны, на краю которой оказалась большая воронка. Уже темнело. Муж сказал Лиде, что у него нет сил, а нужно закопать эту воронку, потому что он вспомнил, что бросил обмундирование в воронку. Лида заглянула туда и действительно увидела внизу что-то вроде летчицкого комбинезона. Она начала бросать сверху землю, и муж ее очень торопил, потому что становилось совсем темно. Она закапывала воронку три часа, а потом увидела, что мужа нет. Лида испугалась, стала искать, бегать, чуть не упала в воронку и тут увидела, что на дне воронки шевелится комбинезон. Лида бросилась бежать. В лесу было совсем темно, однако Лида все-таки вышла на рассвете к трамваю, приехала домой и легла спать.

И во сне ей явился муж и сказал: «Спасибо тебе, что ты меня похоронила».



ЖЕНА



Один человек похоронил жену и остался один с дочкой и старухой матерью. Жена его долго болела, он сам сидел с ней в больнице, сам таскал горшки, кормил и умывал ее. Когда она умерла, он долго не находил себе места, но потом стал забегать на соседнюю улицу в гости к одной женщине, которая как раз собиралась покупать себе машину. Однажды вечером он пошел к ней по какому-то делу — взять или отдать книжку — и увидел прямо посреди улицы сидящую кошку. Мела метель, кошку заносило снегом. Этот человек пробежал мимо, пришел к той женщине, посидел у нее, выпил чаю и отправился домой. На обратном пути он увидел уже вместо кошки холмик снега. Тогда он разгреб снег и взял кошку на руки. Он хотел сунуть ее под пальто, но кошка настолько была в снегу, что все бы у него промокло. И неизвестно еще, больная это была кошка или здоровая, мало ли что можно было подхватить.

Старуха мать его не любила животных, но возражать не стала, они вместе выкупали кошку в помойном ведре и завернули в чистый половик. Кошка была настолько благодарна своему новому хозяину, что ни разу не мяукнула, ни разу не оцарапала его, хотя кошки не выносят купания. Даже когда он только нес кошку домой, она по дороге, еще на улице, уже прижималась к нему и мурлыкала.

Но наутро выяснилось, что кошка больная. Она ночью встала и нагадила под шкафом и под детской кроваткой, налила и навоняла. Мать-старуха потыкала кошку во все лужи и хорошенько шлепнула ее по спине, все-таки кошка была взрослая и должна была понять, что нельзя гадить. Ей специально был поставлен в уборной подносик с газетой, но кошка продолжала гадить везде по семь-восемь раз в день. Кошка все время лежала на старом девочкином пальтишке в прихожей, почти не шевелилась, только вставала гадить. Старуха мать не спала, не ела, все ловила кошку, когда та собиралась идти гадить, и носила ее в уборную на подносик, приучала. Но кошка как будто только родилась, она ничего не понимала, а в уборной пряталась под трубу, на подносик даже не ступала. В конце концов кошка перестала выходить из-под трубы в уборной и стала там жить, а гадила на пол у двери, но никогда на подносик.

Девочка очень полюбила кошку и тоже все время торчала в уборной, гладила кошку, целовала, кормила ее. А старуха мать и ее взрослый сын прямо не знали, что делать с кошкой. На дикую она была не похожа, слишком была слабая и ласковая, дикие коты очень свирепые, а домашняя кошка давно бы поняла, куда надо гадить.

Так они и жили, мучились, пока однажды старуха, потерявшая сон и покой, не решила отнести кошку в лечебницу, узнать, что с ней. Старуха посадила кошку в глубокую сумку и понесла. Кошка страшно испугалась и старалась выпрыгнуть, а у старухи глаза были на мокром месте, потому что она думала, что кошку там, в лечебнице, отберут как заразно больную и усыпят. Но врач посмотрел кошку и сказал, что она не старая, скорее молодая, два с половиной года, и что у кошки больной желудок, гастрит, ей надо давать таблетки и все только вареное и молочное, и все пройдет.

Так они и сделали. Кошка не хотела глотать таблетки, горлышко у нее было очень узкое, она царапалась и очень стала бояться старуху и хозяина, буквально пригибалась к полу, когда они проходили мимо. А девочку она не боялась, бывало, найдет на полу ее брошенную тапочку, потрется и давай мурлыкать. Девочка говорила, что это ее кошечка и чтобы кошку отдали ей, она все будет делать, убирать и подтирать, но ей не разрешили, какой спрос с ребенка.

