Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

завтрак аристократа

Дм.Шеваров Теплом своей прозы Юрий Коваль обязан двоюродному деду Акиму Ильичу 17.11.2021

Когда человека зовут Аким Ильич, не так уж важно, какая у него фамилия



Юрий Коваль. Заслышав это имя, мы невольно улыбаемся. Сразу вспоминаются его герои - дошкольник Лешка Серпокрылов и второклассница Вера Меринова, Вася Куролесов, погоревший на поросятах, сержант Тараканов с рыжими усами, неунывающий дядя Зуй и его внучка Нюрка, старушка Пантелевна из деревни Чистый Дор...


Юрий Коваль - студент Московского педагогического института им. Ленина. 1956 год. Фото: Из личного архива Юлии КовальЮрий Коваль - студент Московского педагогического института им. Ленина. 1956 год. Фото: Из личного архива Юлии Коваль
Юрий Коваль - студент Московского педагогического института им. Ленина. 1956 год. Фото: Из личного архива Юлии Коваль



А как не вспомнить дядьку Акима Ильича, который так любил петь: "Что стоишь, качаясь, тонкая рябина..."

С Акима Ильича начинается рассказ "Картофельная собака". Прямо так и начинается: "Дядька мой, Аким Ильич Колыбин, работал сторожем картофельного склада..."

Аким Ильич приходился братом бабушке Юрия Коваля по линии матери. Симпатичный был человек. К Юре относился тепло, по-отечески. Оба они любили бродить по лесу с собакой и ружьем.

Благодаря Акиму Ильичу у Юрия Коваля родилась не только "Картофельная собака", но и другие рассказы.

А впервые Аким Ильич появляется в прозе своего внучатого племянника 26 февраля 1956 года - именно тогда в "Ленинце", газете Московского педагогического института, появился рассказ "Зайцы" 18-летнего студента литфака Юрия Коваля.

Чтобы те, у кого плохо с юмором, не подумали, что из рассказа торчат какие-то подозрительные уши, его украсили подзаголовком: "Из пародий на охотничьи рассказы".

О чем же этот рассказ? Да просто о радости.

Юра радуется, слушая охотничьи байки, подбирает самые вкусные слова и складывает их в корзинку памяти. С этой корзинкой вкусных слов он и придет потом в детскую литературу.

"Зайцы" имели успех. Юра даже получил от редакции премию 50 рублей.

Рассказ этот в книгах Коваля никогда не печатался.

Пусть вас не смущает, что в рассказе "Зайцы" у Акима Ильича фамилия Зубов.

Когда человека зовут Аким Ильич, не так уж важно, какая у него фамилия. Важно, что "голос у него очень красивый, громкий, деревенский..."

Любимой песней Акима Ильича была вот эта - старинная, на стихи крестьянского поэта Ивана Сурикова:

Что стоишь, качаясь, тонкая рябина,

Головой склоняясь до самого тына,

А через дорогу, за рекой широкой,

Также одиноко дуб стоит высокий.

Как бы мне, рябине, к дубу перебраться,

Я тогда б не стала гнуться и качаться,

Тонкими ветвями я б к нему прижалась

И с его листвою день и ночь шепталась...

Даты

65 лет назад вышел в свет первый рассказ поэта, писателя и художника Юрия Коваля.

Забытый рассказ Юрия Коваля

Зайцы



Звонит мне как-то Семен Семеныч Чернотропов и доверительно сообщает:

- Гуров с ребятами на волков пошел, а ты все про Артемиду учишь?

- Про нее, матушку!

- Ну-ну, так я сегодня уезжаю, а в среду мы тебя ждем на базе...

На базу я пришел уже вечером. Собаки встретили меня добродушным лаем и начали заводить знакомство с моим кобелем.

Выпустив из избы клубы пара, я вошел и увидел замечательную картину: посреди комнаты на столе стоял самовар, вокруг которого расселись наши самые лучшие волчатники. Стоял страшный шум. Все что-то кричали, но никто никого не слушал.

Васька Лапатухин через весь стол ругал Гурова за то, что три года назад гуровский брат упустил верную лису.

Аким Ильич Зубов рассказывал Семену Семеновичу Чернотропову про свою одностволку, которая берет зайца на 187 шагов, а Семен Семенович рассказывал Акиму Ильичу, как он будущей осенью поедет на Урал за кабанами.

Какой-то незнакомый верзила (как потом оказалось, случайно затесавшийся рыболов) дергал за рукав Гурова и показывал всем свои лучшие блесны. Возле самовара сидел товарищ Лыжня и недоверчиво смеялся...

При моем появлении шум усилился. Семен Семенович подбежал ко мне, пожал руки и нежно спросил: "Ну, как твоя Артемида?"

Мой ответ потонул в общем шуме, и Семен Семенович троекратно меня поцеловал.

Волчатники подвинулись и дали мне место у самовара. Я сразу почувствовал обстановку и стал объяснять верзиле-рыболову разницу между одноствольным и двуствольным ружьем, а он мне - между одноручным и двуручным спиннингом.

Когда мы все вдоволь накричались и намахались руками, Аким Ильич Зубов закурил и начал:

- Не в обиду будет тебе, Семен Семеныч, сказано, шел я как-то по чернотропу. Погода была весьма нелепая. Дождь не то шел, не то не шел - не разберешь. Вдруг слышу: мой Тромбон погнал зайца. Выскакиваю на поляну. Гляжу, прет на меня русак, здоровый, как зубробизон чистых кровей. Я по нему отдуплился, а он упал и визжит...

- Постой, Ильич, - перебил Зубова Семен Семеныч, - как это ты мог отдуплиться, ведь у тебя одностволка?

Мы негодующе закричали на Семена Семеныча, чтоб он не перебивал, и Аким Ильич продолжал:

- Да... а он упал и визжит! Я к нему подбегаю, вдруг вижу: идет краем второй, матерый и сразу видно - квалифицированный! Я по нему: бах!бах!бах! Он на десять!.. Нет! На три метра подпрыгнул, упал и визжит. Оборачиваюсь назад: третий прет!!!

- Не может быть! - закричал товарищ Лыжня.

- Клянусь! Спросите Тромбона! Семь!.. нет... Восемь штук взял за полчаса! И все лопоухие!

- Да, бывает иногда, - неопределенно вздохнул товарищ Лыжня.

- А вот, братцы, сижу я как-то под Наро-Фоминском, - перебил его Гуров. - А надо сказать: в тот год утки там было этой самой, как комаров на Кузяевских болотах. Лодки у меня не было, а был со мной сеттер Лягай, отец того самого Фингала, что у Мишки Ханьтера по тетереву работает. Не знаю, какой комар меня укусил, но отстегнулся у меня патронташ и упал в воду. Все патроны намокли, кроме тех, что были в ружье.

- И это бывает, - снова отозвался товарищ Лыжня.

- Да... Что было делать? Не ехать же обратно в Москву! Ну, думаю, двух уток хотя бы нужно взять. Только подумал, летит селезень! Я по нему раз! Селезень мой поперхнулся и захромал. Летит и хромает, летит и хромает! Бац в него второй раз! Он - камнем в камыш! А дело было весной, вода холодная, с ледком. Лягай так и норовит в воду за селезнем. А я не пускаю: боюсь, простудится собака. Сам раздеваюсь и в воду! Достал селезня, а аж тела на себе не чувствую. Дернул водки, но все же пролежал месяца два в больнице. А Лягай осенью помер: старик уже был.

- Жалко Лягая, - сказал Семен Семеныч, - знал я его, хороший был пес.

- А как он по рябчику ходил, - мечтательно сказал Гуров.

- Нет теперь уже таких собак, - добавил товарищ Лыжня.

- У меня вот тоже был случай, - проговорил верзила-рыболов, - я щуку три дня вываживал.

- Ну, брат, сходил бы ты посмотреть, какая погода. Снежок, надо полагать, уже прошел!

- Да нет же. Ей-богу, три дня! И щука здоровая, как бык!

- Ладно, брат. Знаем мы вас, рыболовов. У меня зять рыболов. Недавно кило сушеной воблы принес, - окончательно перебил рыболова Семен Семеныч и начал сам.

- А вот ехал я как-то под Подольском на машине. Вижу: зайцы в кружке сидят, постановление о браконьерах обсуждают, а посредине председатель...

Мы поспешно уложили Семен Семеныча спать и начали чистить ружья.

Ну что ж! Завтра пойдем на охоту!

Газета "Ленинец", 26 февраля 1956 года



https://rg.ru/2021/11/17/teplom-svoej-prozy-iurij-koval-obiazan-dvoiurodnomu-dedu-akimu-ilichu.html

завтрак аристократа

А.Г.Волос из книги "АЛФАВИТА. КНИГА СООТВЕТСТВИЙ" - 21

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2836373.html и далее в архиве




Фаланги



«Сольпуги, бихорхи, фаланги (Solpugides) — отряд членистоногих животных класса паукообразных. Тело длиной до 7 см, членистое, подразделено на головогрудь… и десятичленистое брюшко — оптисому, покрыто длинными волосками. Окраска однообразная буро-желтая. На спинной стороне головогруди пара срединных и пара рудиментарных боковых глаз. Конечностей 6 пар; первая пара — верхние челюсти, или хелицеры, служат для умерщвления добычи, жевания и для защиты; вторая пара — нижние челюсти, или ногощупальца, служат для ощупывания и схватывания добычи; третья пара — органы осязания; четвертая — шестая пары — ходильные… С. — хищники, питаются различными беспозвоночными и мелкими позвоночными (ящерицами).

Неядовиты…»

(БСЭ, т. 40, второе издание).



     Эта сухая информация совершенно не способна даже намекнуть на те чувства, что испытываешь при встрече с фалангой. Мохнатый рыжий паучище величиной с ладонь. Весь как из стальной проволоки — аж подрагивает. То замрет, то кинется куда-то стремительными зигзагами.

Ладно в чистом поле. А в палатке? В палатке, какой ни будь ты пацифист, с ним никак не ужиться. Хочешь не хочешь, а приходится воевать. То есть гоняться и бить ботинком. Или миской. В общем, чем попало. Еще хорошо, если сразу попадешь…

Сильные впечатления.

Ехали как-то поздним вечером, возвращаясь откуда-то в лагерь. На поворотах свет фар бежал по выгорелым бурым склонам. И что-то в нем золотисто и густо сверкало — как будто монет набросали.

— Что это блестит? — спросил я, всматриваясь.

— Где?

— Да вон на склонах-то.

— А, это-то, — флегматично сказал водитель Саша. — Да это фаланги…

Точно — я ведь и сам не раз видел, как они сверкают глазами, если посветить.

Страшный зверь. Зубов нет, но есть жвалы, то бишь хелицеры, — четыре зазубренные страшные пилы. Ходят так хитро, что никакой механизм не угонится. Как жмакнет этими своими хелицерами! — глубоко, до крови.

Это опасно — хоть и неядовита, да ведь живет без присмотра и питается чем попало, в том числе и падалью, а трупный яд — дело невеселое. Если в эти самые хелицеры попадает что-нибудь живое — муха ли, кузнечик, — оно моментально перестает быть живым, перемалывается в труху и исчезает.

Зрелище жующей фаланги — как всякое зрелище уничтожения и гибели — необъяснимо завораживает. Даже когда она просто сидит в стеклянной банке, ничего не жуя, но все же время от времени угрюмо пошевеливая своими жуткими жвалами, как будто проверяя их готовность к убийству и уничтожению, невольно задаешься вопросом — зачем она? Кому было нужно это чудовище? Для чего оно появилось?.. Если б не было доподлинно известно, что человек во многих своих проявлениях — зверюга пострашнее самой свирепой фаланги (а ведь тоже живет! тоже действует!), от этой мысли не так просто было бы отмахнуться…

Если вы не хотите и слышать о зверствах, которыми сопровождаются собачьи, петушиные, гладиаторские и прочие кровавые и безжалостные бои, смело пропустите эти страницы. Замечу лишь, что специфический бес, ответственный за то, чтобы человек, как бы ни старался, не мог удержаться от губительных проявлений азарта, живет в каждом из нас.

Это он толкает толпу на трибуны амфитеатров и стадионов, заставляет следить за теннисными и боксерскими поединками, за прыжками с трамплина и автогонками. Его особенно радует, что ты не можешь не почувствовать какое-то пещерное, нерациональное, животное ликование, когда видишь кувыркающиеся, горящие обломки болида, в месиве которых прощается с жизнью несчастный пилот, — явная чертовщина!..

Но так или иначе, пойманную фалангу можно посадить в большущую кастрюлю, выклянченную у поварихи под обещание впоследствии отдраить ее (кастрюлю) песком и хозяйственным мылом.

А затем на жарком склоне под сухим горячим камнем найти крупного золотистого скорпиона. Он свиреп, воинствен, опасен, машет хвостом с ядовитой колючкой, и если не поберечься — ого-го, как можно пострадать!..

И сунуть его в ту же кастрюлю.

Вы, конечно, ждете описания страшной и долгой битвы, развязка которой совершенно непредсказуема. То одна сторона начинает пересиливать… ах!.. то другая!.. То один боец вот-вот упадет бездыханным… ах!.. то другой!..

Ничего подобного.

Как бы скорпион ни пыжился, как бы ни водил своим жалом, на фалангу это не производит никакого впечатления. Едва заметив его шевеление, она тупо и без раздумий шагает к нему, хватает в охапку, разрывает пополам и немедленно сжирает. И даже саму ядовитую колючку тоже, кажется, безрассудно проглатывает. Которая, впрочем, не причиняет ей видимого вреда.

По размеру они примерно одинаковы, а все равно выглядит так, будто голодный медведь навалился на беспомощного ягненка.

Вот такая сволочь.

Но как известно, молодец — на овец, а против молодца — сам овца.

Потому что есть такое существо — богомол, «Mantodea — отряд своеобразных, близких к прямокрылым насекомых, наиболее характерным признаком которых является устройство передней пары ног, превращенных в орудие для захватывания живой добычи… голова сидит на очень тонкой шее и может свободно поворачиваться во все стороны, что позволяет Б. следить за движениями намеченной жертвы. Нижняя поверхность бедра и голени передних ног покрыта острыми шипами и зубцами; бедро и голень сочленены таким образом, что могут прикладываться друг к другу, причем зубцы и шипы голени входят между зубцами и шипами бедра… типичные хищники, чрезвычайно прожорливы, питаются насекомыми… Характерная поза Б. — с наклоненным вперед телом, опущенной головой и «молитвенно» сложенными передними ногами…» (БСЭ, т. 5, второе издание).

Вид у него действительно очень мирный. Такая зеленая головастая палочка сантиметров семи величиной — сидит на ветке, молитвенно сложив толстенькие лапки, растерянно крутит глазастой головенкой в разные стороны. Посадишь на ладонь — ничего. Конечно, если к самым челюстям палец поднести, может и цапнуть, но не очень больно — так, щипок. А может и не цапнуть. Короче говоря, существо совершенно мирное.

И в кастрюле с фалангой проявляет себя совсем не воинственно. Сидит себе. Даже головой не особенно крутит. Что ею крутить? — кастрюля белая, чистая, пустая, ничего в ней нет — кроме отчетливо видимой рыжей фаланги на другом конце ринга.

А фаланга, надо сказать, ведет себя совсем не так, как только что при встрече со скорпионом.

Куда делась ее расхлябанная тупая сила? Нет, вся она вдруг как-то подбирается, концентрируется, сжимается в кулак. И вовсе не прет без раздумий вперед, а начинает с приглядкой перетаптываться — то вперед на сантиметр, то назад. То приставным шагом на сантиметр влево. То опять же приставным — на пару сантиметров вправо.

Видно, что ее томят какие-то сомнения, и, возможно, если бы мозгу у нее было чуть больше, то она, поразмыслив, вовсе бы оставила свои зверские намерения, а, как-нибудь извернувшись, маханула бы через край кастрюли — да и поминай как звали.

Но мозгу ей не хватает даже на совсем простые решения, что будет показано ниже.

А инстинкт не дает покою и толкает вперед.

И в конце концов она, тщательно примерившись, кидается на врага.

Точнее, на жертву. Которую она рассматривает, надо полагать, просто как безусловное явление пищи.

В этот самый что ни на есть критический момент происходит нечто такое, что ни разу не удавалось мне как следует рассмотреть. Так действует затвор фотоаппарата при выдержке 1 1000. Просто щелчок! — никому, кроме очень узких специалистов, в точности неизвестно, что случилось во время этого щелчка, — а на пленке уже все запечатлено!

Просто щелчок! — и остается неясным, как это вышло, но богомол стоит, зажав передними лапами две половины разорванной пополам фаланги, и явно собирается приступить к завтраку…

Я построил небольшой террариум из нескольких пластин оргстекла и реек. Насыпал песку, камушки положил, стебли травы, ветки. И жили в нем одна за другой две фаланги.

Первую убили кузнечики. Она пожирала их в немыслимых количествах. В природе-то пища попадается редко, да еще порхает и прыгает совершенно произвольным образом — погоняйся-ка!.. А в неволе каждые пять минут кто-нибудь сует угощение, чтобы посмотреть, как ловко фаланга с ним расправляется. И бедное животное ест, ест, ест — буквально до смерти. Довольно скорой. Даже кличку я первой фаланге не успел придумать…

Вторую звали Эммой. Эмму я кормил два раза в неделю. Твердый рацион самым благоприятным образом сказывался на ее самочувствии — Эмма отчаянно резвилась и прыгала. Когда похолодало и поимка кузнечика или мухи превратилась в неразрешимую проблему, она с удовольствием переключилась на кусочки сырого мяса.

Увы! — должно быть, террариум был слишком тесен. Сигая по нему из угла в угол, она в конце концов каким-то образом вывернула себе лапу. И это сгубило бедную Эмму, потому что насекомых не лечат.



Филогенез



В нашей семье было так.

Когда дедушка умер, бабушка нашла в его столе неизвестную ей сберегательную книжку с довольно крупной по тем временам суммой — сто девяносто рублей.

В книжке лежал листок бумаги, на котором каллиграфическим дедовским почерком было написано: «Таня! Не волнуйся, это честные деньги — тебе и детям».

Приходные записи показывали, что счет пополнялся много лет, но очень мелкими суммами — не больше двух рублей в месяц.

Дед вообще любил всякие заначки. И говаривал очень хмуро, когда, например, мама просила у него тридцатку в долг на покупку туфель: «У ваших денег глаз нет!..»

