Category: знаменитости

Category was added automatically. Read all entries about "знаменитости".

завтрак аристократа

Алла Хемлин История про Уму Турман и про кисломолочное 23.09.2020

Монолог женщины трудной судьбы и верной руки


проза, рассказ, ума турман, поезд, самолет, америка, общежитие, москва, капотня, солянка, англия, испания, деньги, работа, долги Вот когда едешь оттуда сюда, спится лучше, чем когда наоборот. Коллаж Николая Эстиса




– Женщина, просыпаемся! Просыпаемся, женщина! Приехали!

А я так хорошо спала! Так хорошо! Та-а-а-ак!

А в самолете я совсем не сплю. Я самолетов боюсь, заснешь – не проснешься. То есть проснешься, только уже не в самолете. На том свете проснешься. На том свете и просыпаться стремно, поэтому я в самолетах и не летаю.

В поезде ехать клево. Едешь себе едешь, едешь себе едешь...

Сейчас выражу, почему в поезде ехать клево. Потому что поезд всегда телепается по этому свету, у поезда рельсы железные, крепкие, за землю схватились, не оторвешь сдуру. И сдуру рельсы стоймя не поставишь – до неба. Тем более рельсы параллельные.

Клево – это да. Только не совсем клево. Потому что есть рельсы все узлами, это когда станции такие же – узловые. Почему узел – не клево? Потому что он, когда завяжется, ты его хоть чем, а он тебе ничего. Узлу фиолетово, что тебе надо развязаться. Узел – он всегда так и говорит: «Тебе надо, ты и развязывайся». А я же не узел, как я развяжусь?

Хренотень какая-то в голове!

Вот когда я еду оттуда сюда, мне спится лучше, чем когда наоборот, и сны снятся прикольнее.

Когда отсюда еду туда – ничего не снится, сплю, как колода. Хотя, может, колоде что-нибудь и снится, я не знаю, я же не колода, просто сплю, как колода, когда отсюда туда.

Мне опять приснилось, что я Ума Турман.

Если мне снится, что я Ума, значит, все будет хорошо и прекрасно.

Я вообще с Умы тащусь, и с лица, и с фигуры, прикид, и характер, и все, что у нее. И нос у нее тоже такой, что я тащусь. У нее на носу на самом конце интересно. Я тащусь с этого.

С Умой Турман у меня много чего есть.

У меня размер ноги тоже сорок первый. Ну не децл, у Турман размер ноги сорок второй, и еще – Турман блондинка, а я темненькая. Хотя, может, Турман, фиг знает, – крашеная.

По годам я до Турман, слава богу, не допрыгнула, она с 70-го, а я с 80-го. И еще Турман из Америки, а я – нет. Но это уже совсем фиолетово.

Что еще у меня с Турман…

У меня с Турман много чего еще есть.

Турман – разведенка с тремя детьми, я – тоже, только у меня двое и бабосиков не хватает. Хотя, может, Турман тоже не хватает. А кому хватает?

Я сюда приезжаю на работу, разик поработаю – и еду туда.

Как сюда приеду, мне уже для работы накрыто, бери и делай. А работа сама по себе не трудная, считай, минутная. Бабло за работу хорошее, даже прекрасное, так и долги у меня капец какие хорошие и прекрасные.

Я сюда приезжаю к девчонке знакомой, Машке. Мы с ней учились вместе в институте, в мясомолочном, тусили в одной комнате в общежитии. Кровать к кровати…

Эх!

Я училась на кисломолочном, а Машка училась на механизмах, на технике – что-то такое с убоем скота.

Отстой! А Машке было в кайф...

Наверное, Машке было в кайф потому, что мозг у Машки с самого рождения получился с техническим уклоном, твердый. А у меня, что ли, мягкий? Вроде кисломолочного…

Я окончила, поехала к себе туда, а Машка к себе никуда не поехала, устроилась на мясокомбинат тут. Замуж вышла, развелась. Когда Машка развелась, Машка с комбината ушла и забацала свою фирмочку – «Семеро козлят консалтинг», расшарила везде – «Помогаю решать вопросы со скотом в смысле убоя, гуманизм и порядочность гарантирую».

Начала-начала, хорошее бабло скоро пошло.

Машка раньше в Реутове жила, разменялась из Капотни, когда развелась со своим, а потом квартиру прямо на Солянке купила, дачу в Жуковке, сына отправила в Англию учиться, маму послала в Испанию сторожить новый домик возле моря…

Мы с Машкой после института все время на созвоне. По пустякам не трещали, про детей, про козлов… Про козлов – у меня их было два, первый еще лучше и прекрасней второго и наоборот. «Коза, коза, где ж были твои глаза?» Это я рэпом, если что.

Эх!

После второго своего звоню Машке, плачусь.

Она говорит:

– Приезжай ко мне, хоть лаве будет!

Я собралась и приехала сюда к Машке. За лаве кто ж сюда не приедет.

Я думала, может, Машке кто-то нужен сидеть с бумагами.

Я и не думала, что Машка меня сразу. Тем более у Машки заказчицы капризные, всем – чтобы только Мария, лично.

Я у нас на военной кафедре вторая после Машки по стрельбе шла. У нас руки стояли.

Стрелять – это как на велосипеде гонять, не разучишься. Конечно, пришлось потренироваться.

Я про Уму Турман.

По ходу, работа с мужчинами даже на расстоянии выстрела выматывает не по-детски, сон для меня – капец как важно.





https://www.ng.ru/ng_exlibris/2020-09-23/163_1048_corner.html
завтрак аристократа

Лариса Миллер СИК ТРАНЗИТ стихи

И мы залетные, и мы
Сюда однажды залетели
Без ничего, без ясной цели
На яркий свет из полной тьмы,
Зимою, летом — кто когда —
Однажды залетели в сети,
Чтоб долго биться в них и в нети
Вновь ускользнуть спустя года.

***



“La vie”, — поет Эдит Пиаф,
“La vie, la vie”, лови мгновенье…
И этот голос вечно прав,
И не грозит ему забвенье.
“La vie”, — поет она, где “la”
Артикль, а само-то слово
Настолько коротко — земля
Не слышала короче зова.
“La vie”, — поет она, на крик
Срывается, на крик гортанный.
Лови, лови же этот миг,
Нам для чего-то кем-то данный.
Да хоть и данный, что с того?
Нам только снится обладанье,
Лови, лови, лови — кого? —
Наикратчайший миг свиданья,
“La vie”, — как веткой по лицу,
А может быть, по венам бритвой…
И жизнь опять идет к концу
И завершается молитвой.

***



Ах, тонус, тонус, нужный тонус —
Его поддерживает конус
Мороженого в жаркий день,
Его поддерживает тень
В жару, а убивает Хронос,
Чей нрав неумолимо крут:
Сегодня ты как будто тут,
А завтра неизвестно где ты —
Не то на середине Леты,
Не то попал на Страшный Суд, —
Ни то, ни это, и, увы, —
Все эти мысли не новы,
Как, в общем-то, любые мысли…
Жара, но облака повисли,
Желанные, над головой,
И если ты еще живой,
И если сливки не прокисли
Вчерашние, — себя потешь:
Смешай с клубникой да и съешь.

***



Разыгралась непогода,
Все стонало и гудело,
В царстве полного разброда
Лишь разброд не знал предела,
Все стонало и кренилось
В этом хаосе дремучем…
На ветру бумажка билась —
Кто-то почерком летучим,
Обращаясь прямо к миру
Без затей и без загадок,
Написал: “Сниму квартиру.
Гарантирую порядок”.