Тем временем старуха совсем перестала спать по ночам — все караулила, когда кошка пойдет гадить, настолько уже устала подтирать и мыть. И однажды ночью старуха решила выпустить кошку на ночь в подъезд на лестницу — кошек ведь выпускают на ночь.

Кошка очень не хотела идти на лестницу, но хозяйка ее выставила. С тех пор кошка каждую ночь ночевала на лестнице, видимо, там нашла себе в мусорном ведре какое-то нужное вещество, мало ли, может, просто картофельные очистки, и поправилась — а таблетки ей так и не помогли.

Старуха очень обрадовалась, что нашла такой выход из положения, и утром всегда искала кошку на лестнице, звала ее в дом, или хозяин ходил за кошкой — она всегда почему-то сидела на третьем этаже, там, видимо, нашлись добрые люди, там уже стояла кошачья мисочка и бумажка с едой. Теперь кошка не лила зловонные лужи, а ходила очень аккуратно, кучкой, и когда старуха находила на лестнице кучку, то всегда убирала за кошкой.

Так это и установилось. Кошка на ночь сама просилась выйти, и все было бы хорошо. Но однажды хозяин возвращался как-то поздно вечером и прошел мимо Мурки, которая уже сидела на своем новом месте возле добрых людей с третьего этажа, у мисочки. Мурка увидела хозяина и побежала домой за ним в первый и последний раз в жизни. Хозяин услышал, как она мяучит на бегу. Но он ускорил шаги, буквально побежал вверх по лестнице, и Мурка отстала.

Рано утром хозяин пошел искать Мурку, обегал всю лестницу, весь двор, соседние дворы, но Мурки он не нашел больше никогда. То ли ее бросили в мусоропровод, как это делают злые люди, то ли просто выгнали из подъезда и Мурка замерзла где-нибудь во дворе, но следов ее он не нашел. Целый месяц после пропажи Мурки девочка плакала, плакала и старуха мать, да и сам хозяин все не мог найти себе места, потому что знал теперь уже точно, что это приходила его жена.



http://flibustahezeous3.onion/b/514184/read
завтрак аристократа

Валерий РОНЬШИН из сборника "Жужукины дети" - 2

Из цикла «ЗДРАВСТВУЙТЕ, ГОСПОДИН ХАРМС»




КАК Я СТАЛ МУХОЙ



Жил-был я. Однажды я, как обычно, стоял за прилавком своего магазинчика. За окном светило солнце. Под потолком жужжала муха. Все было как всегда. Вдруг дверь отворилась, и в магазин вошел странный посетитель. Вернее, когда он вошел, он не был еще странным. Странным он стал, когда заговорил.

— Я хочу купить сердце, — сказал он.

— Это вам надо пройти в соседний магазин, — посоветовал я. — Мы игрушек не продаем.

— Вы меня не поняли, — мягко возразил странный посетитель. — Я хочу купить настоящее, живое сердце.

— Извините, — ответил я, — но мы таким товаром не торгуем.

— Я хорошо заплачу, — настаивал незнакомец, вытаскивая из кармана толстую пачку денег.

— Но у меня в магазине нет живых сердец, — воскликнул я. — Вы можете купить пишущую машинку, телевизор, наконец коробку спичек.

— Нет, — твердо сказал странный посетитель. — Мне надо сердце. Ваше сердце.

Мое? — открыл я от изумления рот.

— Ваше, ваше, — спокойно покивал он головой.

— Тогда вы напрасно пришли, — сказал я. — Свое сердце я не продам.

— Я понимаю, — произнес незнакомец. — Задешево не продадите. А задорого?

И он вытащил из кармана еще одну пачку денег. В три раза толще первой.

Я задумчиво поглядел на деньги, лежащие на прилавке.

— Но как я буду жить без сердца? — неуверенно сказал я. — Это же невозможно.

— Возможно, — не согласился со мной незнакомец. — Многие так живут.

И он протянул ко мне руки в черных перчатках. Его пальцы вошли в мою грудь, как в воду. И уже через секунду на его ладонях лежало красное сердце. Странный посетитель достал из кармана грязный полиэтиленовый пакет, расправил и небрежно бросил в него мое трепещущее сердце.

— До свидания, — значительно произнес он и скрылся за дверью.

В груди у меня стало легко и свободно. Я кинулся пересчитывать деньги.

На другой день незнакомец пришел снова.