Бабушка долго рыдала над этой книжкой, изводя детей нелепыми просьбами отнести ее, бабушку, на кладбище и зарыть в ту же могилу, где лежит ее золотой муж.

А в семье моей будущей жены дела обстояли несколько иначе.

У ее отца, человека довольно обеспеченного, было несколько сберкнижек. Но все деньги с них он завещал своей сестре, а вовсе не жене и не детям, и когда умер, вдова с ней, с сестрой, судилась.

Я-то ничего этого не знал. Откуда мне это было знать? Я об этом потом узнал, много позже.

Что же касается сберкнижки, то у нас была своя собственная история.

Отец как-то раз вручил мне пятьдесят рублей и наказал положить их на книжку.

Я удивился — зачем? Денег вечно не хватало на самые насущные вещи, и никакие «хельги» (см.) не могли этого положения исправить. Поэтому я не понимал смысла хранения денег в сберкассе. Но его логика тоже была простой и понятной: так разлетится по мелочам, а на книжке будут лежать до последнего. Вот когда уж совсем край, тогда и снимешь.

Я так и сделал.

И постарался забыть об этой сберкнижке. Иногда только вспоминал, и становилось приятно — пятьдесят рублей на счету! Не шутка!..

Потом у нее кончилось пальто.

Кто хоть единожды был женат, тот знает, как бывает с женскими пальто: было — и кончилось. Я и тогда хорошо понимал, что в этом нет ничего противоестественного. Денег на новое не хватало. Я спросил, нельзя ли купить пальто подешевле. Впрочем, вопрос был риторический — оно и так не было чрезмерно дорогим, это проклятое пальто. Просто мы были бедны. В ответ она так горько усмехнулась, что мне стало стыдно.

— Да ладно, плюнь, — небрежно сказал я, невольно копируя отцовские интонации. Я думал, она обрадуется, как радовалась в таких ситуациях мать. — У меня есть еще пятьдесят рублей.

— Пятьдесят рублей?! — насторожилась она. Горькая улыбка медленно сползла с ее лица, и оно сделалось оскорбленно-озабоченным. — Откуда?!

— С книжки сниму, — беззаботно махнул рукой я.

Но что-то уже подсказывало мне, что дело заехало куда-то не туда и сейчас грянет гром.

Скандалов я не любил, потому что обычно не понимал причин, из-за которых они возникали. Я их боялся. Описываемые в литературе ссоры между молодыми супругами были совсем иными. Трах-тарарах, десять жарких слов, бурные слезы, и вот уже — не менее жаркие объятия, естественно переходящие в тот же самый трах-тарарах. Это вовсе не было похоже на наши столкновения. После наших столкновений трах-тарарах прекращался недели на три.

— С книжки? — оторопело спросила она. — У тебя есть своя сберкнижка?!

Не знаю, что ей в тот момент почудилось, но глаза были такими, словно она чудом не наступила на гадюку.

— Ну и что! — сказал я, все еще пытаясь наигранной своей бодростью удержать корабль любви на плаву. — Подумаешь — сберкнижка! Что ж такого! Ну, дал мне отец полгода назад пятьдесят рублей, я их на книжку положил… Должны же быть у нас деньги на крайний случай! Вот видишь — пригодились!

Нет толку рассказывать, что случилось далее, по причине, указанной в первой фразе бессмертного романа Льва Толстого «Анна Каренина».

— Да почему же я обманул?!! — голосил я, пораженный в самое сердце.

— Почему же я обманул?!! Я же тебе, тебе же и хотел дать!! На пальто-о-о-о!!! Ты что, сумасшедшая?!!

В меня летели рубашки, брюки, трусы. Я не хотел так же, как она, с восторгом заходиться в безумии скандала. Я хотел быть сильнее.

Поэтому я подбирал одежду и с угрожающей руганью засовывал обратно.

Я хотел, чтобы у нас все было хорошо. По-видимому, мое упорство было ей искренне неприятно.

— Смотри, мама! — распаленно кричала она, показывая на меня пальцем.

— Ему плюй в глаза — все божья роса! Его ничто не берет! Его же не выпрешь!! Сволочь какая! Он от меня деньги прячет, сберкнижки заводит — а сам тут вон чего, видишь! Его же ничем не донять, мерзавца!..

Но все-таки она нашла этот способ: по-волчьи завыв, кинулась к столу и, вся в слезах, стала рвать мои бумаги.

Конечно, лучше было ей этого не делать.

Я не понял, что случилось. Я очнулся от крика, с которым она, поднятая на воздух какой-то чудовищной силой, по крутой траектории вылетела в коридор и с доминошным стуком упала на паркет…

Мы переночевали в разных комнатах. Утром я, уходя на работу, захлопнул дверь, а шагая к трамвайной остановке, сунул руку в карман куртки. И удивился ощущению непривычной легкости.

А она, оказывается, тайком сняла с брелока ключи.

Вот такой филогенез.



Фирма



Название фирмы, компании должно быть благозвучным и запоминающимся.

Я, бывало, покупал пиво в ООО «Фобос», чинил туфли в ЗАО «Цимес», пивал соки компании «Сокос», а также обменивал доллары на рубли в банке «Стратос» и приобретал паленое спиртное в магазине «Бахус».

По-видимому, звучное название привлекает клиента и обеспечивает успешность бизнеса.

Мне рассказывали, как однажды в контору, занимавшуюся регистрацией и перерегистрацией частных предприятий, пришли два плохо говорящих по-русски угрюмых грузина и сказали, что им нужно срочно перерегистрировать фирму.

— Сколко стоит?

— Что именно перерегистрировать?

— Название менять.

— Только название?

— Да, толко название.

— Зачем вам менять название?

— Не знаем. Мы когда открывали, нам сказали, так очень красиво. Нам тоже нравилось. Теперь некоторые говорят — нет, не очень красиво.

Хотим менять.

— А какое было? Где документы?

— Вот, пожалуйста. ООО «Анус».



http://flibusta.is/b/156852/read#t87
завтрак аристократа

Ю.Б.Юдин Винни-Пух и всё-всё-всё 06.10.2021

Сказка Алана Александра Милна как энциклопедия русской жизни









проза, милн, медведи, винни-пух, история, политика, англия, россия, мультфильмы, тургенев, чацкий Винни-Пух ленив, как Обломов, но могуч, как Лев Толстой. Кадр из мультфильма «Винни-Пух идет в гости». 1971

В 2022 году исполнится 140 лет со дня рождения английского писателя Алана Александра Милна. А первая его книжка о медвежонке Винни-Пухе увидела свет ровным счетом 95 лет назад.

Короче, у нас два прекрасных повода разобраться, кто такой этот Винни-Пух. И почему он так полюбился русским читателям, зрителям и рассказчикам анекдотов.

Винни-Пух – наше знамя

Начнем с того, что медведь – русский геральдический зверь. То-то нынешняя правящая партия избрала его своим тотемом. А понятие «русский медведь» вот уже триста лет известно всей Европе.

В доброй старой Англии, поди, и медведей-то уже в дикой природе не осталось. У нас же медведь – по-прежнему царь зверей.

Как русские, так и коренные сибирские народы считаются с медведем родством. Был даже такой обычай: выдавать девушек за медведя. О нем напоминает русская сказка «Маша и медведь». Или пьеса Евгения Шварца «Обыкновенное чудо», которую мало кто читал, зато экранизацию Марка Захарова видели все и не однажды.

Зверя этого воспевали также Пушкин («Сказка о медведихе», «Дубровский»).

Гоголь (в лице Собакевича, похожего на средней величины медведя, во фраке совершенно медвежьего цвета).

Чехов (в лице другого помещика, отставного поручика артиллерии Смирнова, скорого на расправу и женитьбу).

Некрасов («Медвежья охота», «Генерал Топтыгин»).

Лесков («Зверь»).

Щедрин (Медведь на воеводстве», тот самый, что Чижика съел).

Достоевский («Попробуйте задать себе задачу: не вспоминать о белом медведе, и увидите, что он, проклятый, будет поминутно припоминаться»).

Лев Толстой («Кто сидел на моем стуле и сдвинул его с места?»).

Булгаков («Альеша! Погляди, какой медведь, – якоби живой!»).

После этого неудивительно, что многие наши правители были медвежьего обличья. Правда, иные больше напоминали генерала Топтыгина. Но другие, как Никита Хрущев или Михаил Горбачев, конечно, больше похожи на Винни-Пуха.

Другое дело, что там, где медведь – хозяин, закон, как правило, – тайга.

Об этом говорит и простодушная купальская легенда:

«Один парень пошел Иванов цвет искать, на Ивана на Купалу. Скрал где-то Евангелие, взял простыню и пришел в лес, на поляну. Три круга очертил, разостлал простыню, прочел молитвы. И ровно в полночь расцвел папоротник, как звездочка, и стали эти цветки на простыню падать. Он поднял их и завязал в узел, а сам читает молитвы.

Только откуда ни возьмись медведи, начальство, буря поднялась… Парень все не выпускает, читает себе знай. Потом рассвело и солнце взошло, он встал и пошел. Вдруг слышит – позади кто-то едет. Оглянулся: катит в красной рубахе, прямо на него. Налетел да как ударит со всего маху – он и выронил узелок. Смотрит: опять ночь, и нет у него ничего».

Очень хорошо это перечисление напастей через запятую: медведи, начальство, Октябрьская революция.

Винни-Пух и маленький человек

Но мы отвлеклись. Действительно, поставь-ка себе задачу не думать о белом медведе: в голову сразу такое полезет…

Между тем в книжке о Винни-Пухе выведены практически все наши национальные типы.

Например, поросенок Пятачок – Очень Маленькое Существо – напоминает тип маленького человека, излюбленный нашей словесностью со времен гоголевской «Шинели».

Это во имя маленького человека делаются у нас все революции, реформы и национальные проекты. Но как только революция свершилась, а выборы прошли, о нем забывают до следующего раза.

Впрочем, ближе к концу книжки и Пятачок совершает свой подвиг. И получает законные пятнадцать минут славы.

Винни-Пух и лишний человек

Ослик Иа – это тип лишнего человека, другого любимого героя русской литературы.

В Иа есть скрытый демонизм. Он немножко смахивает на Онегина, немножко на Печорина, но больше всего на занудного Чацкого.

Есть у него кое-что общее и с героями Тургенева: всем недоволен, любит побрюзжать, но никогда ничего не предпринимает.

Впрочем, иногда подобный герой у нас оказывается очень даже при деле.

Винни-Пух и русская интеллигенция

Кролик – тип научного сотрудника, судя по апломбу – старшего. У него и остроумие очень характерное: саркастическое и занудное.

В книжке фигурируют также собирательные и многочисленные Родные и Знакомые Кролика. Только ими он и может как следует покомандовать.

Это заставляет разглядеть в Кролике потенциал могущественного бюрократа. Или главы крупной корпорации.

Никакого противоречия тут нет. На заре постсоветской власти многие научные сотрудники отличнейшим образом переквалифицировались в министров и олигархов.

Правда, сейчас эта машина превращений почему-то перестала работать.

Винни-Пух и гендерный вопрос

Сова – тип номенклатурной или политической гранд-дамы, несколько эксцентричной.

У меня в Москве есть любимый перекресток, где Сретенка пересекает Бульварное кольцо. Чего там только нет. Женский монастырь и рядом, в соседнем доме, секс-шоп. А через улицу – железный инфернальный козел вверх ногами, скульптурная эмблема чешской пивной.

И на все это смотрит вполоборота с некоторым недоумением истукан Надежды Константиновны Крупской. Он стоит как раз в начале Сретенского бульвара.

А за нею еще два пилона в виде скрижалей: нетленная мудрость, которую никто ни разу до конца не дочитал.

Вот и Сова из книжки все видела и везде побывала. Слов знает много, но все в разные стороны торчат. И правописание не вытанцовывается.

А если отступить дальше – можно вспомнить императрицу Екатерину Алексеевну.

Ее даже официально сравнивали с греческой Афиной или римской Минервой. А сова – непременный атрибут этой богини, символ мудрости.

При этом Альфред Брем считает сову на редкость глупой птицей.

Интересно также, что в английском оригинале Сова – мужского пола. Так что по-русски это должен быть Филин или Сыч.

Но все эти гендерные метаморфозы – скользкая дорожка, которая ни к чему не ведет.

Винни-Пух и квартирный вопрос

Квартирный вопрос занимает в книжке очень видное место. Герои строят новый дом для Иа. Ищут новое пристанище для Совы. Выковыривают Пуха из жилища Кролика, неожиданно ставшего ловушкой.

У англичан, вероятно, этот вопрос тоже порою возникает. Но ни в коем случае не превращается в национальную проблему. Например, про обманутых дольщиков оттуда ничего не доносится.

А у нас квартирный вопрос всплывает то и дело. У таких русских классиков, как Михаил Булгаков, Михаил Зощенко или Юрий Трифонов, это просто магистральная тема.

Винни-Пух и полярные исследования

В книжке предпринимается сухопутная искпедиция к Северному полюсу. И Винни-Пух в итоге этот полюс открывает.

Это тоже предприятие в нашем национальном вкусе, заставляющее вспомнить отечественных землепроходцев – открывателей Сибири и приполярных областей.

Англичане ведь все больше по морям плавали. А их сухопутные путешественники – чаще всего неудачники: Ливингстон в Африке заблудился, Скотт – в Антарктиде.

Впрочем, и Антарктиду, как известно, открыли русские мореплаватели – Беллинсгаузен и Лазарев. Как-никак целый континент предъявили человечеству, пусть и непригодный для жизни.

Объяснить это нетрудно. Со времен Петра Великого русские моряки набирались в основном из поморов, привычных к морскому делу. В жарких морях они, должно быть, чувствовали себя не в своей тарелке. А вот Антарктида – это подай сюда.

А недавно я обнаружил, что открытие Северного полюса – вообще дело темное.

Фритьоф Нансен, как известно, до него не добрался. Фредерик Кук уверял, что добрался, но ему никто не поверил. Роберту Пири поверили, и напрасно: теперь утверждают, что он не дошел до полюса около 50 миль. Причем споры эти никогда не иссякнут.

Экспедиция Георгия Седова, как известно, кончилась трагически. Бравые полярники Папанин с Кренкелем, как уверяют, также мимо полюса промахнулись. Так что впервые на вершине земного купола побывала, похоже, советская экспедиция Главсевморпути в 1948-м. Причем имена этих первооткрывателей широкой публике неизвестны.

Учитывая все эти обстоятельства, оставить приоритет за Пухом даже и благоразумней.

Винни-Пух и все-все-все

Глава про таинственного Слонопотама напоминает нам, что Россия – родина слонов.

В книжке появляется Тигра – и мы вспоминаем, что самые крупные тигры на свете тоже наши соотечественники. У нас их называют амурскими, хотя во всем мире они известны как сибирские.

Впрочем, в книжке темперамент у Тигры скорее кавказский, так что вся честная компания однажды даже собирается его укрощать. Ясное дело, неудачно.

Эпизоды, где Пятачка спасают от наводнения и где выясняется, что Тигры не умеют лазать по деревьям, напомнят о доблестном МЧС.

А есть еще глава, в которой в Лесу появляются мигранты – мама Кенга и крошка Ру. А интеллигентный Кролик решает их отсюда выжить, не останавливаясь даже перед киднэппингом.

Словом, каждому повороту сюжета нетрудно найти соответствие в нашей действительности.

Винни-Пух как он есть

Но вернемся к главному герою.

В русских сказках медведи обыкновенно какие-то незадачливые. Захотят устроить дом-коммуну – нечаянно разорят весь теремок. Займутся сельским хозяйством – перепутают вершки и корешки.

Не таков Винни-Пух. Он ленив, как Обломов, но могуч, как Лев Толстой. Это безусловный моральный лидер всего своего пестрого окружения.

Пух поэтическая натура и склонен к блаженной бездеятельности. Но при этом он всегда оказывается в центре событий. Находит хвост Иа, открывает Северный полюс, трижды спасает утопающих.

И все это невзначай, как бы нехотя, в манере Иванушки-дурачка.

Я даже хотел составить реестр: двенадцать подвигов Винни-Пуха, наподобие двенадцати подвигов Геракла. Но, поразмыслив, решил этого не делать.

Дело в том, что сам Пух таких изысканий не одобрил бы. Вернее, он бы даже не понял, зачем они нужны.

«Винни-Пух» и мудреные интерпретации

Тем не менее эта сказка стала излюбленным объектом ученых и философических истолкований.

Мне известны буддистская, даосская и психоаналитическая ее интерпретации. А также развернутое сравнение Винни-Пуха с Александром Пушкиным. А также пересказ «Винни-Пуха» в манере романов Фолкнера, причем написанный по-русски.

При известном усердии все эти толкования можно найти в Сети.

Где Винни-Пух – там успех, там победа

Алан Александр Милн (1882–1956) писал фельетоны и эссе, романы и пьесы. Считался одним из самых видных английских драматургов своего времени. Но успех «Винни-Пуха» затмил все прочее его творчество. Так что в истории Милн остался автором одного шедевра.

Борис Владимирович Заходер (1918–2000) пересказал по-русски также «Алису в Стране уудес», «Мэри Поппинс» и «Питера Пэна». Перевел много других книг. Писал стихи, пьесы и киносценарии. Но главной его книжкой остался русский «Винни-Пух». Он заметно отличается от оригинальной версии. В 1967 году американцы даже издали пересказ Заходера в обратном переводе на английский.

Федор Савельевич Хитрук (1917–2012) сделал на своем веку полтора десятка мультфильмов как режиссер, еще два десятка – как сценарист, еще полсотни – как художник. Получил за них множество призов и наград. Но самой известной его работой стала трилогия о Винни-Пухе, где главный герой разговаривает голосом Евгения Леонова.

Мультфильмы эти породили целый вал анекдотов. Так английский медвежонок Винни-Пух стал русским фольклорным героем.

В общем, хотите добиться быстрого успеха – придумайте свою версию Винни-Пуха. В виде компьютерной игры или картины маслом. Эстрадного номера или рекламного слогана. Шахматного дебюта или маскарадного костюма. У кого на что фантазии хватит.



https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-10-06/14_1098_milne.html

завтрак аристократа

А.Г.Волос из книги "АЛФАВИТА. КНИГА СООТВЕТСТВИЙ" - 14

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2836373.html и далее в архиве




Осетины



— Пора с этим делом кончать, — сказал Вялов.