***


Хлестал он по спинам, по спинам,
Струился по саду с жасмином,
Стекал по лицу, по лицу,
По крыше стучал и крыльцу,
Не шел он, а бешено несся
По саду, что дивно разросся,
Он шарил в траве и кустах,
И был он у всех на устах,
О нем (о мгновение славы!)
Шептались и листья и травы,
Он кончился в десять утра…
Сик транзит, сик транзит, сик тра…




Урок английского


А будущее все невероятней,
Его уже почти что не осталось,
А прошлое — оно все необъятней,
(Жила-была, вернее, жить пыталась),
Все тащим за собой его и тащим,
Все чаще повторяем “был”, чем “буду”…
Не лучше ль толковать о настоящем:
Как убираю со стола посуду,
Хожу, гуляю, сплю, тружусь на ниве…
— На поле? — Нет, на ниве просвещенья:
Вот аглицкий глагол в инфинитиве, —
Скучает он и жаждет превращенья.
To stand — стоять. Глаголу не стоится,
Зеленая тоска стоять во фрунте,
Ему бы все меняться да струиться.
Он улетит, ей-богу, только дуньте.
А вот и крылья — shall и will — глядите,
Вот подхватили и несут далёко…
Летите, окрыленные, летите,
Гляжу вослед, с тоскою вперив око
В те дали, в то немыслимое фьюче,
Которого предельно не хватает…
Учу словцу, которое летуче,
И временам, что вечно улетают.


Журнал "Новый мир"  1999 г. № 3

https://magazines.gorky.media/novyi_mi/1999/3/sik-tranzit.html
завтрак аристократа

Алексей Королев Вставайте, князь: Иннокентий Смоктуновский и его роли 28 марта 2020

АКТЁР ИГРАЛ БЛАГОРОДНЫХ БЕЗУМЦЕВ И НАДМЕННЫХ АРИСТОКРАТОВ


95 лет назад, 28 марта 1925 года, родился Иннокентий Смоктуновский, актер, которому никакие поясняющие определения просто не нужны. Журналист Алексей Королев для «Известий» вспомнил, сколь непрост был путь Смоктуновского к славе и почему вдохновенные безумцы — далеко не единственный типаж, который ему так удавался.

Вне игры

С таким лицом можно было играть Бога. Нет, дело тут не в пресловутой «несоветскости» и тем более не в «аристократизме» (в конце концов, породистой внешностью обладала масса отечественных актеров первой величины — от Астангова до Ливанова-младшего). Нет. В облике Смоктуновского так причудливо точно смешались детскость, немного отстраненное безумие и какое-то запредельное, потустороннее всемогущество, что ему, по сути, всю жизнь не нужно было «играть». Просто смотреть в камеру или зал и произносить текст. Остальное зритель — без малейших усилий и даже отчасти не отдавая себе в происходящем отчета — додумывал сам.

Между тем обстоятельства жизни Смоктуновского — почти до четвертого десятка лет — кажутся решительно неподходящими для актера, видимо, занимающего в отечественной профессиональной иерархии первое место. Он родился в неописуемой глуши Западной Сибири, в деревне, основанной переселенцами из Белоруссии. Фамилия его отца была Смоктунович, в семье намекали на шляхетское происхождение их рода; впрочем, шляхтой в Польше всегда считался каждый второй.

123

Фото: commons.wikimedia.org
Кеша Смоктунович с братом Володей и тетей Надеждой Петровной Чернышенко



Так или иначе, жили Смоктуновичи зажиточно, по обстоятельствам тех лет семья считалась кулацкой. Ее и раскулачили, отец-мельник отсидел год за «эксплуатацию рабочей силы», но в колхоз идти отказался. Смоктуновичи перебрались в город — сперва в Томск, потом в Красноярск, бедовали и голодали. В 1941-м отец ушел на фронт и вскоре пропал без вести, два года спустя призвали и Иннокентия.

Он воевал всерьез — две медали «За отвагу» тому бесспорное доказательство, побывал в плену, партизанил. Плен биографию кулацкого сына, разумеется, не украсил, и после демобилизации ни о каких крупных городах и престижных вузах не было и речи. Нужно было возвращаться домой.

До фронта он успел позаниматься в школьном драмкружке и подрабатывал статистом в Красноярском театре. Туда, в студию при театре, Смоктунович и пошел учиться — высшего профессионального актерского образования он так и не получил.

Провинциальное танго

Почти 10 лет он мотался по провинции — Норильск, Махачкала, Грозный, Сталинград. Сменил фамилию на Смоктуновский — сведения о причинах разнятся: кто говорит, из-за неблагозвучия, кто — из-за «борьбы с космополитизмом». Когда наступили более вегетарианские времена, перебрался в Москву, где ему сперва тоже отчаянно не везло: «не тот типаж». Слишком много интеллигентского, чужого, нереалистичного, неземного. Классику играть может, бравурную советскую драматургию о плавках и чекистах — нет.

123

Фото: commons.wikimedia.org
Сержант гвардии Иннокентий Смоктунович, 1943 год



Разумеется, ему повезло — должно было повезти. Экранизаторы повести будущего диссидента и эмигранта, а тогда простого лауреата Сталинской премии Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда» никак не могли найти артиста на роль Фарбера — нервозного, болезненно честного интеллигента-еврея, командира стрелковой роты. Смоктуновский попал в эту роль идеально. Все его «недостатки» оказались тем, чем они и были на самом деле — уникальными драматическими скиллами, умением воздействовать на зрителя самыми скупыми ремесленными средствами, взглядом, жестом, случайной интонацией.

Фильм этот — он называется «Солдаты» и вышел в прокат в 1956-м — в силу последующих обстоятельств жизни Некрасова оказался подзабыт. Между тем именно в «Солдатах» все впервые увидели того Смоктуновского, который будет с нами следующие четыре десятилетия.

Но славы — подлинной славы — пришлось подождать еще год. Георгий Товстоногов тоже искал актера. Человека, способного сыграть князя Мышкина в его «Идиоте» в Большом драматическом театре Ленинграда. Евгений Лебедев — он репетировал роль Парфена Рогожина — посоветовал Товстоногову Смоктуновского.

Мышкин

Артисты Евгений Лебедев в роли Рогожина и Иннокентий Смоктуновский в роли князя Мышкина в спектакле «Идиот» в постановке Ленинградского Большого драматического театра, 1966 год

Фото: РИА Новости/П. Манушин





Спектакль, премьера которого состоялась 31 декабря 1957 года, стал не просто легендой — многие считают его лучшей драматической постановкой в истории советского театра вообще. Мышкин Смоктуновского — нелепый, но вовсе не безобидный безумец с ясной головой и огромным сердцем — стал эталоном исполнения этой роли, ее единственным возможным прочтением. Сам Смоктуновский играл Мышкина очень тяжело, всякий раз на надрыв и одновременно наощупь. «Я сыграл его двести раз. Если бы пришлось еще двести, я бы сошел с ума сам».

Аристократия духа

Мышкин, Гамлет и царь Федор Иоаннович — три великие роли Смоктуновского — кажутся персонажами настолько похожими как психологические типы, что велик соблазн говорить об «амплуа». Но именно это и будет величайшей ошибкой. Да, вероятно, Смоктуновскому было весьма комфортно играть людей не от мира сего — тут нельзя не вспомнить не только Деточкина из «Берегись автомобиля», но и Циолковского в «Выборе цели», и Войницкого в «Дяде Ване». Однако так сужать его актерский диапазон — значит не просто не любить Смоктуновского, но и не знать его.

Ему абсолютно шикарно удавались, скажем, «неочевидные подонки» — типаж сложнейший, мало кому посильный. Иркутский губернатор Цейдлер в «Звезде пленительного счастья» и финляндский губернатор Бобриков в «Доверии», Карл V в «Легенде о Тиле» и Сальери в «Маленьких трагедиях», барон Геккерн в «Последней дороге» и Плюшкин в «Мертвых душах», император Юстиниан в «Руси изначальной» и кардинал Флёри в «Гардемаринах, вперед!».

царь

Кадр из художественного фильма «Русь изначальная», 1985 год

Фото: РИА Новости



Нетрудно заметить, кстати, сколь неровны эти фильмы по качеству. Смоктуновский вообще снимался довольно много — в том числе и в откровенной чепухе вроде «Уникума» или «Загадочного наследника». Этому есть вполне рациональное объяснение — по большому счету, он не прижился ни в одной труппе, а актерская жизнь в СССР была устроена таким образом, что стабильный доход давало только положение театрального премьера. Но, быть может, он просто старался наиграться, компенсировать затянувшийся простой в молодости.