— Что, — спросил я у него, — хотите купить еще одно сердце? К сожалению, у меня больше нет.

— Зато у вас есть мозг, — с неприятной ухмылкой произнес он.

Я непроизвольно потрогал свою голову.

— Мозг, — прошептал я неуверенно. — Но чем же я буду думать?

— А зачем вам думать? — спросил незнакомец.

— Сколько? — деловито поинтересовался я.

— Не беспокойтесь, много, — сказал он, доставая из кармана три толстые пачки. Потом погрузил свои руки мне в голову и вытащил мозг.

С минуту мы его разглядывали. Честно сказать, извилин было не так уж много. Достав грязный полиэтиленовый пакет, странный покупатель бросил туда мой мозг и удалился.

Я тут же пересчитал все денежки. Их действительно оказалось очень много. Теперь не только в груди, но и в голове стало легко и свободно.

На третий день я уже ждал таинственного незнакомца. И он не обманул моих ожиданий. Явился.

— Здравствуйте, — сказал он. — Как поживаете?

— Прекрасно, — ответил я. — Больше никакая ерунда в голову не лезет. А вы хотите еще что-нибудь купить? — с надеждой поинтересовался я.

— Правую ногу, — коротко бросил незнакомец.

У меня от удивления отвисла челюсть.

— А я что же, буду на одной ноге прыгать?

— Зачем вам прыгать? — пожал он плечами. — Стойте на одном месте.

Странный покупатель уже доставал из бумажника деньги.

— Вы и мертвого уговорите, — сказал я и, махнув рукой, добавил: — А, гулять так гулять!! Берите обе ноги!!..

Короче, в скором времени я продал ему все: руки, ноги, туловище, печенку, селезенку и даже мочевой пузырь... Непроданной оказалась только голова без мозгов, лежащая на прилавке. Ну, с ней он даже и разговаривать не стал, просто кинул в грязный полиэтиленовый пакет и ушел.

В магазине осталась одна лишь душа.

Каково же было мое удивление, когда странный человек на следующий день явился вновь.

— Вы хотите купить душу? — спросил я.

— Зачем мне ваша душа? — презрительно скривился он. — Дайте лучше коробок спичек.

— Чем же я вам его дам? — удивился я. — Руки вы у меня еще на прошлой неделе купили. Берите уж сами.

Незнакомец взял спички и неторопливо закурил.

— Хотите стать мухой? — неожиданно предложил он.

— Мухой? — переспросил я.

— Ну да, — кивнул странный человек. — Будете тут летать вокруг лампочки. Жужжать. Ну-ка, пожужжите немного.

— Жжжжжжж, — пожужжал я.

— Вот видите, как у вас хорошо получается, — небрежно похвалил он меня.

Так я стал мухой.



ДУРАК ЕМЕЛИН



Жил на этом свете дурак Емелин. И решил он жениться. Дело было так. Шел он по улице и увидел на подоконнике пятого этажа разноцветную бабочку. Вернее, бабу. С поэтическим именем Любенька. И сразу же решил на ней жениться. Любенька не против.

— Давай, — говорит. — Только вначале зайди ко мне в гости. Посмотришь, как я живу.

Зашел дурак Емелин. И в ту же секунду угодил в паутину. Дело в том, что вся квартира была опутана липкими нитями, да не тонкими, а с добрый корабельный канат каждая. А под потолком, в углу, сидела распрекрасная Любенька, руки-ноги враскорячку, и этак зловеще ухмылялась. Ни дать ни взять паучиха!

— Ни-че-го се-бе! — поразился дурак Емелин такому повороту событий.

А Любенька уже по паутине спускается, норовя вонзить в емелинскую сонную артерию свои ядовитые челюсти. Хорошо хоть одна нога у Емелина свободно болталась. Он ею как даст! Любеньке в выпученный живот! А пока она в себя приходила, кое-как высвободился и бе-жать поскорей!

Впрочем, Емелину (как и положено дураку) эта история впрок не пошла. И двух дней не минуло, ему опять хочется жениться.

На сей раз познакомился он с Аленушкой. Девушкой симпатичной, в очках. И пригласил ее в кабак.

— Не желаете ли мое сердце? — этаким фертом подкатывает.

— Сердце я не желаю, — отвечает Аленушка. — А вот от печеночки не откажусь.