Поскольку он тут же пальнул из своей «тозовки» и грохнул еще одного зайца, доверчиво стоявшего на снегу в лучах фар, я не сразу понял, что мой начальник имел в виду под окончанием дела: то ли с несчастными животными предлагал немедленно и тотально покончить, то ли покончить с их безжалостным истреблением.

Оказалось, что он имел в виду последнее. Да и впрямь: жрать хотелось невыносимо, а никакой еды, кроме неописуемого количества зайчатины, у нас с собой не было.

Мы разрядили ружья и расселись в машине. Степь была ровной и белой.

Охота прошла, но ошалелые длинноухие грызуны этого еще не знали и то и дело с суицидальной резвостью выскакивали под колеса. Водитель

Коля беззлобно материл их, аккуратно объезжая. Я закрыл глаза, чтобы не видеть их странные прыжки на свету — неуверенные, скованные, будто в кандалах. Но зайцы продолжали упрямо появляться и в мерцающей темноте под веками.

— Заглянуть, что ли, к Вите-осетину, — пробормотал Вялов.

— Что? — переспросил Коля. — Что за осетин?

— Скотовод, — ответил Вялов. — Мы с ним в прошлом году на сайгаков ездили. Да, заедем, пожалуй. Хороший парень…

Я подремывал, вспоминая, что уже был знаком с одним осетином — Сашей

Гасановым, работавшим экспедиционным шофером у моего отца (см.

Локайцы, Родословная). Он был ранен на фронте в 1943 году.

Правая щека его всегда усмехающегося лица была отмечена глубокой воронкой. Я неоднократно спрашивал, как же так: если пуля ударила справа, она должна была пробить и левую щеку!

— Я ее выплюнул, — доверительно отвечал он. — А ты как думал? Тьфу — и нету!

Честно сказать, я в это не до конца верил. В свои двенадцать или тринадцать лет я был достаточно начитан (см. Энциклопедия), чтобы отличить суровую и ясную правду от пусть и добродушного, но все же лукавого подтрунивания.

Однако мы с ним не один раз бывали в поле (см.), то есть жили в горах, ходили с отцом в маршруты (Гасанов, разумеется, не ходил, его дело шоферское), ловили рыбу, организовывали бои между фалангами

(см.) и богомолами (это, правда, меня одного увлекало) и исполняли прочую тяжелую мужскую работу. И всегда он со мной говорил совершенно серьезно.

Но даже если в данном случае он немного привирал, что, как я теперь понимаю, вполне простительно, когда речь идет о такого рода стоматологии, то во всем остальном Саша Гасанов был совершенно замечательным человеком — большим, сильным, добрым и умелым…

Поднялась метель, и дом осетина возник внезапно.

Справа виднелись темные постройки кошар. Окна светились.

Мы сидели в комнате, застеленной коврами, и неспешно говорили о пустяках, касавшихся трудностей дороги. Принесли кое-какую посуду.

Ее было не очень много. На мой взгляд, это сулило обильное угощение.

Как говорил моему отцу один курд: у вас, у русских, вечно наставят тарелок, а есть нечего. Ты, мол, ко мне приходи: у меня всего одно блюдо, да и то треснутое, зато наешься до отвала!

Так оно и было. Сначала подали водку, хлеб, соленья, холодное мясо.

Потом появилось главное (как я, глупец, полагал!) блюдо. Блюдо было фаянсовым, примерно в полтора обхвата. На нем лежала дымящаяся гора жареной баранины.

В этот момент открылась входная дверь, и в комнату ввалился совершенно заснеженный ребенок лет четырех. Поскольку никто не удивился его появлению, я заключил, что мальчик является полноправным членом семьи. Было, правда, непонятно, что он там делал — в буране, во тьме, в степи, в одиннадцатом часу вечера. Гонялся за сайгаками? Крутил хвосты волкам? Так или иначе, крепыша моментально раздели, он, не говоря худого слова, наелся мяса и тут же безмятежно уснул, привалившись к отцу.

Как оказалось, это было единственным верным решением, и всем нам, не будь мы столь самонадеянными типами, следовало поступить так же.

Потому что скоро выяснилось, что, пока мы налегали на жаркое, чьи-то нежные руки неустанно поддерживали огонь в очаге, рубили телятину, бросали мясо в котел, где оно бурлило в тесной компании с пряными травами. Чьи-то пальцы быстро месили тесто и резали его на кусочки.

А также лущили чеснок, крошили его и, наполнив большие плошки, заливали кипящим бульоном.

Короче говоря, как только мы отвалились, нам его и принесли.

Кажется, оно называлось «жишгали».

Нижним слоем на блюде лежали дымящиеся клецки. Поверх них — куски разварной говядины. По бокам стояли пиалы с чесночным соусом.

Следовало обмакивать твердое в жидкое и с наслаждением поглощать.

С одной стороны, это казалось выше наших сил. С другой — можно ли было обижать хозяина?

Мы взяли по кусочку и поступили с ними как следовало.

Но чеснок! Этот чеснок! Этот проклятый чеснок в бульоне! Он возбуждал аппетит, даря обманчивое ощущение, что можно съесть еще кусочек!.. и еще кусок!.. Эта сладкая говядина, совсем недавно мирно хрупавшая комбикормом!.. Эти клецки!.. Боже мой!..

Я плохо помню, как мы ехали к дому. Кряхтя и постанывая, Коля изо всех сил старался вести машину прямо. На зайцев он уже не обращал внимания. Должно быть, милосердие в нем было временно убито осетинским блюдом под названием «жишгали».



Палыч



История литературы битком набита разнообразными советами насчет того, как надо писать. Ни один более или менее значительный автор не пожалел времени, чтобы сформулировать собственный рецепт. (О незначительных и не говорю — графоманы всегда начинают с громких деклараций и директив.)

Лично я руководствуюсь ориентирами, намеченными в свое время в одном из бессмертных стихотворений Палыча:

…писать надо так,

Чтоб вздохами лифчики рвбались!..

Понятно, что, когда я, следуя этому принципу, завершал работу над новым стихотворным произведением, мне хотелось показать его именно

Палычу, чтобы получить одобрение, касающееся конкретной реализации его эстетических идей.

Палыч брезгливо брал в руки листок.

— Да, — вздыхал он, прочтя. — Знаешь, как один полковник говорил?

Непонятно, как стихи…

— Ты, кажется, чего-то не понял? — осторожно интересовался я. Во мне еще жила надежда на одобрение и восхищение.

— Вообще ничего не понял, — равнодушно отвечал он. — Муть какая-то.

— Почему муть?! — возмущался я. — Давай я сам прочту, ты все поймешь!

— Я со слуха еще хуже понимаю, — хладнокровно говорил он, возвращая листик. — Нет, знаешь, это не для меня… слишком умно. Точнее — туманно. Для меня нужно писать просто. Как для дураков пишут. Вот напишешь как для дураков, тогда я пойму.

И надо сказать, много раз я, добиваясь его одобрения, переделывал написанное совершенно до неузнаваемости. Однажды, например, из трех четверостиший мне пришлось сделать четырнадцать. Только тогда он согласился: да, мол, вот это уже для дураков!

— Вот так и пиши! — поощрял он меня. — Пиши для дураков!

Собственно говоря, так я с тех пор и делаю.



Партия



Как известно, в Советском Союзе была только одна партия -

Коммунистическая. Она писалась с большой буквы.

Другие партии писались с маленькой и представляли собой административно-хозяйственные подразделения различных геологических, геофизических, геодезических, географических, топографических, метеорологических, фольклористических и прочих экспедиций.

Для того чтобы наглядней показать разницу между Коммунистической партией Советского Союза и просто партией, приведем антикварный анекдот.

Чукча встречает в тундре изможденного, обмороженного, бородатого человека с геологическим молотком в руках, в полевом обмундировании и полевой (см. Поле) сумкой на боку.

— Как к поселку выйти? — обессиленно спрашивает человек, опираясь о рукоять молотка.

— А ты, однако, кто? — спрашивает хитрый чукча.

— Я — начальник партии.

Чукча без раздумий вскидывает карабин и валит незнакомца точным выстрелом в голову.

— Чукча, однако, знает, кто у нас начальник Партии!.. — хмуро бормочет он, закидывая карабин за спину.

Единство и неделимость подтверждались также другим анекдотом.

Расслабленный старческим маразмом генсек Л. И. Брежнев с трудом гладит по голове стоящую перед ним внучку.

— Машенька, — говорит он заплетающимся языком, — кем ты станешь, когда вырастешь?

— Генеральным секретарем, дедушка! — звонко отвечает внучка.

Брежнев отдергивает руку и грозит пальцем:

— Что ты, Маша! Генеральный секретарь у нас только один!



Пассажиры



В детстве я видел, как водитель защемил дверью выходящего пассажира-безбилетника. Это был старый хороший автобус Львовского автобусного завода. И двери у него были быстрые, не то что у теперешних. Заяц сунул голову на выход, а ловкач шофер его и защеми.

Хлясь! — двери сжали шею безбилетника, и готово. Ни туда ни сюда.

Водитель взял микрофон и, напрочь забыв о маршруте (задело его, видать, за живое), долго читал нам, законопослушным, но оробевшим пассажирам, лекцию о пользе личной честности и благе общественной пользы. Не знаю, слышал ли его безбилетник, — голова-то с ушами у него была на улице.

…А то еще рядом с пожилой пассажиркой в очках сидит забулдыга в болоньевой куртке настолько пронзительно синего цвета, что при взгляде на нее сводит челюсти. Автобус трясет. Женщина читает письмо, шевелит губами, щурится, с трудом разбирая неровный почерк.

Я стою за их спинами и тоже читаю письмо. Мне это делать удобнее, чем забулдыге, который косит глазом сбоку.

Привожу текст с полным сохранением авторской орфографии и пунктуации:

«24 1 79 г.

Привет из Целинограда!

Здравствуйте Инна, Саша, бабушка и Леночка!

С приветом я. Письмо ваше я получил, за что огромное спасибо. Ну несколько слов о себе. У меня так идет все нормально, только что не куда не выйдешь. Все под охраной. Работаю электриком не на улице а в промзоне. Только очень скучно. Домой ему не писал и не буду. Я это запомню на всю жизнь, да у меня сейчас и нет дома и мне нечего не нужно от него, все равно мать уже не вернешь. Только пишу братишке.

Очень охота вас увидеть. Ну ничего в ноябре выйду, потом приеду в отпуск. Бабуля у тебя наверное уже неважное здоровье, но в этом году все равно увидимся, а то я очень скучаю. Бабуля сколько тебе хоть лет, а то я не знаю, ты наверное старенькая, старенькая стала. Ну больше не расстраивайся все будет нормально…»



    Женщина утирает слезу и переворачивает листок, чтобы продолжить свое нелегкое чтение.

Пассажир-забулдыга вслед за ней тоже шевелит губами и морщится.

Вдруг протягивает руку, тычет корявым пальцем в лист и произносит недовольно:

— Я вот этого слова не понял!..



Паук



Меня пригласили в одну компанию, где был эстонец из Таллина, длинноволосый худощавый человек в темных очках, художник (см.).

Он плохо говорил по-русски и часто переспрашивал, что значит то или иное слово, а мы хором ему растолковывали.

Кто-то произнес слово «паук», и эстонец, по обыкновению, спросил с характерным акцентом:

— Что есть паук?

Все загалдели. Особенно усердствовала хозяйка дома.

Эстонец не понимал. Слово «паутина» тоже было ему неизвестно. Равно как и «насекомое».

Кто-то, отчаявшись, крикнул:

— Ну, вроде бабочки!

— Бабатшки? — удивленно повторил эстонец.

Мы не стали разбираться, понимает ли он смысл слова «бабочка». Мы резко отвергли это слово и хором наорали на того, кто его произнес, обезумев в своем стремлении объяснить эстонцу, что такое паук.

Мы перешли на язык жестов.

— Краб! — просиял он.

— Да какой краб?! Никакой ни фига не краб! Паук!!! Ну такой вот, такой! В углу! Плетет вот так! Муху вот так — цап! Муху знаешь?

Эстонец смущенно и беспомощно переводил взгляд с одного раскрасневшегося лица на другое.

Когда мы обессиленно замолкли, он решил взять инициативу по наведению языковых мостов в свои руки.

И спросил:

— Как она пистшит?



http://flibusta.is/b/156852/read#t57
завтрак аристократа

Елена ВЯХЯКУОПУС Шалаш на балконе - 2

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2824939.html


Как мы добирались из Петербурга в Иерусалим по земле и морю



Я продолжаю планировать

Изучив как следует карту, я нашла замечательно простой путь в Израиль — через Кипр. Остров Кипр лежит к югу от Турции и, судя по карте, до него можно доплыть примерно часа за два-три на каком-нибудь катере. А уж с Кипра точно ходят круизные суда в Израиль, я даже где-то об этом читала.

Так и оказалось. В туристическом справочнике по Турции я нашла, что из маленького порта Силифке на южном побережье каждый день ходит корабль в северный кипрский город Киренику. Идет он в самом деле всего два с половиной часа. А оттуда можно на такси проехать на юг, в Лимассоль, из которого уже отправляются корабли в Израиль (правда, только летом, но я об этом еще не знала, потому что никакого расписания не нашла).

— Мы поедем через Кипр! — объявила я маме. — Осталось только узнать, нужны ли нам визы!

— Кипр так Кипр, — сказала мама. — Главное, перед отъездом вызвать электрика, в коридоре розетка искрит.

На следующее утро я позвонила в кипрское консульство. Ответил вежливый мужской голос, по-русски, с приятным молдавским акцентом:

— Добр-рий ден!

— Скажите, пожалуйста, мы собираемся из Турции поехать на корабле на северный Кипр, а оттуда в южный, нужны ли нам…

Я не успела договорить. Голос стал металлическим и вопросил с ледяной
яростью:

— И вам не стыдно???

— То есть… а что я такого…

— Оскор-рблять р-р-республику!

Короткие гудки. Я подумала, что попала вместо консульства к какому-то чудаку, и перезвонила, но ответил тот же приятный рокочущий баритон:

— Добр-рий ден!

Я не решилась второй раз задавать вопрос и задумалась. Явно этот консульский работник сегодня не в себе. Но как же узнать насчет визы? Вечером зашел мой друг и все объяснил:

— Твоя политическая безграмотность до добра не доведет. Ты что, не знаешь, что Кипр разделен на две части — северную турецкую и южную греческую? Греки не признают этого и не разрешают приезжать на Кипр из Турции. Могут за это и в КПЗ посадить на сутки.

— Ну, что ж, — сказала я. — Сутки — это не много.

Но мама категорически отказалась сидеть в кипрской тюрьме, даже один день. Ее обычная покладистость не помогла. Пришлось снова менять план.

План поездки утвержден

Через неделю, наконец, мне повезло. Я нашла компанию, отправляющую суда из Италии в Израиль. Правда, не круизные, а грузовые. Собственно, судно было одно. Ходило оно под греческим флагом и называлось просто: “Евдокия”. Оказывается, Евдокия — это греческое имя. За три дня на этом корабле можно добраться из Триеста в Хайфу, да еще и с заходом в Пирей. Понадобилось всего-то три часа, чтобы дозвониться до офиса компании в Афинах. Усталый женский голос на сносном английском языке объяснил, что деньги нужно будет платить наличными их представителю в Триесте (эмбаркэйшн — красивое морское слово!), что каюты свободные имеются и что от нас кроме денег ничего не требуется, приезжайте, эмбаркуйтесь —
и вперед. Я не верила своему счастью. Как все, оказывается, просто! Остается добраться до Триеста, но это чепуха! Каких-то два дня в поезде, и мы на месте. Триест рядом с Венецией. А в Венеции мы никогда не были, интересно будет посмотреть знаменитый город. Мама на всякий случай спросила у моего друга:

— А в Венеции не сажают русских в КПЗ?

— Только за воровство, — ответил он.

Мама успокоилась и начала укладывать вещи.

Вечером позвонила тетя Лида, мамина подруга молодости. Она первая полностью одобрила наши планы. Тетя Лида мечтательница и фантазерка. Ее муж в перестройку стал новым русским, и с тех пор они с тетей Лидой живут в огромном доме на Рублевке, смеси дворца пионеров с испанским замком. Тетя Лида долго пыталась привыкнуть к новой блестящей спальне размером с танцевальный зал, но бессонница постепенно перешла в приступы ночной паники, и она сдалась. На задней террасе (выход из кухни, на парадном балконе дядя Митя бы не позволил) она поставила себе старую кровать, загородилась толстыми ветками, нарубленными охранником в соседней роще, и теперь крепко спит в этом шалаше, вдыхая по ночам успокаивающий запах коры и листьев. Тетя Лида сказала:

— Отличная идея! Я бы сама с вами поехала, но Митяй уже купил путевки в круиз на Карибские острова. Хотя ему что Карибы, что Иваньковское водохранилище — лишь бы русское телевидение в каюте было.

