Category: здоровье

Category was added automatically. Read all entries about "здоровье".

завтрак аристократа

Лидия Алексеевна Авилова А. П. Чехов в моей жизни - 6

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2701452.html и далее в архиве






XIII



 


   Дома меня ждали две телеграммы. Одна: "Надеюсь встретить 27. Очень соскучились". Другая: "Выезжай немедленно. Ждем целуем".


   На другое утро третья: "Телеграфируй выезде. Жду завтра непременно".


   Я отправилась в редакцию "Русской мысли" к Гольцеву за корректурой.


   Гольцев удивился.


   -- Зачем она ему сейчас? Успел бы позже.


   Узнав, что я была в клинике, он стал меня расспрашивать о состоянии здоровья Чехова и подозвал еще двух или трех лиц.


   -- Вот... свежие новости об Антоне Павловиче.


   -- Плохо, что весна,-- сказал кто-то.-- Вчера река прошла. Это самое опасное время для таких больных.


   -- Я слышал, что он очень плох, очень опасен...-- сказал еще кто-то.


   -- Значит, к нему допускают посетителей?


   -- Нет, нет,-- сказал Гольцев.-- Лидия Алексеевна передаст ему наши поклоны и пожелания. И скажите ему, что с корректурой спеха нет. Пусть не утомляется.


   Я ушла из редакции очень расстроенная. Антон Павлович не произвел на меня впечатления умирающего, а тут говорили, что он очень, очень плох, упоминали про реку... "Самое опасное время..." Чувствовалось, что считали его погибшим.


   Идти в клинику было рано (раньше двух меня не пустили бы), и я пошла на реку.


   На Замоскворецком мосту я подошла к перилам и стала глядеть вниз. Лед уже шел мелкий, то покрывая собой всю реку, то оставляя ее почти свободной. День был солнечный, какой-то особенно голубой и сияющий, но в нем мне чудилась угроза, как и в мчащейся из-под моста буйной, нетерпеливой реке. Набегали льдины, кружились и уносились вдаль. Мне казалось, что река мчится все скорее и скорее, и от этого слегка кружилась голова.


   Вот... Подточило, изломало, осилило и уносит. И жизнь мчится, как река, и тоже подтачивает, ломает, осиливает и уносит. "Самое опасное время..." "Плох Антон Павлович! Очень плох!"


   Припоминалась мне его печать, которой он последнее время запечатывал свои письма. На маленьком красном кружочке сургуча отчетливо были напечатаны слова: "Одинокому везде пустыня".


   "До тридцати лет я жил припеваючи",-- как-то сказал он мне.


   После тридцати осилила, изломала жизнь? И теперь уносит?


   Эх, жизнь! Могла ли она удовлетворить такого исключительного человека, как Чехов? Могла ли не отравить его душу горечью и обидой? Эту глубокую, чистую душу, такую требовательную к себе.


   Не нашел счастья Антон Павлович! Едва прошел хмель молодости, когда беспредметно бьет ключом в груди радость бытия, едва он серьезно и требовательно оглянулся кругом, как уже начал себя чувствовать в пустыне, как уже стал одиноким. Быть может, смутно было вначале это чувство, но становилось все определеннее, все ощутимее, иначе к чему бы заказывать себе такую печать? И, возможно, не понимал он и не знает и теперь, что слишком высоко стоит он над всеми и что по его росту в нашей жизни счастья для него еще нет.


   И вдруг почему-то вспомнилось смешное.


   -- Зачем вы прислали мне двугривенный? -- спросил меня Антон Павлович.


   -- Двугривенный?!


   -- Ну да. Вы отдали его железнодорожному сторожу на станции Лопасня для передачи мне.


   -- Я вам записку передала!


   -- Записку сторож так замазал, что на ней ничего разобрать было невозможно, кроме разве вашей подписи. Двугривенный он мне вручил целешеньким. Я взял.


   Это "я взял" смешило меня каждый раз, как я о нем вспоминала.


   А река все мчалась и мчалась.


   Нет! Антон Павлович не умрет... Допустить эту мысль -- это потерять голову, это...


   Я чуть не уронила пачку, которую держала под мышкой, встряхнула головой и быстро направилась к берегу.


   Я пошла покупать цветы. Антон Павлович написал: "И еще что-нибудь". Так вот, пусть цветы будут "что-нибудь".


   В клинику я пришла как раз вовремя. Меня встретила сестра.


   -- Нет, Антону Павловичу не лучше,-- ответила она на мой вопрос.-- Ночью он почти не спал. Кровохарканье, пожалуй, даже усилилось...


   -- Так меня не пустят к нему?


   -- Я спрашивала доктора, он велел пустить.


   Сестра, очевидно, была недовольна и бросала на меня неодобрительные взгляды.


   Я сорвала с своего букета обертку из тонкой бумаги.


   -- Ах! -- воскликнула сестра.-- Но ведь этого нельзя! Неужели вы не понимаете, что душистые цветы в палате такого больного...


   Я испугалась.


   -- Если нельзя, так оставьте... оставьте себе.


   Она улыбнулась.


   -- Все-таки, раз вы принесли, покажите ему.


   В палате я сразу увидела те же ласковые, зовущие глаза.


   Он взял букет и спрятал в нем лицо.


   -- Все мои любимые, -- прошептал он. -- Как хороши розы и ландыши...


   Сестра сказала:


   -- Но этого, Антон Павлович, никак нельзя: доктор не позволит.


   -- Я сам доктор, -- сказал Чехов.-- Можно! Поставьте, пожалуйста, в воду.


   Сестра опять кинула на меня враждебный взгляд и ушла.


   -- Вы опоздали,-- сказал Антон Павлович и слабо сжал мою руку.


   -- Нисколько. Раньше двух мне не приказано. Сейчас два.


   -- Сейчас семь минут третьего, матушка. Семь минут! Я ждал, ждал...


   Он стал разбирать книги и газеты, которые я ему принесла. Корректуру положил на стол и слушал отчет о моем посещении Гольцева.


   -- К сожалению, я почти все читал,-- тихо говорил он.-- Неизданные статьи Л. Н. Толстого? Последние? Да, это я прочту с удовольствием. Я не разделяю...


   -- Нельзя вам говорить!-- прервала я его,-- а вы, кажется, собираетесь разбирать учение Льва Николаевича.


   -- Когда вы едете?


   -- Сегодня.


   -- Нет! Останьтесь еще на день. Придите ко мне завтра, прошу вас. Я прошу!


   Я достала и дала ему все три телеграммы. Он долго их читал и перечитывал.


   -- По-моему, на один день -- можно.


   -- Меня смущает это "выезжай немедленно". Не заболели ли дети?


   -- А я уверен, что все здоровы. Останьтесь один день для меня. Для меня,-- повторил он.


   Я тихо сказала:


   -- Антон Павлович! Не могу.


   Я представила себе, что будет? Я пошлю телеграмму, что задержалась, и Миша сегодня же вечером выедет в Москву. Но положим, что он не выедет, дождется меня. Какой прием меня ожидает? И это бы ничего! Но ведь я дам ему уверенность, что люблю Антона Павловича, и сделаю так, что от нашего семейного счастья не останется и следа. И его и моя жизнь превратится в ад. А из-за чего? Из-за лишнего визита продолжительностью в три минуты.


   Мысля беспорядочно неслись в моей голове.


   -- Значит, нельзя,-- сказал Антон Павлович.


   И я убедилась, что он опять все знает и все понимает. И Мишину ревность, и мой страх. "Я уверен, что все здоровы".


   -- Не владею я собой... Слаб я... -- прошептал он.-- Простите...


   Вошел доктор. Антон Павлович показал ему на цветы и уверенно сказал:


   -- Мне это не вредно.


   Доктор наклонился, понюхал и неопределенно заметил:


   -- Хорошо!


   Потом обратился ко мне:


   -- Плохо ведет себя наш больной: не спит, возбужден.-- Засмеялся и прибавил: -- Своеволен. Сладу с ним нет.


   Я встала, чтобы уходить. Я понимала, что доктор очень не одобряет мои посещения и будет рад, что я уеду.


   -- Сегодня уезжаете? -- как раз спросил он.


   -- Сегодня вечером.


   -- А если бы до вечера...-- вдруг быстро начал Чехов, но, не договорив, замолчал, взглянул на доктора.


   -- Вам отдыхать надо, отдыхать,-- твердил доктор.


   Надо было проститься и уйти, но я была так поглощена своими мыслями, что плохо сознавала, что делала. И я стала собирать на кровати разбросанные книги и бумаги и заворачивать их.


   Случайно я обернулась и увидела, что Антон Павлович лукаво улыбается и заслоняет обеими руками цветы. Я опомнилась, засмеялась и опять положила пакет на постель.


   -- Выздоравливайте! -- сказала я и пожала руку Антону Павловичу сверху, как она лежала на одеяле.


   -- Счастливого пути,-- сказал он, и я быстро пошла к двери. И, как в прошлый раз, он меня окликнул.


   -- В конце апреля я приеду в Петербург. Самое позднее в начале мая.


   -- Ну конечно! -- сказал доктор.


   -- Но мне необходимо! -- заволновался Антон Павлович.


   -- Конечно, конечно.


   -- Я говорю серьезно! Так вот, значит, в конце апреля... Я буду непременно.


   -- А до тех пор будем писать,-- сказала я и быстро скрылась, поймав на себе строгий взгляд доктора.


   На этот раз не было у меня тепла на сердце. Я отказала Антону Павловичу в его горячей просьбе: "...для меня". И вот для него я не смогла сделать такого пустяка, как остаться на один день.


   "Я прошу..."


   Я шла домой в очень тяжелом настроении, то обвиняя, то оправдывая себя, и вдруг увидала перед собой Льва Николаевича. Он часто гулял по Девичьему полю. Он узнал меня и остановился.


   -- Откуда вы? Из монастыря?


   -- Нет, из клиники.


   Я рассказала ему про Антона Павловича.


   -- Как же, как же, я знал, что он заболел, но думал, что к нему никого не допускают. Завтра же пойду его навестить21.


   -- Пойдите, Лев Николаевич. Он будет рад. Я знаю, что он вас очень любит.


   -- И я его люблю, но не понимаю, зачем он пишет пьесы. "Вот,-- думала я,-- человек, который беспощадно осудил бы меня, если бы знал, что во мне происходит".


   Ужасно захотелось видеть кого-нибудь, кто не был бы ни враждебен, ни безразличен к тому, что я сейчас так мучительно переживала, и я пошла к Алеше.


 

XIV



 


   Ночью в вагоне я не спала. Не могла сладить со своими сложными, запутанными мыслями и чувствами. Лежала и томилась. Уж начало чуть-чуть светать, когда я вдруг очутилась на берегу моря. Море было свинцовое и тяжелое под низко нависшим тяжелым, свинцовым небом.


   Волны бежали одна за другой, все с белыми сердитыми гребнями, и с непрерывным грохотом разбивались почти у моих ног. Рядом со мной шел Чехов и говорил что-то, но его слов я разобрать за шумом не могла. Вдруг впереди замелькало что-то маленькое, беленькое и стало быстро приближаться. Это был ребенок. Он бежал нам навстречу и радостно взвизгивал и подпрыгивал. Ему могло быть не больше двух-трех лет.


   -- Ребенок! -- вскрикнула я. -- Откуда здесь мог взяться ребенок? И такой прелестный и веселый!


   Антон Павлович вздрогнул и остановился.


   -- Это не ребенок,-- задыхаясь, сказал он,-- нет! Это не ребенок. Я знаю! Он притворяется...


   -- Кто? -- спросила я, чувствуя, что от страха у меня отнимаются ноги.


   -- Какой же ребенок,-- продолжал Антон Павлович и встал впереди меня, как бы заслоняя и защищая.-- У него рот в крови... рот в крови.


   А ребенок был уже близко, но все бежал, взмахивая ручонками, радуясь и взвизгивая.


   -- Надо его бросить в море! -- крикнул Антон Павлович.-- В море! В море! А я не могу. Не могу-у-у.


   От ужаса я проснулась. Поезд с грохотом шел через мост, паровоз пронзительно свистел.


   Все еще только занимался рассвет. Сколько же я спала? Минуту, не больше.


   Миша увидел меня в окне вагона, вошел с носильщиком, показал ему мои вещи, схватил меня под руку и повел. Шли мы быстро, молча. Я только спросила:


   -- Что дети?


   -- Здоровы. Все хорошо.


   В гостиной, обнимаясь с детьми, я услыхала взрыв негодования: на этот раз виновата была горничная, потому что пахло чем-то, чем не должно было пахнуть.


   Когда все смолкло, Миша вошел в гостиную и спокойно сказал:


   -- Ну, здравствуй, мать! Хорошо съездила?


   -- Съездила хорошо, а вернулась очень неприятно.


   -- Ну ладно, ладно! -- сказал Миша, отмахиваясь рукой,-- дам сейчас швейцару трешку. Что там! Иди, старуха, кофе пить! Ведите маму, детишки. Кофе горячий...


   И вот опять потекла моя жизнь по старому руслу. Опять мелкие заботы по хозяйству, постоянная тревога за детей и опять Мишина требовательность и раздражительность, ссоры, примирения, изредка крупные скандалы, гости, театры...


   29-го я получила письмо от Антона Павловича.

"Москва 1897 г. марта 28.



   Ваши цветы не вянут, а становятся все лучше. Коллеги разрешили мне держать их на столе. Вообще, Вы добры, очень добры, и я не знаю, как мне благодарить Вас.


   Отсюда меня выпустят не раньше пасхи; значит, в Петербург попаду не скоро. Мне легче, крови меньше, но все еще лежу, а если и пишу письма, то лежа.


   Будьте здоровы. Крепко жму Вам руку.

Ваш Чехов".



 


   Мои цветы...


   А мне Москва уже казалась сном. И еще казалось, что я выдумала и лестницу наверх, и маленькую палату с кроватью, столом и стулом, и милое лицо на подушке, и темные, ласковые, зовущие глаза.


   И вот и сейчас лежит он все там же, и цветы мои стоят перед ним на столе, но он уже не ждет меня. Я отказалась остаться "для него" даже на один день.


   Он теперь понял меня до дна и грустно усмехнулся: "Одинокому везде пустыня!"


   "Счастливого пути!" -- сказал он.


   О, как я теперь все иначе слышала и понимала, чем в Москве! Как я вдруг далеко, далеко отошла от Чехова! И как постепенно, незаметно, я дошла до этого искреннего презрения к себе! Даже написать Чехову мне казалось невозможным.


 

XV



 


   Мне часто вспоминается рассказ Чехова. Кажется, он называется "Шутка".


   Зимний день. Ветер. Ледяная гора. Молодой человек и молодая девушка катаются на санках. И вот каждый раз, как санки летят вниз, и ветер шумит в ушах, девушка слышит: "Я люблю вас, Надя".


   Может быть, это только так кажется?


   Они вновь поднимаются на гору, вновь садятся в сани. Вот сани перекачнулись через край, полетели... И опять слышится: "Я люблю вас, Надя".


   Кто это говорит? Ветер? Или тот, кто сидит сзади?


   Как только они останавливаются, так все обычно, буднично, и лицо спутника равнодушно.


   Я летела с горы в Москве. Я летела и раньше. Я слышала не один раз: "Я люблю вас". Но проходило самое короткое время, и все становилось буднично, обычно, а письма Антона Павловича холодны и равнодушны.


   Кажется, рассказ Чехова называется "Шутка"22.


   Антон Павлович не приехал весной в Петербург, осенью его послали доктора в Ниццу. Он писал мне оттуда: "За границей я проживу, вероятно, всю зиму". Писал еще: "Здоровье мое сносно по утрам и великолепно по вечерам".


   Это он писал в октябре. А в начале ноября: "Пока была холодная погода, все было благополучно, теперь же, когда идет дождь и посуровело, опять першит, опять показалась кровь, такая подлость".


   Я посылала ему свои напечатанные рассказы, а он давал мне подробные отзывы.


   "Ах, Лидия Алексеевна, с каким удовольствием я прочел Ваши "Забытые письма". Это хорошая, умная, изящная вещь. Это маленькая, куцая вещь, но в ней пропасть искусства и таланта, и я не понимаю, почему Вы не продолжаете именно в этом роде. Письма -- это неудачная, скучная форма, и притом легкая, но я говорю про тон, искреннее, почти страстное чувство, изящную фразу. Гольцев был прав, когда говорил, что у Вас симпатичный талант, и если Вы до сих пор не верите этому, то потому, что сами виноваты. Вы работаете очень мало, лениво. Я тоже ленивый хохол, но ведь в сравнении с Вами я написал целые горы. Кроме "Забытых писем", во всех рассказах так и прут между строк неопытность, неуверенность, лень. Вы до сих пор не набили себе руку, как говорится, и работаете как начинающая, точно барышня, пишущая по фарфору. Пейзаж. Вы чувствуете, он у Вас хорош, но Вы не умеете экономить, и то и дело он попадается на глаза, когда не нужно, и даже один рассказ совсем исчезает под массой пейзажных обломков, которые грудой навалены на всем протяжении от начала рассказа до (почти) его середины. Затем, Вы не работаете над фразой, ее надо делать -- в этом искусство. Надо выбрасывать лишнее, очищать фразу от "по мере того", "при помощи", надо заботиться о ее музыкальности и не допускать в одной фразе почти рядом "стала" и "перестала". Голубушка, ведь такие словечки, как "безупречная", "на изломе", "в лабиринте",-- ведь это одно оскорбление. Я допускаю еще рядом "казался" и "касался", но "безупречная" -- это шероховато, неловко и годится только для разговорного языка, и шероховатость Вы должны чувствовать, так как Вы музыкальны и чутки, чему свидетели -- "Забытые письма". Газеты с Вашими рассказами сохраню и пришлю Вам при оказии, а Вы, не обращая внимания на мою критику, соберите еще кое-что и пришлите мне".


   Я была плохая ученица и стала ясно понимать советы Антона Павловича позже, когда сама дошла до потребности "слушать" то, что я вижу, и не употреблять первые попавшиеся под перо слова, годные по смыслу, а выбирать их так, чтобы не было "оскорбления". Но несомненно, что эта потребность явилась именно из-за критики Чехова. Если я ее и не поняла нутром тогда же, то толчок она мне дала в желательном направлении, и если из меня все же ничего не вышло, то это только оттого, что я была талантливое ничтожество.


   Я была убеждена, что Чехов понял это, так же, как и я, и относится ко мне иначе, чем прежде, и когда я писала ему, я чувствовала себя навязчивой, но не могла прервать переписку, как не могла бы наложить на себя руки.


   На лето Антон Павлович вернулся в Россию, и в конце июля я получила от него следующее письмо:


 


   "Гостей так много, что никак не могу собраться ответить на Ваше последнее письмо. Хочется написать подлиннее, но руки отнимаются при мысли, что каждую минуту могут войти и помешать. И в самом деле, пока я пишу эти слова "помешать", вошла девочка и доложила, что пришел больной. Надо идти.


   Финансовый вопрос уже решен благополучно. Я вырезал из "Осколков" мои мелкие рассказы и продал их Сытину на 10 лет. Затем, как оказывается, могу взять тысячу руб. из "Рус. мысли", где, кстати сказать, мне сделали прибавку. Платили 250, а теперь 300.


   Мне опротивело писать, и я не знаю, что делать. Я охотно занялся бы медициной, взял бы какое-нибудь место, но уже не хватает физической гибкости.


   Когда я теперь пишу или думаю о том, что надо писать, то у меня такое отвращение, как будто я ем щи, из которых вынули таракана,-- простите за сравнение. Противно мне не самое писание, а этот литературный entourage {окружение (фр.).}, от которого никуда не спрячешься и который носишь с собой всюду, как земля носит свою атмосферу.


   Погода у нас чудесная, не хочется никуда уезжать. Надо писать для августовской "Русской мысли": уже написал, надо кончить. Будьте здоровы и благополучны. Нет места для крысиного хвоста, пусть подпись будет куцой.

Ваш Чехов".