Другой стереотип о Смоктуновском опровергнуть сложнее. Принято было считать, что, условно говоря, «в джинсах ему неуютно». Действительно, Смоктуновский — в первую очередь актер классического, в крайнем случае — костюмного репертуара. Современников он играл нехотя и даже, пожалуй, шаблонно (Деточкин как бы не в счет).

Меж тем все почему-то забывают о роли, которая наряду с Гамлетом и Деточкиным безусловно входит в тройку его лучших киноработ — Илья в «Девяти днях одного года». Фильм этот принято считать бенефисом Баталова, а ведь именно на контрасте с героем Смоктуновского с его невероятной смесью растерянности и самоуверенности и получился столь ярким баталовский Гусев.

Илья

Кадр из фильма «Девять дней одного года», 1964 год

Фото: ТАСС



Признание, пришедшее к Смоктуновскому далеко не в юности, оказалось, однако, своевременным и всеобъемлющим. Он регулярно получал ордена, премии и почетные звания, нравственная репутация его при этом была безупречна — он подписывал, скажем, письмо к Брежневу против попыток реабилитации Сталина.

Но самую неожиданную и, быть может, самую почетную награду Смоктуновский получил в день собственных похорон в августе 1994-го — именно ему первому участники траурной церемонии захлопали: до того традиции так прощаться с актерами в России не существовало.



https://iz.ru/992369/aleksei-korolev/vstavaite-kniaz-innokentii-smoktunovskii-i-ego-roli

завтрак аристократа

С.Г.Боровиков В русском жанре — 59 - II

Когда в конце 2017 года объявили, что новый саратовский аэропорт, который уже назвали по месту рождения «Сабуровка», будет назван «Гагарин», я на сайте «Свободные новости» предположил, что это сугубая инициатива местных руководителей: «Стоп! Какая «Сабуровка», зачем «Сабуровка»? Неизящное имя какое-то. Такие мысли возникли, видимо, в какой-то начальственной голове. Нет, наш город по части угнездившегося во власти провинциализма не сопоставим ни с одним в России». И предположил, что наши саратовские руководители так часто ездят за границу, что не могли пройти мимо того, что в Нью-Йорке есть аэропорт имени Кеннеди, в Париже — имени Шарля де Голля, в Тель-Авиве — имени Бен-Гуриона? Заметил, что и за границей подобные наименования не очень приветствуются населением, и, хоть власти Рима и назвали главный аэропорт в честь Леонардо да Винчи, все его знают как Фьюмичино, по имени соседнего городка.

Но мог ли я вообразить переименовательскую кампанию аэропортов, что вскоре развернётся по команде сверху?

И вспомнился совет бабушки моей бывшей жены родным, как бороться с пьянством её внука: «А вы отвлякайте его, отвлякайте!»

Так кремлевские советники находят все новые способы «отвлякать» российское народонаселение от наваливающих тягот и бед.

***

Когда в очередной раз перетряхивал книжные полки от непомещаемых излишеств, вдруг заглянул в эту, большую и толстую1, и не выкинул.

Вся Европа перегрета

Нашим русским газом.

Власть российская на этом

Потеряла разум.

Иисус был так же похоронен

В пещерном склепе — не в земле,

Как тело Ленина сегодня

Нам сохраняет Мавзолей.

И тешатся властью своей,

Своей разрушительной силой.

Диктует нам каждый еврей —

Нет русским в стране перспективы.

Лукашенко под прицелом

Как никто другой:

Западу не стал плебеем.

И случился сбой.

Россия, погрузясь во тьму,

Уже не сможет выйти к свету.

Чубайс к ней руки протянул.

И кажется, что спасу нету.

Не выкинул, потому что подумал: где такую прелесть теперь встретишь? И был не прав.

Заклятые друзья легли под НАТО,

Нас мажут грязью — нет других забот.

Как говорил великий император,

Союзники — лишь Армия и Флот!

Америка. Ее делам и ей никто не рад.

И на нее весь мир таит обиду.

Америка — хазарский каганат,

Воздвигла из финансов пирамиду.

Ее душа мертва. И лыком шит

Ее престиж. А мумия Америки лежит,

Завернутая в долларовый саван.

Они страшатся Божьей кары

Из века в век, из рода в род.

Из коммерсантов — в комиссары,

Ну а потом — наоборот.

…Сотни лет миновало, и ныне

Мир торгует прибытка во имя,

Не во имя Христа и Аллаха –

Ради доллара всходит на плаху.

Подлый мир отказался от наших святынь,

В этом мире другие святыни.

И куда ты свой взгляд беспокойный ни кинь,

Всем Россия чужая отныне.

Беспомощен и робок каждый шаг…

Как не пропасть? И как не оступиться?

Уж обобрал тебя совсем чужак…

И свой порой — не даст воды напиться.

Распроданы озёра и леса.

Чего ж ты ждёшь? И чем пренебрегаешь?

Опять с надеждой смотришь в небеса

И тихо перестройку проклинаешь.

В седины дней склонилась голова.

Судьба согнулась, как спина от груза.

Россия — безутешная вдова

Погибшего Советского Союза.

Не в застенках, не в поле, не в гетто,

А у самых кремлёвских ворот

Этот вечно незнаемый некто

В секс-притон приглашает народ.

Он твердит про финансовый фактор.

Это попурри из недавних, конца 2018 года, стихотворных публикаций пяти авторов «Нашего современника», «Молодой гвардии», «Дня литературы», «Волга. 21 век».

***

Когда в 2018 году начавшаяся с дела Вайнштейна вакханалия сексуальных обвинений докатилась до нас и старенькая Наталья Варлей вдруг поведала, как 50 лет назад её домогался Леонид Гайдай на съёмках «Кавказской пленницы», я вспомнил эпизод с русским эмигрантом в США из рассказа Алексея Толстого «Мираж» 1927 года.

«В купе кто-то вошел, сел напротив, щелкнул замочком. Затем солнечный зайчик от зеркала скользнул мне по лицу. Я взглянул. Передо мной сидела чудесной красоты девушка из породы тех, кого я видел в первый день приезда. Детское озабоченное личико, поднятые наверх небрежные светлые волосы и синие, широко расставленные глаза.

Я не остерегся. Я стал глядеть в эти глаза, синие, как ветреное небо.

…На остановке девушка вышла. Я вздрогнул, — так сердито она оглянулась на меня… Через минуту она вернулась с жандармом, указала на меня кружевным зонтиком и сказала: «Этот господин намеревался лишить меня чести. Я готова дать показания».

Меня отвели в комендатуру. Составили протокол на основании показаний синеглазой красавицы. По законам Америки этого было достаточно. Меня отвели в тюрьму. Через двадцать четыре часа был суд. Я чистосердечно все рассказал. Красавица была ужасно удивлена, — она была неплохая девушка, к тому же, видимо, ей польстили мои слова об ее глазах. Она отказалась от преследования».

Поскольку А. Толстой в США не бывал, судить о проявлении американских законов и нравов он мог лишь по чьим-то рассказам, что заставляет предположить заурядность эпизода с обвинением попутчика в попытке изнасилования девушки «чудесной красоты» еще в 20-е годы.

***

Когда в конце 2018 года объявили о кончине премии «Русского Букера», я вспомнил, как в 1996 году в Саратов приехал инициатор её русского варианта, сэр Майкл Кейн.