Маршрут наш был окончательно утвержден: из Петербурга на поезде в Хельсинки, там на пароме в Стокгольм и дальше поездом через Данию и Германию в Италию. Был понедельник, двенадцатый день марта, и мы рассчитывали прибыть в Израиль ровно через неделю. Мне казалось, что я уже вижу пальмы и золотой берег теплого моря…

Корабль Хельсинки—Стокгольм

Есть ли в Петербурге кто-то, кто не ездил на пароме из Хельсинки в Стокгольм? Это стало нормальным времяпрепровождением всех моих знакомых. Огромные паромы компании “Викинг” выходят из Хельсинки ранним вечером и приходят в Стокгольм поздним утром, хотя при желании могли бы доплыть туда за несколько часов. Но смысл заключается не в том, чтобы доплыть, а в том, чтобы хорошо повеселиться. Три тысячи человек веселятся всю ночь напролет, поедают тонны икры, рыбы и пирожных, выпивают бочки вина и пива, танцуют и поют караоке. Нигде больше не бывает так весело, как на “викингах”. Самое же веселое начинается тогда, когда на корабль являются студенты хельсинкского университета. Особенно, факультета математики. У студентов есть обычай несколько раз в год целыми факультетами плавать в Стокгольм и обратно. Обычно их бывает человек двести и пара преподавателей для присмотра. Как-то мы попали с ними в один круиз и получили немало впечатлений. Веселье началось еще до отплытия корабля. Вместе с толпой шумных пассажиров мы вошли с причала на роскошную зеркальную палубу и первым делом увидели группу студентов-математиков, стоящих у бара. Высокий парень с белым хвостом длинных волос запел песню времен Второй мировой войны. Маленькая студенточка в джинсиках подскочила к нему и, закричав: фашист! — дала ему пощечину. Блондин-математик, не переставая петь, отвесил ей такую оплеуху, что она прокатилась кувырком по зеркальному полу и врезалась в барную стойку, с которой посыпались бутылки и стаканы. Раздался свисток, и два охранника, моментально скрутив блондину руки, потащили его прочь (как оказалось, в специальный карцер для слишком веселых пассажиров, откуда он вышел только через два дня, когда корабль вернулся в Хельсинки). Позже веселящихся студентов было видно на всех палубах сразу. На верхней палубе одного совершенно голого математика катали в магазинной тележке. В сауне разразился скандал, потому что три математика одновременно справили малую нужду в общую ванну-джакузи, стараясь попасть на украшавшие ее цветочки. В баре караоке математик подошел, покачиваясь, к охраннику в синей форме и спросил: хх-дде тута туалет? Охранник показал, математик поблагодарил, обнял охранника, и его тут же вырвало прямо на чистую синюю форму, за что и он был препровожден в тот же карцер для веселых пассажиров. Самое же веселое началось под утро. Мы проснулись от страшных криков и выскочили в коридор. Весь пол и стена его были залиты кровью, красной и нереальной, как томатный сок в кино. Математики толпились вокруг своего преподавателя, ехавшего с ними для обеспечения порядка. Преподаватель был весь в крови, но спокойно, тихо и бессмысленно улыбался. Нам рассказали, что он стоял у двери каюты, держась за простенок, а один из студентов со всей силы захлопнул металлическую дверь, аккуратно отрезав ею преподавательский большой палец. Палец лежал тут же, в мыльнице, и нам его продемонстрировали. К счастью, паром как раз подходил к Аландским островам, и преподавателя вместе с пальцем увезли на берег. На обратном пути он снова сел на наш корабль, все еще не протрезвевший, но уже с пришитым пальцем. Выглядел он вполне довольным и веселым.

В этот раз мы доехали до Стокгольма без особых приключений. Погода была мартовская, паром дробил носом лед, глухо стучавший в борта. Уютно качало, и мы хорошо выспались в нашей чистой каюте на удобных белых постельках. Утром из тумана выплыл Стокгольм со своими башнями и шпилями, серый, аристократический, строгий. Шел дождь.

Поезд Стокгольм—Копенгаген

Первое, что случилось с нами в Стокгольме, — мы украли кучу еды и съели ее. Не понимаю, как это получилось. Мы просто взяли бутерброды, сок, печенье и фрукты в киоске, сели и съели, а когда вышли на перрон, я с ужасом осознала, что не заплатила ни за что. Маме решила не говорить, она бы упала в обморок. Моя мама — самый честный человек, которого я знаю. Она просто не умеет лгать. Иногда это страшно раздражает, например, когда к нам приходят в гости знакомые моего друга, журналисты и писатели, и начинают обсуждать литературные новости. Мама обязательно рассказывает им, что я была поэтической натурой уже в раннем возрасте и даже гулила в рифму: та-та-та-та, тю-тю-тю. Гостям нравятся такие рассказы, они просят рассказать еще чего-нибудь из моего прошлого, и мама честно рассказывает все, без утайки, начиная от ветрянки и скарлатины и кончая именами поклонников.

Если сказать ей, что мы не заплатили за еду, она побежит и отдаст все деньги, которые у нее есть, и мы опоздаем на поезд. И как объяснить шведской продавщице?? Невозможно, поднимет крик, скажет, вот они, русские… Ужас… Это все от моей рассеянности. Что теперь делать? Не знаю… Решила ничего не делать и нервно оглядывалась до самого вагона. Никогда в жизни ничего не крала и вот тебе. Свыше меня накажут за этот грех.

Наказание пришло быстро, в виде белобрысого мужика с белобрысым мальчишкой и белой большой собакой. Они сели позади нас, и я испугалась. Я очень боюсь собак, почти как самолетов. Они непредсказуемые.

Собака сидела тихо, только мужик и ребенок все время ужасно громко разговаривали противными голосами. Шведский язык имеет странную интонацию, как будто люди без конца восклицают. И только я подумала, как бы им заткнуться, в вагон вошли четыре шведские блондинки и с каждой была огромная собака! Все собаки разные, но все большие. Овчарка, колли, гончая и какая-то похожая на медведя. Две уселись за столик напротив нас, а две рядом, через проход. В результате мы поехали в окружении пяти собак!

Белая собака начала было рычать на новых, но они все вчетвером так в ответ зарычали, что она заткнулась сразу, и с ней также замолчали и мужик с ребенком. Пахло просто отвратительно, все еще шел дождь, и все собаки были мокрые. Вот кошмар-то! Напротив собаки рассматривают нас исподлобья, одна положила голову на столик, делает вид, что спит, а сама потихоньку придвигается к остаткам краденого печенья в пакетике. Рядом с ней на сиденье сидит собака-медведь, величиной с это сиденье, вся лохматая, ей хозяйка уступила место. Временами тоже нюхает пакетик с печеньем… Она похожа на свернутый лохматый ковер. Пахнет от нее мокрой шерстью. И четыре еще вокруг. И все пахнут мокрой шерстью. Хоть куда тут девайся. Сколько у нас всяких препон на пути, печально думаю я… Через полчаса все четыре начали повизгивать, как стеклом по стеклу. Видимо, скучно им стало ехать… И вот так, в окружении пахнущих и скулящих собак, мы ехали пять часов до Копенгагена. Мама была всем довольна, всю дорогу читала Акунина и дремала.




Журнал "Дружба народов" 2012 г. № 7

https://magazines.gorky.media/druzhba/2012/7/shalash-na-balkone.html

завтрак аристократа

А.Г.Волос из романа-пунктира "Хуррамабад" - 25

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2719269.html и далее в архиве




Глава 12. Чужой



1


Все было как прежде, и как прежде солнце медленно ползло по выгорелому желтушному небу, с каждым часом сильнее раскаляя пристанционные пути, ржавые цистерны и пыльный гравий.

Дубровин сидел в тени контейнера, опершись спиной на горячее колесо шестиосной платформы.

Грузовой двор был пуст и тих.

Месяц назад значительный участок полотна километрах в сорока от города был разрушен, в результате чего железнодорожное сообщение между Хуррамабадом и остальным миром прервалось. Говорили, что это было дело рук оппозиции. Дубровин не понимал, что это за оппозиция, — ведь власть коренным образом переменилась, а оппозиция осталась прежней; следовало, вероятно, заключить, что это была оппозиция всему.

Прищурившись, он перевел взгляд на облезлые ворота пакгауза. Меловая надпись на воротах давно была знакома до последней закорючки. Буквы разъезжались и прыгали то вверх, то вниз, как будто выводил их пьяный. Зато восклицательный знак был прямым и жирным, а точка под ним — величиной с яблоко сорта «хубони».

РУСКИЕ НЕ УЗЖАЕТЕ НАМ НУЖНЫ РАБЫ!





    Вздохнув, он отвернулся, обхватил руками колени и снова стал следить за щенком. Щенок был черным, большим и очень тощим, однако по своей волкодавьей породе выглядел все-таки увальнем, смешно встряхивал лобастой башкой с рублеными ушами и что-то вдумчиво вынюхивал у задней двери убогой вокзальной забегаловки метрах в сорока от путей.

— Э, кучук! — негромко крикнул Дубровин. — Иди сюда! Ин чо бьё! Саг!..

Щенок извинительно вильнул обрубком хвоста, но к Дубровину не пошел.

— Ну и черт с тобой, — сказал Дубровин, снова опираясь о колесо. — Была бы у меня колбаса, так небось прибежал бы…

Дверь со скрипом распахнулась.

Повар Кулмурод стоял на пороге, задумчиво поскребывая ногтями небритую щеку. Его не зря называли Кулмурод-кульча. Сравнение с лепешкой портили только вечно сощуренные узкие глаза да жидкие усы.

Должно быть, щенок интуитивно понимал, что в руках именно этого приземистого человека в грязном белом халате на голое тело сосредоточена главная власть. Поэтому он плясал у его ног, не осмеливаясь, впрочем, их коснуться, преданно повизгивал, приседал и вилял хвостом так, что тощий зад ходил ходуном.

Повар вздохнул, соболезнующе покачал головой и скрылся, чтобы тут же появиться снова с большой кастрюлей в руках.

Щенок восторженно заюлил.

— Ма! ма! — ласково улыбаясь, сказал Кулмурод.

Он почмокал губами и выплеснул на щенка кипяток.

Дубровин ахнул, напрягся… но мгновенно пересилил себя — схватился за рельс, задавил в глотке вскрик, зажмурился, отворачиваясь от щенка, который визжал и катался по земле, поднимая серую пыль.

Хрипло хохоча, повар победительно потряс над бритой башкой пустой кастрюлей и пропал за дверью.

2




Щенка уже давно не было видно — должно быть, забился в какую-нибудь вонючую щель подыхать или зализывать раны, — а Дубровин все сидел, съежившись от унизительного желания занимать как можно меньше места.

Ах, ведь если бы поезд отправился днем раньше! Если бы днем раньше!.. Так нет же, угодил в самую точку: уже качнулся состав, уже тронулся, уже Дубровин почувствовал, как сдавливает ему сердце страшная, невыносимая боль отторжения, отмирания… но поезд встал… а потом снова суставчато дернулся и покатил назад… — благо, что и отъехали-то всего метров триста, не больше, — по радио передали, что разрушены пути.

Он судорожно, со всхлипом вздохнул.

Да ладно, ладно!.. Все кончается, кончится и это. В один прекрасный миг все вдруг забегают, засуетятся… как из-под земли появится заполошенный Муслим, ломано крича: «Сансаныч! Все-е-е-е-е! Дава-а-а-ай! Поехали! Начальник говорил — шпалы положили, рельсы положили, костыли забили, тамом! Тепловоз дают!..» Будет суетиться и тормошить, утирая пот, и хоть никакой спешки нет — какая спешка, если и так все давным-давно готово, — а все же устроит необыкновенную суматоху… И чем отчетливее Дубровин представлял себе его счастливую круглую рожу, губастый рот, распяленный радостным воплем, чем яснее видел собственную глупую улыбку, с которой он, обдирая ладони и оскальзываясь, торопливо взбирается на борт платформы, тем отчего-то тоскливее ему становилось, и в конце концов он помотал головой, отгоняя видение.

И опять вдруг полыхнуло в мозгу, обожгло глаза, выжало слезу — ах, какие же все-таки сволочи! Выгнали! Выгнали, как собаку!..


Пока крутился со сборами-разборами, со всей той бездной суматошных мелких и крупных дел, которые следует добросовестно исполнить взрослому человеку, чтобы хотя бы с минимумом скарба перекочевать в другую страну, эта простая мысль не приходила ему в голову. А потом, когда уже черта была подведена, когда все окончательно рухнуло и осталось за спиной, когда уже и поезд содрогнулся, разрывая ему сердце, и тронулся!.. и покатил, унося его к чертовой матери в Россию!.. и когда затем все снова замерло, а время превратилось в тягучую, тяжелую субстанцию, невыносимо медленно стекающую под колеса намертво застывшей на солнцепеке платформы, — вот тогда у него появилась возможность подумать, и он понял — сволочи!.. да, просто сволочи!.. ведь выгнали, как собаку!.. спасибо еще, не полили кипятком, как этого несчастного щенка…

А попробуй сунься, чего-нибудь скажи — зарежут к чертовой бабушке и худого слова не скажут!.. Им чего! Им сейчас самая воля!..

Думать об этом было так больно, что Дубровин закашлялся, замотал головой, рывком поднялся, с отвращением посмотрел на раскаленную до ртутной белизны площадь грузового двора, потом взглянул на часы. Время остановилось.

Он неторопливо прошел вдоль состава. Поезд наполовину состоял из платформ, груженных контейнерами. Кое-где между контейнерами были натянуты куски брезента или просто какие-то тряпки. В их тени сидели люди, и Дубровин кивал им, проходя.

— Сансаныч! — крикнул ему Сережа Боровский. — Ты пешком, что ли, решил?

— Пешком… — ответил Дубровин. — Сколько сидеть? Пора в Россию!..

И хотел засмеяться, да как-то не получилось — так, скривился только да гыкнул.


Временами он чувствовал, что ему давно уже не хватает ни самообладания, ни оптимизма и завидовал тем, кто находил в себе силы шутить и смеяться. Впрочем, подчас, наоборот, шутил и смеялся, а они становились мрачными, — тут не угадаешь, когда какая волна накатит…

Дубровин дошел до первого вагона, выставившего вперед сцепное устройство, словно короткий тупой палец, упрямо указывая им туда, где над сухой желтой травой струилось марево, а за маревом, за степью, за горами и реками лежала та самая Россия. Постоял возле него, приложив руку ко лбу, вздохнул и побрел назад.

Он плохо представлял себе, что такое Россия. Нет, слово такое существовало всегда — и даже еще когда Союз… и раньше… наверное… Слово было, но за ним не вставало ничего, кроме картинки то ли из букваря, то ли из другой детской книжки: облака, лужок, коровки… тихая речушка вдалеке…


Он был еще мальчиком, когда на окрестности Хуррамабада в конце января навалился, будто небесная кара, жгучий двухдневный мороз, — обрушился, намертво сжигая виноградники, с треском раскалывая стволы персиковых деревьев… Гулял анекдот: «Зачем такая зима? Чтобы таджики не забывали, что есть Сибирь, а русские помнили, что у них есть родина!» Вот эта «родина», стало быть, и была Россией.

Помедлив, он все-таки свернул к забегаловке и тут же почувствовал, как начинает колотиться сердце.

— Салом! — с натугой, но весело сказал он, распахнув дверь. — Как дела, Кулмурод?

— А! — сказал повар. — Спасибо, как ты?

— Отлично! — ответил Дубровин. — Лучше не бывает! Главное — не холодно! А, Кулмурод?

Тот пожал плечами.

— Ты зачем же собаку ошпарил? — спросил Дубровин и безрадостно захохотал, щурясь и хлопая повара по плечу. — Зачем, а? Чем тебе собака помешала?

Вскинув брови, Кулмурод смотрел на него, недоверчиво усмехаясь.

— Это твоя собака?

— Какая разница! — ответил Дубровин, все еще смеясь. — Моя, не моя!

— А тогда какое твое дело! — зло сказал повар, схватил нож и со всего маху хватил им по разделочной доске. — Если твоя собака — посади ее на веревку, на цепь… будет вместе с тобой сторожить… эге? Кормить ее будешь, пока не уехал… эге? Мяса купишь!

Он неожиданно заржал и бросил нож.

— У тебя хоть вот столько жалости есть? — тихо спросил Дубровин, сложив пальцы щепотью. — Ну хоть вот столечко! Ты же не человек, Кулмурод!

— Ха! — легко удивился повар. — Я не человек? Руки есть, ноги есть, голова есть — что еще человеку надо? Да ладно, ладно… — примирительно пробормотал он. — Чего раскричался из-за ерунды, не понимаю… Жарко сегодня, эге?

— Жарко, — согласился Дубровин. — И завтра не похолодает.

Кулмурод снова захохотал.

— Сколько уже загораешь? — спросил он, отсмеявшись.

Дубровин пожал плечами.

— Двадцать девять дней, что ли…

— Понятно, — удовлетворенно кивнул Кулмурод. — Двадцать девять… Завтра — тридцать?

— Завтра — тридцать, — согласился Дубровин.

— Три раза по тридцать — квартал, — заметил Кулмурод.

— Четыре квартала — год, — сказал Дубровин. — Дай лучше чаю, а?

— Пул надори? — озабоченно нахмурившись, спросил повар.

— Надорам, — ответил Дубровин, неловко усмехаясь. — Ты же знаешь…

— Откуда я знаю! — сказал Кулмурод, простодушно разводя руками. — Может, появились?

— Мне тут не платят, — буркнул Дубровин, — за отсидку-то… Если только ограбить кого…

— Зачем грабить? — оживился Кулмурод. — Ты можешь продавать собак! Ты ведь любишь собак? Нет, правда! Смотри: ловишь сто собак, эге? — Он рассмеялся, но тут же посерьезнел и сказал, хитро помаргивая узкими своими глазами: — Говорю я тебе: иди к моему брату работать! Ему нужен грамотный русский мужик. Не пожалеешь! Если дело пойдет — через полгода большими делами ворочать будешь! В Москву будешь ездить! За границу будешь ездить! Что уперся? Сам готов за кусок хлеба помои таскать, а упираешься!

— Да уезжаю же я! Уезжаю!..

— А, куда ты уедешь! — отмахнулся Кулмурод. — Ну, как хочешь…

— Ладно, пойду я… — скучно сказал Дубровин.

— Иди, — неожиданно легко согласился Кулмурод, кривя щербатый рот усмешкой. — Вдруг уже тепловоз подцепили?


Независимо вскинув голову, Дубровин закрыл за собой дверь и побрел назад к составу. Ссутулившись, он шагал по гравию, всякий раз наступая на свою короткую тень, жмущуюся к ногам, словно испуганная собака. Солнце слепило глаза, разнеженные полумраком помещения, выжимая из них мгновенно высыхающие слезы. Серо-желтое марево, сгущаясь к горизонту, на юге приобретало очертания дымных выжженных холмов, на севере — синеватых отрогов гор, вершины которых, плавясь, сливались с небом.

Тень контейнера успела отползти. Он перебросил пыльный ватник к другому колесу, сел и закрыл глаза.

Должно быть, это называлось изгнанием.

Где он прежде встречал это слово? Только в романах, читанных по молодости лет. Там оно имело красивый, благородный оттенок стойкости и мужества. А вот теперь понятно, что в нем нет ни мужества, ни стойкости — только страх. Однажды под грузом страха что-то сломалось в душе, и все, что было родным и знакомым, стало чужим и таящим опасность. И вот он, еще оставаясь на месте, уже оказался в изгнании, потому что изгнание — это когда все кругом чужое и опасное. Чужой, чужой. Он чувствовал себя безвозвратно чужим, и поэтому бояться чего-либо было совершенно не стыдно.