 


   Я ждала августовскую книгу "Русской мысли" с большим волнением. В письмах Чехова я привыкла угадывать многое между строк, и теперь мне представилось, что он усиленно обращает мое внимание на августовскую книгу, хочет, чтобы я ее скорей прочла. Трудно объяснить, почему мне так казалось, но это было так. И едва книга вышла, я купила ее, а не взяла в библиотеке, как я обыкновенно это делала.


   Одно заглавие "О любви" сильно взволновало меня. Я бежала домой с книгой в руках и делала предположения. Что "О любви" касалось меня, я не сомневалась, но что он мог написать?


   "Вот я сейчас прочту художественную оценку своей личности,-- думала я.-- И поделом!"


   Зачем, после свидания в клинике, когда он был "слаб и не владел собой", а мне уже нельзя было не увериться, что он любит меня,-- зачем мне надо было писать ему в Ниццу, послать "Забытые письма", полные страсти, любви и тоски? Разве мог он не понять, что это к нему взывали все эти чувства? Зачем я это сделала, тогда как уже твердо знала, что ничего, ничего я ему дать не могу?


   Теперь я прочту свой приговор.


   В Мишином кабинете за письменным столом я разрезала книгу и стала читать.


   Как это было трудно! Любовь повара к горничной. Она не хочет выходить за него замуж, а хочет жить "так", а он не хочет жить "так", потому что религиозен. Совсем не этого я ожидала! При чем тут повар и горничная?


   Но вот Луганович приглашает к себе Алехина, и появляется его жена, Анна Алексеевна. У нее недавно родился ребенок, она молода, красива и производит на Алехина сильное впечатление. "Анна Алексеевна Луганович..." Мои инициалы. У меня тоже был маленький ребенок, когда мы познакомились с Антоном Павловичем.


   "И сразу я почувствовал в ней существо близкое, уже знакомое..."


   Мне сейчас же вспомнилось:


   "А не кажется вам, что, когда мы встретились в первый раз, мы не познакомились, а нашли друг друга после долгой разлуки?"


   Это спросил Антон Павлович на юбилейном обеде.


   И я читала нетерпеливо, жадно.


   "...Мне некогда было даже подумать о городе, но воспоминание о стройной белокурой женщине оставалось во мне все дни, я не думал о ней, но точно легкая тень ее лежала на моей душе".


   Через страницу, уже после второго свидания, Алехин говорил:


   "Я был несчастлив. И дома, и в поле, и в сарае я думал о ней..."


   Тяжелые капли слез стали падать на бумагу, а я спешно вытирала глаза, чтобы можно было продолжать читать.


   "Мы подолгу говорили, молчали, но мы не признавались друг другу в нашей любви и скрывали ее робко, ревниво. Мы боялись того, что могло бы открыть нашу тайну нам же самим. Я любил нежно, глубоко, но я рассуждал, я спрашивал себя, к чему может повести наша любовь, если у нас не хватит сил бороться с ней, мне казалось невероятным, что эта моя тихая грустная любовь вдруг грубо оборвет счастливое течение жизни ее мужа, детей, всего дома... Честно ли это? Что было бы с ней в случае моей болезни, смерти?.."


   "И она, по-видимому, рассуждала подобным же образом. Она думала о муже, о детях..."


   Я уже не плакала, а рыдала, захлебываясь. Так он не винил меня! Не винил, а оправдывал, понимал, горевал вместе со мной.


   "...Я почувствовал, что она близка мне, что она моя, что нам нельзя друг без друга..."


   "В последние годы у Анны Алексеевны уже бывало другое настроение... она выказывала странное раздражение против меня, что бы я ни говорил, она не соглашалась со мной. Когда я ронял что-нибудь, она говорила холодно: поздравляю вас".


   О, как же! Я помню, как я "поздравила" его, когда он один раз уронил свою шапку в грязь. Ему, вероятно, вздумалось откинуть по привычке прядь волос, и он махнул рукой по шапке.


   Алехин и Анна простились навсегда в вагоне. Она уезжала.


   "Когда тут, в купе, взгляды наши встретились, душевные силы оставили нас обоих, я обнял ее, она прижалась лицом к моей груди, и слезы потекли из глаз; целуя ее лицо, плечи, руки, мокрые от слез, о, как мы были с ней несчастны! -- я признался ей в своей любви, и со жгучей болью в сердце я понял, как ненужно, мелко и как обманчиво было все то, что мешало нам любить. Я понял, что когда любишь, то в своих рассуждениях об этой любви надо исходить от высшего, от более важного, чем счастье или несчастье, грех или добродетель в их ходячем смысле, или не нужно рассуждать вовсе".


   Я дочла и легла головой на книгу.


   Из какого "высшего" надо исходить -- я не поняла. И что более важно, чем счастье или несчастье, грех или добродетель,-- я тоже не знала. Знала и понимала я только одно: что жизнь защемила меня и что освободиться из этих тисков невозможно,-- если семья мешала мне быть счастливой с Антоном Павловичем, то Антон Павлович мешал мне быть счастливой с моей семьей. Надо было разорвать душу пополам.


   Что он хотел сказать словами: "Как ненужно, мелко и обманчиво было все то, что мешало нам любить"?


   Я схватила листок бумаги и написала Антону Павловичу письмо. Что я писала -- я не обдумывала. Но чтобы не раздумать послать, я сейчас же пошла и бросила письмо в почтовый ящик. Уже на обратном пути я пожалела о том, что сделала. Неласково было мое письмо.


   А через несколько дней я получила ответ:

"30 августа, Мелихово.



   Я поеду в Крым, потом на Кавказ и, когда там станет холодно, поеду, вероятно, куда-нибудь за границу. Значит, в Петербург не попаду.


   Уезжать мне ужасно не хочется. При одной мысли, что я должен уехать, у меня опускаются руки и нет охоты работать. Мне кажется, что если бы эту зиму я провел в Москве или в Петербурге и жил бы в хорошей, теплой квартире, то совсем бы выздоровел, а главное, работал бы так (т. е. писал бы), что, извините за выражение, чертям бы тошно стало.


   Это скитальческое существование, да еще в зимнее время,-- зима за границей отвратительна,-- совсем выбило меня из колеи.


   Вы несправедливо судите о пчеле. Она сначала видит яркие, красивые цветы, а потом уже берет мед.


   Что же касается всего прочего -- равнодушия, скуки, того, что талантливые люди живут и любят только в мире своих образов и фантазий,-- могу сказать одно: чужая душа потемки.


   Погода скверная. Холодно. Сыро.


   Крепко жму Вам руку. Будьте здоровы и счастливы.

Ваш Чехов".



 


   Припомнилось мое письмо.


   Я благодарила за честь фигурировать героиней хотя бы и маленького рассказа.


   "Я здесь встречалась с одним из Ваших приятелей, о котором его жена говорит, что он делает всякие гадости и подлости, чтобы потом реально и подробно описывать их в своих романах. Конечно, в заключение он бьет себя в грудь от раскаяния.


   Вы упражняетесь в великодушии и благородстве. Но, увы, тоже раскаиваетесь".


   Потом были такие фразы:


   "Сколько тем нужно найти для того, чтобы печатать один том за другим повестей и рассказов. И вот писатель, как пчела, берет мед откуда придется... Писать скучно, надоело, но рука "набита" и равнодушно, холодно описывает чувства, которых уже не может переживать душа, потому что душу вытеснил талант. И чем холодней автор, тем чувствительней и трогательнее рассказ. Пусть читатель или читательница плачет над ним. В этом искусство".


   А в ответ нет ни одной, ни одной язвительной, раздраженной строки. Он даже выражает желание жить в ненавистном ему Петербурге, жалуется, что надо уезжать. Хоть бы упрекнул. Хоть бы пристыдил. Как-то он написал мне: "Верьте, вы строги не по заслугам". Это, кажется, был единственный выговор за все время.








21 Л. Н. Толстой навестил А. П. Чехова в больнице 28 марта 1897 г.


   22 Рассказ А. П. Чехова "Шуточка".


 







завтрак аристократа

Сергей Кавтарадзе Советы древнеримского архитектора

Как выбрать место для города, сколько ступенек должно вести к храму, как различить женскую и мужскую колонну, устроить библиотеку, найти воду с помощью подбородка и таза и другие рекомендации древних зодчих




«Витрувианский человек». Иллюстрация из перевода «Десяти книг об архитектуре» Чезаре Чезариано, изданного в 1521 году



Витрувий — римский архитектор и инженер, живший в I веке до н. э. Известен как автор формулы о триединой сущности строительного искусства «прочность, польза, красота» и идеи «витрувианского человека» — схемы пропорций совершенного тела. Сочинил древнейший из дошедших до нас и крайне авторитетный трактат о зодчестве — «Десять книг об архитек­туре». В нем он подробно объясняет, как построить новый город, как соорудить в нем форум, баню, театр и возвести храм, как спроектиро­вать точные солнечные часы, создать подъемные механизмы и артиллерий­ские машины и так далее. Arzamas выбрал самые необходимые из этих советов.

О борьбе с превышением сметы

«…В славном и великом греческом городе Эфесе издавна установлен, как говорят, строгий, но вполне справедливый закон. Именно: архитектор, берущийся за выполнение государственной работы, должен объявить, во что она обойдется. По утверждении сметы должностными лицами в обеспечение издержек берется в залог его имущество до тех пор, пока работа не будет выполнена. Если по окончании ее окажется, что расходы соответствуют объявленным, то его награждают похвальным отзывом и другими знаками почета. Также если перерасходы превысят смету не более чем на четверть ее, то они выплачиваются из государственной казны и никакого наказания за это он не несет. Но если потребуется издержать свыше этой четверти на работу, то средства на ее окончание берутся из его собственного имущества».

О городском воздухе

«…При постройке города надо соблюдать следующие правила. Прежде всего, надо выбирать наиболее здоровую местность. Она должна быть возвышенной, не туманной, не морозной и обращенной не к знойным и холодным, а к умеренным странам света, а кроме того, необходимо избегать соседства болот. Потому что, когда при восходе солнца до города будет доходить утренний ветер вместе с поднимающимся туманом, а жители будут подвержены поветрию от отравленного дыхания болотных тварей, смешанного с туманом, это сделает местность зараженной. Также, если город будет расположен у моря и обращен на юг или запад, он не будет здоровым, так как летом южная часть неба нагревается при восходе солнца и в полдень пылает; точно так же часть, обращенная на запад, при восходе солнца теплеет, в полдень бывает нагрета, а вечером раскалена.

…Таким образом, смена жары и охлаждения вредно отзывается на здоровье местных жителей.

„Они удостоверялись, что печень животных здорова и не страдает от воды и пастбища, там они строили укрепления“

<…>

…Наши предки, принося в жертву при постройке городов или военных постов пасшихся в этой местности овец, рассматривали их печень, и если в первый раз она оказывалась синеватой и больной, то приносили в жертву других — для выяснения, страдает ли скот от болезни или от дурного пастбища. И где после повторных наблюдений они удостоверялись, что печень животных здорова и не страдает от воды и пастбища, там они строили укрепления. Если же они находили печень больной, то заключали отсюда, что и для людей будут вредоносны и вода и пища, происходящие из этой местности, и потому уходили оттуда и переселялись в другие области, ища прежде всего здоровых условий жизни».

О выборе древесины

«…Зимний же дуб, в котором все основные начала распределены равномерно, чрезвычайно пригоден для построек; однако же, будучи помещен в сырости, он, вбирая через поры внутрь себя жидкость, причем из него удаляются воздух и огонь, портится под действием силы влаги. Церр и бук, у которых одинаково смешаны влага, огонь и земное начало вместе с большим количеством воздуха, вбирая через воздушные поры внутрь влагу, скоро трухлявеют. Белый и черный тополь, равно как ива и липа, не обладая твердостью, происходящей от примеси земного начала, благодаря своей пористости очень белы и удобны для производства резных работ. Витекс  , от изобилия в нем огня и воздуха, умеренного количества влаги и лишь небольшой доли земного начала, будучи очень легкого состава, считается обладающим превосходной для изделий твердостью.

„Ольха вбирает в себя жидкость, никогда не гниет и поддерживает тяжесть кладки, сохраняя ее без повреждений“

…Ольха же, растущая по самым берегам рек и кажущаяся совершенно непригодным строительным лесом, обладает превосходными качествами. В самом деле, она состоит в наибольшей степени из воздуха и огня, в небольшой — из земного начала и в наименьшей — из влаги. Поэтому, будучи вбита частыми сваями под фундаментами зданий в болотистых местностях и вбирая в себя жидкость, которой немного в ее древесине, она никогда не гниет, поддерживает огромную тяжесть кладки и сохраняет ее без повреждений. Таким образом, не будучи в состоянии держаться над землей даже короткое время, она, погруженная во влагу, остается нетронутой на долгие годы».

Об устройстве общественных бань

«Самые же бани, как горячие, так и теплые, должны освещаться с зимнего заката, а если этому препятствуют условия места, то с полуденной стороны, так как мыться принято главным образом от полудня до вечера. Также надо последить, чтобы мужская и женская горячие бани были смежными и помещались в одной и той же части здания, потому что тогда можно сделать так, что и в котельной подпольная печь будет у них общей. Сверху подпольной печи помещают три медных котла — один для горячей, другой для теплой, третий для холодной воды — и ставят их так, чтобы, сколько горячей воды выходит из теплого котла в горячий, столько же ее натекало из холодного в теплый; а своды под ваннами будут нагреваться общей подпольной печью».

О правильном расположении храмов и изваяний

«…Стороны, куда должны быть обращены священные храмы бессмертных богов, устанавливаются так: если никакие обстоятельства не препятствуют и предоставляется свобода выбора, то храм вместе с изваянием, помещающимся в целле , должен быть обращен к вечерней стороне неба, чтобы взоры приходящих к алтарю для жертвоприношений или совершения богослужения обращены были к восточной части неба и к находящемуся в храме изваянию и, таким образом, дающие обеты созерцали храм и восток неба, а самые изваяния представлялись внимающими и взирающими на просящих и молящихся, почему и представляется необходимым, чтобы все алтари богов были обращены на восток.

„Храм должен быть обращен к вечерней стороне неба так, чтобы изваяния представлялись внимающими и взирающими на молящихся“

…Если же мешает природа местности, то установление этих направлений надо изменить так, чтобы из святилищ богов была видна как можно большая часть города. Равным образом если священные храмы будут строиться у рек, как, например, в Египте по обе стороны Нила, то они должны быть обращены к речным берегам. Точно так же, если обители богов будут на проезжих дорогах, они должны стоять так, чтобы проходящие могли поворачиваться к ним и преклоняться перед лицом их».

Об устройстве лестниц к храмам

«…Ступени на фасаде надо устанавливать так, чтобы число их всегда было нечетным; ибо раз на первую ступень всходят с правой ноги, то ею же надо ступать и на верхнюю ступень храма. Высоту же ступеней надо, полагаю, устанавливать так, чтобы они были не выше десяти и не ниже девяти дюймов, ибо так восхождение не будет затруднительно. Ширину же ступеней полагается делать не менее полутора и не более двух футов. Равным образом, если ступени будут идти кругом храма, их надо делать такого же размера».

О колоннах с человеческими пропорциями

«…Когда они [ионийцы] пожелали поставить в этом храме колонны, то, не имея для них правил соразмерности и размышляя, каким бы способом сделать их так, чтобы они были и пригодны для поддержания тяжести, и обладали правильным и красивым обличием, они измерили след мужской ступни по отношению к человеческому росту и, найдя, что ступня составляет шестую его долю, применили это соотношение к колонне — и, сообразно с толщиной основания ее ствола, вывели ее в высоту в шесть раз больше, включая сюда и капитель. Таким образом, дорийская колонна стала воспроизводить в зданиях пропорции, крепость и красоту мужского тела.

…Точно так же когда затем они задумали построить храм Диане, то, желая придать ему иной вид, они применили тоже ступню, но ступню утонченного женского тела и сначала сделали колонну толщиною в восьмую долю ее высоты, чтобы придать ей более стройный вид. Под основание ее они в качестве башмака подвели базу, на капители  поместили волюты , свисающие справа и слева наподобие завитых локонов, и, словно прической, украсили передние части их киматиями  и плодовыми гирляндами, а по всему стволу провели каннелюры , спускающиеся подобно складкам на платье замужних женщин. Таким образом, при изобретении двух различных видов колонн они подражали в одном из них неукрашенной и голой мужской красоте, а в другом — утонченности женщин, их украшениям и соразмерности.

„Ионийцы украсили передние части их киматиями и плодовыми гирляндами, а по всему стволу провели каннелюры, спускающиеся подобно складкам на платье замужних женщин“

<…>

…Третий же ордер, называющийся коринфским, подражает девичьей стройности, так как девушки, обладающие вследствие нежного возраста большею стройностью сложения членов тела, производят в своих нарядах более изящное впечатление».

О строительстве и планировке индивидуального жилого дома

«…Теперь мы объясним, как следует располагать разного рода помещения и в смысле их назначения, и по отношению к странам света. Зимние столовые должны выходить на зимний закат, потому что в них приходится пользоваться вечерним светом, а кроме того, заходящее солнце, направляя прямо в них свой блеск при ослабевшем зное вечернею порою, мягко нагревает эту сторону. Спальни и библиотеки должны выходить на восток, потому что назначение их требует утреннего света, а также для того, чтобы в них не портились книги. Ибо в библиотеках, выходящих на юг и на запад, в книгах заводятся черви и сырость, так как их порождают и питают доносящиеся сюда сырые ветры и, наполняя свитки сырым дуновением, покрывают их плесенью.

„В библиотеках, выходящих на юг и на запад, в книгах заводятся черви и сырость, так как их порождают и питают доносящиеся сюда сырые ветры“

…Весенние и осенние столовые — на восток, потому что, когда они обращены окнами на эту сторону, солнце, проходя по своему пути к западу, нагревает их умеренно к тому времени, когда ими принято пользоваться. Летние столовые — на север, так как эта сторона, когда во время солнцестояния остальные из-за зноя делаются жаркими, благодаря тому что она не обращена к солнечному пути, всегда бывает прохладна и при пользовании ею способствует и здоровью, и удовольствию. Это же относится к картинным галереям и вышивальням, а равно и к мастерским живописцев, для того чтобы при работе, благодаря постоянству освещения, краски их не меняли своих оттенков.

<…>

…И необходимо озаботиться, чтобы все постройки были светлыми, но в усадебных это, очевидно, легче достижимо благодаря тому, что тут не может помешать никакая соседская стена; в городе же этому препятствуют и создают темноту или вышина общих стен, или теснота места. Поэтому тут надо производить такое испытание: с той стороны, откуда должен падать свет, с верху могущей загораживать его стены следует протянуть шнур к тому месту, куда надо пропускать свет; и если, смотря вверх по этому шнуру, можно будет видеть значительный кусок открытого неба, то свет будет доходить сюда беспрепятственно».

О местах для многолюдных увеселений

«Размеры форума должны быть согласованы с количеством жителей, чтобы он не был слишком тесен или не казался пустым из-за недостатка народа. Ширина же его определяется так: длину его надо разделить на три части и две из этих частей взять на ширину. Так он получится продолговатым и удобно расположенным для зрелищ.

<…>

…Входы надо делать многочисленные и просторные и не соединять верхние с нижними, но проводить их всюду сквозными и прямыми, без поворотов, чтобы по окончании представлений не происходило давки и народ со всех мест мог расходиться по отдельным выходам беспрепятственно».

О звуке, достигающем каждого

«…Круговые проходы, очевидно, следует делать соответственно с высотой театра и так, чтобы высота их была не больше ширины этих проходов. Ибо, если они будут выше, они будут своей верхней частью отражать и отбрасывать голос и не дадут окончаниям слов с полной отчетливостью доходить до ушей тех, которые сидят на местах, находящихся над круговыми проходами. Короче говоря, надо рассчитывать так, чтобы линия, проведенная от самого нижнего до самого верхнего сиденья, касалась всех вершин и углов ступеней, — тогда голос не встретит препятствий.