Встречая меня на заседаниях Букеровского комитета, членом которого я был, Майкл заинтересованно расспрашивал о нашем городе (кроме Москвы и Питера, он России не видел), о Волге, всякий раз уточняя ширину её, и почему-то страшно веселился, узнав, что я в Москву не летаю, а приезжаю поездом; первые слова при встрече были: «by train?»; и, услышав моё «yes», он радостно и изумленно оглядывал соседей, словно предлагая разделить его удивление, вот, мол, чудак, ездит на поезде, когда можно летать. Сам-то он прилетел в Саратов на самолёте, был поражён убожеством нашего аэропорта и в конце концов на личном опыте понял, почему я предпочитаю поезд: на обратный рейс мы его проводили, попрощались и уехали, а наш сэр, бедняга, оказывается, ещё 5 часов маялся на земле саратовской по случаю задержки рейса.

Интервью для газеты «Саратов» брала у Майкла Ольга Харитонова, а так как днём раньше мы выезжали с гостем на «простор речной волны», она писала: «Впечатления его о дне, проведённом на Волге, нам довелось выслушать. Надо сказать, что ростом и статью он напоминает героя скандинавских саг. Особую внушительность его словам придает красивый, низкий и сильный, хорошо поставленный голос. Глядя на гостя, думаешь о том, что «Прогрессом» хозяева, конечно, не обошлись. Тут как минимум понадобилась гулянка».

Нет уж, какая там гулянка, когда был «зафрахтован» роскошный катер еще не уничтоженного авиазавода «Анапа» с огромной каютой, отделанной красным деревом, хорошим ходом, который оценил сэр Майкл, постояв за штурвалом. Когда мы проходили в районе Шумейского острова, он заметил, что места напоминают ему Флориду, где он недавно так же «рулил» на катере.

Там за волжским застольем Майкл рассказал историю возникновения премии, с её несколько алкогольно-метафизическим подтекстом. Однажды глава «Букера», ромово-сахарно-судоходной компании, Джек Кэмпбелл, не чуждый, как всякий шотландец, пристрастия к виски, встретился в гольф-клубе со своим старинным приятелем, писателем Яном Флемингом. И узнал печальную новость: жить ему не более года.

«Что ты мне посоветуешь? — спросил Флеминг Кэмпбелла. — Что надо предпринять, для того чтобы сохранить состояние?»

— Дело в том, — пояснил сэр Майкл, — что в те годы в Англии подоходный налог, уплачиваемый Флемингом, при уровне его заработков от издания и экранизации романов о Джеймсе Бонде можно было приравнять к конфискации.

Находчивый шотландец вспомнил про лазейку в финансовом законодательстве, которая при приобретении компанией «Букер» на крайне выгодных для обеих сторон условиях прав на Джеймса Бонда оставляла с носом Казначейство Ее Величества.

Начав с Бонда, владельцы и управляющие «Букера» так приохотились к литературе, что вспомнили: в Англии нет премии, сопоставимой с французской Гонкуровской! И учредили ее. «Впрочем, — добавлял сэр Майкл, — премия утверждалась из вполне деловых соображений. Вложения в «литературный отдел» давали очень большую отдачу. Ведь фирма «Букер» в основном оптовик, не продает под своим именем потребительские товары и поэтому неизвестна публике, как, например, «Жиллет» или «Сони». Без сомнения, престиж премии и в том, что мы установили и придерживались стандартов хорошего вкуса, укрепили репутацию компании в глазах тех, кто входит в элиту общества, — в литературном мире, правительстве, в деловых кругах. Мы не претендовали на то, чтобы держатели небольших пакетов наших акций — тетя Агата из Ньюкасла или дядя Гарри из Глазго — получали бы какие-то выгоды от затрат, связанных с премией, однако неоднократно имели возможность убедиться: они гордятся тем, что имеют к ней отношение».

А при чём здесь алкогольная метафизика? А притом, что разговор Кэмпбелла с Флемингом происходил, когда друзья задержались на «девятнадцатой лунке», тогда как поле для гольфа насчитывает их 18, т. е. в баре.

А в 1997 году отмечалось его 70-летие. Я получил от него открытку, где типографским способом отпечатано было приглашение от его жены, дочери и сына на «celebrate Michael’s Birthday», а его рукою приписано: «Сергей и Тамара, если будет возможность, милости просим». Возможности, увы, не было. А Ира Кабанова, бывшая переводчиком сэра Майкла в Саратове и получившая такое же приглашение, выбралась-таки в город Лондон. Я передал с нею гигантского сушеного леща, обвив ленточкой с какими-то словами.

А в 2000 году сэра Майкла не стало. Пред тем он болел и, как рассказывал многолетний секретарь премии Джон Кроуфут, придя в сознание незадолго до конца, первым делом спросил: как там дела в Москве?

За эти годы сменилось несколько администраций премии, бравших на себя все организационные дела. Сперва в роли администрации был Британский Совет (что-то вроде отдела культуры английского посольства), затем странная фирма «Ансделл», орудовавшая по-нашенски, опаздывая, забывая и даже обманывая. После того как компаньоном «Букера» по премии стал благотворительный фонд SMIRNOFF, премия стала называться «Букер-SMIRNOFF», что дало повод поострословить: английское слово стало русским, а русская фамилия иностранной, а потом я из комитета выбыл.

А в 2018 году и самой премии пришёл конец.

***

Когда я перевалил за семьдесят, стал чаще стал слышать в свой адрес «ты» от молодых, чем в шестьдесят, в пятьдесят и даже в сорок, и это мне нравится.

Задумался: а почему?

Решил: потому же, почему тыкают детей.

И всё же часто не могу определить причины выканья или тыканья, за исключением хамски-служебных, возрастных или родственных.

В моём многолетнем опыте есть тыканье старших меня даже и на двадцать лет и встречное от тех, кто моложе меня на те же двадцать. И, напротив, обоюдное выканье с людьми, связанными со мной многолетним общением.




Журнал "Урал" 2019 г. № 6

https://magazines.gorky.media/ural/2019/6/v-russkom-zhanre-59.html

завтрак аристократа

А.М.Марченко Адюльтер не по-русски, или Возвращение романа 20.06.2019

Как будапештский Дом террора и горячие бани вдохновили Марию Рыбакову на книгу





20-14-1_a.jpg
И поди разберись, чего там ждать в Раю.
 Аньоло Бронзино. Венера, Купидон и похоть.
1540-1545. Национальная галерея, Лондон
Открыв  9-й номер «Знамени» за 2018 год с новым романом Марии Рыбаковой «Если есть рай…», первое, что я сделала, – попыталась сыскать среди сохранившихся  вырезок из «Литгазеты» старую свою рецензию на ее «маленький роман» «Анна Гром и ее призрак». Не нашла, но не огорчилась – обрадовалась. Утраченный текст оживил в памяти куда более  необходимую  картинку в стиле нон-фикшен. Самое начало 90-х. То ли 9-й, то ли 10-й класс в продвинутой (по гуманитарной линии) московской школе. В среднем ряду на третьей или второй парте – смуглая, прехорошенькая яркоглазая девочка, иронически меня разглядывающая. Ни в облике, ни в повадке не было и намека на кровное родство со своими же героинями! А застоишься подольше, не без раздражения замечаешь, что сходство реальной Марии Рыбаковой с ее  якобы отражением в романном зеркале – кажимость. Уникальность личного опыта, свое собственное «незавершенное настоящее» не завораживает и не ограничивает автора. Из «пестрого мусора общежития» выбираются не те «крупицы пристальной прозы», каковые с подгонкой под ответ нарасхват использует нынешняя, особенно женская, проза при блочном строительстве романизированных (крупноформатных) проектов. Не брезгует столь безотказным стройматериалом и Рыбакова. Однако в шкатулку для более тонкой вышивки попадают «крупицы» иного рода, то есть такие «сюжетные единицы», что, по формулировке Лотмана, обладают способностью «автоматически втягиваться» в смысловой контакт с самыми непредсказуемыми фабульными комбинациями, включая, кстати, и «совокупность всех текстов данного жанра». В результате даже заданные жанром сюжетные «метаморфозы» становятся непредсказуемыми.