Должно быть, это случилось после той истории в больнице… это был самый пик страха, самый перевал, на котором и сломалась душа. Через два дня он уже отправил Веру с Сашкой, — они уезжали с двумя чемоданами, словно не навсегда, а только в отпуск, — а сам остался сворачивать жизнь… продавать за бесценок квартиру… грузить контейнер… Как они там? Он увидел смеющееся лицо сына. Ах, Сашка!.. Уже не пойдем с тобой в горы!.. А помнишь, как забрались к самому леднику? Снизу он казался жалкой горстью недотаявшего снега, а потом простер над головами всю полукилометровую махину!.. Воздух лежал слоями — после вдоха привычно горячего следовал вдох ледяного… Помнишь, как оказались под сводом и увидели изумрудное солнце, просвечивающее сквозь голубую толщу льда!..


Улыбка еще блуждала на губах, когда кто-то легонько потряс его за плечо.

— М-м-м… — сказал он, вздрогнув, и раскрыл глаза: к нему склонился Сафар, подручный повара Кулмурода.

— Сансаныч! Мархамат!.. — сказал он, прижимая правую руку к груди и извинительно улыбаясь. — Кулмурод-ака присылал, кушать просил…

— Чего? — настороженно спросил Дубровин, садясь прямо.

— Я вас будил, извините, — сказал Сафар. — Кулмурод-ака просил… пожалуйста…

И он показал на поднос, где стоял чайник, пиала и тарелка плова, прикрытая лепешкой.



3




Когда вернулся Муслим, Дубровин, подложив ватник под голову, валялся в тенечке на гравии, ковыряя в зубах сухой травинкой.

Муслим подошел и молча сел рядом, держа в левой руке тюбетейку, а правой вытирая потную плешь какой-то нечистой тряпицей.

— К начальнику заходил? — лениво спросил Дубровин, хотя и знал: конечно, заходил и, если бы узнал что-нибудь утешительное, уже бы восторженно рассказывал.

— А ну его, — сказал Муслим и вслед за тем длинно и не вполне по-русски выругался.

— Ясно, — вздохнул Дубровин. — Возьми вон, я тебе плова оставил, поешь…

— Нет, не хочу, — отмахнулся Муслим. — Сестра покормила.

Они помолчали. Дубровин хотел было спросить, не дала ли сестра хоть немного денег, но сдержался.

Муслим надрывно вздохнул и сказал:

— Денег опять дала. Сижу у нее на шее…

— С деньгами — совсем беда, — согласился Дубровин. — Надо бы подработать как-то, что ли… Я вон предлагал Кулмуроду — давай, мол, за харчи-то тебе поделаем что-нибудь… нет, говорит, какой с вас толк… Вот тебе и вся работа. Хоть контейнер взламывай…

— О-о-о, контейнер! — мечтательно протянул Муслим. — Если бы пломбы не висели, я бы знаешь сколько оттуда продать мог? Смотри! — он растопырил ладонь, приготовившись, видимо, загибать пальцы. — Коврик у меня там один есть… ну, не очень нужный коврик, потертый немного… и угол чуть-чуть прожжен…

— Да, ты говорил, — невольно поторопил его Дубровин.

— Во-о-о-от, этот коврик… так? Это уж точно не меньше семисот, а?

— Не знаю, — уклончиво сказал Дубровин. — По теперешним-то временам…

— Хорошо! Пусть пятьсот! Пусть! Это раз! — Муслим загнул мизинец. — Гахвора у меня там старая… целая совсем гахвора… а? Триста!

— Кому сейчас нужна гахвора? — пожал плечами Дубровин. — Какой дурак станет новых детей лепить? Старых-то девать некуда!..

— Э-э-э-э! — Муслим осуждающе сморщился и закачал головой. — Наши люди всегда рожают! Им хоть хлеба не давай, хоть в тюрьму сажай — все равно десять человек будут рожать!.. Триста, триста, не меньше! Так? Это уже восемьсот, брат!..

Дубровин перестал слушать. Он давно уже знал наизусть перечень того хлама, который Муслим волок с собой в Россию. Да и его собственный был не лучше — старый трельяж… шкаф, стол… три пары ношеных брюк…


Братом Муслим называл его с тех пор, как довелось им оказаться рядом в строю отряда самообороны — горстки испуганных людей, намертво вставших в погромную февральскую ночь на перекрестке. Распятый город выл от ужаса и боли; казалось, сам воздух полон насилия, издевательств, грабежа; лучше бы телефоны не работали совсем, потому что слухи о том, что творилось на окраинах Хуррамабада, могли свести с ума… Их тогда собралось человек двадцать или двадцать пять. Муслим был вооружен черенком от лопаты. Сам Дубровин держал в руках какой-то случайный дрын — но, правда, уверенности ему придавал нож, сунутый за голенище: по такому случаю он специально обулся в кирзовые сапоги, прежде используемые исключительно для выходов на субботники.

В деле они побывали единожды — в ту самую первую ночь. С гиканьем шла на них темная толпа, Дубровина трясло, и он мечтал только об одном — скорее! скорее бы сойтись! не стоять в ожидании, а бить, резать!.. «Товсь!» — гаркнул толстяк Горенко из второго подъезда, беря наизготовку что-то вроде гарпуна, наспех сооруженного из палки и стальной заточки, и все они подобрались, и Дубровин на всякий случай пощупал рукоять ножа — на месте ли… Но шпана, разочарованно и злобно повыв, разноголосо поматерив их, выставив на некоторое время вперед предводителя, который пытался приободрить свое войско какой-то заунывной песнью, швырнув несколько комков глины, все же не решилась на бой, а трусливо обтекла отряд справа и двинулась на Испечак…

Дубровин поднялся на ноги и огляделся. Собственно говоря, ни черта не изменилось, только солнце проползло еще примерно шестую часть своего пути.

— Значит, сегодня опять никуда не едем, — пробормотал он, глядя в ту сторону, куда в один прекрасный день должен был покатиться поезд. Там струилось желтое марево, в котором пошатывались и дрожали пирамидальные тополя вдоль дувалов ближнего кишлака. Он на мгновение вообразил, как состав двинется и пойдет — вагон за вагоном, цистерна за цистерной, платформа за платформой, — пойдет, тяжело погромыхивая на стыках, набирая ход, чтобы раствориться в мареве, унося Дубровина навсегда отсюда, где он был теперь чужим, в края, где он тоже был пока чужим и где ему еще предстояло стать кем-то, — и тут же схватило сердце, словно чья-то ладонь сжала его так грубо, как если бы это не сердце было, а рукоять метлы.


Дубровин отвел взгляд, отвернулся, отогнал от себя образ уходящего в марево состава — и боль тут же отпустила его.

— Ну вот что, Муслим… — сказал он. — Давай, заступай на вахту. Надо за хлебом идти. Третий день ни куска… На хлеб-то хватит денег, а?

— На хлеб-то хватит, — заворчал Муслим. — Может, вместе пойдем, а, Сансаныч? Что тут сидеть!

— Сидеть тут нужно! — отрезал Дубровин. — Вернешься потом — ни пломб, ни вещей! Как мы потом без пломб через четыре государства поедем?!

— А что пломбы! что пломбы! — возразил Муслим, поднимаясь на ноги. — Это же для тебя пломбы! Что все цело, никто не вскрывал!

— Опять! А для пограничников? Если без пломб — так, может, туда наркотики положили или оружие!.. Не дай бог, обыскивать начнут — половины не досчитаешься!

— Ну, а буду я тут сидеть! — упрямился Муслим. — Что толку! Придут, автомат покажут — я сопротивляться, что ли, стану?

Дубровин вздохнул.

— Тем, у кого автомат, твой контейнер не нужен, — рассудительно ответил он. — У них поважнее дела есть. Твой контейнер нужен тому, кто может из него украсть. У кого даже дырявого коврика нет, — пояснил он язвительно, однако Муслим не обратил на шпильку внимания. — Украсть, понимаешь? Украсть, а не ограбить! А если человек хочет красть и не умеет грабить, он к тебе не подойдет! Он увидит: сидит Муслим, стережет свои дырки… Значит, ему тут делать нечего. Понимаешь?

— Ну, хорошо, — нехотя согласился Муслим, — пусть не автомат… Подумаешь! Палкой по башке — большое дело! А потом бери сколько хочешь!

— Опять за свое! Опять палкой по башке! Я же тебе толкую — это грабеж! До этого дорасти надо! Мы не от грабителей свое барахло охраняем! Успокойся!

— Грабеж, не грабеж… — проворчал Муслим. — Не чувствую разницы…

— В марте на сортировочной сорок пятитонников сгорели — слышал? А почему? Что, вот они просто так взяли и заполыхали, что ли? Фигня! Не охраняли их, вот в чем дело! А раз не охраняли, значит, охотников много нашлось — повскрывали, повытаскивали самое ценное, а потом красного петушка, чтоб концы в воду!

— Петушки какие-то… — безнадежно ворчал Муслим. — Концы…

— Сиди, Муслим, сиди… Я же не могу тут один целыми днями торчать! Ты вон к сестре сегодня ходил, — мягко сказал Дубровин. — Посиди! Я только за хлебом — и обратно. Ну, может, к Васильичу забегу на минутку. Пойди вон у Кулмурода чайничек чаю купи да отдыхай… — он помолчал секунду и закончил, глядя в сторону: — Деньги давай.

Муслим протянул ему несколько мятых бумажек и повалился на ватник.



4




Дубровину стукнуло тридцать девять лет, и еще год назад он был сложения если и не борцовского, то уж, во всяком случае, и на легкоатлета не больно-то походил. Потом началась эта катавасия… нервотрепка… страх… А за этот месяц и вовсе высох, почернел от солнца и превратился в марафонца без возраста и национальности.

Он шагал, насвистывая и отчужденно посматривая по сторонам.

Дети сидели на тротуарах через каждые пять или десять метров: постарше, лет двенадцати, раскладывали на газете семь-восемь предметов, младшие, еще совсем сопливые, довольствовались одним — пачкой сигарет или пакетиком концентрированного сока. У него не было лишних денег, и потому было легко глядеть поверх голов, отвергая настойчивые попытки продать ему жвачку или вафли в красивой иранской упаковке.

На углах улиц сидели русские старухи. У этих все было загадочно штучное — вилка, рюмка, книжка без обложки, ботинок без шнурков, порванный ремешок от часов, сами часы, надежно испорченные много лет назад, — и было очевидно, что, даже если собрать их со всего города, все равно не удастся обнаружить хотя бы двух парных предметов. Они не пытались нахваливать свой товар, а тихо перемолвливались друг с другом или просто тяжело смотрели сквозь пыльный воздух в темноту будущего, и Дубровин знал, что многих из них, когда умрут, некому будет хоронить, — да и сами они отлично это знали.

Он бездумно шагал по раскаленному тротуару, не отмечая, поскольку это было в высшей степени привычно, ни знобящей атмосферы несчастья, голода и беды, ни странного наслаждения, испытываемого оттого, что он погружался в город не просто знакомый, но оставляющий ощущение чего-то вроде материнской утробы, где не бывает ни голода, ни несчастий, где нельзя назвать что-либо своим или чужим, поскольку все существует ради тебя.


http://flibusta.is/b/157918/read#t13

завтрак аристократа

А.Г.Волос из романа-пунктира "Хуррамабад" - 16

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2719269.html и далее в архиве



Глава 7. Ужик (окончание)


Начало см.
https://zotych7.livejournal.com/2756881.html


5


Геолог требовал, чтобы ему дали возможность немедленно заколотить фанеркой ту прореху в плинтусах, куда ускользнула ядовитая гадина.

— А лучше всего ее выманить и убить! — громко объяснял он, возмущенно глядя на Анну Валентиновну. — Вы что! А если кто-нибудь пойдет в подвал! И его цапнет эфа! Это же не шутки! Это же за двадцать минут перекинуться можно!..

— Нечего в подвале делать, — отвечала она. — Что делать в подвале? Совершенно нечего! И не мотайте мне нервы, Алексей Васильич! Во-первых, вы могли перепутать!

— Я? Перепутать? — сардонически хохотал Алексей Васильевич. — Вы смеетесь? Я эту гадость за километр узнаю! Я однажды иду по склону — склон такой неприятный, осыпной… жарища!..

— Ах, да надоели мне ваши жуткие истории! — восклицала Анна Валентиновна, хватаясь за виски. — Прекратите! И не позволю я там ничего заколачивать!.. И ключа я вам не дам!

Но билет был, поезд не ждал, и в конце концов она уехала в совершенно расстроенных чувствах, уповая лишь на то, что еду себе Ужик в подвале найдет всегда, а если будет нужно, отыщет и воду, которая в том же подвале вечно сочится из проржавевших труб.

Поезд тащился по зеленым, еще не выгорелым степям, грязный вагон мотало на рельсах так, словно он вот-вот должен был пойти под откос. Стекла были по преимуществу выбиты, а окна в купе кое-как заткнуты вонючими матрасами. Огромная рябая земля летела из-под колес, мельком показывая всю свою нищету и тяготу; безумолчно плакал простуженный ребенок, тянуло вонью из туалета, и тяжело, с мрачным уханьем налетали встречные составы… С ней ехала семья татар, перебиравшихся в Бугульму к родственникам. Сама-то она путешествовала налегке, с одним чемоданом, а купе было битком набито татарскими тюками. Поезд пыхтел от границы к границе, и тюки то и дело приходилось распаковывать, чтобы предъявить эвакуируемые пожитки таможенникам сопредельных государств. А государств, да границ, да таможен на их пути оказалось столько, что Анна Валентиновна, вынужденная следить за этой утомительной деятельностью, в конце концов сбилась со счету…

Поезд стучал и стучал, гремел, катился все дальше и дальше, словно разматывая клубок, она сидела в своем углу, закутавшись, погрузившись в зыбкое состояние между болезненным ознобом и дремой, и тоже разматывала какие-то давние клубки — вспоминала, вспоминала, вспоминала. Стоило дернуть за одну нитку, как за ней тянулась другая, третья… их было столько, что она напрасно силилась увидеть все сразу, всю свою жизнь от начала до конца, и понять, наконец, почему — Хуррамабад… почему — танки… почему — война… почему — поезд… почему — не Ужик, а эфа… почему — ледяной ветер?..

Через четверо суток — Москва… Понемногу отогреваясь, она жила в просторной теплой квартире у Нины — школьной подруги, которую родители увезли из Хуррамабада лет сорок пять назад. День шел за днем, и ей было стыдно признаться, но она не хотела уезжать: здесь всегда горел свет… и тек газ по трубам… и в магазине можно было купить масло… и даже пенсию приносили на дом. На книжной полке в кабинете Анна Валентиновна обнаружила подробный зоологический семитомник, и в нем-то нашла подтверждение правоты Алексея Васильевича — да, увы, Ужик смотрел на нее с красочной иллюстрации… Ужик был эфой… только вот она так и не поняла — песчаной эфой или пестрой. Расстроившись, она кое-как засунула том между другими и села в кресло. Боже! боже! ну как же так!.. Разве можно жить в одном доме с ядовитой змеей?.. Правда, Ужик за все это время никак не проявил своей змеиной сущности! Он любил ее… он грелся от ее тепла… он появлялся на звук ее шагов… Нет, глупо, глупо — змея есть змея! кто знает, что у нее в голове? И потом: ведь змея — не кошка, не собака! Это к преданной собаке человек может привязаться… к пушистой ласковой кошке. А разве можно привязаться к змее?.. Но выходило, что — да, можно привязаться и к змее, и поэтому она беспокоилась, раздумывая о том, как Ужику живется без нее, дождется ли он ее возвращения… В конце концов решила — нет, не дождется: ведь не кошка, не собака: отвыкнет, забудет, переберется в подвал… И хорошо, и ладно: ведь как ни крути, а змея есть змея! Пускай, так лучше… что ж делать, если так вышло. Можно взять котенка.

Потом был Белгород… несколько дней в гостинице… Она приглядывалась к тому, как живут переселенцы, примеряла — каково-то скоро будет ей самой на их месте?.. Вернувшись в Москву, внимательно посмотрела на себя в зеркало: хоть и переезды, хоть и не дома, а все равно — немного поправилась, кожа стала глаже… Через несколько дней Нинин сын Володя посадил их в машину и повез по хорошему шоссе куда-то далеко — за Тарусу, под Калугу, в деревню Завражье.

Снег почти всюду сошел, было тепло. Анна Валентиновна жмурилась на солнце. Здесь ей нравилось больше — воздух, лес… Не то что в Белгороде — там кругом строительство, грязь… вагончики, вагончики… Они гуляли по лесу, прошли по тихой деревне, поговорили с двумя симпатичными пожилыми женщинами — где магазин, как снабжение… вышли к полю, по которому прокладывалась бетонная дорога. Возле автокрана, сгрузившего плиты, стояли мужики.

— Тут места-то — во! — сказал тот из них, что более всех был под хмельком. — Ты, хозяйка, не сомневайся! Тут жить — ого-го! Дорога будет! Вода! Что не жить! Вон, смотри, на буграх-то сколько земляники! Пока-то листики, а летом — ягода!..

Возвращалась она самолетом. Шагнула на трап — и в лицо наконец-то пахнуло родным: зноем, пылью… В Хуррамабаде уже стояла жара, с юга тянул афганец, желтое небо мутнело… и было странно представлять себе, что скоро все это навсегда останется за спиной.

Она подходила к дому, размышляя о том, что щель, разумеется, нужно забить фанеркой. Ушел — и ушел, и все, и конец на этом.

Анна Валентиновна отперла дверь и, вздрогнув, остановилась.

В первую секунду ей показалось, что Ужик ее все-таки дождался.

Безжизненно вытянувшись, Ужик лежал у порога. Должно быть, труп выели муравьи. От него осталась только узорчатая шкура, и когда Анна Валентиновна тронула ее рукой, в ней зашуршали, перекатываясь, позвонки — словно семечки в высохшем стручке горького перца.




http://flibusta.is/b/157918/read#t10
завтрак аристократа

А.Г.Волос из романа-пунктира "Хуррамабад" - 15

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2719269.html и далее в архиве



Глава 7. Ужик



1


Дом стоял возле самой дороги, ведущей от аэропорта к центру Хуррамабада. В середине февраля мимо дома прошла колонна танков, прибывших накануне большими транспортными самолетами. Анна Валентиновна была убеждена, что земля не вынесла того тяжкого грохота, что сопровождал их воинственное движение, и не то просела… не то подалась… короче говоря, что-то в ней сдвинулось — благодаря чему напуганный Ужик смог пробраться из подвала, где, видимо, жил прежде, под ее кухню, под самый пол… и однажды высунул голову из небольшой дырки в углу между неплотно сходившимися плинтусами.