<…>

Голос же есть текучая струя воздуха, которая, соприкасаясь со слухом, ощущается им. Голос двигается по бесконечно расширяющимся окружностям, подобно тем бесчисленным кругам волн, какие возникают на спокойной воде, если бросить в нее камень, и которые распространяются, расходясь из центра, как только могут шире, если их не прерывает теснота места или какое-нибудь препятствие, мешающее завершиться очертаниям этих волн. Если же они прерываются препятствиями, то первые из них, отливая назад, расстраивают очертания последующих. Таким же образом и голос совершает круговые движения; но на воде круги двигаются по поверхности лишь в ширину, а голос распространяется не только вширь, но постепенно восходит и ввысь. Поэтому то, что происходит с очертаниями волн на воде, относится и к голосу: если никакое препятствие не прерывает первую волну, она не расстраивает ни вторую, ни последующие, но все они без всякого отражения доходят до ушей и самых нижних и самых верхних зрителей».

О том, как наверняка найти воду

«Воду легче добывать, если имеются открыто текущие источники. Если же они не вытекают наружу, надо отыскивать под землей родники и соединять их вместе. Их следует изыскивать таким образом: надо перед восходом солнца растянуться на земле ничком в том месте, где производятся розыски, и, оперев подбородок на землю, оглядеть окрестности. Действительно, в таком положении, раз подбородок будет неподвижным, взгляд не подымется выше, чем следует, но обозрит местность на ровной, точно ограниченной высоте. Тогда в тех местах, где появятся волнистые испарения, поднимающиеся в воздух, там и надо рыть. Ибо в сухом месте этого явления не может происходить.

„Надо перед восходом солнца растянуться на земле ничком в том месте, где производятся розыски воды, и, оперев подбородок на землю, оглядеть окрестности“

<…>

Если в этих местах окажутся описанные признаки, то должны быть произведены следующие испытания. На глубине пяти футов копают яму не менее трех футов в длину и ширину и кладут в нее перед заходом солнца медный или свинцовый ковш или же таз. То из них, что будет под рукою, надо смазать изнутри маслом и положить вверх дном, а отверстие ямы закрыть тростником и ветками и засыпать сверху землей. На другой день яму следует открыть, и если в сосуде окажутся капельки и он запотеет, значит, в этом месте имеется вода».

О контрафактной краске

«…Киноварь подделывают, примешивая в нее известь. Поэтому, если желательно убедиться в том, что она не поддельна, надо поступать так: взять железный лист, положить на него киноварь и держать на огне, пока лист не накалится. Когда цвет киновари от накала изменится и она почернеет, надо лист снять с огня; и если по охлаждении цвет киновари восстановится, это докажет, что в ней нет подделки, если же она останется черного цвета, то это укажет, что она подделана». 



https://arzamas.academy/materials/337

завтрак аристократа

Лариса Миллер из сборника "Накануне не знаю чего" - 4

Книга вторая
А мир творится и творится...
2006 (продолжение)





«Птичье горлышко неутомимое…»



Птичье горлышко неутомимое.
Начинается время любимое.
Растянуть бы его, растянуть,
В шелковистой траве утонуть,
В сарафане со спущенным плечиком
Прикорнув меж жуком и кузнечиком.



«Все эти бабочки отважные…»



Все эти бабочки отважные,
И лепестки, и листья влажные,
Земли преображая лик,
Живут, рискуя каждый миг.
Они живут, летают, дышат,
Как будто небо – это крыша,
И каждый, кто под ней рождён,
От всех напастей ограждён.



«Не о любви они поют…»



Не о любви они поют, не о любви.
Поют о скучном и житейском соловьи.
У них по горлышко забот и срочных дел,
И лишь о них певец пернатый нынче пел.
Он пел и пел, а я стояла, сжав виски
И замирая от восторга и тоски.



«Здесь расстаются навсегда…»



Здесь расстаются навсегда.
Отсюда навсегда уходят
И даже тень свою уводят.
Темна стигийская вода.
А речка здешняя блестит,
И здешний день до ночи светел.
...И чей уход Господь наметил?
О ком душа Его грустит?



«Всё ненадёжно так и шатко…»



Всё ненадёжно так и шатко,
Но погляди: цветёт звездчатка —
Наивных десять лепестков.
Бездонна высь и чёрен ров.
На Божий мир бесстрашно глядя,
Она цветёт цветенья ради,
Доверившись лугам, лесам,
Головку тянет к небесам.



«Уже и не больно…»



Уже и не больно. Легко и светло.
Что цвесть собиралось, уже расцвело,
Что в туче копилось, уже пролилось,
Что сбыться хотело, как будто сбылось.
И с лёгкой душою живу и дышу,
И день этот долгий прожить не спешу.



«Я проснулась рано, в пять…»



Я проснулась рано, в пять.
Поглядела – дождь опять.
Дождик серенький, негромкий.
Нахожусь на самой кромке
Яви призрачной пока.
Под щекой моя рука.
По окошку дождь стекает.
Это время истекает.
Затуманилось стекло.
Это время истекло.



«А день меня не узнаёт…»



А день меня не узнаёт.
Звенит, меня в упор не видя.
Но я, ей-богу, не в обиде.
Спасибо, что дышать даёт.
Я есть, и вроде нет меня.
Церквушки золотится купол.
С него скользнув, меня нащупал
Горячий луч средь бела дня.



«И вчера я здесь была…»

И вчера я здесь была,
И тропа меня вела,
Тень моя перемещалась.
Я ходила и прощалась
С мигом сладостным, земным,
Ускользающим, как дым.
От забвенья защищала,
Долго помнить обещала.



«Я простыми, простыми словами…»



Я простыми, простыми словами
Целый день говорю с деревами.
С деревами, цветами, травой.
Чтобы вышла беседа живой,
Отвечайте, шуршите, скрипите,
Не теряйте, пожалуйста, нити,
Убедите в течение дня,
Что не можете жить без меня.



«День умирал, благословляя…»



День умирал, благословляя
Нас дальше жить и умоляя
Не забывать, чем был для нас
День долгий, прежде чем погас.
День умирал за лесом, полем,
За старой крышей, крытой толем,
Держась за мир лучом одним,
Прося светло проститься с ним.



«Я покоя хочу…»



Я покоя хочу. Мне покой обещали.
Мне поэт говорил – есть на свете покой.
Нас так долго мурыжили, столько стращали,
И зачем новый день мне – безумный такой?
Он несёт лишь раздрай. Лишь раздрай и тревогу:
Тот на воздух взлетел, этот сгинул в огне.
«Как живёшь?» – говорят. Говорю: «Понемногу.
Жду покоя и воли, обещанных мне».



«Сырой пейзаж…»



Сырой пейзаж. Сырые краски,
И солнца осторожны ласки,
И свод небесный не просох,
И ни этапов, ни эпох,
А лишь преддверье и кануны.
И тень робка, и краски юны,
И мастер, что картиной жил,
Ещё кистей не отложил.



«Ни налево не ходи…»



Ни налево не ходи,
Ни направо и ни прямо.
Крен опасный, морок, яма,
Смертный ужас впереди.
И судьба готовит плеть,
Чтоб стегать кого придётся.
И одно лишь остаётся —
Приподняться и взлететь.



«Ах, земля, кольцо-колечко…»



Ах, земля, кольцо-колечко,
Не калечь ты человечка,
Пожалей, побереги,
У него кругом враги:
Наводнения, торнадо,
Хвори разные. Не надо
Гнать беднягу здесь и там.
Он себя погубит сам.



«Мир наивен, как стишок…»



Мир наивен, как стишок
Про жука и лопушок,
Как «Весёлые картинки»,
Как мальчишечьи ботинки,
Как рассказы в букваре,
Как качели во дворе.
Но едва шутить с ним станешь,
Так ударит, что не встанешь.



«Как это всё перевести…»



Как это всё перевести
С молчанья на язык привычный?
Как луг цветочный, земляничный
Заставить в слове расцвести?
Как море шелковистых трав
Обычным словом обозначить?
И как заставить даль маячить,
Строку внезапно оборвав?



«Так осенью пахнет…»



Так осенью пахнет, и тучи так низко,
И даль так туманна, и слёзы так близко.
Кого мне окликнуть? Куда мне податься?
О чём говорить, чтобы не разрыдаться?



«Кусочек синевы в окне…»



Кусочек синевы в окне.
Кусочек вечности во мне.
В моём саду кусочек рая.
И всё это живёт, играя,
Переливаясь и светясь,
Друг с другом не теряя связь.



http://flibusta.is/b/226864/read
завтрак аристократа

И.В.Сидорчук, С.Б.Ульянова Пагубные страсти населения Петрограда–Ленинграда в 1920-е годы. - 21

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2387453.html и далее в архиве





«Накинув плащ и с финкой под полою…»



В 1924 г. в «Листке рабкора» «Ленинградской правды» было опубликовано стихотворение «Хулиган» с интересным подзаголовком — «Пережиток старины»:


Хулиган — это общества брак и позор,
Это язва, чума, как насмешка завода,
Скандалист, дебошир, хорошо, что не вор,
Порожденье сивухи, — отравы народа.
Это — мелкий босяк, редко-редко не пьян,
Без вины виноват хулиган[414].


Автор поступил слишком опрометчиво, поторопившись отправить хулиганство на свалку истории. Уличное хулиганство в городах Советского Союза в 1920-е гг. принимало массовые масштабы. Ленинград не был исключением. Улицы и целые районы по вечерам становились местом полного господства хулиганов, с которым не могли справиться ни милиция, ни организованные сознательные граждане. Вся страна слышала про «лиговскую шпану», жестокие подростковые хулиганские группы. Всем известное слово «гопник» тоже связано с Лиговским проспектом. До революции в здании, где сейчас находится гостиница «Октябрьская» (Лиговский пр., 10), находилось Городское общество призрения (ГОП) с приютом для неблагополучных беспризорников. После 1927 г. его переименовали в Городское общежитие пролетариата (тоже ГОП), но его контингент не торопился вставать на путь исправления. Там появилось настоящее гнездо хулиганства. Вот что о нем, в частности, сообщала пресса: «Проживающие в доме хулиганы Ж. Кузьмичев, В. Кузьмичев, Л. Соловьев (у всех имеются судимости) с группой таких же сорванцов ежедневно по вечерам располагаются у парадной лестницы и начинают изощряться в хулиганских выходках по отношению к жильцам дома и прохожим. Избиение жильцов и прохожих вошло в обычай хулиганов. Члены жакта, опасаясь расправы, не заявляют в милицию о бесчинствах хулиганов. Нередки в этом районе ограбления подвыпивших прохожих»[415].

Уже в 1920-е гг. термин «гопник» активно использовался ленинградцами по отношению к полукриминальным маргинальным личностям. Например, так называли жителей исправительно-трудовых домов, где содержались заключенные, для которых не предусматривался режим строгой изоляции. Это было результатом внедрения прогрессивной системы отбывания наказания, и при хорошем поведении они могли переводиться на полусвободный режим [416].

Ленинградские газеты, милицейские сводки, городской фольклор были наполнены информацией о хулиганах и их выходках. Главное периодическое издание города, «Ленинградская правда», могло печатать такие крупные заголовки: «„Развеселая“ шпана снова хозяйничает на улицах. Опять сезонная „весенняя“ вспышка хулиганства. Драки и безобразия опять стали ежевечерним обычаем в наших районах»[417]. А вот отрывок из опубликованной в ней же статьи «С финкой под полою»:


«Накинув плащ и с финкой под полою,
Я к пустырям ночной порой спешу.
И разбужу я дракой удалою
Спокойный сон мильтона [418] на посту.


<…> Эта песня каждый вечер оглашает Заротную улицу (13-я Красноармейская ул. — Авт.) М.-Н. (Московско-Нарвского. — Авт.) района. „Семенцы“ (местная шпана) гуляют. И ни один рабочий „Кр. Треугольника“, „Гознака“ и „Сов. Звезды“ не может спокойно пройти по тротуару. Карета скорой помощи часто увозит оттуда рабочих с раздробленными черепами.

„Вожди“ Заротной улицы „Ося Освальд“ и „Файдя Косой“ травят скипидаром собак и кошек, из бертолетовой соли приготовляют взрывающиеся патроны, обжигающие глаза прохожим.

Недавно двое смельчаков извлекли из рук пьяных „семенцев“ девушку, потерявшую сознание. Хулиган из дома № 13 Витька Чума несколько дней тому назад кидался на прохожих с топором»[419].

Из рабочей окраины переместимся к центру. Тут тоже все было неспокойно. Район Петроградки горожане даже называли «хулиганской заставой»:

«От Сытного рынка не пройти по Матвеевской улице (ныне — ул. Ленина. — Авт.) к пр. К. Либкнехта (ныне — Большой пр. П. С. — Авт.).

Около многочисленных пивных и водочных магазинов толпится на панели хулиганствующий элемент. Пьяные хулиганы устраивают дебоши, задевают прохожих.

В прошлом году Адм. отдел выставлял у рынка конномилицейские разъезды. Хулиганы немного присмирели.

Теперь конные милиционеры почему-то больше не ездят, и улица находится во власти бесчинствующих безобразников»[420].

А вот центр Васильевского острова: «Наиболее оживленный пункт Васильевского острова — 6 и 7-я линии от просп. Пролетарской Победы до Среднего — целый день забит группами хулиганов, открыто распивающих тут же на панели водку. Слышится площадная брань, заводятся скандалы и драки, задеваются прохожие. Все это происходит напротив 15 отделения милиции. Милиция, видимо, считает такое безобразие естественным явлением» [421].

Случались в городе и традиционные массовые бои стенка на стенку. Например, в начале 1923 г. помощник начальника 12-го отделения Петроградской губернской милиции сообщал такую информацию о развлечениях жителей современного Кировского района:

«28 января 1923 года в 5 часов вечера жители местечка Воланка (так в тексте. — Авт.) и Ново-Проложенной ул. организовали бой стенка на стенку, к которому присоединились жители Нарвских ворот и Богомоловской ул. „В бою принимали участие не менее 800 чел. Стоящий на посту милиционер вышеуказанного отделения т. Ланберг пытался разогнать этот кулачный бой, но его попытки к разгону последнего не увенчались успехом, и он был вынужден сообщить по телефону Дежурному Участковому Надзирателю т. Голубеву, который взял с собой наряд милиционеров в числе 3-х чел. и поспешил направиться к месту происходящего кулачного боя, дабы ликвидировать последний. На неоднократные просьбы Квартального Надзирателя о прекращении кулачного боя гр-не не хотели подчиниться, и, видя разъяренную толпу людей, стремящихся продолжать последний, квартальный надзиратель т. Голубев был вынужден произвести 2 выстрела вверх, и лишь только после этого участники кулачного боя начали расходиться.

Описав вышеизложенное, прошу Вашего соответствующего распоряжения в дальнейшем высылать конный отряд Милиции, чтобы последние не повторялись“»[422].

А вот еще один район с дурной славой — улица Шкапина, расположенная рядом с Балтийским вокзалом: «На ул. Шкапина группа хулиганов в течение 4 месяцев не давала проходу по панелям. Для изощрения в безобразиях и издевательствах над прохожими хулиганы избрали панель у д. 24.

Хулиганы затевали драки, сбивая с ног прохожих, женщинам подставляли ножки, молодых работниц сопровождали отборной руганью.

Безобразники избили рабочего Л. Сафронова за то, что он не пускал их в „красный уголок“ жакта д. 24.

Угрозыск ликвидировал шайку. Задержано 8 хулиганов во главе с руководителем банды Станиславом Либером, 17 лет. Глава шайки имеет судимости за грабеж, кражу и хулиганство. Остальные также с судимостью» [423].

«В 1924–1925 гг. в районе Смольного в течение нескольких месяцев бесчинствовала целая шайка хулиганов в 23 человека с атаманом „Берлином“ и есаулом „Хлапом“ во главе. Организованная банда, которая долго терроризировала целый район, систематически срывая в течение нескольких месяцев культурно-просветительную работу клубов. Рабочие перестали ходить в них из-за боязни быть избитыми. В районе беспрерывно шли драки, поножовщина, избиение прохожих. В большинстве своем это была молодежь от 18 до 20 лет и в большинстве с тюремным стажем. Для их усмирения понадобилась помощь ближайшей красноармейской кавалерийской части: одной милиции было не справиться»[424].

Профессор психиатрии Л.Г. Оршанский видел причину развития хулиганства в той неблагоприятной атмосфере, которой пропитано пространство города: «Побывайте утром на рынке, потом в каком-нибудь общежитии, позже в каком-нибудь месте летнего купанья, к вечеру пройдитесь мимо, — только мимо, — пивной и постойте в заключение у входа в народный дом или на панели у кино. Здесь можно увидеть „лабораторию“ хулиганства. Здесь можно увидеть, где и как начинается хулиганство, мелкое, случайное, больше бесстыдное и глупое, чем опасное, — и как оно затем ползет, заражая детей и подростков, неустойчивых и слишком рано предоставленных себе» [425]. Путь к хулиганству оказывался естественным для обитателей улиц. Появлялись сборища хулиганствующих подростков («шпантресты»)[426], которые со временем превращались в настоящие банды.

Хулиганством в милицейских сводках характеризовалось поведение пьяных допризывников, которые на пр. Володарского (Литейном) «хватали у торговок папиросы и яблоки», а при попытке их задержать один из них побил дворника[427]. Традиционным развлечением было битье уличных фонарей[428]. Хулиганы кололи прохожих булавками в кинотеатрах[429]. Среди хулиганов были и откровенные сумасшедшие. Например, один мужчина выкидывал мусор на церковный двор[430].

Рабочие активно нарушали общественный порядок после получки. Например, 1 февраля 1928 г. в пивнушку «зашли Максимов Гриша и Краснов Сеня. По-приятельски выпили, а потом разодрались. Хотел Гриша Сене в глаз заехать, но по ошибке в рот попал, палец там остался, на минутку задержался, и пошел парень по больничному гулять…»[431].

Местом кровавых побоищ между хулиганскими бандами могло стать даже кладбище, и не темной ночью, а посреди белого дня. В Духов день, отмечающийся в 51-й день после Пасхи, на Охтинском Георгиевском кладбище схлестнулись две группы пьяных хулиганов: «Хулиганы, задев гуляющих, начали сводить счеты при помощи палок, бутылок и ножей. Рабочий Соколов, пытавшийся унять дерущихся, получил смертельное ранение в бок. Соколов умер. Вызванный усиленный наряд милиции встретил сопротивление банды». Опубликовавшая эту новость газета завода «Красная заря» при этом с сожалением отмечала, что «в число перепившейся сволочи попал рабочий 10-й слесарной мастерской Митрофан Ласшков, раб. № 1431, также дравшийся и сопротивлявшийся милиции»[432].

Распространенным хулиганство было и среди воспитанников детских домов, например, 24 сентября 1927 г. в 67-м детском доме, «где помещаются переростки, воспитанники, вооружившись камнями и палками, стали избивать дежурных воспитателей и бить стекла»[433].

Центрами хулиганства становились и места, которые предназначались для культурного досуга. Так, городские сады и парки при определенных обстоятельствах превращались в места, наполненные криминалом, опасные для обывателя.

В милицейскую сводку происшествий по городу за 7–8 июня 1925 г. попала информация о двух попытках изнасилования, происшедших в Екатерингофском саду около часа ночи. Двум женщинам удалось убежать, но одна стала жертвой группового изнасилования, причем одному из задержанных преступников было всего 14 лет. В ту же ночь в Василеостровском саду произошел инцидент со стрельбой: «Во время гулянья кем-то из гуляющих был произведен выстрел. Прибывшим постовым милиционером был задержан один неизвестный гр<ажда>нин. При попытке милиционера отправить задержанного в Отделение со стороны собравшейся толпы было оказано сопротивление, но прибывшим на место учнадзирателем, а также членами комиссии по борьбе с хулиганством, после произведенных в воздух нескольких выстрелов, порядок был восстановлен»[434].

Не только ночью, но и днем гуляющие в саду могли стать жертвой хулиганов: «Вся культработа клубов двух ленинградских гигантов „Путиловца“ и „Треугольника“ перенесена на воздух в сад 1 Мая. Несмотря на сравнительно порядочный срок открытия (15 мая), работа идет далеко не шибко.

Ходит в сад в будние дни исключительно молодежь.

А работает около 30 тысяч рабочих, не говоря о других фабриках и заводах.