Впрочем, в «Анне Гром» в причудливых превращениях и странных сближениях еще относительно легко угадывалось «общее состояние» «подлетышей перестройки», кто, как и Мария Рыбакова, раньше других храбрецов воспользовался внезапным расширением постсоветского миропорядка. Исчезали они с родительских глаз быстрехонько, спешно, подгоняемые кто всего лишь попутным ветром, кто соблазном  дальних странствий, а кто, как и Рыбакова, еще и «тоской по мировой культуре». И не засушенной в спецхранилищах туземных библиотек, а живой, в набухающих почках роста. Берлин, Университет Гумбольдта, Калифорнийский… И наконец, знаменитый Йель, а там и докторская по философии. И вдруг именно оттуда, из прекрасного ученого высока обрушивается на затюканные наши головы то, чего почему-то не ждали, то есть остросовременная беллетристика, а не ученая монографистика (в пандан Сергею Аверинцеву). Словом, не беллетризованный ежедневник, а неожиданно нервный крик! SOS, SOS – спасите наши души! Придуманный западный рай для слишком многих первенцев нового российского быта оказался  бесприютней родимого ада. Впрочем, в случае «Анны Гром» крик был на удивление умело артикулирован, и Ольга Славникова, назвав прозу Рыбаковой «головной», немедленно отыскала в толкучке литтусовок потенциальных «совместников»: «От западного интеллектуала Александра Пятигорского до молодого посткафкианца Данилы Давыдова».

А вскоре с текущей критикой я развязала, отчего последующие метаморфозы Рыбаковой прошелестели фактически мимо меня, включая, как ни странно, и внезапного «Гнедича». Решила, помнится, что при ее-то «микроскопической наблюдательности» и чувстве эпохи Николай Гнедич, в полный много выше среднего рост, и именно с ее помочью непременно протиснется. Пусть и бочком, но протиснется в ту еле заметную щель меж двумя знаменитыми «прижизненными» его «портретами», стараниями пушкинистов обнаруженную. Но  это я сейчас так вижу. А тогда, похоже, мешал, точнее,  застил, сбивал с фокуса не Гнедич, а выбранные автором и жанр (мини-роман в стихах), и ракурс. Впрочем, Рыбакова опять споперечничала: предъявила не исторический (русско-античный, как когда-то Юлия Латынина) и не посткафкианский, а откровенно читабельный  любовный роман. Про рай в индийском шалаше, похожем, как ненароком съязвила одна из рецензенток, на арбатскую клетушку с отдельным входом. Помните у Слуцкого: «У меня была комната с отдельным входом…/ Мои товарищи жили с тещами/ И с женами, похожими на этих тещ»? Впрочем, «Раю» предшествовал не «Гнедич», а «Черновик человека» (2014), печальная повесть о лишенцах, ходом вещей то ли выпавших, то ли выброшенных из современности. Из всем известного экстравагантного черновика –  трагического самоубийства чудо-ребенка Ники Турбиной, к раскрутке которой не кто-нибудь, а сам Евгений Евтушенко руку, что называется, приложил, психологически сложные детали намеренно удалены.

20-14-11_a2.jpg
Мария Рыбакова.
Если есть рай… –
Знамя, 2018, № 9–10. 
В третьем за 2019 год номере журнала в рубрике «Говорят лауреаты «Знамени» автор «Рая» связывает возникновение (миг зачатия замысла своего нового полнометражного романа) через сближение, казалось бы, нарочито несоразмерных событий. Дату своего  приезда в Будапешт (поздняя осень 2016-го), когда Венгрия праздновала 60-летие  антисоветского восстания 1956 года и первое  знакомство с двумя наиглавнейшими достопримечательностями страны: с Домом террора и знаменитыми  горячими купальнями. Во избежание недоразумений цитирую: «… я начала писать книгу, как только вышла из этого музея. Сам город Будапешт настаивал на форме  романа». И не вообще романа: «В основе романа о Будапеште должен лежать адюльтер. А в рай я попадала каждый раз, когда окуналась в горячую воду будапештских купален, чьи  названия и сейчас кажутся  мне магическими заклинаниями вроде «сезам, откройся!» Как вам – не знаю, а мне не открылся. Золотой ключик к смыслу целого заклинило. Ведь слова о том, что в основе романа о Будапеште должен лежать адюльтер, не авторские. Они принадлежат  венгерскому прозаику Гроссшмиду (он же по-мадьярски Шандор Мараи), и произносит их не героиня романа, а сама Мария Рыбакова. А это, повторяю, хотя и не дьявольская, как  не раз подчеркивалось, а все-таки разница. Даже в  отрочестве реальная Маша Рыбакова  и атмосфера школы, которую она окончила, и ее романное альтер эго – бойкая активистка,   получившая приз журнала «Пионер» за сочинение о Венгрии, если и схожи, то только портретно. Больше того. Книгу Мараи автор на самом деле наобум покупает в  американском книжном, а в романе героиня получает ее из рук некоего Малкина, который чуть не сгодился на роль мужчины ее женской судьбы, если бы Рыбакова не решилась на  откровенно антирусский вариант современного адюльтера. Не в политическом аспекте,   разумеется, а  в литературном, то бишь в таком изводе, что невольно перелистываешь в памяти старинные российские адюльтеры, даже «Анну Каренину» и «Даму с собачкой»   иными, нынешними глазами, освобождая «женский персонал» от слишком тяжелых для  его психики «высоких материй». Правда, дорогу в этот «рай» в рыбаковском тексте перегораживает громадина Дома террора, музея ненависти к российскому псевдокоммунизму, выйдя из которого Рыбакова, по ее  же признанию, и начинает писать свой как бы отказавшийся от российского литгражданства  роман.

Сезам, откройся! Не открывается.

Ну да, я ведь не заметила, а заметив, не сообразила, что бетонная музейная кубышка,   начиненная ненавистью ко все еще шастающему по миру призраку коммунизма, еще и  памятник истории идеологических заблуждений всего человечества, а значит, и Дом  Мирового Заговора против Живой Жизни на планете Земля. «В марте тридцать восьмого Александр Гроссшмид вышел погулять на бастионы, окружавшие Старый город…Те, с кем он обычно обсуждал поэзию в кафе или играл в теннис, жили неподалеку и тоже выходили пройтись…Вдруг он замедлил шаг. Ему пришлось схватиться обеими руками за каменный парапет, шедший вокруг бастионов. Ему показалось, что под  ногами, по земле, пробежала едва заметная дрожь. Что-то сдвинулось то ли  в воздухе, то ли на земле. Так бывает перед землетрясением…В этот день двенадцатого марта  тысяча девятьсот тридцать восьмого года за сотни километров от Старого города немецкие войска вошли в Вену. Аншлюс означал начало конца жизни, какой ее знал Александр Гроссшмид…»

Скажете, я искажаю смысл романа. А как иначе? Смысл, опять же по Лотману, –  категория личностная.



http://www.ng.ru/ng_exlibris/2019-06-20/14_985_roman.html

завтрак аристократа

"О России в царствование Алексея Михайловича" Сочинение Григория Котошихина - 32

Начало см. 
https://zotych7.livejournal.com/687996.html и далее в архиве




     Глава 13,                                                     
     а в ней 16 статей.

     О житии бояр, и думных, и ближних, и иных чинов людей.

     1. Бояре и ближние люди живут в домех своих,  в каменных и в
древяных,  без великого устроения и призрения;  и живут з  женами
своими и з детми своими покоями. Да у них же болших, не у многих,
бояр учинены на дворех своих церкви;  а у которых церквей нет,  и
они  болшие  и середних статей бояре,  которым поволено держати в
домех  своих  попов,  заутреню  и  часы  и  молебен   и   вечерню
отправливают  у  себя,  в своих хоромех,  а у обедни они бывают в
церквах,  кто где прихож,  или где похочет; а в домех у них своих
окром  церквей  обедни  не  бывает ни у кого;  и дают они бояре и
ближние люди попом своим жалованье, по зговору, погодно, и дается
женатым  людем  попом  помесечной корм и ествы и питье,  а вдовые
попы  едят  з  боярами  своими  вместе  за  столом,  у  кого  что
прилучилось. 