Земля определенно могла треснуть. Сначала ни с того ни с сего задребезжали стекла. Анна Валентиновна машинально встала в дверной проем, под притолоку, как еще в детстве учила мать: самое безопасное место, когда рушатся стены. Стекла дребезжали сильнее… возник низкий гул, от которого стали шевелиться волосы; она знала, что гул — предвестник сильнейших подвижек земной коры, таких, что могут превратить зеленый Хуррамабад в дымящиеся развалины; у нее сжалось сердце… она колебалась: не выбежать ли все-таки из дома?.. Обычно этого никто не делал: в Хуррамабаде относились к землетрясениям фаталистично — мол, бог не выдаст, свинья не съест… да и не набегаешься из квартиры, если люстры и мебель начинают подчас приплясывать раза по три на дню… Но скоро она услышала визг и крики — оторопело решив сначала, что это звуки человеческого испуга перед стихией, — затем гул начал превращаться в грохот… еще через несколько секунд в этом грохоте уже можно было различить составляющие — лязганье гусениц… скрежет… прерывистый выхлоп дизелей… Она в ужасе подбежала к подоконнику и увидела танковую колонну, проминавшую пеструю толпу. Эта картина мгновенно впечаталась в ее зрачки — так же несмываемо, как за три года художественного училища впечатались когда-то античные гипсы — до последних шероховатостей, до сколов, до случайных царапин на шее Антиноя…

Зеленые туши лоснились под февральским дождем. Ворочая хоботами, словно боевые слоны, они с ревом перли на яростно кричащих людей. Люди толпились перед ними в бесплодной попытке преградить дорогу. В железо летели камни и бутылки; камни отскакивали, бутылки бились, оставляя маслянистые потеки. Обреченно воющей толпе приходилось отступать и расступаться — бугристые дымные звери выглядели безжалостными и наводили ужас. Тех же, кто в своем бессильном пьяном неистовстве заходил слишком далеко и лез под самые гусеницы, оскаленные солдаты с матюками втаскивали на броню, — и мотающиеся головы в тюбетейках тут и там торчали между касками.

Это было в середине февраля, а Ужик появился в последних числах… то есть по времени все сходилось.


До сих пор Анна Валентиновна ужей никогда не встречала. Она только слышала от матери, что под Мариуполем, где семья жила до войны, мальчишки ловили их в зарослях крапивы, чтобы пугать девчонок. Если б она родилась именно там, под Мариуполем, то наверняка со временем встретился бы мальчик, желающий обратить на себя ее внимание, и тогда она еще в детстве узнала бы, что это за существо такое — уж. Однако осенью тридцатого года к ее будущим родителям тайком заглянул один знакомый и шепнул отцу, что тому было бы лучше всего прямо сейчас выйти из дома и шагать прямиком к станции: мол, ордер подписан, и времени у него нет совсем. Семью спасло то, что у отца были припасены деньги на покупку дома, — ведь без денег вообще никуда двинуться было невозможно и оставалось бы только ждать ареста… Через два дня они уже пересели в Москве на ташкентский поезд. В поезде с отцом разговорился шумный и энергичный человек по фамилии Никулин — много лет отец звал его не иначе, как «мой ангел Никулин», — пламеневший идеей скорейшего освоения Вахшской долины и как клещ впившийся в случайного попутчика, когда выяснил, что тот агроном по специальности. Должно быть, его предложение поработать в глубинке как нельзя лучше соответствовало планам отца. Анна Валентиновна родилась в местечке, удаленном от Хуррамабада на сто с лишним километров, и то еще ей повезло — по словам матери, в сравнении с тем кишлаком, где они прожили три предшествующих ее рождению года, этот пыльный городок выглядел Парижем…


История чудесного избавления была, разумеется, тайной. Уже когда родителей не было в живых, Анна Валентиновна однажды грустно отметила про себя, что, в сущности, отец мог бы и не суетиться: ведь убегая от тюрьмы и ссылки, он оказался именно в тех местах, куда уже тянулись эшелоны вагонзаков: идеи пламенного Никулина требовали множества рабочих рук, и поэтому каналы рыли заключенные, а египетский тонковолокнистый в междуречье Вахша и Пянджа окучивали спецпереселенцы…

Казалось бы, слово «уж» — холодное, скользкое, неприятное… даже длинное, несмотря на свою буквенную краткость… а в ее сознании оно было крепко связано с детством, с теплом маминого шерстяного платка, с тем ощущением уюта и покоя, что окружал ее, когда она слушала неторопливые рассказы: тревоги, голод и скудость жизни отступали, возникал далекий сказочный город Мариуполь… множество диковинок… в частности, безобидные ужи — символ ухаживания и таинственной любви… Поэтому Анна Валентиновна совершенно не была испугана, когда впервые заметила глянцевую ромбовидную головку.

— Вот тебе раз! — приветливо сказала она, присаживаясь возле и собираясь поговорить с нежданным гостем, как всегда разговаривала с двумя невозмутимыми глазастыми гекконами, таинственно возникавшими на потолке кухни в июльскую жару.

Однако при первом же ее движении серая головка исчезла.

— Надо же! — сказала Анна Валентиновна, качая головой. — Дожили! Ужи в доме завелись! Да и не мудрено!

Но тем не менее налила в блюдце молока и поставила в угол.


2


— Не зна-а-аю… — говорила Марина, кутаясь в пальто. — Я бы давным-давно забила эту щель, и дело с концом!

— Да как же! — протестовала Анна Валентиновна. — Живой же! Он уже почти год у меня живет!

— Что ж теперь, что живой! — дочь поморщилась. — Гадость всякую в доме разводить!

— Во-первых, они охотятся на мышей, — заметила Анна Валентиновна. — Во-вторых, он очень симпатичный… если б ты его увидела, он бы тебе очень понравился. Только он при чужих не выползает.

Дочь с горечью махнула рукой.

— Господи! — сказала затем она, беря ложечкой из розетки прозрачный ломтик просахаренной айвы. — Есть же где-то нормальные места! Ну, мыши могут завестись… ну — тараканы… А тут вон чего — ужи! гекконы! термиты!.. Честное слово, только крокодилов не хватает!

— Да ладно тебе! Разве крысы лучше?

Они помолчали.

— Лобачевы тоже собираются, — сообщила дочь, отхлебнув из пиалы. — И нас зовут. Какое-то общество организовали… деньги собирают. — Она вздохнула. — В России дома будут строить.

Анна Валентиновна тоже вздохнула и покачала головой.

Раньше они с мужем тоже время от времени заговаривали об этом. Русские едут из Хуррамабада… Надо бы и нам… Конечно, надо… Только вот куда?.. Главное — найти работу… Дело, впрочем, было не в работе, а в жилье. Поэтому работа нужна была не простая, а золотая — чтобы сразу с квартирой. Бывало, они сидели вечером за чаем вчетвером и рассуждали — если не будут давать квартиру, купим дом… Можно ведь купить дом? Никто из них не знал, сколько стоит дом. Дети резко возражали по существу: на фиг нам эта Россия! школу менять! друзья во дворе!.. Все вместе было легковесно, туманно, необязательно и, покрутившись на языках день или два, забывалось затем на несколько месяцев или лет.


Когда муж защищал кандидатскую, Анна Валентиновна поехала с ним в Москву. Защита прошла, оставалось несколько свободных дней, и они решили вдруг съездить в подмосковную Апрелевку — а вдруг там продают дома? Стоял снежный январь. Они вышли из электрички и оказались на голой платформе, по которой ледяные вихри бойко гоняли линялую этикетку портвейна «Агдам». Анна Валентиновна была в легком пальто. Они бродили по заметенному поселку и читали все, что было написано на заборах. Писали здесь много всякого, однако объявлений о продаже не попадалось. По идее, нужно было самим повесить объявление — куплю, мол, дом. И телефон. Или адрес. Но раньше они об этом не подумали, а теперь не было под рукой ни бумаги, ни клея. Отчаянно стуча зубами, Анна Валентиновна спросила у какой-то старухи, нет ли тут поблизости какого дома на продажу. «А если подальше, так уже и не дойдешь, что ли, закалемши?» — сварливо ответила старуха. В конце концов они набрели на забегаловку при автобазе, муж выпил сто пятьдесят граммов грузинского коньяку, а она — два стакана горячего чаю. Вслед за чем и отбыли в белокаменную…

— Ох, не знаю, — вздохнула Анна Валентиновна. — Холодно там!.. Нет уж, куда я на старости лет… лучше здесь сидеть…

— Ага, сидеть, — устало согласилась дочь. — Ждать, когда и тебе по башке дадут… Ты посмотри, что вокруг делается-то!

— А что делается? — удивилась Анна Валентиновна. — Все утихло! Побезобразничали и успокоились.

— Как же, успокоились! — дочь насмешливо смотрела на нее. — Ты, мам, вообще… А знаешь, что говорит Валера? Вон в газетах все пишут и пишут: этих парней и подростков кишлачных сажали в машины и привозили в Хуррамабад! Всё в один день! Целая воинская операция была спланирована! Представляешь? Транспорт был подготовлен! И камни, и палки были заготовлены, и прутья!.. Мальчишек везли прямо из школ: учителя приказывали, и они лезли в грузовики. А здесь поили водкой! И объясняли, что нужно громить!.. Это тебе шутки? Ты прикинь — сколько денег нужно было, чтобы все это устроить?.. — Она перевела дыхание и закончила: — Валера говорит, что, если бы эти зверьки что-нибудь другое здесь могли так же организовать, мы бы уже давно жили в раю!

— Ну зачем ты так — зверьки! — поморщилась Анна Валентиновна.

— Неужели ты думаешь, что если у них были силы поставить город на рога, то теперь они обо всем забудут? Ха-ха! Просто смешно! Валера говорит, что это только начало! И кто тебя защитит?! Ты вспомни, вспомни — когда началось, правительство предложило создавать отряды самообороны! Пра-ви-тель-ство! Оно, видите ли, не может помочь — защищайтесь сами!.. Валера четыре ночи дежурил! Вечером белую повязку на рукав, черенок от лопаты в руку, нож… — голос ее повлажнел от волнения, — нож за голенище! И вперед, к подъезду, погромщиков встречать! А я свет гасила в квартире и ждала — ворвутся? не ворвутся?.. Милиция! Где была милиция?!

— Ужасно, ужасно!.. — согласилась Анна Валентиновна. — Ужасно, ужасно! Но в конце концов ввели же войска! Все ведь уже кончилось!

— Ах, мама, что говорить! — дочь звякнула ложечкой о розетку. — Ничего не кончилось… все только начинается. Вспомни, что в феврале сказал этот гад Юсупов: русские в Хуррамабаде — заложники!..

— Да уж и Юсупова давно сняли…

— Тебя не переспоришь.

Анна Валентиновна вздохнула.

— Не знаю… — сказала она виновато. — Может быть, и правда… А сколько денег надо?

Дочь безрадостно махнула рукой.

— У меня есть деньги, — заявила Анна Валентиновна. — Марина! Я ведь все равно никуда не поеду! Я вам отдам!

— Ну конечно! Мы поедем, а ты не поедешь… — сказала дочь, морщась. — Тут тебя оставим… на съедение… Что ты глупости говоришь!

— Нет уж, — через минуту ответила Анна Валентиновна, наливая ей свежего чаю. — Дудки. Пусть меня лучше здесь убивают.


3


Первые два или три месяца Анна Валентиновна испытывала смутное беспокойство. Как ни крути, а все же это было существо из иного мира, из иной вселенной, столь же далекое и чуждое, как марсианин. Что таилось в этой похожей на костяное изделие лакированной голове? Почему этот уж приполз и стал жить в пространстве между полом кухни и подвалом? Неужели правда с перепугу? А если нет, то что тогда ему здесь нравится? Если тепло — так летом везде тепло, даже слишком; а зимой везде холодно и сыро, потому что отопление не работает: так же холодно и сыро, как в затхлом подвале…

Но время шло, и она свыклась с ним, как свыкается человек со всем на свете, а более всего — с живыми.

И Ужик с ней мало-помалу свыкался — они притирались друг к другу, прилаживались и переставали бояться.

Происходило это медленно, исподволь.

Поначалу при любой ее попытке приблизиться он так стремительно исчезал в своем укрытии, что Анне Валентиновне чудился легкий щелчок — примерной такой, с каким срабатывает затвор фотоаппарата. Однако мало-помалу он привыкал к ней, и теперь уже прятался не весь: настороженно смотрел на нее из щели и недоверчиво слушал нарочито монотонную воркотню.

Потом однажды вовсе не скрылся, не уполз в нору при ее появлении, а свернулся в углу кухни напряженным полукольцом и стал шипеть, издавая звук, с каким капля воды катается по раскаленной сковороде. Анна Валентиновна решила, что он напуган собственной храбростью, поэтому сделала вид, что не замечает ни его присутствия, ни этого вызывающего шипения: не подошла ближе, а, наоборот, вернулась в комнату, через минуту — назад и так маячила минут десять, а Ужик, постепенно успокаиваясь, следил за ней блестящими немигающими глазами, похожими на отполированные камни.

С течением времени они все меньше обращали друг на друга внимания, обоюдно превращаясь из существ неизвестных, требующих к себе (в силу своей непредсказуемости) особого попечения и настороженности, в соседей… даже в родственников, что ли, которых просто не замечаешь, если они не досаждают тебе стуком или пьяными песнями.


Она часто ставила на пороге кухни этюдник и рисовала Ужика, снова и снова пытаясь передать графитный глянец мелких чешуек и завораживающий узор, заставлявший взгляд перебегать по нему все дальше и дальше: две светлые зигзагообразные полосы по бокам, отороченные снизу неярким темным кантом, а сверху ряд светлых овальных пятен, с обеих сторон поддерживаемых остриями зигзага. Красок давно уже не было — даже акварели, — но оставались обломки соусов и стеллажи старой графики, и оборот каждого листа можно было использовать. Анна Валентиновна черкала жирным карандашом шершавую бумагу, время от времени замирая на несколько секунд с тем выражением лица, что свойственно людям, когда они силятся вспомнить что-то знакомое, известное: крутится на языке, да никак не навернется! — а Ужик недвижно лежал у стены, подняв голову над свернутым в полукольцо телом, и следил за ее движениями, лишь изредка меняя положение приплюснутой головы. На ней тоже был красивый крестообразный рисунок, напоминавший силуэт летящей птицы.

Ужик любил молоко, но скоро пришли времена, когда ни за какие деньги молока в городе купить стало невозможно. Впрочем, Ужик легко переносил продуктовый кризис — должно быть, мышей в подвале по-прежнему хватало. Люди же в ту пору были вынуждены безнадежно толочься у пустых магазинов… Зима тянулась бесконечно, и постепенно Хуррамабад погружался в такую же вялую апатию, в такое же состояние тлеющей полужизни, в каком пребывал в зимние месяцы Ужик. Чтобы купить хлеб, Анна Валентиновна вставала в четыре часа ночи и шла по темным улицам к хлебозаводу. В слабосильном свете фонаря у ворот молчаливая толпа казалась безжизненной, как груда могильных камней. Долгое ожидание искупалось тем, что буханки были тяжелыми и горячими; она возвращалась домой, не чувствуя усталости. Но однажды ворота не открылись ни в девять, ни в десять, ни в одиннадцать… День был мутный, влажный. Она плелась с пустой сумкой, казавшейся необыкновенно тяжелой, не замечая ничего вокруг. Отперев дверь, она села на стул и заплакала. Ужик бесшумно скользнул к ней, и, когда Анна Валентиновна, улыбаясь сквозь слезы, приблизила руку к полу, он обвил ладонь и предплечье, словно широкий узорчатый браслет.


4


Весной выяснилось, что Анне Валентиновне предстоит ехать в Россию — сначала под Белгород, где уже начал строиться переселенческий поселок, а затем в Калужскую область, в район Тарусы. Она должна была все внимательно осмотреть, войти во все тонкости, выяснить соотношение плюсов и минусов и, вернувшись, толком доложить. По итогам этого обследования Марина с Валерой предполагали решить, куда именно следует двигаться. Сами они ехать сейчас не могли — Валерий был единственным человеком в семье, который кое-как зарабатывал деньги (ни зарплат, ни пенсий полгода уж как не платили), и его не пускали дела, а Марина боялась оставить детей.

Честно говоря, ехать Анне Валентиновне не больно-то хотелось. Весной жить стало легче — во-первых, потеплело; во-вторых, после долгого перерыва снова пустили газ и почти всегда можно было, как встарь, вскипятить чайник на плите, а не мызгаться в лоджии возле примитивного очага; в-третьих, ожил базар — теперь стреляли только по ночам, и торговцы, осмелев, мало-помалу стали появляться в рядах, предлагая баснословно дешевую по этому времени зелень; дешевизна объяснялась просто — денежный оборот в Хуррамабаде свелся практически к нулю из-за отсутствия наличности.

Однако деваться было некуда.


Накануне отъезда она поднялась этажом выше и позвонила в дверь Алексея Васильевича.

— О! — сказал он, отпирая. — Анна Валентиновна!

— Алексей Васильич, — сказала она. — Хочу вас об одолжении попросить… Я уезжаю ненадолго… То есть, я не знаю, надолго ли…

— Да что ж мы тут в дверях! — спохватился вдруг Алексей Васильевич. — Проходите!

— Нет, лучше тогда ко мне пойдемте, — предложила она. — Я вам как раз все и покажу.

Ужик, заслышав чужие шаги и голос, скользнул в свое убежище. Позже он мог и показаться на глаза пришельцу, но для начала предпочитал вести скрытое наблюдение.

— Совсем собираются, совсем… — говорила Анна Валентиновна, наливая в чайник свежую воду. — Все, уже и покупатели на обе квартиры есть, и мебель Валерий пристроил… а у меня вон чего, — она со смехом махнула рукой, — это и мебелью-то не назовешь — доски да бумага. Вам пианино-то не нужно? Или тоже собираетесь?

— Я? — удивился Алексей Васильевич. — Куда? Туда? Да вы что, Анна Валентиновна! Что я там забыл! Не-е-е-ет, это уж вы поезжайте сами… письма будем друг другу писать! — и засмеялся, довольный шуткой.