Тотчас явилась жареная печеночка с картошечкой. И Аленушка жадно набросилась на еду. Ест-ест, а у самой изо рта слюни капают. Прямо на белоснежную скатерку. И там, куда капли попадают, дыры образуются величиной с кулак.

Пригляделся дурак Емелин к девице повнимательней и увидел, что язычок-то у нее на конце раздвоенный. Тут до него (несмотря даже на то, что он дурак) сразу и дошло, что перед ним ядовитая кобра!

А Аленушка тем временем над столом длинную шею вытянула и говорит ласково:

— Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш...

Дурак Емелин, конечно, ноги в руки и опять бежать!..

...После таких сюрпризов ему как-то враз и жениться расхотелось. Вот так невесты пошли, думает, одна пауком-мужеловом оказалась; другая — очковой змеей. Неужели уж совсем хорошей девушки в России не сыскать?.. Только он это подумал, глядь! — навстречу идет хорошая девушка. В коротенькой черной юбочке (из-под которой белые шелковые трусики виднеются), в косметике, без лифчика, но с сигаретой... другими словами, настоящая русская красавица!

И зовут ее Варенька! И квартира у нее в центре! И ест она мало!..

Короче говоря, очень скоро настал такой момент, когда дурак Емелин лег на пол и сказал:

— Любимая, вытирай об меня ноги.

Вареньку не пришлось долго упрашивать. Вскоре они обвенчались. И стали жить да поживать... Новоявленная супруга дала Емелину ласковое прозвище — Чубчик. О-очень оно ему понравилось. Бывало, по утрам Варенька зовет:

— Чубчик! Чубчик! Пошли скорей гулять!

И дурак Емелин радостно бежит на зов любимой. А с гулянья придут, Емелин сразу же к своей персональной мисочке несется, поесть... Все бы хорошо, одно плохо: нет в квартире зеркал. Вот нет-таки, нет! Ни тебе побриться; ни просто так покривляться.

И вот однажды (после обильного дождя) взял дурак Емелин да и заглянул в лужу на асфальте. И... остолбенел! Из лужи на него смотрела белая собачонка. С розовым бантиком на шее.

Прибежал Емелин домой и говорит:

— Варенька, почему ты мне не сказала, что я превратился в болонку?

— Ну так не в дворнягу же, — пожимает плечами Варенька.

— Ты как-то странно вопрос ставишь, — начал нервничать дурак Емелин. — Что значит не в дворнягу?! Я стал собакой. Понимаешь, собакой!

— Ну и что? — все еще никак не может понять Варенька. — Я же тебя кормлю?!

— Ну, кормишь.

— Гулять вывожу?!

— Ну, выводишь.

— Что тебе еще надо?!

— Но я же человек!! — заорал возмущенный Емелин.

— А мы никому об этом не скажем, Чубчик, — почесала ему за ушком Варенька.

Емелина до того разозлил этот жест, что он взял да и цапнул любимую за ляжку.

— Взбесился! — завизжала Варенька и вышвырнула дурака Емелина вон из дома.

И стал наш Емелин с тех пор жить на пригородной станции. Под платформой. (Вместе с другими бездомными псами.) А питаться на помойках. Никто же не виноват в том, что ты дурак.



Валерий Роньшин (р. 1960, Воронеж) окончил исторический факультет Петрозаводского университета и Литературный институт им. А. М. Горького. Пишет прозу взрослую и детскую, включая детективы для подростков, а также сценарии для детских и «взрослых» фильмов. Как прозаик печатался в журналах «Дружба народов», «Знамя», «Столица», «Магазин», «Азазелло», «Идиот», «Континент», «Glas», «Огонек», в сборнике фантастики из серии «Четвертое измерение». Автор книги прозы «Здравствуйте, господин Хармс!» (1993). Живет в Санкт-Петербурге.



http://flibustahezeous3.onion/b/514184/read#anotelink70
завтрак аристократа

Владислав Отрошенко из сборника "Жужукины дети" - 2

Из цикла «ДВОР ПРАДЕДА ГРИШИ»



ВИДЕНИЕ



Прабабка Анисья (чтоб ей лопнуть!) посылала меня к Усатой Ведьме покупать семечки. Ведьма сидела на высоких каменных ступеньках у дверей своего дома, подпирая коленями громадный живот, туго обтянутый насквозь прожженным, перепачканным сажей фартуком. Из распахнутых дверей, занавешенных грязной марлей, валил благоуханными клубами горячий дым; лоснясь на солнце, он пропитывал знойный воздух жирным запахом раскаленных сковородок и противней. В доме Усатой Ведьмы было полно чертей. Они жарили семечки, а ведьма их продавала — сыпала в карманы, в подолы, в фуражки — кому куда.