     2. А  в  которые  дни  бывают празники Господския,  или иныя
нарочитыя,  и имянинные, и родилные, и крестилные дни: и в те дни
друг з другом пиршествуют, почасту.
     Ествы ж обычай готовить,  попросту,  без приправ, без ягод и
сахару и  бес  перцу  и  инбирю  и  иных  способов,  малосолны  и
безуксусны.  А как начнут ести, и в то время ествы ставят на стол
по одному блюду, а иные ествы приносят с поварни и держат в руках
люди  их,  и  в которой естве мало уксусу и соли и перцу,  и в те
ествы прибавливают на столе: а бывает всяких еств по 50 и по 100.
     Обычай же таковый есть:  пред обедом велят выходити к гостем
челом  ударить женам своим.  И как те их жены к гостем придут,  и
станут в полате,  или в-ызбе, где гостем обедать, в болшом месте,
а  гости  станут  у  дверей,  и  кланяются  жены  их гостем малым
обычаем, а гости женам их кланяются все в землю; и потом господин   
дому бьет челом гостем и кланяетца в землю ж, чтоб гости жену его
изволили целовать,  и наперед,  по прошению гостей,  целует  свою
жену  господин,  потом гости един по единому кланяются женам их в
землю ж,  и пришед целуют,  и поцеловав отшед потомуж кланяются в
землю, а та кого целуют, кланяетца гостем, малым обычаем; и потом
того  господина  жена  учнет  подносити  гостем  по  чарке   вина
двойного,  или  тройного  з  зельи,  величиною  та чарка бывает в
четвертую долю квартаря,  или малым болши;  и тот господин  учнет
бити  челом  гостем  и кланяетца в землю ж,  сколко тех гостей ни
будет всякому по поклону, чтоб они изволили у жены его пити вино;
и  по  прошению  тех гостей,  господин прикажет пити наперед вино
жене своей,  потом пьет сам,  и подносят  гостем,  и  гости  пред
питием вина и выпив отдав чарку назад кланяютца в землю ж;  а кто
вина не пьет,  и ему вместо вина романеи, или ренского, или иного
питья  по  купку;  и по том питии,  того господина жена поклонясь
гостем пойдет в свои покои,  к гостем же, к бояроням тех гостей к
женам. А жена того господина, и тех гостей жены, с мужским полом,
кроме свадеб, не обедают никогда, разве которые гости бывают кому
самые  сродственные,  а  чюжих  людей не бывает,  и тогда обедают
вместе.  Таким же обычаем,  и в обед, за всякою ествою господин и
гости пьют вина по чарке,  и романею, и ренское, и пива подделные
и простые, и меды розные. И в обед же, как приносят на стол ествы
круглые  пироги,  и  перед  теми  пирогами выходят того господина
сыновни жены,  или дочери замужние,  или кого сродственных  людей
жены,  и  те  гости  встав и вышед из за стола к дверям тем женам
кланяютца,  и мужья тех жен потомуж кланяются и бьют челом,  чтоб
гости жен их целовали и вино у них пили;  и гости целовав тех жен
и пив вино садятца за стол,  a жены пойдут по прежнему где сперва
были.  А  дочерей  они  своих  девиц  к  гостем  не  выводят и не
указывают никому, а живут те дочери в особых далних покоях. А как
стол  отойдет,  и  по  обеде господин и гости потомуж веселятца и
пьют друг про друга за здоровья,  розъедутца по домом.  Таким  же
обычаем  и  боярыни  обедают и пьют меж себя,  по достоинству,  в
своих особых покоях; а мужского полу, кроме жен и девиц, у них не
бывает никого. 

     3. А  лучитца  которому  боярину  и ближнему человеку женити
сына своего, или самому, или брата и племянника женити, или дочь,
или сестру и племянницу выдать замуж: и они меж себя кто сведав у
кого невесту посылают к отцу тое невесты,  или к  матере,  или  к
брату,  говорити  друзей  своих  мужеск пол или женской,  что тот
человек прислал к нему,  велел говорити  и  спросити,  ежели  они
похотят  дочь свою или иного кого выдать замуж за него за самого,
или за иного кого, и что будет за тою девицею приданого, платьем,
и денгами,  и вотчинами и дворовыми людми.  И тот человек,  будет   
хочет дочь свою,  или иного кого, выдать замуж, на те речи скажет
ответ,  что он девицу свою выдать замуж рад, толко подумает о том
з женою своею и с родичами, а подумав учинит им отповедь которого
дни  мочно;  а  будет  дать  за  него не хочет,  ведая его что он
пьяница, или шаленой, или иной какой дурной обычай за ним ведает,
и  тем  людет откажет,  что ему дати за такова человека не мочно,
или чем нибудь отговоритца и откажет.
     А будет умыслит за него выдать, и жена и сродичи приговорят:
и  он  изготовя  роспись,  сколко  за тою девицею даст приданого,
денег и серебряные и иные посуды и платья  и  вотчин  и  дворовых
людей,  пошлет к тем людем, которые к нему от жениха приходили, а
те люди отдадут жениху;  а дочере,  или кому  нибуди,  о  том  не
скажут  и  не ведает до замужства своего.  И будет тому жениху по
тому приданому та невеста полюбитца,  посылает к невестину отцу и
к  матере  говорить,  прежних же людей,  чтоб они ему тое невесту
показали;  а как те посланные люди придут и говорить о том учнут,
и  отец  или мать тое невесты скажут,  что они дочь свою показать
ради,  толко не ему самому жениху, отцу или матере или сестре или
сродственной  жене,  кому он жених сам верит.  И по тем их словам
посылает жених смотрити мать свою,  или сестру,  на которой  день
приговорят:  и  тое  невесты отец и мать к тому дни готовятся,  и
невесту нарядят в доброе платье,  и созовут  гостей  сродственных
людей,  и  посадят  тoе  невесту  за  стол;  а как та смотрилщица
приедет,  и ей честь воздав, посадят за стол подле тое невесты, и
сидячи  за  столом,  за  обедом,  та  смотрилщица  с тою невестою
переговаривает о всяких делах,  изведиваючи ее разуму и  речи,  и
высматривает  в лицо и в очи и в приметы,  чтоб сказать приехав к
жениху,  какова она есть; и быв малое, или многое время, поедет к
жениху.  И  будет той смотрилщице та невеста не полюбитца,  и она
скажет жениху,  чтоб он к ней болши того не сватался,  присмотрит
ее,  что она глупа,  или на лицо дурна,  или на очи не добра, или
хрома, или безъязычна, и тот жених от тое невесты отстанет прочь,
и  болши того свататца не учнет;  а будет та невеста полюбилась и
скажет тому жениху, что добра и разумна и речью и всем исполнена,
и  тот  жених  посылает к невестину отцу и к матере тех же первых
людей, что он тое невесту излюбил, и хочет с ним учинить зговор и
записи написать, что ему на ней женитца на постановленной срок, а
они б потомуж тое невесту за него выдали на тот же  срок.  И  тое
невесты  отец  и  мать  приказывают  с  теми  присланными людми к
жениху, чтоб он приехал к ним для зговору с неболшими людми, кому
он в таком деле верит,  того дни до обеда или по обеде;  и скажет
им день,  когда к нему быть,  и к тому  дни  готовитца.  И  жених   
дождався того дни, нарядясь, с отцом своим или с сродичами, или з
друзьями,  кого любит,  поедет к невестину  отцу  или  матере;  а
приехав,  и  невестин  отец  и  сродственные встречают их и честь
воздадут,  как годитца,  и идут в хоромы и  садятца  по  чину;  а
посидев учнет говорить от жениха отец, или иной сродственник, что
они приехали к ним для доброго дела,  по его приказу;  и господин
дому своего отвещает, что он рад их приезду и хочет с ними делать
зговорное дело. И они меж себя, с обе стороны, учнут уговариватца
о всяких свадебных статьях и положат свадбе срок,  как кому мочно
к тому времяни изготовится,  за неделю и за месяц и за полгода  и
за год и болши;  и учнут меж себя писати в записех свои имена,  и
третьих,  и невестино,  а напишут, что ему по зговору тое невесту
взять на прямой уставленной срок, без пременения, a тому человеку
невесту за него выдать на тот же срок,  без пременения; и положат
в том писме меж собою заряд, будет тот человек на тот уставленной
срок тое девицы не возмет,  или тот человек своей девицы на  срок
не  выдаст,  взяти  на  виноватом 1000 или 5000 или 10,000 рублев
денег, сколко кто напишет в записи. И сидев у него в гостях, едчи
и  пив  поедут  к  себе,  а  невесты ему не покажут и невеста его
жениха не видает;  а выходит в то время ширинкою дарити жениха от
невесты мать, или замужня сестра, или чья сродственная жена. 