— Да я и сама бы никуда не ехала, — призналась она. — Куда черт несет на старости лет? Ну, дочь — это понятно: она молодая, ей надо, у нее дети; а я зачем?.. А с другой стороны — куда я без них? Внуки… нет, придется, что поделаешь… Сейчас вот на разведку меня посылают, — усмехнулась она. — Доверили.

— Ага, — кивнул Алексей Васильевич. — Рекогносцировка, значит… Понимаю.

— Кладите варенье, Алексей Васильич… вот айвовое… это я еще до войны варила… и видите — совсем не засахарилось! А вот клубничное… И сколько времени я буду там болтаться — один бог знает. Хочу еще к сестре в Самару заехать… посмотреть, что там… вот какое дело…

— Да-а-а, — вздохнул Алексей Васильевич, накладывая в розетку айвовое. Он облизал ложку и почмокал.

— А у меня тут живет уж… — сказала Анна Валентиновна.

— Кто уж тут живет? — не понял Алексей Васильевич.

— Да не кто уж, а просто уж! — рассмеялась она. — Уж! Ну земноводное такое! Или кто они там?

— Уж? — удивился тот. — Где?

— А вон! Видите? Дырочка между плинтусами… он там прячется… но вообще-то он прямо здесь и живет, в кухне… Мы с ним сдружились. Да он ручной совсем, я его Ужиком зову.

— Интересно, — сказал Алексей Васильевич. — Первый раз слышу, чтоб в квартире жили ужи!.. Я ведь старый полевой волк, Анна Валентиновна! Я полжизни в горах провел… нечисти этой навидался! Бр-р-р-р! — Он поморщился и зачерпнул еще варенья.

— Да какой же нечисти! — возразила она. — Уж! Безвредное существо!

— Ну, уж — это еще куда ни шло, — с сомнением сказал Алексей Васильевич. — Да ведь если б только ужи попадались! Уж этот — ерунда, действительно… одно слово — желтопузик… («Почему желтопузик?» — удивилась Анна Валентиновна, но промолчала.) А там ведь кроме них чего только нет! Гюрза! Кобра! У-у-у-ужас! Я однажды…

Алексей Васильевич вдруг расхохотался.

— Случай такой был… где-то под Ляхшем мы стояли… ну, все как обычно — маршрут за маршрутом, каждый день по жарище… И вот в одном из маршрутов убил я гюрзу… Огромная! Я на лошади — а она поперек тропы переползает! Как шланг! Во! Во какая! И так медленно — нет ей конца! Я ни головы не вижу, ни хвоста! Из одних кустов — через тропу — в другие! Сорвал ружье — трах! Ее дробью буквально пополам!.. Потом измерили — чуть ли не два метра чудище!

— Кошмар! — сказала Анна Валентиновна, зябко передернувшись.

— Вот… И, разумеется, весь день я под впечатлением — все мне мерещится, что еще одна… Вечером вернулись в лагерь, поужинали, легли спать… Просыпаемся утром… солнце! Камералка! В маршрут не идти! Река шумит! Благодать!.. Вылезаю я из спального мешка… потягиваюсь… позевываю… прохладой от реки тянет!.. Солнце еще только-только пики осветило… Сую ногу в сапог — так прямо, босую… умыться пойти… сую вторую — и вдруг под пяткой!..

Анна Валентиновна негромко вскрикнула и закрыла рот ладонью.

— Чувствую — ледяное что-то! Змея!.. Что делать? Ногу вытаскивать — так ведь успеет ужалить! успеет, сволочь!.. И тогда я изо всей силы пяткой вниз, вниз! раздавить! опередить мне ее надо было!..

Алексей Васильевич снова захохотал.

— Часы-ы-ы! — выговорил он в конце концов. — Часы я случайно туда опустил перед сном! Хорошие были часы — «Слава»!.. И я их пяткой-то — не поверите! — с перепугу всмя-я-я-тку!.. Стекло растрескалось, осколки — в механизм… все к черту развалилось!

Качая головой, Анна Валентиновна подлила ему чаю.

— А вы говорите — уж! — назидательно заметил Алексей Васильевич. — Разные ужи-то бывают.

— Мой совершенно смирный, — успокоила она его. — Я, собственно, о чем хотела попросить… Там вон у него блюдечко стоит с водой. Я оставлю вам ключ. Вы раз в три, в четыре дня подливайте ему водички… хорошо?

— Да какой разговор! — ответил Алексей Васильевич, переводя взгляд туда, куда показывала Анна Валентиновна.

Ужик спокойно лежал возле своей щели, свернувшись, как всегда, полукольцом.

— Ё-е-е-е-е-е-о-о-о-о-о-о! — завопил вдруг геолог, прыжком срываясь со стула и увлекая за собой Анну Валентиновну.

Напуганный шумом, Ужик, словно струя переливающейся узорчатой ртути, стремительно скользнул в щель.

— Эфа! — кричал Алексей Васильевич, выталкивая ее в коридор. — Это же эфа, дура! Эфа! Это эфа, а не уж!..



http://flibusta.is/b/157918/read#t9

завтрак аристократа

А.Г.Волос из романа-пунктира "Хуррамабад" - 7

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2719269.html и далее в архиве



Глава 4. Сангпуштак




1




Когда они вышли во двор, стало слышно позвякиванье капкира о казан. Горьковатый чад перекаливаемого масла слоился между деревьями и виноградными шпалерами, и низкое солнце дырявило его золотыми лучами.

— Ой, не могу! — бормотал Нуриддин, приунывший после двух часов разбора и корректировки подстрочников. — Зачем это все? Зачем стихи? Зачем подстрочники? Вот есть сад, есть земля, вода, деревья… воздух, солнце! — он поднял руки, запрокинул голову и зажмурился. — Зачем стихи? Кто будет читать мои стихи? Деревья будут читать мои стихи? Вода будет читать мои стихи? Ветер будет читать мои стихи? Нет, первым мои стихи прочтет Раджаб Насыров, чтобы потом в газете назвать их плохими!.. Во-о-о-ой!.. Никита, нам пора немножко выпить водки! А?

— Где твои боевые племянники? — спросил Ивачев, озираясь. — Наверное, уже замучили бедную Марту…

— Что ты с этой Мартой, как… не знаю! как с ребенком!

Ивачев пожал плечами.

Марту ему было жалко. Особенно зимой. Зимой Марта обычно валялась под батареей. Раз в три или четыре дня та полужизнь, что продолжала в ней теплиться вопреки предписаниям природы, пересиливала оцепенение анабиоза, и тогда она начинала вяло шевелиться. Если ее переносили в кухню и опускали на пол перед капустным листом, Марта апатично покусывала его, затем с усилием переползала, мочилась желеистым молоком и шагала по прямой, запинаясь с нерегулярностью испорченного механизма. Вскоре она упиралась в ножку стола или стену. Ножку Марта способна была обойти; стена же возбуждала в ней приступ бессмысленного упорства: вместо того чтобы повернуть и двинуться обратно, она принималась скрести по ней заскорузлыми когтистыми лапами в попытках проникнуть за. В конце концов кто-нибудь, чертыхнувшись, отрывался от своих дел и переворачивал ее драконьей кожистой мордой в обратную сторону. Тогда она плелась до другого препятствия.

Следя за ее тягучей зимней мукой, Ивачев невольно пытался вообразить, как это несчастное существо жило прежде. Должно быть, прежде Марта временами все же испытывала счастье… может быть, когда лежала с полным желудком на солнцепеке: панцирь раскалялся, и кровь струилась быстрее, разнося по телу щекочущую истому. И сердце стучало: тук-тук, тук-тук, тук-тук; пусть редкими, пусть слабыми ударами — но тоже в меру сил поддерживало биение Вселенной… Потом нашли лихие люди… поклали в мешок… привезли в снега, в морозы… держали в зоомагазине… продали… беда, как представишь!

— Хаём! — крикнул Нуриддин, и через секунду с крыльца женской половины дома кубарем слетел что-то дожевывающий на ходу Хаём.

— Никита-амак интересуется, где его черепаха, приехавшая на свою историческую родину, — веско сообщил ему Нуриддин. — Где сангпуштак? Ты видел?

Не переставая жевать, Хаём горячо заговорил, роняя изо рта крошки, отрицательно мотая головой и показывая пальцем в глубину сада, где на противоположной стороне огромного двора виднелась в зелени стена второго дома — там жил один из братьев Нуриддина.

Ивачев вздохнул и отвернулся. Когда говорили так быстро, он ничего не понимал.

— Я так и думал, — сказал Нуриддин, когда Хаём вприпрыжку побежал назад к крыльцу. — Я же говорил — от черепахи стоит только отвернуться на три секунды, и она тут же потеряется в траве! В общем, они только на минуточку положили черепаху возле забора и пошли взять по кусочку свежей лепешки с каймаком… их Махбуба-хола позвала… а когда пришли, ее уже не было… Но Хаём-бой говорит, что он в этом не виноват, а виноват его старший брат Фотех! Хаём-бой говорит, что он предлагал привязать ее веревкой за ногу… и тогда сейчас Никита-амак получил бы свою черепаху обратно… но старший брат Фотех его не послушался, а только дал подзатыльник.

Ивачев рассмеялся.

— Охир, сангпуштак рафт! Что и следовало доказать!

— Рафт, — согласился Нуриддин. — Черепаха благополучно достигла исторической родины. Ее путешествие завершилось. Она ушла в зеленые… э-э-э… луга? Мы тоже с тобой — рафтем в зеленые луга! Должны же и мы сегодня хоть что-нибудь завершить! Сейчас, подожди, я попрошу, чтобы нам пока кое-что приготовили. Потом мы пройдемся по саду… я покажу тебе деревья, по которым лазал мальчишкой. Пойдем…


Они прошли мимо крыльца и повернули за угол, оказавшись в тихом тенистом пространстве. Слева оно было ограничено стеной беленого глинобитного дома, прямо — увитой зеленью высокой оградой, справа — двумя гранатовыми деревцами, сверху — кружевным потолком виноградных ветвей, лежащих на перекладинах, а снизу — утоптанной и чисто выметенной глиной. У стены стоял квадратный топчан — кат, — застеленный одеялами и курпачами. На кате перед низким столиком — сандали, — на котором стоял чайник и пиала, покойно сидела мать Нуриддина.

Днем, когда они приехали и, оставив сумки у порога, подошли к ней поздороваться, Ивачев, смущенно отвечая на участливые расспросы, не мог отделаться от ощущения, что ему, Ивачеву, старуха рада больше, чем Нуриддину. «Сынок, веди гостя в дом, — сказала она в конце концов. — Что ему стоять на жаре!»

Снова увидев их, она улыбнулась и темными морщинистыми ладонями поправила руймол, закрывавший голову и грудь. Она была во всем светлом. Только черные ичиги в кожаных калошах нарушали белизну.

— Чхел? — спросила она, приветливо глядя на Ивачева. — Чои мо нагз мебини?

— Нагз, — ответил Ивачев и зачем-то сообщил, разведя руками: — Сангпуштак рафт. Э-э-э-э… рафт ба ватани таарихи!

Он виновато улыбнулся, понимая, что этого она не поймет ни по-русски, которого не знает, ни даже по-таджикски. Она спрашивает, нравится ли ему у них, а он отвечает — мол, да, нравится… да вот только черепаха ушла на историческую родину!.. Какая черепаха?! Куда ушла?! Какая родина?.. Черепаха! Для нее черепаха — как для него ворона или галка: сангпуштак! вещь обыкновенная. Она рядом с ними жизнь прожила. Девонаи рус — вот что она про него подумает. Нуриддин какого-то русского идиота привез — вот так она подумает про него… Если бы он знал таджикский достаточно, он бы мог сейчас отшутиться, рассказать все, как было: мол, предложил дочери отвезти черепаху в горы и выпустить — что-де ей киснуть на холодном паркете? Дочь возражала. «Нет, — сказала она. — Нельзя. Марта привыкла». — «Марта — пресмыкающееся. Пресмыкающиеся не привыкают к людям. Посуди сама, это же не собака!» — «А кто ей там будет давать капусту? Ты подумал?!» — «Кто вообще черепахам в горах дает капусту?» — удивлялся Ивачев. «Конечно, жалко, что она такая каменная… — сказала дочь, вздохнув, и погладила Марту по панцирю. — А ты надолго?» — «Не знаю, — ответил он. — Наверное, надолго…»

— Бале, модарчонам, сангпуштак рафт, — подтвердил Нуриддин и стал, смеясь, что-то быстро объяснять ей, почтительно наклонившись к краю ката.


Старуха кивала и недоверчиво качала головой, и смотрела на сына, ласково клоня голову, и потом сказала в ответ что-то утешительное — мол, не волнуйся, сынок, все в порядке, все хорошо, ты редко бываешь дома, но вот приехал все-таки… как ты живешь в своем городе, в большом Хуррамабаде? Говорят, люди там совсем испортились, храни тебя Бог!.. А то, что черепаха убежала, — ладно, пусть, не беда; скажи ему, чтоб не расстраивался, — тут много черепах, другую найдет. Да вон пускай пройдется до крепостных развалин… помнишь, сынок, сколько там черепах? Мальчишками вы зачем-то собирали их, как яблоки под деревьями. И скажи мне, сынок, вам принесли свежие лепешки?.. вот и хорошо!

Они прошли сад насквозь. За нетвердым плетнем лежал большой накрененный выгон, а дальше бугрились пологие холмы, и было страшно представить, что скоро сделает солнце с их изумрудной зеленью.

— Я вчера писал стихи, — морщась, словно от зубной боли, сказал Нуриддин. — Про бабочек… Там такой образ… тебе понравится… Я смотрю на нее. И мои взгляды превращаются в бабочек… понимаешь? И когда она идет, вокруг нее все время вьются бабочки! бабочки! летают возле лица! возле груди!.. и она удивляется: откуда столько бабочек? И все спрашивают — откуда столько бабочек? А это просто мои взгляды! А?.. Вернемся, я отдам, чтобы сделали подстрочник. Переведешь?

— Бабочки? — хмуро переспросил Ивачев, невольно прикидывая, как скоро смогут вспорхнуть Нуриддиновы бабочки по-русски. — Подстрочник?.. Слушай, Нуриддин, ты бы нашел себе человека, который знает русский язык не понаслышке. Разве это подстрочники? Это смех один, а не подстрочники! Вот мы сегодня полдня убили, а… — и вдруг увидел черепаху.

— Смотри! — оторопело сказал он. — Ну что ты с ней будешь делать! Опять здесь!

Подминая костяным брюхом люцерну, Марта стремительно шагала по краю арычка в сторону дома.


2




Бахром развел руками.

— Разве это важно! Я ведь о другом!..

— Подожди минутку! — прервал его Нуриддин, осторожно наполняя рюмки. — Скажи, ты знаешь самый лучший способ есть кислое молоко?

— Молоко? — удивился Бахром. Говорили по-русски, и он, видимо, решил, что не понял брата.

— Ну, молоко… чакка, чургот… да, да… знаешь?

— Э! — сказал Бахром. — Было бы молоко, а способ найдем. Правда, Никита-ака?

Ивачев кивнул.

— Тогда слушай… — сказал Нуриддин. — Этот способ открыл Никита. Но сначала он читал Восифи… я вот тоже читал Восифи, а такой истории у него не нашел. А Никита нашел… молодец!.. История такая… Один бедняк пришел ко дворцу и стал требовать, чтобы его пропустили к шаху — он-де научит шаха лучшему способу есть кислое молоко. Шах удивился, думает про себя — какой еще лучший способ? все едят кислое молоко одним и тем же способом! он сам этим способом с колыбели ест кислое молоко!.. Думал, думал — приказал, чтоб впустили и принесли чашку чакки и свежую лепешку. Бедняк стал аккуратно есть, развлекая шаха беседой, — и так, за молоком, лепешкой и разговором, завоевал его дружбу. Шах его наградил… осыпал милостями. Бедняк вернулся в село разбогатевшим. А в селе жил один богач, жадина и грубиян. Он спросил у бывшего бедняка, как ему удалось так быстро разбогатеть. «Да очень просто! — сказал бедняк. — Ты пойди к шаху, съешь на его глазах чашку кислого молока, и он тебя тут же озолотит!» Тот думает — ага! Если шах такой глупый, побегу скорее!.. Примчался в Бухару и стал ломиться во дворец. Его впустили. Принесли молоко и лепешку. Громко чавкая и кося на шаха жадным глазом, пачкая бороду и соря на халат, богатей принялся пожирать молоко. Когда он кончил и потребовал награды, разгневанный шах распорядился выдать ему сто палок… Во-о-о-от, Бахром, такой был в древности лучший способ есть кислое молоко… Но Никита пошел дальше… и усовершенствовал этот способ. Поэтому Никита — наш муаллим по кислому молоку… да?.. во-о-о-от… и сейчас он нам покажет самый, самый лучший способ! Новейший! А?

— Пожалуйста, — сказал Ивачев, усмехаясь. — Смотри, Нуриддин, еще раз… Берешь кусочек лепешки… загребаешь им немного кислого молока… так?.. потом поднимаешь рюмку… это главное в самом лучшем способе… говоришь «Нушбод!»… — слова он сопровождал соответствующими действиями. — И закусываешь… Это и есть самый лучший способ. Самый усовершенствованный! Ты наконец уяснил, Нуриддин? Или с начала показать?

— Нет, нет! — ответил Нуриддин. — Я тоже покажу лучший способ есть кислое молоко! Берешь два стебелька травы гашниш… вот так их складываешь… потом кислое молоко… выпиваешь водку… А-а-а-ах! И закусываешь! Этот способ еще лучше!

Бахром, переводивший взгляд с одного на другого, тоже выпил, поколебался и захрустел незрелым урюком.

— Мой брат Бахром не хочет знать лучшего способа есть кислое молоко, — укоризненно заметил Нуриддин.

— Э-э-э! Какая разница! Неважно — тот способ, этот способ… Подожди! Я что хотел сказать… Ты говоришь — дали свободу болтать языком, и теперь все будет хорошо! Разве так? А Баку?..


Он вопросительно смотрел на Ивачева. Никита не знал, что сказать. Бахром был не поэт, а шофер, поэтому в разговоре с ним Ивачев не испытывал такой легкости, как с Нуриддином. Непонятно было, чего ждать. Так-то он симпатичный мужик, но…

Ивачев отвел взгляд и потянулся к пиале.