Главная из причин — это хулиганство.

Примеров — сколько угодно. На днях почти всех отдыхавших в саду оплевали. После этого рабочий вряд ли пойдет второй раз в сад. Кроме того, пьяные хулиганы (хотя есть особое постановление пьяных в сад не пускать) пристают к рабочим.

Драки — частое явление. Надо принять меры к искоренению хулиганства»[435].

В 1920-е гг. у властей не доходили руки до садов и парков. Некогда блестящий Екатерингофский парк (на Нарвской стороне, в 1930-е гг. после реконструкции получил название «Парк имени 1 Мая», впоследствии — Парк культуры и отдыха имени 30-летия ВЛКСМ), в XIX в. не уступавший по популярности Летнему саду, после Гражданской войны представлял собой жалкое зрелище.

Хотя советская власть и пыталась создать на базе зеленых участков новый, чистый, свободный от старых мещанских традиций вид досуга (напомним, что, помимо места для прогулок, сады и парки были территорией, на которой проводились торжественные шествия, мероприятия, заседания, митинги, наконец, именно в садах и парках города жители могли летом посидеть в ресторанах, сходить в летний театр или кинотеатр, поиграть в различные игры и даже прокатиться на аттракционах), пролетариат продолжал воспринимать сады и парки как место своеобразного бегства от рутины работы и надсмотра начальства и семьи и поэтому зачастую использовал сень деревьев для проявления девиантного поведения. Отсюда и огромное количество заметок, публикаций о хулиганстве, пьянстве, разбое на территории садов и парков[436].

Даже официальные фабричные места культурного досуга, вопреки замыслам советских руководителей, в 1920-е — начале 1930-х гг. зачастую становились площадками для проявления девиантного поведения. В рабочих клубах процветало хулиганство, кооперативные столовые превращались в пивные, в «красных» уголках играли в карты и т. п.

Газета «Ленинградская правда» писала 6 января 1926 г. о кинотеатре «Красного путиловца»: «Не пройдет ни одного концерта, киносеанса, ни одной лекции, чтобы местная шпана не напомнила о себе: то шапку собьют с кого-нибудь, то растащат товар с буфета, то ни за что ни про что осмеют, освищут артистов». В том же номере газеты опубликована заметка «Прочь пьянку из рабочих столовых!»: «В некоторых столовых возрождается старый угарный быт, свойственный прежним трактирам. Часть посетителей напивается, скандалит, бьет посуду и отпугивает этим от столовых не только работниц-одиночек, но и семейных рабочих». На следующий день рабкор с фабрики «Скороход» сообщал: «Взял собственную жену и пошел (в клуб. — Авт.). Не доходя до дверей, остановились — не пройти: молодежь (одного пола) столпилась и митингует. Речи ораторов — сплошь из так называемых матерных слов. <…> Около самых дверей — драка. Шесть необыкновенно дюжих парней самосильно лупят друг друга кулаками» [437].

В клубе завода «Электросила» 9 июня 1928 г. состоялся торжественный выпуск 49 человек, окончивших фабзавуч. Когда торжественное заседание окончилось, последовала увеселительная часть: «В зале начались танцы. Пробовали организовать игры, но расхулиганившиеся выпускники мешали. Зато буфет торговал хорошо. Покупали лимонад для разведения заранее запасенной русской горькой. К 12 часам ночи начались драки, скандалы, шум, свистки. Часть хулиганов заперлась в клубе, часть устроила свалку на улице. Прибежала милиция. Водворила порядок. Вечер был сорван»[438]. При этом автор заметки о случившемся обвинял в таком итоге не столько самих участников, сколько бюро коллектива ВЛКСМ — руководителя фабзавуча, которое не проследило за порядком.




Электросила. 1928. № 16(59). 24 ноября. С. 5


Посетитель IV партконференции ленинградского завода «Красный треугольник», состоявшейся зимой 1929 г., выслушал дискуссии по «вопросу культурничества», которому заводское управление якобы уделяло пристальное внимание. После заседания решил пойти на вечер, организованный этажом выше 26-м цехпрофбюро и 26-й ячейкой ВЛКСМ. Программа вечера, в частности, обещала приз за лучшее исполнение танцев: «Мужчинам шары, а дамам… конфетти, серпантин». На деле он увидел следующее: «…внизу отмечались уже первые „итоги“: пикет переполнен — кому-то влепили в рыло, у кого-то „кумпол“ загудел от прикосновения „нежной ручки“, кто-то считает недостающие зубы, выбитые в пылу яростного столкновения. А наверху… потные пары отчекрыживают какой-то танец, стараясь под всякими видами и соусами всунуть несколько „па“ фокстрота и чарльстона»[439].

Подшефы Ленинградского государственного телефонного завода «Красная заря» однажды были приглашены в заводской клуб на художественную постановку «Культурное обозрение», во время которой «в клуб пришла компания и начала дебоширить — ломали мебель, избивали всех подвернувшихся под руку» [440]. Подобные случаи могли доходить до суда. Так, по итогам процесса по делу хулиганов, тоже рабочих «Красной зари», которые устроили скандал в клубе, избили представителя администрации клуба и поломали стол и стул, двое главных подозреваемых были приговорены к 10 месяцам принудительных работ у себя на заводе, а остальные трое оправданы[441].

В июле 1927 г. в прессе была развернута кампания по борьбе с хулиганством в медицинских учреждениях. Н.И. Ижевский, главный судебно-медицинский эксперт Ленинграда в 1920-е гг., описывал проблему следующим образом: «Большая часть дел об оскорблении медперсонала вызвана хулиганскими выступлениями бездельников, желающих путем всяческих ухищрений получить право на освобождение от работы. Такой бюллетенщик не останавливается обычно ни перед чем, чтобы добиться временного освобождения от работы. Как только он наталкивается на законное сопротивление медперсонала, не желающего потворствовать лодырям, этот бездельник начинает всячески настаивать на своем требовании и затевает скандал. В нашей практике были случаи, когда бюллетенщики умышленно причиняли себе увечья и повреждения. Нами установлен случай, когда такой бездельник впрыскивал под кожу себе и знакомым мокроту, вызывавшую болезнетворные явления.

Часть скандалистов принадлежит к другой категории, требующей к себе осторожного и вдумчивого отношения; вопрос, который нужно ставить отдельно и очень серьезно. Это — так наз. истериотравматики. Вследствие болезненного состояния организма, вызванного обычно травматическими повреждениями, они, отличаясь болезненной нервностью, быстро возбуждаются и невольно резко реагируют на всякое замечание, сделанное им медперсоналом»[442].

Повседневность мужской кожно-венерической больницы им. С. Нахимсона (ул. Б. Подьяческая, 30) описывалась так:

«— Сделайте вливание! — требует больной у врача.

Этот больной слаб. Болезнь протекает тяжело. Вливать сальварсан — опасно. Врач объясняет больному вред, который может принести ему вливание. Это не действует… Больной настаивает на вливании. Иногда дело обходится миром. Но бывает и наоборот. На днях, во время ответственной операции, больной с шумом ворвался в операционный зал и потребовал у врача вливание. Если бы требование этого больного удовлетворить, он мог бы уйти к праотцам.

Часто повторяющиеся случаи: больные раздетыми высовываются из окон. Сестра просит их надеть халат, чтобы не простудиться. Больные подымают скандал:

— Тюрьма здесь, что ли? Что за порядки!

Очень часто такие ответы подкрепляются сквернословием.

Иногда дело доходит до оскорбления действием. На днях в больницу явилось 13 больных — 8 из них с осложненной болезнью. В больнице в этот день было только одно свободное место. Один из легко больных стал требовать, чтобы на это место взяли именно его. Дежурный врач пытался доказать его неправоту. В ответ больной схватил огромную чернильницу и намеревался бросить ее в врача. Только усилиями больных удалось предотвратить удар.

Случаи хулиганства в больнице им. Нахимсона нередки. Оскорбление врачей, сестер, санитаров — явление повседневное.

На днях был возмутительный случай хулиганства. После обеда один из больных высунулся из окна и стал бросать в гуляющих по двору больных хлебом. Когда больные поднимали головы, чтобы узнать, кто в них бросает, — хулиган плевал им в лицо. Плевавший — сифилитик.

Хулиганов выписывают из больницы, но это не укрощает их»[443].

Публиковались данные об особо провинившихся больных. Некто А.А. Иванов устроил дебош в больнице 25 Октября (бывшая Александровская больница, наб. Фонтанки, 132), осыпав заместителя главного врача «потоком такой отборной ругани, что должны были уйти присутствовавшие при скандале сестры». Причина заключалась в нежелании подчиниться распоряжению дежурного врача, не разрешившего прогулок в саду в дождливую погоду.

В той же больнице пациентка Анна Кириллова ударила поленом в ванной комнате дежурную сестру за замечание о непритворенной двери. А Е.Г. Федотенок ударила сиделку за то, что ей не позволили умыться в ванне. Хулиганское поведение использовалось и для того, чтобы не стоять в очереди. Служащий Европейской гостиницы Рогульский, не попавший в очередь к зубному врачу, с криками, переполошившими всю амбулаторию: „Режьте меня, без помощи не уйду!“, валялся по полу в приемной. Ему вынуждены были оказать помощь вне очереди. По выходе от врача Рогульский похвалялся своей находчивостью»[444].

Неспокойно могло быть и в гинекологическом отделении больницы в память 25 Октября. Там произошел вопиющий случай: в больницу поместили серьезно больную гражданку Серебряную. Ее появление в палате вызвало бурное негодование двух больных — Прасковьи Ивановой, студентки педагогического рабфака, и Лидии Бохон-Копейкиной только потому, что вновь положенная — еврейка. Иванова и Бохон стали над ней издеваться и пугать [445].

Самым распространенным «больничным» хулиганством было распитие больными спиртного. «Сад при больнице в память Жертв революции (Мариинская больница на Литейном пр.) являлся для пациентов прекрасным местом для культурного отдыха на свежем воздухе. В один из августовских дней при уборке сада в кустах нашли 40 бутылок из-под водки, набросанных больными, а накануне застали в саду за распитием водки больных легочного отделения — Церсина, Архипова и пришедшего навестить их гр. Баранова»[446].

Таким образом, хулиганство не было сосредоточено в отдельных локусах городского пространства, но существовало везде, досаждая обывателям и днем и ночью.












http://flibusta.is/b/604170/read#t35
завтрак аристократа

: Валерия Слискова Собачье сердце Сергея Воронова 1 декабря 2020 г.

Прообразом булгаковского профессора Преображенского был хирург из Воронежа, снискавший в 1920-х годах всемирную славу на ниве омоложения



В 1925 году Михаил Булгаков создал фантастическую повесть о профессоре Преображенском, который практиковал трансплантацию половых желез обезьяны для омоложения своих богатых пациентов, а однажды решился на эксперимент мирового масштаба - пересадил собаке мужские яичники с придатками и семенными канатиками, а заодно и гипофиз...


Обложка французской газеты Le Petit Journal. Хирург Воронов и его ассистент оперируют собаку. Фото: Getti Images
Обложка французской газеты Le Petit Journal. Хирург Воронов и его ассистент оперируют собаку. Фото: Getti Images



Новатор из Воронежа

Современному читателю завязка сюжета может показаться чистой выдумкой, но в 1920-е гг. оригинальный метод омоложения организма путем пересадки половых желез был у всех на слуху. Равно как и имя его создателя, ставшего прообразом булгаковского профессора, - французского хирурга российского происхождения Сергея Александровича (Самуила Абрамовича) Воронова (1866-1951).

Серж Воронов.



В 1884 г. восемнадцатилетний Сергей отправился из Воронежа изучать медицину в Париж, в Сорбонну, где заинтересовался эндокринологией и трансплантологией. Учился у хирурга и евгениста Алексиса Карреля, с 1889 г. работал под руководством физиолога Шарля Броун-Секара, выдвинувшего гипотезу о положительном влиянии экстрактов половых желез на организм1. Оттуда отправился врачом в Египет, где проработал до 1910 г.

В Каире врач наблюдал за евнухами. Отсутствие у них бороды, маленький череп, тучность, высокий диапазон голоса, дряблость мускулатуры, вялость мысли, плохая память, отсутствие энергии натолкнули Воронова на мысль о том, что отсутствие семенных желез деструктивно воздействует на работу эндокринных органов и на состояние организма в целом. Похожие симптомы наблюдались и у "здоровых мужчин" более старшего возраста, что говорило о постепенном ухудшении работы органов внутренней секреции, вызывающем старение.


И Серж Воронов решил воздействовать на органы внутренней секреции - путем пересадки донорских органов. "Новая" железа, по мысли доктора, должна была восстановить нормальную жизнедеятельность организма и замедлить процесс старения.


Серж Воронов (справа) в своей лаборатории. Фото: Getti Images



Успешные эксперименты

Вот только как "заставить жить постороннюю железу в организме, которому она была привита искусственным путем"2? К экспериментальным исследованиям, призванным разрешить этот вопрос, Воронов приступил в 1913 г. на физиологической станции Коллеж-де-Франс. Вначале отрабатывал технику пересадки, изучал реакцию организма на "посторонний орган". Прежде чем прививать семенные железы, проводил опыты с "менее сложными органами" - например, с щитовидной железой. Так в 1914 г. он вылечил 14-летнего подростка, у которого "в результате перенесенной кори" "наблюдались признаки слабоумия"3. После пересадки в шейный отдел правой доли щитовидной железы бабуина пациент стал более живым и подвижным, лицо приобрело здоровый цвет, умственная деятельность вернулась к норме4...

Этот метод доктора Воронова признали "спасением для большого количества взрослых и особенно детей", обреченных на вегетативную жизнь. В 1915 г. Воронов оперировал 20-летнего юношу, "внешне похожего на десятилетнего ребенка", "безжизненного и апатичного, способного произнести лишь несколько членораздельных слов"5. В качестве донорской железы хирург взял железу матери пациента. Операция прошла довольно легко, и уже к концу года юноша начал расти, пропала апатичность, "пробудился разум", а речь стала четкой6. Стало ясно, что привитая железа вполне может быть принята организмом реципиента.

В Первую мировую войну Воронов пересаживал раненым костную ткань, причем по возможности собственную костную ткань оперируемого: в этом случае она быстрее приживалась. Наконец ученый приступил к экспериментам на семенных железах: старой особи козла или барана пересаживал ткани молодой. Результат - к старым ослабшим животным возвращался аппетит, они вновь приобретали быстроту движений и покрывались более густой шерстью7.

Кадр из фильма "Собачье сердце".



Очередь из желающих омолодиться

12 июня 1920 г. в Париже Серж Воронов осуществил первую пересадку семенной железы обезьяны человеку. В результате у человека было отмечено прибавление сил и энергии. Все наблюдения были опубликованы и проиллюстрированы фотографиями пациента "до" и "после"8.

За 1920-1924 гг. Воронов осуществил 52 пересадки половых желез обезьяны пациентам в возрасте от 40 до 59 лет или старше 70, ощущавшим "симптомы старости". У большинства прооперированных наблюдались улучшения физического и психического состояния. Эффект от операции сохранялся от нескольких недель до двух лет. Вот, например, 74-летний английский чиновник, обратившийся к Воронову в 1920-м: "сгорбленный старик, тучный, с дряблыми чертами лица, тусклым взглядом, ходит с трудом, опираясь на палку. Очень ослабевшая память, ум работает лениво и медлительно"10. После же проведенной в феврале 1921-го операции англичанин "потерял половину своей тучности, был весел, с ясным взглядом, прямым телом", поехал в Швейцарию и поднимался там в горы!

Положительный результат не был гарантирован, но тем не менее желающие омолодиться съезжались к Воронову со всего света. Утверждение о том, что пересадка половых органов обезьяны человеку дает эффект омоложения, хоть и на ограниченный период, вызвало большой общественный интерес. "Моя жена, - писал в 1924 г. ученому химик Н. А. Морозов, - была со мною в Питере во время получения Вашей книжки ("Сорок три прививки от обезьяны человеку", на французском языке. - Авт.) и так увлеклась ею, что, не успев спросить Вашего разрешения, сговорилась с издательством "Книга" о ее немедленном издании на русском языке и тотчас же начала переводить ее... а теперь я беру перевод ее с собой, чтобы сдать издателю... Посылая Вам свой привет, моя жена надеется, что Вы и для меня приготовите обезьянку, когда я одряхлею!"11.

Русский физиолог Серж Воронов со скелетом шимпанзе, которого он использовал в одном из своих ранних экспериментов. Фото: Getti Images



Слава нашла героя

В 1924-1925 гг. Воронов совершил ряд поездок по Алжиру, Марокко, Судану, Сенегалу, Гвинее, Нигеру - обучая трансплантации ветеринаров, чтобы те могли улучшать породы скота. В результате сделанных доктором Вороновым прививок у подопытных "наблюдался усиленный рост шерсти".12

"Как сообщает иностранная пресса, - писали в 1925 г. советские "Известия", - ученый произвел операции омоложения над самими Клемансо и Ллойд-Джорджем"13. Много было в Стране Советов и откровенно фантастических сообщений: журнал "Огонек" в 1926 г. писал, что ученый намеревается вести лабораторные наблюдения за беременной человеческим младенцем обезьяной14. Информация вызвала большой резонанс, но в следующей статье "Может ли обезьяна родить человека?" сообщалось, что "опыт удался", но продолжать его ученый не намерен, так как "это физически невозможно"15. При этом в работах самого Воронова упоминаний о таких опытах нет.

Проблемой скрещивания человека и человекообразной обезьяны занимался другой ученый - зоолог И. И. Иванов (1870-1932), сотрудничавший с Пастеровским институтом в Париже. В том же 1926-м он уехал в Африку экспериментировать с искусственным оплодотворением самок шимпанзе семенем человека, но успеха не добился и продолжил работу в советском обезьяньем питомнике в Сухуми. Характерно, что в 1934-м французское издание "Регардс" сравнило этот питомник с обезьяньим питомником "профессора Воронова" в Ривьере16. Во франкоязычных публикациях стали использовать глагол "voronofiser" - "омолодить".

Серж Воронов (справа) с ассистентом у операционного стола. Париж. Фото: Getti Images



Кроме популяризаторов, о работах Воронова писали и ученые. Одни считали, что "уже после одного вида животных и человека "до" и "после" омоложения, изображенных в работах Воронова, [...] достаточно, чтобы убедиться, что мы имеем здесь дело с действительным омоложением, да еще таким, которое длится по нескольку лет"17. Другие критиковали метод прививания железы и советовали потенциальным пациентам изменить образ жизни, правильно питаться, заниматься физкультурой и дышать свежим воздухом18. Так или иначе, "омоложение по Воронову" еще долго привлекало всеобщее внимание.

Афиша фильма "Метод доктора Воронова". 1929 г .



Тему подхватили фантасты

Эксперименты Сержа Воронова подтолкнули исследования в области омоложения организма в СССР19. Ими занимался, например, директор Института экспериментальной биологии Н.К. Кольцов; его ученику биологу М.М. Завадовскому удалось произвести ряд операций по омоложению животных в лаборатории при Московском зоопарке20. Б.М. Завадовский изучал деятельность желез внутренней секреции; хирург А.А. Замков - вопросы прививания желез и их воздействия на организм21. Однако прямых последователей Воронова в СССР не нашлось, изучение желез внутренней секреции было направлено в основном на лечение гормональных болезней, а эксперименты осуществлялись исключительно на животных.

Всемирная известность Воронова и его метода не могла не оставить след в массовой культуре. Не только Булгаков использовал идею "омоложения по Воронову". Расцветший в 1920-х гг. жанр научной фантастики эксплуатировал ее довольно широко. Так, в романе Александра Беляева "Человек, потерявший лицо" (1929) доктор Сорокин из Сан-Франциско преображает при помощи гормональной терапии человеческую внешность. Персонаж беляевского романа "Человек-амфибия" (1927) доктор Сальватор занимается пересадкой органов. Сюжет об ученом, создавшем сыворотку омоложения на основе донорской крови примата, встречается и у Артура Конан Дойля в рассказе "Человек на четвереньках" (1923). В 1920-1930-е гг. получили хождение многочисленные шутки и анекдоты о вороновском омоложении.