     4. И  после того зговору жених проведает про тое невесту или
кто с стороны хотя тое  невесту  взять  за  себя,  или  за  сына,
нарочно  тому жениху розобьет,  что она в девстве своем не чиста,
или глуха,  или нема,  или увечна,  и что  нибудь  худое  за  нею
проведает,  или  скажут,  и  тот  человек  тое невесты за себя не
возмет,  и тое невесты отец или мать бьют челом о том  патриарху,
что он по зговору своему и по заряду тое невесты на срок не взял,
и взяти не хочет,  и тем ее обезчестил;  или тое невесты  отец  и
мать проведав про того жениха,  что он пьяница, или зерньщик, или
уродлив, или что нибудь сведав худое, за него не выдаст, и выдать
не  хочет,  и  тот  жених бьет челом о том патриарху.  И патриарх
велит про то сыскать,  и  по  сыску  и  по  зарядным  записям  на
виноватом  возмут заряд,  что будет в записи написано,  и отдадут
правому жениху,  или невесте;  а после того волно ему женитца  на
ком хочет, или невесту волно выдать за кого хочет же. 

     5. А  будет  с обе стороны против писем своих исполнят,  и к
свадбе изготовятца на уставленой срок: и жених созывает к себе на
свадбу  сродственных и чюжих людей,  кто кому дружен,  в чиновные
люди и в сидячие бояре и боярыни,  как о том писано выше  сего  в
царской  свадбе;  такъже  и  с невестину сторону созывают гостей,
противо того ж.  И того дни в которой быть  свадбе,  изготовят  у   
жениха и у невесты столы, и по вести, что уж жениху пора ехать по
невесту,  и они поедут по чину: наперед несут коровайники хлеб на
носилках,  потом едут летом на лошадях верхами,  а зимою в санях,
поп с крестом,  потом бояре,  и тысецкой,  и жених;  а приехав  к
невесте на двор и идут в хоромы, по чину, и невестин отец и гости
встречают их с честию, и чин той свадбе бывает против того ж, как
в  царской  свадбе  написано.  А  как  будет время что им ехать к
венчанию,  и дружки у отца и у  матери  невестиной  спрашиваютца,
чтоб   они   новобрачного  и  новобрачную  благословили  ехать  к
венчанию: и они благословляют их словом, и на отпуске отец и мать
жениха  и невесту благословляют образами,  а потом взяв дочь свою
за руку отдают жениху в руки.  И потом свадебной чин,  и  поп,  и
жених с невестою вместе,  взяв ее за руку, пойдут ис хором вон, а
отец и мать и гости их провожают на двор,  и жених посадя невесту
в колымагу или в каптану,  садится на лошадь или в сани, такъже и
весь свадебной чин,  и едут з двора к той церкве, где венчатца; а
а отец невестин и гости пойдут назад в хоромы,  и пьют и едят, до
тех мест как будет от жениха весть;  а  провожает  невесту  толко
одна сваха ее,  да другая женихова.  И быв у венчания,  поедут со
всем поездом к жениху на двор;  и  посылают  к  женихову  отцу  с
вестью,  что  венчались  в  добром здоровье.  И как приедут они к
жениху на двор,  и их женихов отец и мать и  гости  встречают,  и
отец и мать,  родные и поседеные,  жениха и невесту благословляют
образами и подносят хлеб да соль,  и потом  садятца  за  столы  и
начнут  ести,  по  чину;  и  в то время невесту откроют.  И из за
третьие  ествы  дружки  благословляются  у  отца   и   у   матери
новобрачному   и   новобрачной   итти   опочивать,   и   они   их
благословляют;  и отпустя и проводя пойдут назад,  и учнут есть и
пить по прежнему;  и жених и невеста пришед в покои свои,  где им
спать,  снимают с них платье, з жениха дружки, а с невесты свахи,
и положа их спать пойдут за стол.  И испустя час боевой, посылают
отец и мать и тысецкой жениха и  невесты  спрашивать  о  здоровье
дружку:  и  жених скажет что в добром здоровье,  и к ним пойдут в
покои женской пол, боярыни, и поздравляют и пьют заздравные чаши;
а  тысецкой  в то время дружку посылает к невестину отцу и матере
сказать,  что жених и невеста в добром  здоровье,  а  как  дружка
приехав  скажет  и  они  за те добрые вести того дружку подчюют и
дарят ширинкою,  и потом от них и гости розъезжаются; а будучи те
жены у жениха в покою,  пойдут прочь, а жених с невестою учнет по
прежнему опочивать, и потом все гости розъезжаются.  

 
 http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/kotoshih.htm#510


    



  
завтрак аристократа

И.Б.Левонтина "Русский со словарём" Номиналисты

На телеканале «Россия» прошел масштабный проект «Имя Россия». Авторы объясняли: «Кто ценнее нам сегодня? Поэт Пушкин, создатель современного русского языка? Царь Петр, прорубивший окно в Европу? Маршал Жуков — Победоносец? В конце декабря читатели, зрители, слушатели и интернет-юзеры выберут одного, единственного — главное ИМЯ РОССИЯ». Выбирать надо из списка в 500 имен на сайте. По телевизору говорят: Россия, мол, уже выбрала свое будущее. Теперь давайте выберем прошлое. А что, Россия ведь, как известно, страна с непредсказуемым прошлым. Проект этот восхитителен во многих отношениях. Мне лично особенно понравился рекламный слоган: «Все на выборы! Голосуй, сколько хочешь». Да, да, понимаю: они хотят сказать, что один человек может голосовать много раз и за разных «кандидатов»: с утра за Василия Блаженного, в обед за Зинаиду Гиппиус, а на сон грядущий за генералиссимуса Сталина, не к ночи будь помянут. Но звучит это так: «Ах, ты горюешь, что выборы превратились в фарс? Не плачь, электоратушка, не плачь, детка, на тебе кнопочку — и хоть обвыбирайся».

Но я перехожу к своему непосредственному делу — починке примуса.

Меня интересует синтаксис названия проекта — «Имя Россия». С точки зрения русской грамматики, это сочетание можно понять лишь в том смысле, что слово Россия — это и есть имя. Но авторы явно имеют в виду не это.

Правда, что — не вполне ясно. Путаются в показаниях. Вот несколько цитат с сайта.

КТО ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ИСТОРИИ, ЧЬЕ ИМЯ — РОССИЯ? Значит, Петру I или, скажем, Льву Яшину будет по итогам голосования присвоено имя «Россия?»

ВЫБИРАЙ СЕБЕ ИМЯ, РОССИЯ. Значит, наоборот, это Россия теперь будет называться именем Кагановича или Бориса и Глеба?

ВЫБЕРИ ГЛАВНОЕ ИМЯ РОССИИ. Ага, вот в родительном падеже более понятно. Да кстати, название сайта — nameofrussia.ru, где есть предлог of, соответствует как раз русской конструкции с родительным.Имя розы, пардон, имя России — это как персона года, лицо месяца, новость часа, суп дня… Нет, суп дня — это не лучший суп за день, а дежурное блюдо. Хотя такой выбранный «именем России» персонаж и будет чем-то вроде дежурного блюда. А кто свет будет гасить? Пушкин?