Пока я взбирался к ней по крутым ступенькам, она, казалось, не замечала меня. Тускло-желтые глаза ее, облепленные комарами и мухами, были полуприкрыты. Ведьма протяжно храпела, содрогаясь, точно скала, и покачиваясь в медленных волнах марева. В широких и редких усах ее, в глубоких складках на шее мутно блестели крупные капли пота. Я осторожно вкладывал в ее ладонь прохладные монетки, и ведьма с неожиданной проворностью хватала меня за пояс штанов.

— В карманы стервецу! В карманы! — страшно вопила она.

И карманы мои разбухали, наполняясь дымными и горячими, как угли, семечками; они припекали мне низ живота и яички, — казалось, штаны мои вот-вот запылают от этих чертовых семечек. Я вырывался и бежал прочь, ощущая пятками сухую колкость раскаленной земли.

— Стой, стой, сукин кот! — кричала ведьма мне вдогонку. — Скажи Аниське, умрет она скоро. Завтра умрет, дышло ей в валенок! Я приду ее мыть-наряжать.

Прабабка Анисья, с ног до головы засиженная курами, засыпанная пухом и перьями, валялась на раскладушке в темном зловонном курятнике; с некоторых пор она не вылазила из него ни днем ни ночью, потому что там ей было прохладней и домовой не приходил ее душить, а только заглядывал в маленькое окошко, чихал, плевался и, напугавшись разбуженных петухов, убирался восвояси, страшно злой на Аниську.

Я заскочил в курятник, приплясывая от радости, и с ходу сообщил Аниське, что больше не буду таскать ей семечки от ведьмы.

— Эт еш-шо почему?! — всполошилась Аниська.

— Потому что ты завтра умрешь совсем, и тебя снесут куда-нибудь со двора.

— Ну, да! — изумилась Аниська. — А Гришка-то наш помер чи лазит где-сь по двору? Чёй-то я не видала его.

— Давно уже помер, — отвечал я. — И Николай Макарович помер. Все померли. Одна ты еще не померла. Иди мойся и наряжайся, а то ведьма придет, схватит тебя за волосы и будет окунать в бочку с водой, как кошку драную.

На следующее утро какие-то соседские деды, негромко переговариваясь и угрюмо командуя друг другом, вытащили прабабку Анисью из курятника и понесли в дом на ветхом одеяле; оно туго и глубоко провисало от неподвижной тяжести.

К полудню во дворе собралось множество дедов и бабок. С выражением грозной деловитости на лицах они вольно расхаживали по дому, по флигелю, топтались у распахнутых настежь ворот. Аниська, чистая и нарядная, в белой косынке, из-под которой торчала, накрывая лоб, бумажная лента, лежала в коротеньком тесном гробу, приютившемся на табуретках под вишней в жидкой дремотной тени истомленного зноем сада. Усатая Ведьма сидела рядом с ней на низенькой скамейке и неспешно раскуривала папиросу, пуская из ноздрей шумные струи дыма.

— Было мне видение, Аниська, — рассказывала она, наклоняясь ко гробу. — Пришла ты ко мне и тихим таким голосом просишь, дай мне, Варвара Андреевна, мыло и белый полотенчик. А на что они тебе, спрашиваю. Хочу, говоришь, Гришку помыть. Он, прохвост, напился пьяный и в помойную яму свалился — вымазался весь, как собака. Да что ты, говорю, дура старая, надумала? Он же-ть помер давно, я сама его мыла и одевала ко гробу, а гроб той закопали глубоко-глубоко. А и ничиво, говоришь, что помер. Я вот возьму лопатку, откопаю его и намою, напарю его косточки, будет ему, дурню, веселей. Проснулась я и думаю — помрет Аниська, туды ж ее мать. Вот ты и померла, козочка. Отскакалась. Отнесем тебя, закопаем рядом с Гришкой — то-то напаришь его, балбеса.

Прабабка Анисья слушала Усатую Ведьму и чему-то внутри себя ласково улыбалась открытым ртом и запавшими глазами.



КИКИМОРА



Бабку Муху, нечисть ехидную, давно надо было прогнать со двора, чтоб она умерла где-нибудь и закопалась в могилу. Это была Аниськина бабка Муха. Аниська сама ее родила, объелась до коликов ведьминых семечек и выродила на свет эту кикимору.