Со временем популярность Воронова стала угасать. В 1930-х гг. на страницах газет все чаще стали появляться разгромные статьи, а затем теория омоложения была полностью опровергнута. Но все же его экспериментальные исследования придали импульс развитию трансплантологии и эндокринологии, а идея Воронова продолжает жить на страницах научной фантастики.

И СМЕХ И ГРЕХ

"Жить сызнова захотелось!"

"Охая и вздыхая, старухи и старушенции, жидкой очередью, стоят у клироса к попу на исповедь. Поп по очереди спрашивает про все земные и небесные грехи.

- Не завидовала ли? Завидовала ли молодым?

- Грешна, батюшка.

- В чем завидовала молодым, дура? Не в том ли, что все богохульниками стали?

Старуха моргает от страха глазами:

- Нет, нет, другое, батюшка! Жить сызнова захотелось, омолодиться хочу.

- Избави тебя от лукавого, слышь: от обезьяны-то омолаживаются".

Фельетон из сатирического журнала "Крокодил". 1926. N 10 (90).

1. Gillyboeuf T. The famous doctor who inserts monkey glands in millionaires // Spring. Thejournalof E. E. Cummings Society. New Series. 2000. N 9. P. 44.

2. Воронов С. Сорок три прививки от обезьяны человеку: омоложение. М.; Л., 1924. С. 3.

3. Greffe de la glande tyro?de d un signe? un enfant atteint de myxoedoeme // Gazette des h?pitaux civils et militaires: Lancette fran?aise. (Paris). 1914. Juillet. Vol. 2. N 87(75). P. 1242. URL: https://archive.org/details/S.Voronoff1914GreffeDeLaGlandeThyroide/page/n1/mode/2up (Дата обращения: 05.05.2020).

4. Ibid.

6. Dr. Serge Voronoff in human grafting // The American Review of Reviews (New York). 1920. Vol. Jun. N 61. P. 665-666. URL.: https://archive.org/details/Dr.SergeVoronoffInHumanGraftingEtc1920/page/n3/mode/2up (Дата обращения: 05.05.2020).

7. Воронов С. Указ. соч. С. 11-12.

8. Voronoff S. Quarante-trois greffes du signe? l homme. Paris, 1924.

10. Воронов С.А. Сорок три прививки... С. 138.

11. Архив Российской академии наук. Ф. 543. Оп. 4. Д. 2239.

12. Archives nationales de France (La base de donne] [s Le] [onore). Mission en Afrique./URL.: http://www2.culture.gouv.fr/public/mistral/leonore_fr?ACTION=CHERCHER&FIELD_1=REF&VALUE_1=%20c-130611.

13. Поездка доктора Воронова в Африку // Известия. 1925. N 2. С. 4.

14. Новые опыты доктора Воронова // Огонек. 1926. N 36. С. 4.

15. Может ли обезьяна родить человека? // Огонек. 1926. N 39. С. 4.

16. Les Singes de Soukhoum. Regards (Paris), 1934, 27 avr. URL.: https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k76358267/f8.image.r=voronov.

17. Викторов К. Что дают операции Штейнаха по омоложению // Вечерняя Москва. 1926. N 44 (652); Опыты омоложения за границей и в Москве // Там же. 1926. N 38 (646).

18. Немилов А. Надо быть осторожным: печальные последствия "омоложения по Штейнаху" // Вечерняя Москва. 1926. N 28 (636).

19. Гобер А. Старость и омоложение: популярное изложение вопроса о старости и омоложении. М., 1923. С. 16.

20. Krementsov N.L. Revolutionary experiments: the quest for immortality in Bolshevik science and fiction. Oxford, 2014. P. 137.

21. Кольцов Н.К. Как изучаются жизненные явления: очерк десятилетней работы Института экспериментальной биологии в Москве. М., 1928. С. 21-22.


https://rg.ru/2020/12/09/100-let-nazad-vrach-sergej-voronov-pridumal-kak-pobedit-starost.html

завтрак аристократа

КНЯЗЬ ЯКОВ ПЕТРОВИЧ ШАХОВСКОЙ ЗАПИСКИ - 8

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2384838.html и далее в архиве



XIII (продолжение)


В одно время в исходе зимы на половине моего пути к госпиталю встретились мне несколько дровней, наполненные лежащими солдатами и рекрутами, препровождаемые несколькими здоровыми. Я, увидя, что то были больные, остановился и спрашивал: куда их везут? Бывший при провожании оных унтер-офицер сказал мне, что для излечения от тяжких болезней отправлены оные были с ним от команды в генеральный госпиталь, но что их в оный за теснотою не приняли и обратно ведено ему отвезти их в команду; я, увидя жалкое тех несчастливых состояние, в числе коих несколько уже полумертвыми казались, приказал обратно везти за собою в госпиталь, обнадежа, что их там помещу.

Но как приехал с теми страдальцами в дом госпитальный, то у приезжего большого крыльца увидел еще несколько на дровнях же лежащих больных. В то же время доктор с несколькими медицинскими служителями и комиссар, надзирание и о порядочном содержании больных попечение имеющий, встречали меня на том же крыльце. И как я только из моей кареты выходить стал, то доктор и комиссар оба вдруг спешно говорили мне, чтоб я далее крыльца не ходил, ибо чрез три дни, как я в последние у них был, чрезвычайное множество из разных команд солдат и рекрут навезли больных, а по большей части в жестоких лихорадках и прилипчивых горячках; и не прерывая свою речь, сказывали мне, что уже более 900 человек у них в ведомстве больных, и теми не только все покои в нижнем и верхнем этаже, но и сени наполнены, и от тесноты сделалась великая духота, а для холодного времени отворять всегда окно не можно; и тако не токмо они один от другого заражаются, но и здоровые, призрение и услужение им делающие, от того впадают в болезни, а от команд почти непрерывно еще присылки таких умножают, коих-де обратно в их команды отсылать принуждены, и для того и сих лежащих на дровнях обратно ж в команды отправить намерены, чтоб они, на счет госпитальный, число мертвых не умножали. В то же время присланные с теми больными для отдачи унтер-офицеры просили меня о приеме оных, показывая из числа тех в пути несколько уже мертвых, а других в прежалостном состоянии на стуже дрожащих.

В сем случае все мои мнения и намерения и промыслы о возвращенных мной встретившихся больных переменились, и я сими печальными уведомлениями и жалостными зрелищами в неописанное смятение приведен был, так что без хвастовства вас, любезный читатель, уверяю, что врожденное мое о страдании невинных сожаление и по моим званиям, чтоб всегда защищать и помогать оным, жаркое устремление наичувствительным соболезнованием о злоключении таковых сердце мое поразило. И так пошел сам посмотреть помещения в покоях больных. Главный доктор, из любви сохраняя меня, ухватил за руку и, останавливая, говорил мне, что я тем никакой помощи учинить не могу, а сам, конечно, такою же болезнью заражуся, но я, не приняв его совета, пошел сквозь первые от крыльца сени, через кои между лежащими больными один токмо узкий проход был, и как только вошел с доктором и комиссаром в первую больничную большую палату, великая духота или, яснее скажу, дурная вонь нас встретила, и вдруг глаза мои увидели множество в разновидных злоключениях страждущих, одних кончающих последние минуты своей жизни, других от жара в беспамятстве бросающихся, иных от нетерпимой боли безобразно кричащих, иных же от лихорадочной стужи дрожащих и смерть в отраду призывающих. У меня в голове стало дурно, и доктор почти насильно меня назад через сени на крыльцо, на чистый воздух вывел.

Я, несколько отдохнув, собирал все свои мысли, как бы сыскать оным страдальцам облегчение, искал моими глазами по всем сторонам, не найду ль способных из близ находящихся строений к пространнейшему тех помещению; спрашивал у комиссара и у доктора, кто в коих живет; там показывали мне близ находящиеся строения, в коих жили разные госпитальные служители, из которых я приказал немедленно тех жителей вывесть в наемные квартиры, а в их покои поместить больных. Доктор и комиссар мне ответствовали, что они вчерась уже то предпринимали, но способа не нашли, ибо поблизости наемных квартир нет, да и вдали вокруг по разнесшемуся о больных наших слуху ни за какую цену в наем в госпитальное ведомство своих дворов не отдают. В то же время сведал я, что есть неподалеку конюшенного ведомства несколько порожних покоев, и еще увидел неподалеку же от госпиталя, позади дворцового сада на берегу Яузы-реки, немалое деревянное строение, о коем сказали мне, что то дворцовой канцелярии ведомства пивоваренный двор и теперь, в отсутствие ее величества, весь пуст, а живет в нем только комиссар, у коего оный в смотрении. Другие же сказывали, что за неприличностью места и что он уже ветх назначено все оное строение в другое, далее от сего сада место перенесть и о подряде того к сноске и в газетах напечатано.

Я в то же время послал призвать к себе оного живущего в том доме комиссара. Как то было не далече, то он пришел ко мне скоро и на вопрос мой об оном пивоваренном дворе рассказал мне сходно, как я о нем от других слышал. Я от него же сведал, что в оном дворе, кроме поварен, есть несколько изб и анбаров порожних, в коих, с некоторою обветшалостью потолков и полов починкою, можно поместить не малое число жителей. Все сие в пользу оным злостраж-дущим в болезнях употребить тщася, рассказал ему в тех причину надобности и говорил, чтоб он то все строение мне на некоторое время к употреблению отдал. Он на то ответствовал, что он без позволения дворцовой канцелярии того учинить не смеет. Я того ж часа как в дворцовую об оных, так и о конюшенных в их контору послал офицеров с требованием оных на несколько времени в мое ведомство, обещая оные все строения в лучшей исправности отдать, и, дав еще некоторые возможные наставления к помещению, пока выше именованные истребую покои, поехал в дом свой.

Офицеры, посланные от меня к господам присутствующим в дворцовой и конюшенной конторах, чрез несколько часов явясь ко мне в дом, объявили, что ведомства конюшенного дали позволение оные их покои занять, а дворцовой конторы члены сказали, что они без позволения главной дворцовой канцелярии, которая тогда находилась в Петербурге, пивоваренный завод с его строениями отдать мне в ведомство не смеют и чтоб я о том в оную от себя писал.

При такой времени не терпящей надобности и зная же, что всемилостивейшей монархине неугодно будет, ежели я хотя мало пустых ради церемоний в возможном оным страждущим призрении потеряю время, употребил, как по существу дела казалось, непредосудительную смелость и того же дня послал письменный приказ к генерал-майору Комингу, тогда находившемуся под командою моею при генеральном госпитале для повсегдашнего надсматривания и лучшего о больных попечения, дабы он в данные от конюшенной конторы порожние покои сколько можно поместил больных да и пивоварный двор, оставя токмо где комиссар живет, принял бы в свое ведомство и приказал бы, как наискорее в жилых и прочих негодных строениях все потребное по приличности исправить и перевесть для житья в оные из покоев госпитального дома попа с причетниками, писарей и прочих, сколько можно поместить разного звания здоровых, а на их места во внутренних госпитального дома строениях расположить больных, спасая оных от тесноты и от прочих вредностей, и точно же в оном моем приказе в надлежащую от моих злодеев себе осторожность написал: “А дабы в оных в пивоваренном дворе покоях не токмо больные содержаны не были, но ни те служители, которые за больными хождение имеют, туда не ходили, о том бы он крепкое наблюдательство употребил и по исполнении по тому моему приказу, колико где больных и в оный пивоваренный дом кого именно поместить, письменно бы мне рапортовал”.

На тот мой посланный приказ чрез два или три дни получил я от оного генерал-майора письменный рапорт, что он все то исполнил и колико куда поместил, притом приложил имянной список.

Я в то же время с первою почтою послал от себя сообщение в главную дворцовую канцелярию с довольным изъяснением, по какой необходимости оный порожний и уже к ломке назначенный пивоваренный ведомства их двор на несколько времени без дозволения их занял, и уверял, что я его вскоре опорожню и за все в нем поправки платы требовать не буду. К Ивану же Ивановичу Шувалову, который тогда в отменной у ее императорского величества милости и доверенности находился, о всем же том приключении и все мои по тому производства и исполнения обстоятельно описал, прося притом, ежели по заочности мои недоброжелатели инако разглашать о том в повреждение мне будут, от таких бы справедливо меня защитил. Так же и к майору гвардии Василию Александровичу Нащокину, который мне был совершенный друг, о всем том для предосторожностей моих отписал.

Вскоре на оные мои письма получил и ответы Его превосходительство Иван Иванович Шувалов своим благосклонным ко мне писанием весьма похвалял учиненный мой в призрении больных поступок и обнадеживал меня своим защищенном Василий Александрович Нащокин напротив того уведомлял, что в знатных домах у моих недоброжелателей слышал разглашение от судей главной дворцовой канцелярии о моей излишней смелости во взятии без их позволения пивоваренного двора и что в находящихся в оном местах, где в присутствие ее императорского величества в Москве полпиво и кислые щи для собственного ее употребления варят и разливают, положил больных с прилипчивыми болезнями, а в других, близ тех же покоев, моют перевязки и прочее с нечистью снимаемое с них белье.

Вам предоставляю на решение, мой любезный читатель по прочтении обоих оных в одно время писем, по существу дела и по беспристрастной справедливости учиненных мною производств, и еще, что уже и газеты печатные в руках моих были, где о сломке и переноске всего того пивоваренного двора подрядчики призываемы были, паче же, как я выше описал, что первый тогда при дворе бывший фаворит, господин Шувалов, похвальным письмом своим то мое производство подкрепил, была ли мне причина сомневаться при столь правосудной монархине, имея еще особливые от ее величества милостивые доверенности и о многих моих делах апробации, дабы без надлежащего от меня ответа и должного удостоверения мои злодеи тем моим поступком коварно обвинить и в оскорбление привесть меня могли, забыв на то время, что Всевидящее Око судит и решит все наши дела не по наружным, но по внутренним обстоятельствам. Между тем я оному письму господина Шувалова обрадовался, яко бы с небеси присланной охранительной от всяких мне злоключений грамоте, пренебрег и посмеялся в мыслях моим пустым и немиролюбным жалобам и разглашениям на меня от судей дворцовой канцелярии, ставя то им же в постыжение, но действия оных мне иное показали.

Чрез несколько дней получил я из Сената указ, коим, по прописании главной дворцовой канцелярии о занятии мною без их позволения для больных оного дома, требуют от меня на то ответа или объяснения. Я, как выше описал, такие предосторожности по самому производству того дела, как казалось мне, утвердительные имев, сие не уважал и не умедля, по прописании всех тех приключений о моих производствах, послал в Сенат оправдание мое, со включением некоторых аллегорических выражений в обличение тем, кои меня за такое Богу и монархине нашей угодное дело обвинять тщатся, а тогда ж к моему другу Нащокину, также и к господину генерал-прокурору, который тогда мне дружелюбным являлся, о том объяснительно следующее к моему оправданию писал же.

Но вот что еще ослепленное высокомерие утвердило! Вскоре потом господин генерал-прокурор, дружески сообщив мне своим письмом, поздравляя, как мои недоброжелатели, “не находя справедливых резонов, коими бы меня повреждать возмогли, склоняются к примирению, как-де то вчерась в Конференции было, что граф Петр Иванович Шувалов, зная, что я вас люблю, приближаясь ко мне, всем вслух говорил, что сожалеет о тех спорах и вздорах, кои он с тобою по своей команде производил, и теперь-де довольно познав, что ваши упрямства по большей части дельные, все в том свои жалобы оставляет и предает забвению”. И хотя в то же время с другой стороны по делу госпитальному друг мой Нащокин повторял мне, чтоб я готовым был остерегаться по увеличенным дворцовой канцелярии жалобам, но я такие, как описал, видя выгодные к похвальности дел моих уверения, и вящше благонадежными приобретениями ослеплялся. А между тем еще в осторожность мою взял себе от комиссара письменный рапорт, в коем именно прописано, что они на наемных в Лафертовых стоящих квартирах живучи, должность свою исправляют.

И как теперь помню, что сие было в среду ввечеру, как я к завтрашней почте приготовил в ответ письма к генерал-прокурору и к моему другу Нащокину с благодарением и с похвальными выражениями о всех моих по производимым делам предосторожностях, (кои меня во всякое время от моих завистников и недоброжелателей делают небоязливым).

Но я и теперь признаюсь, что тогда не разум, но страсть тщеславия такую по верхним видам отважность во мне возбуждала, и благодарю от чистого сердца Всевидящего, что Он то мое заблуждение, яко чадолюбивый отец, чрез должное восчувствие скоро познать научил.

На утрие, то есть в четверток, когда я еще был не одет и приказывал моему секретарю между прочими на почту и оные письма, переписав набело, к подписанию моему приуготовить, спеша притом многим бывшим у меня армейским офицерам на их требования каждому сказать приличный ответ и не опоздав бы ехать в присутствие в Главный комиссариат, в то время вошел в мою палату гвардии офицер, который до того мне был незнаком, несколько по-дорожному одетый, и поклонясь мне объявил, что он прислан от ее величества из Петербурга и особливо до меня имеет нужду говорить. Такие слова были мне не дики; ибо несколько до того бывало, что посылаемые чрез Москву для секретных комиссий гвардии офицеры с собственноручными ее величества ко мне писаниями являлись и, в силу тех, назначенное число денег из комиссариатской суммы на счет Кабинета получали. Я не медля позвал его за собою в мою спальню. А как, затворив дверь, взглянул на него, то он оказался мне весьма в печальном виде и, вынимая из кармана пакет, говорил мне: “Весьма-де сожалею, что я такому честному и добродетельному человеку оскорбительную ведомость привез”. Сие меня весьма в удивление и в великую с любопытством соединенную спешность привело, как наискорее его спросить, что то такое было; а он, вручая мне пакет, ответствовал, что я все в оном усмотрю, который я в скорости распечатав, начал читать. Тут было написано ко мне от графа Александра Ивановича Шувалова, который тогда в знатнейших и больших доверенностях находился и имел под своею дирекциею тогда страшную Тайную канцелярию, следующее: “Ее императорскому величеству известно учинилось, что вы самовольно заняли в дворцовом пивоваренном доме те каморы, в коих для собственного ее величества употребления разливают и купорят с напитками бутылки, и поместили в них прачек, кои со всякими нечистотами белье с больных моют, и для того, по собственному ее величества высочайшему повелению, послан к вам из Тайной канцелярии нарочный, гвардии поручик Безобразов, коему поведено, ежели по освидетельствованию его в тех покоях больные и прачки с такими же нечистотами найдутся, то бы всех тех немедленно с пристойною командою перевести в дом ваш для житья их, не обходя ни единого покоя в ваших палатах, и точно в вашей спальне”.

Я прочет сие, ответствовал ему, по праву невинного с жарким духом: “Ежели б то была правда, так я еще и большему наказанию достоин”. И при том прерывая речь, спешно взял со стола, где мои нужные о том всем деле производства собраны и в особливой бумаге завернуты лежали, рассказывая ему о том происхождении, казал подлинные генерал-майора Коминга, тако ж и комиссариатские о прачках рапорты и притом приложенные имянные списки, кто в оных покоях, в силу моего приказа, живет. Он все сие выслушав, честную совесть имея, с жалостным видом говорил мне: “Вот как невинные люди обвиняемы бывают!” и, не прерывая речь, сказал мне, сколько он в тех пивоваренного двора покоях прямо из дороги, не заезжавши никуда приехав, нашел больных и прачек и черного в крови и гное с тех снятого для мытья белья, и что он должен, в силу данной ему инструкции, исполнить, и всех тех со всеми их приборами привез ко мне на двор в провожании небольшой солдатской команды, которую ему точно ведено взять для того препровождения из городской гауптвахты.