— Вообще не понимаю, что они там хотят, в этом Баку! — сказал Бахром и огорченно махнул рукой. — Зачем это надо? Кто учил так делать? Разве можно выгонять людей из их дома?.. А?

Он снова смотрел на Ивачева.

— Да нет, конечно, нельзя… это понятно, — сказал Ивачев.

— А они говорят — вы армяне! — объяснил Бахром. — Вы отняли у нас Карабах-марабах… не знаю, что еще! Теперь езжайте к себе в Ереван!.. Как будто это одни и те же люди! Как это? Ведь совсем разные! Одни армяне в Карабахе живут, совсем другие — в Баку! За что их выгонять? За то, что армяне, что ли? Это что же, я сейчас пойду к своему соседу Гафуру и скажу ему — ты узбек, Гафур! езжай в Ташкент! там живут узбеки! а здесь не живи! здесь теперь только таджики будут жить! Так, что ли, а?

Ивачев взял с тарелочки урюковое ядрышко. Ядрышко оказалось горьким.

— Да, идиотизм какой-то… — сказал он. — Вон в газетах пишут — драки… хулиганство… Представляю, что там творится!

— Что вы, Никита-ака! — сказал Бахром, засмеявшись. Похоже, ему было неловко противоречить гостю. — Что вы! Какие драки! Какое хулиганство! Это только в газетах… Что вы!.. Убайдулла Ганиев — ты ведь его помнишь, Нуриддин?..

— Еще бы, — кивнул Нуриддин. — Его брат учился в нашей школе. Его звали ушастым, потому что он и на самом деле был удивительно ушастый — вот такие лопухи! Кроме того, их отец то и дело брил им всем головы. И тогда эти уши…

— Да, да, Нуриддин, — нетерпеливо сказал Бахром. — Я не про то… Этот Убайдулла служил в Баку и женился там на армянке. Старик Ганиев очень расстраивался. Проклясть хотел. А он женился — и все!.. Но, знаете, как у нас — года через три, когда уж двое детей было, приехали к отцу на поклон — и сын, и невестка, и внуки… Как не простить! помирились… Так вот этот Убайдулла… — Бахром выдержал паузу, переводя взгляд с Нуриддина на Ивачева, — три месяца назад все бросил… и с двумя узлами в руках — не считая жены и детей, — вернулся к отцу!

— Вернулся к отцу? — удивился Нуриддин. — А мне говорили, он там хорошо устроился…

— Драки! Хулиганство! Что вы, Никита-ака! Там просто убивают! — сказал Бахром. — Он мне рассказывал! Сами посудите, Никита-ака, что нужно с вами сделать, чтобы вы распродали имущество и бежали на родину? а?.. Словами этого не добьешься. Что газеты! Армян убивают целыми семьями… понимаете?

Нуриддин поджал губы и озабоченно покачал головой.

— Как это! — сказал он, тревожно глядя на брата. — Убайдулла так сказал?

— Да, да! — Бахром кивнул. — Честно говоря, я ему тоже не верю… Слишком уж он… — Бахром подыскивал слово. — Слишком ужасно рассказывает, вот что… Представить себе нельзя… Будто бы детей кидали из окон… а? Это уж как-то слишком… — и он снова посмотрел на Ивачева с извиняющейся улыбкой.


Ивачев взял еще одно ядрышко и внимательно его разглядел. Оно ничем не отличалось от предыдущего.

— Не знаю… — сказал он. — С другой стороны, если уж где погром — то все всегда по полной программе происходит… Детей, натурально, из окон… мужчин — ножами, заточками… женщин изнасиловать, а потом отрезать груди… имущество разграбить. Если есть возможность — поджечь к чертовой матери.

Они помолчали.

— Потому что в каждом человеке живет аждар! — мрачно сказал вдруг Нуриддин. — Этот аждар… как это?

— Дракон, — подсказал Ивачев.

— Вот! Этот дракон жрет человека изнутри! Как человек может быть добрым, если дракон рвет его сердце на куски? Только он захочет быть добрым, только протянет руку, чтобы сделать добро, как дракон снова впивается в него всеми своими зубами — ой, ой, ой! Как больно! Ему уже не до хороших дел!.. Пока человек не убьет в себе это чудовище… — Нуриддин сжал кулаки, словно душил гуся, — ничего доброго не будет… С кем бы ты ни боролся… и за что бы ты ни боролся, ничего хорошего не будет, пока не убьешь своего дракона… Это не я говорю вам, это Насири Хусрав сказал людям! В одиннадцатом веке! Тысячу лет назад!.. Никита, он жил здесь, в Кабодиёне… Давайте выпьем за то, чтобы дракон сдох!

Бахром вздохнул.

— Я что хочу спросить, Нуриддин, душа моя… — сказал он. — Я верю тебе… Ты мой старший брат, ты человек образованный… ты поэт, ты живешь в городе… Но при чем тут дракон, дорогой мой Нуриддин? Это красивые слова — дракон! сердце! чудовище! Насири Хусрав жил тысячу лет назад! А если правда, что говорит Убайдулла Ганиев, которого мы знаем с колыбели? Разве тысячу лет назад возможно было то, что происходит сегодня?! Давай, убивай в себе дракона, а пока ты будешь убивать дракона, придут люди и зарежут тебя ржавым ножом!.. Он говорит — убивают людей целыми семьями! Ну, может быть, он немного врет… но не сильно!.. И что тогда им делать? Убивать в себе дракона?! А пока они убивают в себе дракона, к ним в дом заходят другие люди и убивают их самих — всех подряд — женщин, детей, мужчин!.. Это разве можно себе представить? — говорил Бахром, глядя уже на Ивачева. Он свел напряженные пальцы щепотью и потряс ими перед собой. — Открывается дверь, входят люди и убивают тебя за то, что ты армянин, а не азербайджанец?! Насилуют твою жену?! Бросают из окон детей? Как это?! Я не могу себе представить…

— А кто может? — спросил Ивачев, криво усмехаясь.

— И при чем тут тогда дракон? Разве дракон виноват, что у тебя нет автомата? Ты сам! А вот если бы у тебя был автомат! у соседа твоего был автомат! вот тогда… — Бахром замолчал и стукнул кулаком по коленке.

Нуриддин хотел было возразить, но сдержался.

— Никита-ака, вы образованный человек… — сказал Бахром. — Я не знаю, кто такой этот Восифи, но он правильную байку написал! Правильную! Я говорю — уже не поймешь на этом свете, кто умный, кто дурак! Совсем, наверное, люди с ума сошли… Сами не знают, что делают!.. Когда я работал в Курхон-Теппа, у нас тоже был один армянин. Ну совершенно нормальный человек! Никому не делал зла! Конечно, он был немного такой, знаешь… как по-русски? ну, себя любил, что ли…

— Греб к себе, — подсказал Ивачев. — Тянул одеяло на себя. Себе на уме.

— Вот, вот! Греб к себе на уме! Но кто из нас не хочет позаботиться о жене, о детях? Как можно за это обвинять? Конечно, он хочет, чтобы жена была одета, дети сыты, выучены… чтобы у них были книги, игрушки… Нет, не понимаю! совершенно нормальный человек!


Бахром взял с дастархана кусок лепешки, отщипнул и стал сосредоточенно жевать, время от времени качая головой.

— Э, Бахром! — невесело сказал Нуриддин. — Что ты говоришь! Что значит — нормальный человек! А если б твой армянин не был нормальным, ты мог бы понять, почему теперь армян режут в Баку? Так, что ли?

— Конечно, нет! — возмутился Бахром. — Зачем ты так сказал! Конечно же, нет! Вообще не понимаю, что они делают! Ну, когда в Фергане были события — я понимал! Там турки-месхетинцы захватили власть!.. Узбеки терпели-терпели, потом не стерпели… ну и началось… Это понятно! Знаю я этих турок-месхетинцев! У нас работал один турок-месхетинец! Ему палец вот так даешь, да? — он руку по локоть откусит! А попробуй ему что-нибудь скажи — сразу еще один прибегает, и тоже злой как собака! Они такие! Я понимаю! Но армяне! Не-е-е-е-ет! Этого не понимаю!..

— Турок-месхетинцев — понимает! — буркнул Нуриддин. — А вот армян — не понимает!.. Э, Бахром! Может быть, армяне тоже захватили в Баку всю власть! А? Ты не думал? Приходишь к начальнику милиции — армянин… к судье — тоже армянин… в горисполком — армяне!.. Если понятно, за что гнали турок-месхетинцев, почему не понять, за что гонят армян? А?

— Что ты говоришь! — воскликнул Бахром, переходя на возмущенный таджикский. — Как можно! Если армянин в горисполкоме — так это, по-твоему, все равно, что турок-месхетинец?! Ты что, Нуриддин! Я же тебе говорю — я работал с армянином! И с турком-месхетинцем работал! Ничего похожего!

Нуриддин сначала воздел руки к небу, а потом тоже возмущенно затараторил, тряся перед собой сведенными в щепоть пальцами.


Ивачев уже не прислушивался к их спору, а все-таки в мозгу высвечивались отдельные слова, а то и короткие фразы, выхваченные из торопливой речи. Он покачивал в руке пиалу, в голове приятно шумело. Чужой язык прорастал его с таким же трудом, с каким корни деревьев прорастают неплодородную почву. Он старался — каждый день читал и переводил страницу, твердил слова… уезжая в Москву, писал Нуриддину письма, не только всякий раз заканчивая их очаровавшим его оборотом дуогуи саломати туам, но и употребляя еще десятки таких же, живущих исключительно на бумаге… Наверное, если бы он учил язык в детстве, сейчас не было бы никаких проблем. Беседовал бы на равных… Все-таки странно — родиться в Хуррамабаде, расти, ходить в хуррамабадскую школу, дружить с таджиками — и ни в зуб толкнуть, кроме случайно запавшего: тереза — окно… талаба — ученик… муаллим — учитель… Дело было не в том, что учителя таджикского то и дело уходили из школы. На смену одному через некоторое время являлся другой — такой же неважно одетый, скованный человек, плохо говоривший по-русски. Должно быть, на уроки они приходили, как в пыточную камеру — класс беспрестанно гоготал… как только учитель отворачивался к доске, в него летела жеваная бумага… однажды дебил Некрасов запулил в классную доску чернильницей, и она, словно бомба, взорвалась в полуметре от головы очередного мученика… и было одновременно жутко и смешно смотреть на забрызганное лицо, на котором ходуном ходили белые губы… Разумеется, они не могли никого ничему научить — отчасти потому, что сами плохо знали, как это делается, но главное — потому что никто не хотел ничему учиться. Взрослые тоже понимали, что таджикский никому не нужен. «Таджи-и-и-и-и-и-и-и-и-икский?! Зачем?» Секретарем ЦК был непременно таджик, и директором завода был непременно таджик, но за их спинами всегда маячили деловитые русские заместители. Дело таджиков было знать русский, чтобы понимать то, что им советуют, а вовсе не наоборот. Ценно было быть русским, — а быть таджиком было как-то нехорошо… неловко было быть таджиком… зверьком… пусть даже не в халате, не кишлачным, а городским, кое-чему выучившимся, приобретшим европейский облик, но все же не утратившим свои зверьковские качества… «Да что толковать! Зверек — птица нелетная!..»

«А ведь они тоже, наверное, нас презирали!» — неожиданно подумал Ивачев, и волна жара вдруг протекла по лицу, заставив его протрезветь. А ведь точно! точно! наверняка презирали — самодовольных чистых русских… всегда на хороших должностях… озабоченных своими русскими делами… брезгливо избегающих любого, пусть даже мимолетного, касательства зверьковских проблем… живущих на тонкой корке своей городской русской жизни, под которой клокочет вековечная магма жизни чужой — зверьковской, непонятной, страшной, грязной, глупой, неинтересной…

— Что? — переспросил он, вздрогнув.

— Я говорю, у таджиков такого никогда не будет, — повторил Нуриддин. — Никогда!

Бахром согласно закивал.

— Я знаю свой народ! — сказал Нуриддин. Расплескивая водку, он наполнял рюмки. — Это чистый… как сказать?.. наивный народ… у него открытое сердце… никакие тяготы жизни не могут зачернить его души… Я хочу вот за что выпить… Пусть у моего народа когда-нибудь будет праздник! Пусть будет настоящий навруз! Верю, что для моего народа настанет навруз! Верю!.. И буду кричать об этом! Буду кричать как петух, который зовет рассвет! И пускай тем петухам, что орут слишком рано, срубают голову! Пусть я буду таким петухом! Пусть я кричу слишком рано, пусть мне снесут башку, ни секунды я об этом не пожалею!.. Выпьем!

— Омин, — подвел черту Ивачев. — Калимаи хушруй!



http://flibusta.is/b/157918/read#t6
завтрак аристократа

Вячеслав Харченко В 15.20 у цирка 30.06.2021

Два рассказа про Иванова


проза, юмор, работа, удаленка, метро, кухня, автобус, женщина, свидание, машина

Лучшая форма одежды на удаленке – халатная. Кадр из фильма «Несколько дней из жизни И.И. Обломова». 1979



Удаленка

Зазвенел будильник. Иванов открыл глаза. 6.30 утра. Иванов не знал, зачем он ставит будильник на 6.30 утра, если он работает на удаленке и ему никуда не надо ехать. Он закрыл глаза, немного полежал, потом открыл глаза и резко подскочил. Иванову казалось, что он опаздывает на работу. Он побежал в ванную, открыл воду, схватил бритву и стал спешно бриться, но, сделав три резких движения и порезавшись, он бросил себя брить, потому что вспомнил, что работает на удаленке. Не добрив пол-лица, Иванов спешно пошел одеваться. Когда он выбирал костюм, рубашку и галстук, то в зеркале заметил кота. Кот как бы напоминал Иванову, что выбор костюма – занятие абсолютно бессмысленное. Иванов снял костюм, повесил его обратно в шкаф и надел шелковый китайский халат. Халат был ему давно мал, даже подпоясавшись, из него все равно торчало обширное волосатое брюхо. Иванов погладил брюхо и прошел в кабинет. Когда он шел в кабинет, то Иванову казалось, что он едет на метро. В одном углу к поручням прислонилась девушка с книгой. В другой угол забился паренек с планшетом. Какая-то старуха спала на лавке. Помпончик на ее шапочке мерно покачивался в такт движению поезда.

Иванов сел за рабочий стол и включил компьютер. Иванов взял воображаемую ручку и повертел ее в руках, передвинул воображаемые папки, потом стал что-то чиркать в воображаемом рабочем блокноте. Когда компьютер загрузился, Иванов вошел в удаленку. Пришел кот и улегся на клавиатуру. Иванов отодвинул кота с клавиатуры. Кот опять лег на клавиатуру. Иванов решил сходить на рабочую кухню и выпить кофе, но пошел на свою обычную кухню и сделал чай, потому что кофе-машина осталась на работе. Иванов вернулся к компьютеру сдвинул кота и стал готовить годовой отчет. Он готовил его три часа, то и дело сдвигая кота с клавиатуры. Когда пришло время обеда, он решил сходить с сослуживцами в рабочую столовую и съесть борща, куриную котлету с пюре, летний салат и выпить компот из сливы, но вместо этого пошел на домашнюю кухню и запарил доширак со свининой. Когда Иванов съел обед, то вернулся в рабочий кабинет, согнал кота с клавиатуры и продолжил править отчет. Иванов сидел допоздна, пока не ушли все его воображаемые сослуживцы. Тогда он согнал с клавиатуры кота, выключил компьютер и поехал на метро в спальню смотреть по телевизору Лигу чемпионов. Иванов давно не был на стадионе и был очень рад, что наконец-то попал на стадион. Иванов открыл чипсы, бутылку пива «Лагер» и стал смотреть футбол, но его то и дело толкали под локти болельщики и кот. Когда наши забили гол, Иванов вместе с болельщиками, окружавшими его, закричал «ура», подбросил кота к потолку и, дождавшись окончания матча, поехал на метро в душ, где почистил зубы, помылся и лег спать, почитав на ночь Гоголя «Вечера на хуторе близ Диканьки». Кот лег с ним рядом. Завтра Иванову надо быть свежим и не опоздать на работу. Ведь завтра сдавать годовой отчет.

Иванов выпил снотворное, закрыл глаза и через 15 минут уснул.

Свидание

С этой женщиной Иванов познакомился в автобусе. Он наступил ей на ногу, извинился, а она дала ему свой телефонный номер. Иванов записал его в воцапе как «Будущее свидание». Он всю неделю работал и в принципе забыл о женщине, но в пятницу вечером Будущее свидание написала: «Привет». «Привет», – ответил Иванов.

«Как дела?» – спросила Будущее свидание. В принципе Иванов знал, что он должен написать Будущему свиданию: «Не хочешь ли выпить чашечку кофе?» Какое-то время Иванов колебался, последний раз он был на свидании с девушкой 10 лет назад, с которой ничего не получилось. Но потом Иванов переборол нерешительность и страх и написал: «Не хочешь выпить чашечку кофе?»

«Я не против», – ответила Будущее свидание, и Иванов испугался по уже вышеназванной причине. Иванов немного подумал и написал: «Давай завтра в 16 у ЦУМа». Через какое-то время Будущее свидание ответила: «В 15.20 у цирка».

Иванов согласился. Весь вечер он разглядывал себя в зеркало, долго думал, потом хлопнул себя по животу и лег спать. Проснулся Иванов рано утром. Он долго и мучительно брился, потом мылся в ванной в лавандовой пене, изнурительно тер себя мочалкой, потом говорил вслух, что он скажет Будущему свиданию: «Я жил долго и трудно, у меня имущество, нет долгов, и вот к 40 годам я готов создать семью». Потом Иванов покормил кота, оделся, надушился, и, когда уже дотронулся до дверной ручки, Будущее свидание ему написала: «У нас туман». Иванов посмотрел в окно. Там правда был туман. «И у нас туман», – ответил Иванов. «Я не могу идти в тумане, – написала Будущее свидание, – мне холодно, у вас есть машина?»

Машины у Иванова не было. Имущество, кот и квартира были, а машины не было. «Нет, – ответил Иванов, – но я пришлю такси, какой ваш адрес?» Но, похоже, Будущее свидание была так шокирована отсутствием у Иванова машины, что ничего не ответила. Иванов разделся, включил телевизор, достал из холодильника лимон и коньяк, который приготовил для Будущего свидания, и стал смотреть футбол.




https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-06-30/16_1084_corner.html