Бабка Муха с Аниськой так сильно полюбили друг дружку, что даже целовались однажды. Аниська первая целовала Муху в ее безобразную рожицу с маленьким острым носиком и раздутыми, точно шарики, щеками, целовала и приговаривала:

— Христоси воскреси! Христоси воскреси!

— Воистину воскреси! — поддакивала бабка Муха. И целовала Аниську, поднимаясь на цыпочки, чтоб дотянуться до ее подбородка. А потом, изловчившись, ударяла Аниську по лбу пурпурным яичком; Аниська, вместо того чтобы обидеться, сияла от радости и угощала бабку Муху пряниками и конфетами, подносила ей медовуху в граненой рюмке, а Муха кланялась ей и бормотала скороговоркой:

— Дай Бог тебе здоровьица, Анисья Семеновна.

Муха и Гришу била яичком по лбу, воображая, что он даст ей за это медовухи или пряничка. Но прадеду вовсе не нравилось, чтоб об его лоб кололи яйца. Он страшно злился и отгонял бабку Муху, ругая ее курвой.

Бабка Муха ничего не делала целыми днями, а только шастала с бидончиком во флигель и воровала у Гриши мед. Гришиным пчелам от этого было очень обидно. Они люто ненавидели бабку Муху и воевали с ней неустанно. Бывало, так покусают ее, что у нее вся рожица светится красными шишками.

Вот она и взялась однажды губить Гришиных пчел. Разложит возле ульев арбузных корок, пчелы насядут на них полакомиться, тут она как выскочит из-за кустов и давай топтать их ногами. Пока другие пчелы опомнятся да разберутся, куда ее, зануду, кусать побольней, она уже шасть в погреб, закроется там и сидит молчком, выжидает, когда пчелы позабудут про ее злодейство.

Подавила она таким ехидным манером великое множество пчел.

Кормчий прознал об ее пакостях и очень огорчился. Стал он думать, как бы извести бабку Муху со двора. Хотел было отдать ее Николаю Макаровичу, чтоб он посадил ее на цепь вместо издохшего кобеля, пусть, мол, она бегает у тебя по рыскалу и гавкает на всех день и ночь. Но Николай Макарович сказал, что у него своей нечисти полный двор — одних чертей в трубе сто штук сидит.

— На кой мне хрен кикимору еще заводить? Воюй с ней сам, Григорий Пантелеевич!

Пошел тогда прадед Гриша к домовому. Домового нашего звали Ефрем Савельевич. А жил он в низах — в особой комнатке под половицами. Днем он там пил чай от скуки, а ночью ходил душить Аниську — навалится на нее, огромный такой, лохматый, и давай ее пытать: чего тебе, Аниська, дать? Мешок золота или мешок дерьма? Как скажет она: золота! — так он ее душит, аж кости у нее трещат; а как закричит: нет! нет! Ефрем Савельевич, батюшка родный, дерьма давай, дерьма! — так он ее отпускает. То-то, мол, Аниська, смотри у меня!

Поклонился прадед Гриша домовому и говорит:

— Научи меня, Ефремка Савельевич, как мне от Мухи поганой избавиться. От нее ж, подлюки, житья моим пчелам нет: вон уж сколько передушила их, хоронить друг дружку не успевают.

Отхлебнул Ефрем Савельевич чайку, попыхтел, пофыркал и говорит:

— Ступай себе, прадед Гриша, во двор не тужи, а я с твоей кикиморой сам, так и быть, потолкую ночью.

— Ладно, — согласился прадед Гриша, — потолкуй. А я тебе за эту услугу медку под половицы налью — будет тебе, Ефрему Савельевичу, сладко чаек свой пить.

На том и порешили. Спала бабка Муха в доме на полу, а на оттоманке спать не хотела, потому что над оттоманкой висела Гришина шашка. Муха боялась ее, как черта.

— Кто-е знает, — говорит, — а ну как эта гадина соскочит со стенки и зарубает меня на куски.

Вот и явился Ефрем Савельевич бабке Мухе в образе шашки.