Все сие уведомление, ей-ей, не ложно пишу, не устрашило и не опечалило в том мою невинность, но только весьма чувствительною досадою и удивлением о таких хитрых моих злодеев в повреждение мое безбожных и бессовестных происках дух мой встревожило; но славлю же Всевидящего Творца, что Он и в тот момент дал мне рассудок пристойные в моих притом поведениях меры оказывать. Я скоро, без задумчивости и смело, в удивлении с жарким духом ответствовал тому господину поручику Безобразову: “Сие — не новое; но многие книги доказывают, как и в прошедших веках к добродетели стремящийся от злоковарных завистников утесняем был”. И заключа моею пословицею “Господь мой и Бог мой, на Него уповаю. Им и спасу ся”, спросил его, сколько он таких, как в оном ко мне письме означено, в тех покоях нашел и в дом мой привел, коих я должен немедленно поместить, и вышел с ним в предспальную мою палату, а та вся госпитальная со своими орудиями свита уже наполнила мою залу. Я, во-первых, объявил бывшим у меня, о коих выше сказал, штаб- и обер-офицерам, чтоб они теперь дали время присланных ко мне гостей в моем доме поместить и изволили бы для удовольствования своих требований ехать в комиссариат, куда и я, по помещении оных, приехать потщусь. Сии господа, с разными о сем случае в мыслях своих воображениями, в тот же миг от меня пошли; а я, вышед с присланным ко мне гвардии офицером в залу, той приведенной ко мне свите, коих разных родов числом было более тридцати персон, указывая на все мои покои, говорил: “Вот, дорогие мои гости, извольте помещаться, как вам покойнее”, и отворя мою спальню, говорил тому гвардии господину поручику: “Вот и спальня моя, извольте в оной и во всех прочих палатах располагаться, как вам ведено”. А притом взял у него позволение, чтоб в маленькую близ спальни моей палатку вынесть мне все по должности моей нужные мне письма и в той бы мне ночевать, что он мне и позволил. Я приметил, что сей честный и благородным духом одаренный человек весьма с жалостным о мне видом оное производил; и хотя я ему неоднократно повторял, чтоб ничего поведенного ему в исполнении не упускал и тем бы себе и мне не навел нарекания, однако он приказал из той свиты трем солдатам, более дряхлостью, нежели болезнями одержимым, взять свою квартиру в моей спальне, которые тогда же свои связанные постельные войлоки в алькове, по обеим сторонам моей кровати, на полу положили. А прочих как мужеский, так и женский пол по всем палатам жить распределил, со всеми принесенными их орудиями.

Я между тем приказал моему дворецкому, чтоб он об удовольствии моих дорогих гостей пищею и питьем имел попечение, и то уже было в десять часов перед полуднем, как все сие в доме моем учредилось и я в канцелярию Главного комиссариата для производства и решения текущих по должности моей дел ехать собрался и уже выходил на крыльцо садиться в карету, как вслед выбежала за мною вдова, бывшая в услугах у дочери моей княжны Марьи, которая тогда была по 14-му году и жила в двух приделанных к палатам деревянных каморах, и звала меня, чтоб я теперь зашел на час к дочери моей. Такой необыкновенный позыв понудил меня спешно к ней идти; но вот что я еще к подкреплению моего духа увидел! Она, как о таких хитростях совсем не знающий ребенок, еще ж будучи испужена уведомлением одной девочки, якобы тогда стоящие пред окнами провожатые вышеописанной свиты с гауптвахты солдаты приведены меня содержать под караулом, безобразно в страхе и в слезах находилась. Видя в таком состоянии мою дочь, подробно моих чувствований не описываю; а только то, что я, укрепляя сколько можно дух мой здравыми рассудками, поехал в комиссариат.

Там встретили меня тогда господа присутствующие члены и многие для разных дел бывшие офицеры, уже все зная о моих приключениях, с разными и по большей части сожалительными видами; но я, скрыв мою досаду, которою дух воспламенился, шутливым образом упредил их моими разговорами, чтоб не осудили, что я приездом сюда опоздал; “ибо старанием моих доброжелателей и истинных патриотов, которые тщатся верно служащих ободрить, исходатайствовано и мне в моих трудах подкрепление и прислано ко мне в дом, для нескучного времени моего провождения, немалое число мужеска и женска пола погостить, а в числе прачек и негнусные женщины есть”. Многие из господ слушателей ответствовали мне против всего без шуток и с сожалением, оправдая в том приключении мою невинность, и многие, обстоятельно зная мои о том деле производства, говорили мне, чтоб я в том оправдался письменными доказательствами и испросил бы за обманные рапорты на генерал-майора Коминга и на госпитального комиссара сатисфакцию; я на то им ответствовал, что “я в том ни страху, ни зазрения в моей совести не имея, твердо уповаю на правосудие Божие, что Он невинность мою оправдает и от злодеев защитит” — и, тем окончав об оной материи разговоры, сел на свое место и начал слушать от секретарей представляемые к решению мне дела.

Потом, несколько попозже обыкновенного времени, приехал из комиссариата в дом свой, в коем все палаты, в том числе и спальня моя оными расположившимися в тех гостями, следовательно уже от них и разными благовониями оказавшимися, были наполнены. Такой взор еще новую тревогу в духе моем о таких несправедливых моих злодеев успехах начал делать; но сей случай еще с большим тщанием к последованию в таких приключениях во святых пророку Давиду, а в славных мужах — афинскому Сократу и Аристиду меня привлек; почему скоро то из мыслей моих разумнейшими их поступками и наставлениями преодолел и в то же время пошедчи в покой к моей дочери, о которой сказали мне, что она от того испужания не очень здорова, принудил ее моими разговорами встать с постели и со мною за маленьким столиком обедать.

Слух о сем со мною приключении по всей уже Москве из одного в другой домы с разными лишними к оскорблению моему увеличиваниями моего несчастия разносился. Я не могу уверить заподлинно, умышленно ли для собственных осторожностей, чтоб мое несчастие не прильнуло, или так просто случилось, что не только в тот день, но и во всю ту неделю в дом мой никто из моих родственников и приятелей не приезжал, да и я по большей части все то время, с позволения оного офицера, препровожал более в гостях, приезжая только ночевать домой. А Афанасий Романович Давыдов в тот день на вечер ко мне с сожалением о моем приключении приехал. И как он тогда и сам при дворе у строения находился и знал многие случайных господ обстоятельства и предприятия, то пристойные способы к оправданию моему употребить мне присуждал. Мы, угадав, что сей толчок от графа Петра Ивановича Шувалова произведен, за лучшее предприяли в тот же день на отходящей немецкой почте написать от меня письмо о сем моем приключении к ее императорскому величеству следующего содержания:

“Вашего императорского величества высочайший мне в назидание указ, чрез письмо графа Александра Ивановича Шувалова объявленный, я со вседолжным моим рабским повиновением принял, и все по тому в доме моем учинено. Но что я в том невинен и инако как то мое о помощи больных старание происходило, вашему императорскому величеству мои ненавистники донесли, в том я оправдаюсь из приложенных при сем экстрактов и всех письменных по тому делу производств и удостоверительных доказательств, и, повергая себя с незазренною моею совестью к стопам вашего императорского величества, всенижайше прошу приказать по тем исследовать и ежели окажется, что я инако в том сделал, за то меня повелеть не щадя, по законам наказать”. Что все запечатав в один пакет с надписанием, чтоб оный до рук ее величества препровожден был, к почт-директору послал и на той же почте мои письма к графу Александру Ивановичу Шувалову, во уведомление, что я все по сообщенному от ее императорского величества именному указу с должным рабским повиновением исполнил; а также и к Ивану Ивановичу Шувалову, в моем особливом письме благодаря за его ко мне писание и обещанное в том деле защищение, и что я инаково по тому воздаяние получил, и изъяснил ему, вмешав по приличности несколько шутливых слов для примечания им в том моем состоянии неробкого духа; также к князю Никите Юрьевичу Трубецкому и к надежному другу моему Василью Александровичу Нащокину о том моем приключении с пристойными изъяснениями отписал.

Со дня того оный присланный ко мне гвардии поручик Безобразов стал мне быть знаком, и скоро я, совершенно познав честные свойства, узнал еще ему особливо данные от графа Шувалова письменные и словесные наставления, как прилежно ту ему полученную комиссию наблюдать и все мои речи и поступки примечать, записывать и с каждою почтою ему рапортовать.

По исчислению обращения почты на посланное мое к ее императорскому величеству о том деле письмо милостивой резолюции ожидая, две недели с теми гостями в доме моем ночевал. Увидев же генерал-майора Коминга и госпитального комиссара, склонным образом изъяснил, для чего они так неосторожно и (якобы) умышленно к моему повреждению против учреждений моих в том деле поступали и лживые рапорты мне подавали, и хотя они и извиняли себя простотою, однако же комиссар, как был мужик неглупый, но худой совести (он был определен или, лучше сказать, сам добился из гарнизонных офицеров в оную должность покормиться и по моим за ним в худых его поступках примечаниям неоднократно был от меня репримандован), ответствовал мне о том с подозрительными и нечто скрывающими видами. Но я, являяся ему в том неприметливым, толковал ему, “сколько то бесчестно и пред Богом мерзко и непростительно, ежели кто своими небрегомостями, паче же по пристрастным злобствованиям невинному и не свою, но общую пользу прилежно промышляющему злоключения причиняет”, описывая ему, сколько бессовестно в том деле мои все невинности и к лучшим предосторожностям учреждения бесчестные злодеи мне к повреждению употребили, что все я оставляю на суд Богу и уповаю, что Он, конечно, мою невинность без отрады от тех бесчестных злодеев и без наказания их не оставит; притом смотря на лице его, примечал, что несколько от тех моих слов в смятение духа его приводит, но он то искусно тщился обращать мне в любовное и усердное сожаление и свои в том неисправности и проступки неумышленным недознанием и простотою извинял, и что он тех прачек и белье, по самой необходимости и тесноте, из их квартир на несколько дней во оный пивоваренный дом ввел, о чем и генерал-майор Коминг ведал и в тот же день, как оный присланный из Петербурга приехал, намерены были вывести паки в прежние квартиры. Потом два или три дня спустя сказано мне, что оный госпитальный комиссар, быв целый день в задумчивости и беспокойстве духа, на вечер выпил из стакана, им самим приготовленного, пития и вскоре по некоторых чрезвычайных движениях стал мертв. Странно было сие мне уведомление, и притом я, собрав все об нем прежние мнения и несколько зная, что я ему был ненравен, сообразя все сие в мыслях моих, употребил моих доброжелателей у тех, с коими оный комиссар приятство и компанию имел, пристойным образом выведать, не был ли он в том коварном против меня ухищрении участником, и нашел чрез то, что за несколько времени пред тем со мною приключением одного присланного из Петербурга из нижних ведомства дворцовой канцелярии чинов часто у него видали и что оный комиссар, как бы нарочно по вычету спеша к приезду присланного ко мне с экзекуцией гвардии офицера, в означенные пивоваренного двора покои несколько больных и прачек для мытья нечистого белья ввел, что оным офицером и найдено; а потом чрез некоторое время и о главнейших соплетаниях тех мне сетей обстоятельно я узнал, о чем вам, любезный читатель, желая, чтоб вы в таких случаях к своим предосторожностям более меня проницать тщились, описать не оставлю.

Между такими в Москве со мною происхождениями больных в госпитале не убавлялось, и хотя я неослабно другие способы к тому употребить старался, но многие к тому мои невозможности сделали, что умерших паки для стесненности большее число оказывалось, ибо тогда ж и конюшенная контора, убоясь, чтоб и ей нарекания не было, что без позволения главных своих командиров мне в ведомство несколько порожних покоев отдала, немедленно оные паки в свое ведомство взяла, а инде нанять ни за какую цену не можно было и оттого умножалась в госпитале большая теснота.

Вышеозначенные, посланные мною к ее величеству и к прочим в оправдание моей невинности в приключенном мне оскорблении письма возымели своей действо, и, как тогда я считал то, по получении оных на другой день послан ко мне курьер, который привез к часто упоминаемому поручику Безобразову указ, дабы он весь тот из моего дома постой вывел и сам бы ехал в Петербург; ко мне же было при том от Ивана Ивановича Шувалова благосклонное письмо с весьма сожалительными выражениями о том моем оскорбительном, а ему до моего письма неведомом приключении, и он от имени ее величества в том уверял меня, что “ее величество, увидя мое оправдание, сожалеет, что так скоро и неосмотрительно со мной учинено”. И так оное мне приключение сим кончилось, постой из моих палат в тот же день выведен и я, оных моих гостей наградя несколько деньгами, ласково из дома моего провожал; а они, отходя, чувствительно меня благодарили и некоторые из них по простосердечию своему не скрывали своего желания, чтоб они “рады были до скончания их жизни так в доме моем жить и что им теперь весьма прискорбно переселяться жить из моих палат в худшие места”. Офицер гвардии для исполнения того и наблюдательства присыпанный, также немедленно поехал в Петербург. А как уже сие было в апреле месяце и погода стала теплая, то я, не упустя нимало той способности, внутри госпитального сада на нескольких под закрытием находящихся порожних местах немалое число поставить велел палаток с пристойными от стужи предохранениями и перевел из госпитальных палат, по рассмотрению доктора, немалое число таковых больных, которым оный ранний весенний воздух в палатках вреда не делал; и тем как время, так и таковые способности лучшие пользы к выздоровлению скоро оказали.

Приятели мои советовали мне, а некоторые и из Петербурга писали, чтоб я, яко всегда, имея позволение, когда заблагорассужу для моих дел в Петербург приезжать, не помешкав бы ехал и лучшую о невинности моей сатисфакцию исходатайствовал. Но я положил намерение, чтоб сей случай мой не увеличивать и с небрежением предать забвению. Итако, нимало не переменяя я своих, во исполнение должностей моих, поступок, продолжал с прилежностью чина моего дела и так же, как и прежде, против присланных от Военной коллегии самопроизвольных определений и противу прихотливых от командующих дивизиями и бригадами некоторых генералов требований, с узаконениями и с моею должностью несогласующих, спорил и упрямствовал. Сим образом тогда, как помнится мне, пробыв в Москве до сентября месяца и все по тогдашнему военному времени и обстоятельствам потребное и зависящее от меня всем полкам и командам снабжение и удовольствие действительно учиня, с теми уведомлениями поехал в Петербург.

По прибытии туда неумедля получил счастие увидеть очи всемилостивейшей нашей монархини и притом донести о исправном по моей должности всех полков потребном снабжении и обрадован был милостивым ее величества приветствием и, нимало потом немедля ж, в бывшую тогда при дворе Конференцию, в Сенат и в Военную коллегию о всех тех моих по должности исправно учиненных делах подал обыкновенным порядком рапорты; а у случайных и высокими титулами и отменными монаршими доверенностями почтенных господ с моим поклоном быть не преминул и принят был от всех ласково.



Текст воспроизведен по изданию: Империя после Петра М. Фонд Сергея Дубова. 1998


http://drevlit.ru/texts/sh/shahovskiy3.php

завтрак аристократа

Игорь Мальцев ЗОЖ – это секта 23 января 2021

Как известно из истории религий, многие приходят к религиозному просветлению в результате потрясений и личных катастроф. Или, как говорит народная мудрость, «в воздушной яме на самолете атеистов не бывает». Вот то же самое со здоровым образом жизни, который мы для краткости будем называть ЗОЖ.

Как ни посмотрю вокруг – нет ни одного счастливого, нормального, человека, который вдруг сделался бы адептом ЗОЖ. Один вылечился от неприятной болезни и тут же подался в ЗОЖ и теперь пытается просветлить остальных. Этот развелся, перестал бухать, и таскает гантели, как дурак. А этот вот украл все рекламные бюджеты в московском филиале иностранной компании и теперь ездит по всем марафонам мира и постит в инстаграмчик – какой он подтянутый и спортивный и, конечно же, не пьет и не курит.

Но всех их отличает одна вещь – глубокое душевное неспокойствие. А вот это всё – от гантелей до костюмчика для марафона – это всё субститут. Подмена.

Именно этот необходимый компонент для конвертации человека в ЗОЖника – revelation – и делает ее разновидностью религии. Ну, правда, ведь мы все знаем, что религия – это вчерашняя секта, которая набрала достаточно поклонников для того, чтобы начать душить остальные секты, чтобы убрать их с поляны общественной жизни.

Слава Богу, ЗОЖники все еще остаются сектой и их храмы не стоят в каждой деревне. Хотя в городах – стоят: все эти лавки по продаже особо полезной еды и соков, а также, с натяжкой – магазины кроссовок.

Фото:  Anthony Devlin/PA/ТАСС

Но свой Катехизис (пока еще не Библия) у них все-таки имеется. И строгий свод правил поведения для верующего. Не пить, не курить, бегать, прыгать, стучать в мячик, отжимать сок и отжиматься от пола. В этом они достигли такого влияния на политиков и медиа, что в европейских карантинах, когда людям просто запрещали выходить на улицу, этим разрешили кататься на их велосипедиках и бегать. Несмотря на то, что, в отличие от спокойно идущего человека, их потенциально инфицированное дыхание с брызгами тянется не на два метра, а на все двадцать. И ничего – никто не видит в этом противоречия.

А всё потому, что из секты очень легко сделать боевой отряд для подавления инакомыслия в обществе. Например, бороться с ковид-диссидентством. Ну и опять-таки безопасная подмена в общественной жизни – бегайте до усрачки, лишь бы политикой не занимались.

Ну что вы насупились? Слово «секта» вам не нравится? Вообще-то основной отличительный признак здорового движения от секты – это стремление сектантов вещать и поучать всех остальных вокруг себя. И как раз это и отличает фанатов ЗОЖа в качестве именно сектантов – вон, посмотрите на веганов. Жри ты что хочешь, но кто тебе дал право других поучать, что им есть? Говорила же мама, что неприлично корчить рожи, когда кто-то ест рядом с тобой то, что тебе не нравится. Просто потому что это невежливо.

Понятное дело, что после эскапад бывшей школьницы Греты (а ныне 18-летней активистки, что тождественно «бездельницы») любое хамство и манипуляции возможны. Но мы-то с вами не шведские экологи. Мы выпиваем, закусываем красным мясом и курим. Последнее, как оказалось, сильно снижает риск заражения новым китайским вирусом, потому что легкие и так уже поражены. Об этом говорят даже врачи. Помалкивает только ВОЗ – и то потому, что на борьбе с курением они подняли за последние 20 лет самые большие финансы. Им признаться в анти-ковидных свойствах табакокурения – это выстрелить себе в голову.

Так что будем считать это нашим сектантским верованием – что мы, не люди что ли? Курим наш маленький апокриф, листик за листиком, несмотря на то, что язычники выгоняют нас на мороз курить, на арену к львам, на растерзание антитабачных вигилиев. Пытают нас физически и психически в ресторанах и аэропортах. Унижают в офисах и на улицах. И ничего – мы даже не подняли их на вилы. И даже никого не убеждаем покурить с нами.

Но самое смешное, что случилось с адептами стройного спортивного тела и здорового питания – это жирные негритянки.

ЗОЖников опустили. Более мощная секта бодипозитивщиц обнулила их усилия и верования. Нынче считается, что быть жирной – это не только красиво, но и полезно для здоровья. А кто так не считает, тот расист и сам свинья. Даже «Космополитен» берет на обложки девушек с третьей степенью ожирения, явным диабетом (хорошо бы, не инсулиновым). И благо бы они работали просто на любителей пышек – таких всегда в популяции хватает. Так нет же: они пишут «This is healthy». Healthy! Здорово – с ударением на вторую «О». Ну не больные ли они там все?


Могу представить, как сейчас рвутся сердца ЗОЖников, измученные нарзаном. Все то, что они нам проповедовали, пошло под нож. Так поднимем же за это стаканчик! И, может, даже закурим. Потому что кра-со-та.



https://vz.ru/opinions/2021/1/23/1079407.html

завтрак аристократа

А.Сидоров из книги "Я помню тот Ванинский порт. История великих лагерных песен" - 25

Как из надрывного пароходного хрипа родился гимн колымских лагерей
«Я помню тот Ванинский порт»


Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2306462.html и далее в архиве




«Здесь смерть подружилась с цингой»



Замечание по поводу вони изо рта заставляет нас вспомнить о другой мрачной строке «Ванинского порта»:

Здесь смерть подружилась с цингой…

Или, как поётся в одном из вариантов:

У нас третий месяц — цинга,
Работать уж нет больше силы.
Природа и злая пурга
Меня доведут до могилы.