Наутро она рассказывала Аниське:

— Вознёсси надо мной, Анисья Семеновна, меч Господний... Гляжу сёдни ночью, блеснуло чёй-то в уголку. Никак, думаю, светляки налетели в хату. Или померещилось чего со сна? Перекинулась на другой бок, а оно — вот оно: в другом уголку сверкает. Тьфу, напасть, думаю, светляки! Дай-ка встану, пошурую их метелкой. Как вдруг вижу, выплывает из угла меч, весь будто огненный. И летит он сам собою по воздуху... Да прямо на меня летит — и надо мной останавливается. Я туда, сюда — он за мной. Всю-то ночь металась я от него по полу, ажнок взмокла вся... А никуда от него не деться, ибо он меч Господний и волю Его творит. Прибрать меня решил Отец наш небесный, знак мне подает... Пойду я от вас со двора, Анисья Семеновна, поищу себе местечко на погосте да там и останусь.

К вечеру Муха собрала в узелок свои тряпки, поклонилась всем, даже кобелю, который маялся от скуки возле будки, и поплелась тихонько за ворота, кроша на землю мелкие слезки. Видно, жалко ей было расставаться с душистым Гришиным медом, с его светозарным двором и залазить на ночь глядючи в темную могилу.



ТОТ СВЕТ



Кум дед Проня заползал во двор на четвереньках — до того он хмелел от медовухи, что ему скучно было ходить на двух ногах. А приползал он затем, чтоб рассказать Аниське историю, каждый раз одну и ту же: про то, как он повесился на чердаке.

Прабабка Анисья говорила, что у нее от этой истории печенка наружу выворачивается, так она ей осточертела. Но отвязаться от кума деда Прони не было никакой возможности: пока не расскажет, домой не уползет.

— Вот, ето, Аниська, надумал я повеситься... Слушай сюда.

— Хай тебя черт забодает! — возражала Аниська. — Чё мне глаза твои залитые слушать?!

— Вот именно — черт! — радостно подхватывал дед Проня. — Черт меня и подслушал. Я только подумал ету думку, а он уж и обрадовался. Вот и хорошо, говорит, Афанасий Никитич, вот и молодцом ты надумал. Мы тебя и повесим аккуратно. Ты тольке думай, говорит, свою думку, а мы уж всё исполним по совести. Ладно. Слушай сюда. Теленькаюсь я, ето, ночью, с поминок, а чьих — уж не помню. Темень кругом собачья, дороги не видать. Хотел я было прилечь где-нибудь, полежать маленько до света. Тут меня хватают под руки какие-то чудики. Побежали, говорят, скорей, Афанасий Никитич, пора! Погоди, говорю, вы кто? Анчутки, что ли? Так точно, анчутки и есть! Только, мол, некогда нам, Афанасий Никитич, здоровкаться — поспешать надо, бегом бежать. Как же — бегом? — говорю. У меня вон и ноги устали телепаться. А ты подгибай их, Афанасий Никитич, мы тебя под руки мигом снесем. Слушай сюда. Подогнул я ноги, а тут и третий анчутка вынырнул, ихний товарищ. Подлез он мне промеж ног, подлец, и оказался я на ём верхом. Вот и понеслись мы все вчетверёх — да так скоро, весело, с прискоком. Я верхом, те двое под руки меня держат да товарища своего погоняют, ай-лю-ли! Въехали мы во двор. Слышу, они меж собой совещаются: куда его? на чердак, что ли? Давай на чердак. Не желаешь ли, говорят, Афанасий Никитич, на чердаке приладиться? А хоть и на чердаке, говорю, Бог с вами. Взметнулись мы туда по лесенке — пока я очухался, они уже всё навострили, поганцы, и веревку подвязали и скамелечку подставили. Ну, говорят, Афанасий Никитич, погибай, задушевный ты человек! А мы тебе спляшем напоследок. Тут их повылазило со всех углов — анчуток-то етих — видимо-невидимо! Как взялись они хоровод водить да гоцать по чердаку вприсядку, аж крыша вся закачалась. Вот я под ету музыку и ухнулся в петельку... А как снимали меня — не помню. А тольке, говорят, что бабка моя топотню услыхала, проснулась да подняла весь дом — успели меня выдернуть теплого еще...

Кум дед Проня замолкал, стягивая нижней губой с усов сладкие и горячие от медовухи слезы. Глаза его влажно искрились и смотрели прямо перед собой, будто в стену.

— Я ведь, Аниська, тот свет видел, — припоминал дед Проня.

— Ну и чё там, на том свете? — нехотя интересовалась прабабка.

— Темно там, Аниська, темно и безобразно!



http://flibustahezeous3.onion/b/514184/read#t389