В клинической картине цинги второй и третьей степени, описанной ещё Гиппократом как «илеос кровавый», дурной запах как симптом болезни упоминается первым: «изо рта плохо пахнет, дёсны отделяются от зубов, из ноздрей течёт кровь, язвы на ногах, цвет кожи делается гранитным». Цинга действительно была настоящим бичом для лагерников Колымы. Хотя, если верить официальной пропаганде, её здесь не существовало. Уже известный нам сказочник Берзин в середине 1930-х бодро рапортовал: «Голод, цинга как неизменные спутники сопровождали открытие и разработку золотоносных районов… Начиная с 1933 года Колыма не знает цинготных заболеваний. С извечным таёжным врагом покончено». Допускаем, что при Берзине цинготные проявления ещё не достигли катастрофических размеров. Но с конца 1930-х эта болезнь становится бичом Колымы. Как отмечает И. Джуха: «С 1938 года при новом графике и новом рационе золотой забой в три недели превращал здорового человека в “доходягу”. Очень быстро наступало истощение, начиналась цинга, пухли ноги».

Цинга лютовала в лагерях (и не только колымских) и в 1950-е годы. Так, Екатерина Белоус, которая работала в лазарете для заключённых посёлка Ванино, рассказывала: «В 1951 году среди заключённых свирепствовала цинга, больных было много. Ноги покрывались язвами, кровоточили, выпадали зубы». «Вольный» врач Юрий Шапиро, лечивший на Колыме с 1954 по 1958 год, вспоминает: «Начало моей работы совпало с периодом начала распада системы Дальстроя, закрывались лагеря, и на волю хлынул поток обездоленных людей, почти поголовно больных… Ко мне на приём в поликлинику, который я проводил каждый день, приходили десятки освободившихся из лагеря людей с последствиями цинги, отморожениями, огромными грыжами, букетом хронических заболеваний».

Цинга вызывается острым недостатком аскорбиновой кислоты (витамина С) и в обыденном представлении чаще всего связывается с кровотечением дёсен и выпадением зубов. В лагерях подобные процессы доходили до крайних форм: на дёснах появлялись язвы, изо рта жутко воняло, гнила вся слизистая оболочка ротовой полости. Но цинга поражала не только рот: тело покрывалось тёмно-красными пятнами, появлялись кровотечения из слизистых оболочек и внутренних органов, особенно часто — из носа, а также желудочные, кишечные («цинготный понос»), бронхиальные, почечные и т. д. Всё это сопровождалось чудовищной слабостью, вялостью, быстрой утомляемостью, болями в крестце и нижних конечностях. При сопутствующих голоде и тяжёлом физическом труде цинга нередко приводила к смерти.

Надо отметить, что руководство колымских лагерей пыталось бороться против цинги, чтобы сохранить рабскую силу. Для этого использовался отвар из хвои стланика. Приготовлением отвара занимался специальный витаминный комбинат. Варлам Шаламов так описывал процесс профилактики цинги: «В котлах варили экстракт стланика — ядовитую, дрянную, горчайшую смесь коричневого цвета… По мысли начальства и вековому опыту мировых северных путешествий — хвоя была единственным местным средством от болезни полярников и тюрем — цинги… Тошнотворную эту смесь нам давали трижды в день, без неё не давали пищи в столовой… От этой горчайшей смеси икается, содрогается желудок несколько минут, и аппетит безнадёжно испорчен… Штыки охраняли узкий проход в столовую, столик, где с ведром и крошечным жестяным черпачком из консервной банки сидел лагерный “лепило” — лекпом и вливал каждому в рот целительную дозу отравы».

Сам Варлам Тихонович был яростным противником подобного лечения и считал его бессмысленной профанацией:

«Особенность этой многолетней пытки стлаником, наказания черпачком, проводимой по всему Союзу, была в том, что никакого витамина “С”, который мог бы спасти от цинги — в этом экстракте, вываренном в семи котлах, — не было. Витамин “С” очень нестоек, он пропадает после пятнадцати минут кипячения.

Однако велась медицинская статистика, где убедительно доказывалось… что люди, вернее, доходяги, умиравшие от цинги, — умерли только оттого, что сплюнули спасительную смесь. Составлялись даже акты на сплюнувших, сажали их и в карцеры, в РУР…

Вся борьба с цингой была кровавым, трагическим фарсом… Уже после войны, когда разобрались на самом высшем уровне в этом кровавом предмете, — стланик был запрещён начисто и повсеместно. После войны в большом количестве на Север стали завозить плоды шиповника, содержащие реальный витамин “С”».

Однако старый лагерник ошибается. И до сих пор медицинская энциклопедия утверждает: в экстремальных условиях для профилактики цинги следует использовать настои и отвары из хвои, содержащие аскорбиновую кислоту. Причём полезные свойства стланика известны давно. С его помощью избавилась от цинги команда экспедиции Витуса Беринга. Из хвои приготавливали квас, чай. Приказ по экспедиции требовал, «чтоб превеликий котел с варёным кедровником не сходил с огня». А русский академик Пётр Паллас сообщал в «Описании растений Государства Российского» (1785): «Сосновые и кедровые вершинки похваляются от всех наших в Сибири промышленников и мореходов как лучшее противоцинготное и бальзамическое средство и составляют в лечебной науке преизрядное от цинготных болезней лекарство. Таковых сосновых вершинок вывозится из Государства Российского в иностранные аптеки великое количество». Поздние научные исследования показали, что хвоя стланика богата не только витаминами А, С, в ней присутствуют также витамины К, В1, В2, Р. Витамин К ускоряет заживление ран, быстрее свёртывает кровь. Витамин Р предупреждает кровоизлияние, укрепляет стенки кровеносных сосудов. Установлено, что один стакан хвойного напитка содержит столько же витамина С, сколько стакан томатного сока, и в 5 раз больше, чем лимонный сок.

Таким образом, приходится признать, что «коварные чекисты» использовали действенное противоцинготное средство. Другое дело, что одним только отваром стланика цингу не вылечишь. Без нормального питания и человеческих условий существования ни одно даже самое волшебное лекарство не способно спасти от этой болезни. И всё же колымчанин Георгий Демидов писал о послевоенной Колыме в рассказе «Дубарь»: «Прежде бичом заключённых северных лагерей была цинга. Но с тех пор, как против неё стали применять отвар хвои, страшный когда-то “скорбут” почти утратил своё былое значение как фактор смертности даже за Полярным кругом». То же самое признаёт Иван Алексахин в колымских воспоминаниях: «Вскоре у меня открылась цинга, потом — пеллагра. Появились безбелковые отёки — ткнёшь пальцем в ногу, дырка остаётся. Помню, цинготников лежало в бараке человек восемьдесят, но лечили только настоем кедрового стланика. На вкус — мерзость страшная, но помогала».



«Пеллагра и каторжный труд»



Пеллагра… Это слово звучало ещё страшнее, чем цинга. Часто пеллагра добивала заключённого одновременно с цингой, как это было с Хеллой Фишер: «У меня сползла кожа с рук и ног. Цинга. Начало конца, что ли?.. Усердно лечили хвойным экстрактом, капустным рассолом, кусками сырой картошки». Сползание кожи — симптом «чистой» пеллагры. Обе болезни связаны с авитаминозом: цинга вызывается дефицитом витамина С, пеллагра — витамина В, особенно никотиновой кислоты.

Ранние ярко выраженные симптомы пеллагры — тёмные грязно-коричневые пятна на лице, шее, руках и ногах. На кистях и предплечьях потемнения приобретают вид «пеллагроидных перчаток», на стопах и голенях — «пеллагроидных сапожек». Тело покрывается сухими шелушащимися чешуйками, язвами, гнойными пузырями, лицо — сыпью, коркой («пеллагрозная маска»). Вокруг глаз — пигментация в виде «пеллагрозных очков», на веках потемнение кожи напоминает кровоподтёки. Всё это сопровождается зудом и жжением. Запущенная пеллагра ведёт к деменции — слабоумию.

Потрясающую картину болезни воссоздал Варлам Шаламов в рассказе «Перчатка»:

«Моя болезнь называлась пеллагра… Я почувствовал, как кожа моя неудержимо шелушится, кожа всего тела чесалась, зудела и отлетала шелухой, пластами даже. Я был пеллагрозником классического диагностического образца, рыцарь трёх “Д” — деменции, дизентерии и дистрофии… Кожа сыпалась с меня, как шелуха… Помню страстное постоянное желание есть, неутолимое ничем, — и венчающее всё это: кожа, отпадающая пластами.

…Я почувствовал, что у меня отделяется, спадает перчатка с руки. Было занятно, а не страшно видеть, как с тела отпадает пластами собственная кожа, листочки падают с плеч, живота, рук.

Настал день, когда кожа моя обновилась вся — а душа не обновилась.

Было выяснено, что с моих рук нужно снять пеллагрозные перчатки, а с ног — пеллагрозные ноговицы.

Эти перчатки и ноговицы сняты с меня… и приложены к “истории болезни”. Направлены в Магадан вместе с историей болезни моей, как живой экспонат для музея истории края, по крайней мере, истории здравоохранения края…»

Пеллагра долгое время была одной из основных причин смертности по ГУЛАГу в целом и на Колыме в частности. Так, в 1942–1943 годах более половины всех смертей пришлось именно на пеллагру, а в некоторых лагерях — до 90 % смертей. Даже в 1945 году эта страшная болезнь давала 8,5 % смертности.

После всего описанного выше не кажется преувеличением строка песни, где с горечью утверждается:

Встречать ты меня не придёшь,
А если придёшь, не узнаешь.

Порою заключённые не узнавали даже сами себя. Иван Алексахин пишет: «Однажды, разгружая ящик со стеклом, я был поражён — на меня смотрел мой 60-летний отец. Больше года я не видел себя в зеркало и тут понял, почему меня все блатные называют старик. За один год я постарел на несколько десятков лет, а было мне только двадцать девять». Екатерина Кухарская, описывая встречу мужского и женского этапов, сетует: «Искали своих, но узнать даже самого близкого человека среди этой толпы людей, обезличенных одинаковой одеждой, отросшими, почему-то у всех рыжеватыми бородами и общим выражением измученных жёлтых лиц, было невозможно». Варлам Шаламов в стихотворении «Камея» назвал Колыму «страной морозов и мужчин и преждевременных морщин».

Но вот что удивительно… Многие лагерники, которые прошли суровые колымские испытания — холодами, изнурительным трудом, голодом, многолетней изоляцией и издевательствами, — после освобождения жили до глубокой старости, сохраняя ясный ум и работоспособность. Колыма ломала слабых — но уж сильных, выносливых она закаляла, как закаляют булат. Хотя — не дай Господь никому из нас пройти такую закалку…



«Будь проклята ты, целина»: блатные и студенческие переделки



Многие блатные и лагерные песни, как известно, существуют не только во множестве разнообразных вариантов, но и подвергаются переделкам, пародируются, меняются сюжетно и т. д. Не минула чаша сия и песню о Ванинском порте. Правда, по сравнению, скажем, с «Муркой» или «Гоп со смыком» колымский гимн перекраивался не столь часто. При этом создатели новых версий порою бездумно «скрещивали» куплеты, которые противоречили один другому. Так случилось с вариантом, который был записан фольклористом Владимиром Бахтиным в 1990 году от бывшего заключённого И. Морозова и условно назван «Лагерная»:

Я знаю, меня ты не ждёшь
И писем моих не читаешь.
Но чувства мои сбережёшь
И их никому не раздаришь.
А я далеко, далеко,
И нас разделяют просторы.
Прошло уж три года с тех пор,
Как плаваю я по Печоре.
А в тундре мороз и пурга,
Болота и дикие звери.
Машины не ходят сюда,
Бредут, спотыкаясь, олени.
Цинга меня мучает здесь,
Работать устал, нету силы.
Природа и каторжный труд
Меня доведут до могилы.
Я знаю, меня ты не ждёшь
И в шумные двери вокзала
Встречать ты меня не придёшь…
Об этом я знаю, родная.

Действие песни перенесено с одного края России на другой — с Колымы на Печору, то есть в Республику Коми, при этом авторы переделки нарушили логику и смысл повествования. На это указывает в своём комментарии Бахтин: «Обратите внимание на обрамляющие песню строфы — они словесно близки. На первый взгляд даже кажется, что это удачная творческая разработка одного и того же сюжетного мотива. На самом же деле строфы соединены совершенно механически, по внутреннему смыслу они взаимоисключают друг друга (“Но чувства мои сбережёшь” и “Меня ты встречать не придёшь”)». Впрочем, противоречие это легко устраняется, стоит лишь убрать первый или последний куплеты. Скорее, можно говорить не о внутреннем противоречии цельной версии-переделки, а всего лишь об особенностях исполнения Морозова, который просто автоматически напел две версии одного и того же куплета.

Более интересна переделка «Ванинского порта», приведённая в сборнике Джекобсонов, написанная от лица заключённых, работающих на урановых рудниках:

Я помню тот Ванинский порт
И борт парохода угрюмый,
Как шли мы по трапу на борт
В тяжёлые мрачные трюмы.
Над морем спускался туман,
Ревела стихия морская,
Вдали там лежал Магадан —
Столица Колымского края.
Из трюма нас гнали опять
В пустую полярную тьму,
В подземные норы — копать
Для атомной смерти руду.
Я с голода падал и слеп,
Мы стали скелеты немые.
Ведь даже пайковый наш хлеб
У нас отнимали блатные.
Лелею лишь думку одну,
И в ней моя жизнь теплится:
Пытателей, сосов — к ногтю,
Чтоб праведной местью упиться.

Одним из самых известных мест добычи урановой руды был рудник Бутугычаг, что значит «Долина смерти». Здесь ещё в феврале 1948 года было организовано лаготделение № 4 особого лагеря № 5 — Берлага («Берегового лагеря»). Тогда же начали добывать уран. На базе уранового месторождения затем создали комбинат № 1, который вошёл в состав Первого управления Дальстроя. В начале 1950 года в двух лагпунктах, которые обслуживали комбинат, находилось 2243 человека. Через два года их число достигло 14 790 человек. Но уже к 1954 году, после «бериевской» амнистии, на руднике и гидрометаллургическом заводе по обогащению урановой руды осталось всего 840 человек. К концу мая 1955 года Бутугычаг был окончательно закрыт, а находившийся здесь лагерный пункт ликвидирован навсегда.

Разумеется, работа на урановых рудниках считалась даже страшнее, чем на золоте. О «Долине смерти» ходили страшные легенды. И неспроста. Ведь своё название это место получило, когда охотники и оленеводы из родов Егоровых, Дьячковых и Крохалевых, кочуя по реке Детрин, натолкнулись на громадное поле, усеянное человеческими черепами и костями. У оленей в стаде стала выпадать шерсть на ногах, а потом животные ложились и не могли встать. Так и умирали. Кочевники жалели животных. Зэков — никто не жалел.

На Бутугычаге несколько лет работал будущий поэт Анатолий Жигулин. Его здоровье крепко подкосили урановые рудники. При этом даже в автобиографическом романе «Чёрные камни» Жигулин так и не смог напрямую написать, что добывал уран. Но от этого его описание урановых рудников не стало менее впечатляющим:

«Работа в любой шахте вредна. А в мокрых или пыльных рудниках при плохом питании — тем более… Едкий туман стоит в штреке, видимость плохая, с брёвен крепления капает, а порой и струится вода. Вода плещется и на путях под ногами. В сухом штреке — мелкая, как пудра, удушающая рудная пыль. Кашель до кровохарканья.

Чтобы не идти работать в штреки и на блоки… я отказывался от работы вообще, за что месяцами сидел в холодном БУРе на 300 граммах хлеба и воде. Я соглашался вместо теплой шахты работать зимою на поверхности. Жестоко обмораживался, попадал в лазарет. Знал, что с моими легкими при работе в штреке неизбежно погибну.

Рудообогатительная фабрика тоже была, что называется, вредным производством. В дробильном цехе та же, но ещё более мелкая пыль. И химический, и прессовый цехи, и сушилка (сушильные печи для обогащённой руды) были чрезвычайно опасны едкими вредоносными испарениями…

Много лет спустя я был с писательской делегацией на подобной фабрике для обогащения металлической руды. Кажется, вольфрамовой. Многое похоже. Но работают там в специальных респираторах. И вообще — техника безопасности, охрана труда. А на Бутугычаге не было никакой охраны труда. Естественная логика того времени — зачем смертникам охрана труда?»

Однако надо отметить, что на урановых рудниках у заключённых были и особые привилегии. Во-первых, здесь чётко соблюдались зачёты рабочих дней. Так, Шаламов в рассказе «Иван Фёдорович» замечает: «Он получал зачёты — по три дня за день — как перевыполняющий план работы урановых рудников Колымы, где за вредность зачёт выше “золотого”, выше “первого металла”». Во-вторых, на уране рабочим начислялась довольно высокая заработная плата. Мой покойный тесть, Алексей Васильевич Макаров, отбывал срок наказания в то время, когда закрывались урановые разработки. Многих заключённых с Бутугычага перебрасывали в сибирские лагеря (что считалось смягчением режима). Алексей Васильевич вспоминал, что на сибирских заключённых колымчане произвели неизгладимое впечатление: роскошные дублёнки, шикарные унты, расписные рукавицы и шарфы… А главное — пачки денег, которыми колымские зэки швыряли направо и налево. Сибиряки назвали это событие «этап Дедов Морозов»…

Создаётся впечатление, что песню об «атомной руде» сочиняли люди, которые сами не имели к урановым рудникам никакого отношения. Всё это смотрится как малохудожественная самодеятельность. Особенно строка о том, что блатные отнимали у арестантов последнюю пайку. Урановые рудники как раз обеспечивались лучше всех остальных лагерей, и за пайку там уж точно не дрались.

Зато следующий перепев создан наверняка уголовниками, и в нём присутствуют все атрибуты, присущие классическому песенному блату в его самых дурных и пошло-сентиментальных образчиках. Это — расшифровка аудиозаписи «Ванинского порта» в исполнении некоего В. Чутко, сделанная в конце 1960-х — начале 1970-х годов. После первых шести традиционных куплетов «колымского гимна», которые завершаются словами —

Встречать ты меня не придешь —
Об этом мне сердце сказало,

— следует огромный «хвост» импровизации на тему «старушки-мамы»:

Для всех остальных я чужой,
От них и не жду я привета.
И только старушке одной
Я дорог, как бабье лето.
Она мне постель соберёт
И спать меня тихо уложит,
Слезами мне грудь обольёт
И руки на сердце положит.
Вот сплю я и вижу я сон —
Как будто далёкие грозы
Гремят и гремят за окном —
Проходят этапом обозы.
Вдруг слышу в сенях разговор —
Как будто за мною явились.
И щёлкнул винтовки затвор,
И с грохотом двери открылись.
И я просыпаюсь от сна,
С тревогой гляжу я на двери —
Лишь мать пред иконой одна
В углу преклонила колени.
Будь проклята ты, Колыма,
Что названа чудом планеты.
Сойдёшь поневоле с ума,
Отсюда возврата ведь нету.

Песня чётко распадается на две составные части. Первая — классический текст, вторая — «самопал» низкого пошиба, комментировать который бессмысленно, настолько он беспомощен. Это «продолжение» интересно как попытка приблизить, вернее, низвести великую лагерную песню до уровня примитивного блатняка. Причём попытка далеко не единственная — есть не один пример «обогащения» «Ванинского порта» ещё более чудовищными перлами блатных стихоплётов — впрочем, тоже достаточно традиционными для жанра тюремного романса. Однако они не привились и были отторгнуты. Это ещё раз свидетельствует о том, что фольклор всё-таки оставляет в своей сокровищнице лучшие образцы жанра и отметает всякий мусор.

В то же самое время сохранилась остроумная переработка-пародия, созданная в середине 1950-х годов московскими студентами, которых посылали убирать урожай на целинных землях Алтая:

Я помню Казанский перрон.
Под звон заунывной гитары
Как шли мы по трапу в вагон,
Бросались на грязные нары.
Здесь редко бывает вино,
А пиво ночами нам снится,
В карманах мы носим зерно
И ночью нам чудятся птицы.
Будь проклята эта судьба,
Будь проклята смена ночная,
Будь проклята ты, целина —
Столица Алтайского края.

Песня эта приведена в сборнике Джекобсонов с пометой: «Записано от Артура Будакова, 1938 г.р., в Усть-Тальменка Алтайского края в 1957 году». Таким образом, можно определённо утверждать, что «Ванинский порт» к середине 1950-х был широко известен даже среди молодёжи. Да что там: в повести Михаила Бобовича «К северу от Вуоксы» студентки-филологи второго курса Ленинградского университета поют «Ванинский порт» в октябре 1953 года по дороге в карельский колхоз на картошку!

Да, грустно за страну, в которой великой народной становится мрачная лагерная песня. Но в то же время я чувствую себя счастливым — потому, что у моего народа есть поэты, которые способны в самых страшных, нечеловеческих условиях создавать такие пронзительные шедевры песенной классики.




https://flibusta.is/b/602411/read

завтрак аристократа

Э. В. Дримпельман (1758-1830) Записки немецкого врача о России конца XVIII века - 3 (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2204901.html и далее в архиве


Мосцна

По приезде в Мосцну первым делом моим было засвидетельствовать почтение командиру расположенных там войск, кригс-коммисару Плетеневу. который в то же время был и моим начальником. Он немало был, удивлен, увидев меня ранее, чем предполагал. Мне тотчас же была отведена квартира, и так как не много требовалось времени. чтобы привести в порядок мои дела, то я мог, в самый день приезда, осмотреть лежавших в разных домах тяжело больных.

Мосцна была, как оказалось, порядочное село на р. Пигуле, с церковью, около 320 крестьянских, дворов, и некоторым числом хороших глиняних и деревянных домов. Несколько дворянских Польских фамилий, живших здесь и владевших землями, платили Польской короне ежегодную подать. Польский хорунжий, который кроме Мосцны имел под своей юрисдикцией еще несколько соседних деревень и потому титуловался “губернатором”, жил в конце села, в укреплении, похожем на крепость, которое состояло из вырытаго и укрепленнаго палисадом землянаго вала с деревянными выкрашенными под цвет железа пушками, при которых там и сям стояли на часах деревянные солдаты в, пестро-раскрашенных мундирах. По Пигулу доставляются изготовляемыя в Мосцне довольно большия транспортныя суда и шлюпки в Херсон. Но в особенности рубится здесь много дерев, которыя по своему превосходному качеству и крепости сплавляются в Херсон для строения военных кораблей. Для этого и находилась здесь Русская команда, состоявшая большею частию из плотников и дровосеков и для которой меня командировали в Мосцну.

Четыре месяца я жил в этом селе. Мне удалось устроить лазарет для помещения всех больных и снабдить его всем необходимым. Я думал теперь, что можно расчитывать на более спокойную жизнь. чем та, которую позволяли мне прежния служебныя обстоятельства. Я обзавелся хозяйством, чего мне не удавалось еще сделать со времени женитьбы, купил мебель, разныя необходимыя домашния вещи прочее, что не всегда можно иметь в достаточном количестве. Но казалось, что судьба не давала мне инаго покоя, кроме того, который рано или поздно найдет каждый — в могиле. Судьбе угодно стало чтобы я как можно скорее бросил ту обстановку, в которой до сих пор жил. Дело в том, что едва я начал мечтать о том,. что скоро у меня будет дорогой источник семейной радости, неомрачаемость которой сделает мое безвестное существование более приятным, как я был пробужден от сладких грез приказом, нежданно-негаданно полученым моим начальником из Херсонской Адмиралтейс-Коллегии. Приказ гласил кратко, без объяснения причин, что я увольняюсь от занимаемой теперь должности и обязан ехать в Николаевь на Буге, где имею явиться к бригадиру Фалееву. Если бы другия письма, полученныя моим командиром, не сообщили мне некоторых сведений, я так бы и не ведал, что со мною хотят делать. Из писем же оказалось, что я должен был служить своею помощью раненым при взятии Очакова, Бендер и Ясс и захворавшим от других причин солдатами, которых для лечения привозили в Николаев и которым не доставало медицинской помощи. А моя верная жена не задолго перед тем обрадовала меня рождением дочери и находилась еще в постели. Ребенку всего было только 14 дней. Надо было поручить его кормилице; но из женщин в Мосцне. которыя оказались наиболее пригодными для этого дела, ни одна не соглашалась ехать с нами. Я должен был, сверх того, опасаться, что жена, здоровье которой было не из лучших, быть может на всю жизнь останется болезненною и хилою от сырых, тяжелых весенних испарений и от путешествия по степи, где нечего было подумать о каком бы то ни было освежении. Но к чему служили все эти размышления на разные лады? Какую пользу принесли бы жалобы на судьбу? Служба требовала строгаго исполнения обязанностей. Необходимо было ехать. Наше небольшое хозяйство, состоявшее из двух дойных коров, пары свиней, нескольких кур и гусей, было продано за полцены. Сделанные запасы съестного, мебель и домашняя утварь отданы почти даром. Все было распродано в три дня. Лошадей запрягли в повозки, и мы тронулись в путь. Наше общество состояло из меньшаго числа лиц, чем при поездке в Мосцну, так как оба солдата и фельдшер остались там. Путь наш лежал через Св. Елисавету, которая известна также под именем Елисаветграда и в то время была главным городом Екатеринославской губернии. Здесь мне надо было справиться в канцелярии князя Потемкина, какой путь я должен избрать, как ближайший в только что возникавший город Николаев. Мне посчастливилось получить удовлетворительныя сведения об этом. Теперь самым трудным для меня делом было найти кормилицу для моей дочери. И в этом деле результаты превзошли мое ожидание. После разных поисков и разведываний нашлась одна женщина здоровая, не имеющая ребенка, которая с удовольствием вызвалась ехать с нами и которая имела поэтому преимущество перед многими соискательницами. Нас было семь человек, мы разместились на двух повозках, запряженных пятью лошадьми.

Николаев в 1788 году

20-е Мая 1788 года было тем вожделенным днем, когда мы проехали степь и стали приближаться к месту нашего назначения — Николаеву. Но как сильно я был удивлен, извощик, которого я подрядил из Елисаветграда, вдруг остановился и хотя я не видел ничего, кроме отдельных хижин их тростника и часовых, объявил мне, что тут и есть Николаев. Мне показались это тем невероятнее, что еще два года тому назад я слышал, что основывается на Буге основали город, который будет носить имя Николаева. Что же могло быть естественнее, как предполагать и ожидать здесь домов и жителей. В приказе кригс-комисару Плетневу значилось, что по прибытии в Николаев я должен явиться к бригадиру Фалееву. Ближайшее осведомление у часовых показало, что слова извощика были справедливы и что я действительно нахожусь. в самом Николаеве. Более обстоятельная справка о том, где я могу найти больных солдат, и где отыскать дом бригадира, показала мне, наконец, что я должен ехать еще пять верст, чтобы найти тех людей, которые были виновниками моего странствования. Я тотчас же отправился в путь. Проехав почти полдороги, я увидел место, где находились помещения для больных и жил бригадир. Это место называлось “Богоявление” и состояло из 16 крытых тростником деревянных жилищ, устроенных наподобие госпиталей и из множества палаток и Татарских войлочных юрт. Сверх того, несколько жилищ были выкопаны в земле, едва выдавались из нея, но имели также своих обитателей. На основании писем к прежнему моему начальнику кригс-коммиссару Плетеневу, я мог предполагать, что здесь находится уже много врачей: от них я охотно узнал, бы о состоянии и положении больных,. лечением которых я должен был заняться. Встретившийся мне какой-то Немец, котораго я просил указать жилище кого-нибудь из врачей, не мог ни в чем мне быть полезен, кроме того, что указал мне жилище аптекаря, которое, по его словам, находилось недалеко, на одном возвышении. Я отправился туда, но, говорю не шутя, я стоял уже на крыше искомаго дома, не подозревая, что под моими ногами могли жить люди, до тех пор, пока выходивший из отверстия дым и дверь, которую я приметил на склоне холма, не показали мне, куда надо идти. Я подошел к замеченной двери. Она открылась, и оттуда вышел небольшой сгорбленный человек.

Это и был аптекарь. Мы удивились, увидав друг друга, и точно старались признать один другаго. Это действительно так, и было: едва мы назвали себя по Именам, как оказалось, что мы были уже знакомы десять лет тому назад, в Кронштадте. Он ввел меня в свое жилище, которое кроме темной прихожей состояло еще из двух отделений, из которых одно было отведено для его семейства, а другое под аптеку. Внутренность жилища соответствовала его внешности. Стены обмазаны желтою глиною, потолок сделан из плетенаго тростника, засыпаннаго землею, крошечныя окна с дрянными стеклами пропускали слабый свет во внутреннее пространство. Подобным же образом устроены и все остальныя жилища. Печальны были следствия житья в такой землянке, особенно для семейства аптекаря: едва я вошел в комнату, как увидел, что жена его и пятилетняя дочь находятся в последней степени чахотки. Вскоре оне слегли. Распросам не было конца. Аптекарь разсказал мне, что вскоре после нашей разлуки он получил от начальства приказ открыть общественную аптеку в Иркутске и что из уважения к оказанному доверию ему нельзя было долго откладывать поездку, как ни было затруднительно с женою и малютками предпринять столь далекое и само по себе нелегкое путешествие. Он намеревался было обстоятельно разсказать мне о разных своих лишениях на пути в Иркутск, о том, как он все-таки счастливо прожил там три года и по какому случаю попал сюда в Богоявленье, но я заметил ему, что моя жена с ребенком в экипаже дожидаются на улице, и я должен, не теряя времени, явиться к бригадиру Фалееву и просить его о квартире для себя.

“У вас также жена и дочь?” спросил аптекарь. «В таком случае я жалею, что судьба привела вас в это злополучное место. Приведите вашу любезную супругу в нашу хижину; пусть она побудет у нас, покуда вы устроите свои дела и снова можете быть у нас”.

Привезя жену в дом гостеприимнаго аптекаря, я отправился к бригадиру Фалееву, дом котораго мне пришлось искать недолго, потому что он отличался от прочих стенами, выкрашенными красною краскою и черепичною крышею. В бригадире я нашел дороднаго мущину, одетаго в зеленый камчатный халат, в голубой атласной обшитой черною каймою шапочке, на верхушке которой блестела серебряная весом в несколько лотов, кисть. Бригадир вооружен был длинною трубкою и занимался чаепитием, сидя на софе. Я счел долгом рекомендоваться ему, чтобы показать. как точно исполнил его приказ и поручить себя благосклонности господина бригадира.

До сих пор все шло хорошо, но когда я решился просить о квартире, на случай, если я долго останусь в Богоявлении, о квартире, без которой я, имея семейство, не мог существовать, он, с некоторым затруднением, отвечал мне, предлагая чашку чаю:

“Да, да! квартиру, любезный друг! Вот именно этим-то и не могу я служить вам. Две войлочныя палатки, которыя лежат еще в магазине, к вашим услугам, и вы ими можете обойтись, покуда я буду в состоянии отвести вам лучшее помещение”.

На прощанье господин бригадир дал мне совет относительно больных явиться к штаб-доктору Самойлову, который сообщит мне обстоятельныя сведения о предстоящих занятиях.

Мое пребывание в Богоявленьи продолжалось недолго. Число больных, которое я представлял столь значительным, вовсе не было таково и вполне могло удовлетвориться одиннадцатью врачами и хирургами. Я получил приказ отправиться в Николаев и там оставаться. По распоряженею Херсонской Адмиралтейс-Коллегии, несколько сотен человеке плотников, архитекторов и их помощников было командировано туда для постройки несколько уже лет тому назад проэктированнаго новаго города. Я и должен был находиться при этом, на случай могущих быть несчастий. Доселе ни одно человеческое существо не могло жить в этом месте, где в несколько месяцев возник город, который уже в первые годы своего существования обещал счастливое процветание и где теперь селятся люди всех стран. Вокруг все было пусто. Единственныя живыя существа, которых здесь можно было встретить—были змеи. Хотя укушение их и не опасно, однако они были неприятны и страшны для людей тем, что проникали в жилища, плохо построенныя из тростника и досок. В нашу тростниковую хижину, в которой нам пришлось провести первую ночь по приезде в Николаев, наползло множество этих гадин. Хотя мы из предосторожности устроили постель на четырех высоких кольях, но это нисколько не помогло: змеи поднимались вверх, и почуяв, людей, с отвратительным шипением переползали через нас на другую сторону кровати и уходили. Постоянное отыскивание и истребление их в короткое время привело к тому, что во всем Николаеве нельзя уже было встретить их вовсе, или разве какую нибудь одну змею. Постройка новаго города шла вперед с изумительною быстротою: в тот год, когда я жил здесь, выстроено было более полутораста домов. Лес и другие строительные материалы доставлялись в изобилии на казенный счет по Бугу и продавались весьма дешево как чиновникам, так и другим лицам, желавшим здесь поселится. Только каждый строившийся обязан был строго сообразоваться с планом, по которому город должен был постепенно возникать. Число жителей, собравшихся из разных частей государства, доходило в 1789 г., когда я покинул Николаев, до двух с половиною тысяч.

Очаков

Во время пребывания в Николаеве я посетил незадолго пред тем прославившуюся крепость Очаков, которая отстояла всего на день пути от места моего жительства. Я видел следы ужасной трагедии, которую пережил Очакове вследствие жестокой осады и взятия приступом. Дома в городе были разрушены и лежали в грудах: только немногие из них могли служить убежищем для Русскаго гарнизона. Множество трупов убитых Туроке полусъеденных крысами, лежало под обломками домов. Колоссальные валы, окружавшие город, были со всех сторон разбиты и разсыпаны выстрелами Русской артиллерии. Вне города видны были также следы опустошения, которые в таком множестве представлялись глазам внутри злополучнаго Очакова. Вблизи и вдали от города валялись сотни лошадиных и человеческих скелетов, мясо которых, послужило пищею волкам и хищным птицам. По многим черепам, покрытым еще волосами, можно было ясно видеть, что они принадлежали осаждавшим.

Описывая это, я имею перед своими глазами памятник жестокой осады, памятник, подаренный мне одним полковым хирургом из Русских, участвовавшим во взятии Очакова. Это случилось такими образом. Русские овладели уже городом и все, что не хотело сдаться добровольно, находило смерть под штыком победителей. Не смотря на то, ярость и отчаяние Турок были так неукротимы, что мущины и женщины, хотя сопротивление ни к чему не вело, стреляли в Русских из окон и из-за углов. Одна Турчанка, которой скоро предстояли роды, вероятно для того, чтобы спасти себя и своего ребенка, довольно смело выстрелила из пистолета в Русскаго солдата, вошедшаго в ея жилище. Но пула не попала, и женщина была убита на месте. Во время борьбы со смертью она родила живое и вполне выношенное дитя. Упомянутый полковой хирург, котораго случай привел в тот дом как раз во время этой сцены, взял из сострадания малютку на свое попечение. Но, не смотря на все заботы, младенец умер на третий день. Из него сделали скелет, тот самый, который мне подарил впоследствии хирург, и который я сберег до сего дня в память о нем и о своем пребывании в Очакове.





http://elcocheingles.com/Memories/Texts/Drimpelmann/Drimpelmann.htm

завтрак аристократа

Чарльз Буковски СТИХИ

Вечер, когда Ричард Никсон пожал мне руку



Я стоял на подмостках,

Готовый начать читать,

Когда поднялся ко мне Ричард Никсон

(Ну, может, его двойник),

С этой его всем известной

Улыбочкой приторной.

Он подошел ко мне, протянул руку

И, прежде чем я успел хоть что-то понять,

Пожал мою.

«Что он творит?» – я подумал.

Я уже собирался

Сказать ему пару ласковых,

Но не успел -

Так стремительно он испарился,

И видел я только

Бьющий в глаза свет юпитеров

И публику – она

Сидела и ждала.

Когда я потянулся налить себе

Водочки из графина,

Рука у меня тряслась.

В голове мелькнуло – наверно,

Это чтение я устраиваю в аду.

Точно – В АДУ: я залпом махнул стакан,

Но водка в нем – совершенно неясно, как -

Обернулась водою.

И тогда я начал читать:

«Печальным реял я туманом…»

Вордсворт?!

The Night Richard Nixon Shook my Hand



Притворщики



Нет ничего хуже

Безнадежно бездарных

Юмористов.

От юмористов талантливых их отличают

Энергия, бьющая мощным ключом,

И отсутствие

Сомнений в своей одаренности.

На наше счастье,

Мы редко

Таких встречаем -

Разве что

Иногда

На маленьких вечеринках

Или

В дешевых

Кафе.

Не надо идти прямиком

К чертям,

Чтоб побывать в аду…

Посмотреть

На такого вот юмориста,

Послушать

Его шутки -

И в целом

Картина

Ясна.

Есть, похоже, в профессии этой

Древний и вечный

Закон:

Чем меньше

В артисте Таланта,

Тем более он

В талантах своих

Уверен.

Pretenders



Выбросить будильник



Любил говорить мой отец:

«Кто рано встает,

Тому Бог подает».

В доме у нас в восемь вечера свет уже выключался,

А на рассвете будили нас

Ароматы кофе, яичницы

И жареного бекона.

Отец мой следовал этому правилу

Всю свою жизнь – и умер

Еще молодым и бедным:

Не подал Бог.

Я сделал выводы. Забил на его советы

И принялся

Вставать и ложиться как можно позже.

Ну, что сказать – не то, чтоб я стал

Правителем мира, зато сумел избежать

Массы утренних пробок,

Проскочить мимо многих

Примитивных капканов

И повстречаться со странными,

Удивительными людьми,

Среди прочих -

С самим собой,

Человеком,

Которого мой отец

Так никогда

И не узнал.

Throwing Away the Alarm Clock



Доллар двадцать пять за галлон



Когда собаки воют под дождем,

Жизнь становится ненужной,

Точно старые, изношенные башмаки.

Иногда, чтоб продолжить жить,

Нужно крепко разозлиться.

В своем «фольксвагене» шестьдесят седьмого года

Еду на бензозаправку.

Передо мной

Припарковалась женщина.

Я сигналю.

Она обернулась.

Снова сигналю.

Жестами ей указую

Выйти из машины, залить наконец

Бензина в свой бензобак.

На лице у нее – изумленье…

Это – дешевая

Заправка с самообслуживанием,

Мы страдаем

В долгих очередях,

Гонимые безжалостным роком.

Наконец выходит служитель,

Помогает ей

Разобраться с проблемой. Она ему гневно

Обо мне повествует:

Вот сволочь – ни воспитания,

Ни манер!

Я в это время,

Осмотрев ее задницу,

Прихожу к выводу, что она мне

Не больно-то нравится.

Она, поглядев мне в лицо,

Решает примерно то же.

Она уезжает. Беру шланг,

Вставляю

Его в отверстие -

И думаю:

Может, она собиралась со мной трахнуться,

А я просто оказался

Не в настроении?

Служитель подходит ко мне,

По лицу его сразу видно -

Думал о том же самом.

Плачу. Спрашиваю его, как проехать

К Беверли-Хиллз.

Уезжаю

В сторону блекло-розового,

Больного солнца.

$1.25 a Gallon



История с зубной нитью



Несколько лет назад

Медсестра у дантиста

В Бербанке

Так увлеклась

Чисткой моих зубов,

Что наклонилась ко мне,

Прижавшись большими грудями

К моей руке

И плечу.

Глядела

Мне

Прямо в глаза.

Спрашивала:

«Так

небольно?»

Я и сейчас вспоминаю эти

Золотисто-смуглые груди.

Наверно, потом

Она

Хохотала до слез,

Когда

Говорила подружкам:

«Ну, я же и завела

старого козла!

Господи, прямо

Как мертвеца

Из гроба поднять!

Высохший, как у мумии, член

Торчит в воздухе,

Вонючая пасть

Мечтает

О последнем поцелуе!»

Да, дорогая, – больно.

Но всего величья

Нашей глупой крестьянской свадьбы

Тебе не понять!

Floss-Job




Из сборника  "Вспышка молнии за горой"

http://flibustahezeous3.onion/b/193565/read