Кстати, среди характеристик персонажей-претендентов есть сочетание «голос России» — это о Шаляпине. Главный российский голос, то есть. Здесь родительный падеж «России» имеет как раз нужное значение. Но я понимаю, почему проект не назвали «Имя России». Такое сочетание понималось бы неправильно — как указание на название самой страны. Вот в том же списке поэтесса Ольга Берггольц названа «голосом» блокадного Ленинграда. И совсем не в том смысле, в каком Шаляпин — голос России. Блокадный Ленинград говорил голосом Берггольц.

Откуда же этот синтаксический монстр? У меня есть научная гипотеза. Думаю, что «Имя Россия» как название конкурса возникло по аналогии с сочетанием «Мисс Россия». Между прочим, это довольно необычная конструкция. Мисс Россия — значит, что эта самая мисс как бы воплощает собой российскую красоту, она некоторым образом и есть Россия. Мисс Россия — как мисс Совершенство. А с другой стороны, это одновременно и некое уточнение — мисс бывают разные: мисс Нижний Тагил, мисс Рязань или мисс Москва. Мисс Москва тогда — как Спартак Москва. Этот смысл можно передать прилагательным: московский Спартак, московская мисс. Но вот в чем проблема: должна ли вторая часть наименования согласоваться с первой? Из-за неопределенности смысла конструкции это непонятно. И правда — народ то склоняет вторую часть титула, то не склоняет. Вот примеры из Интернета: В Москве была ограблена квартира Мисс Россия-2003 Виктории Лопыревой. У наших студенток появился шанс стать «Мисс Россия». На закрытом совещании в правительстве Москвы на роль первой Снегурочки выбрали 20-летнюю блондинку, «Мисс Россия» Светлану Королеву. 10000 $ присуждается «Мисс Музыкальная Россия», занявшей 1 место по результатам голосования. А с другой стороны: Мисс Россия 93 — Анна Байчик — короновала Эльмиру Туюшеву, которая стала «Мисс Россией 95». В прошлом году «Мисс Россию» выбирали с помпой. Авербух упал к ногам Мисс России. Да к тому же говорят Мисс Вселенная и Мисс Нижний Тагил, но Мисс Мира, а не Мисс Мир.

С этим самым проектом «Имя Россия» (смешно, кстати, ошибся один из блоггеров, обозвав проект «Лицо Россия») дело, конечно, не только в простой аналогии с «Мисс Россия». Это проявление общей тенденции. Вообще экспансия именительного падежа — явление не новое. Но в последнее время в языке рекламы оно нарастает лавинообразно, так что происходит полный распад грамматических связей и вспухают целые цепочки существительных в словарной форме, облегчающей попадание в мозг потенциального потребителя: Новая хуба-буба воздушная лента мега-черешня; А теперь новый Колгейт максимальная защита от кариеса вишня; Пемолюкс гель сода эффект. И вот прямо на наших глазах процесс распространяется и на язык пропаганды. А кстати, знаете, как на сайте проекта «Имя Россия» называется список претендентов? «Имена 500». А ведь еще недавно написали бы «500 имён»…

P.S. Победителем проекта стал Эйзенштейн. Ну, в смысле, святой благоверный князь Александр Невский. Именно он теперь должен гасить свет и платить за квартиру. Разумеется, ни моральная сомнительность его сделки с Батыем, ни фактическая сомнительность обстоятельств Ледового побоища не обсуждались. Как не упоминалась и моя любимая — никак, кстати, не умаляющая славы русского оружия — история про то, что псы-рыцари — это своего рода «подпоручики Киже». При переводе Марксова конспекта по русской истории для нужд сталинской патриотической пропаганды некто старательный прочел Bund как Hund, так что вместо рыцарских союзов появились некие рыцарские собаки, то есть те самые псы-рыцари, которые существуют только в российском изводе европейской истории. С точки зрения немецкого синтаксиса это, конечно, нонсенс, но не больший, чем «имя Россия» — с точки зрения синтаксиса русского.

Что же до некоторой призрачности фигуры «Невского», как его теперь деловито и вместе с тем по-свойски именуют, так это для эффективности национальной мифологии, наверно, только плюс.


http://flibustahezeous3.onion/b/286188/read#t75
завтрак аристократа

Лев Бердников Синдром Мюнхгаузена

Невероятные истории о волке, запряженном в сани, об олене, на голове которого выросло вишневое дерево, о восьминогом зайце, о коне, привязанном к маковке колокольни, – знакомы нам с детства и связаны с именем «самого правдивого человека на свете»: легендарного барона Мюнхгаузена. Одних только книг о его всевозможных приключениях насчитывается сегодня свыше шести сотен; о нем ставятся пьесы, снимаются кинофильмы. В литературе появлялись и появляются многочисленные «клоны» Мюнхгаузена (достаточно назвать Тартарена из Тараскона, астронавта Йона Тихого и капитана Врунгеля).

Сей популярнейший литературный герой имел своего вполне реального прототипа. Им был барон Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен (1720–1797) из городка Боденвердера, что неподалеку от Ганновера (теперь здесь создан его мемориальный музей). Примечательно, что добрый десяток лет он прослужил в России, куда последовал в свите немецкого принца Антона Ульриха Брауншвейгского; принял участие в Русско-турецкой войне 1735–1739 гг. и отличился при взятии Очакова. В официальных бумагах сохранились отзывы о нем как об офицере бравом, исполнительном и весьма находчивом. В 1750 г. Мюнхгаузен вышел в отставку в чине ротмистра и, навсегда покинув Московию, окончательно обосновался в родном Боденвердере. Образцовый семьянин, хлебосол и записной остроумец, он потчевал многочисленных гостей не только горячим пуншем и отменной снедью, в коих знал толк, но и удивительными рассказами о своих приключениях. Слушать его байки съезжалась публика не только с предместий Ганновера, но и со всей Германии.

Уже при жизни Мюнхгаузену суждено было снискать всеевропейскую славу. Произошло это исключительно благодаря борзописцам от словесности. Воспользовавшись репутацией барона как отчаянного враля, они приписали ему такие неслыханные подвиги, о коих всамделишный Мюнхгаузен не мог даже и помыслить. А все началось с того, что в 1785 г. в Лондоне вышло издание его земляка из Ганновера Рудольфа Эриха Распе (1737–1794) под заглавием «Рассказы барона Мюнхгаузена о его необычайных путешествиях и походах в России». Книга сразу же стала бестселлером и была сметена с прилавков читателями в первые же недели. Исследователи установили широчайший круг источников, творчески переработанных Распе для сего сочинения. Это и комедии Древней Греции, и фацеции времен Ренессанса, и немецкие фаблио XVI века, и популярные в XVIII веке сборники анекдотов и т. д. Из сих разрозненных и разнородных историй автор сотворил единый литературный сплав, объединенный колоритной фигурой рассказчика-выдумщика.

В 1786 г. в Геттингене (хотя на титуле для конспирации значится Лондон) печатается на немецком языке издание «Удивительные путешествия на воде и суше, походы и веселые приключения барона Мюнхгаузена, как он сам их за бутылкой вина имеет обыкновение рассказывать». Автором этого варианта был профессор Готфрид Август Бюргер (1747–1794). В его изложении произведение увеличилось на треть и приобрело новую окраску. Существенно, что литературный Мюнхгаузен, от лица которого здесь ведется речь, не просто измышляет и фантазирует – он доводит до гротеска и абсурда способность человека солгать, прихвастнуть. А потому рассказанные им небылицы – это не ложь в собственном смысле слова, ибо на самом деле они-то и разоблачают ложь, выставляя ее в самом неприглядном и комическом виде. Не случайно Мюнхгаузен назван автором «карателем лжи».

Речь пойдет здесь не столько о восприятии Мюнхгаузена и его удивительных «приключений», сколько о так называемом «синдроме Мюнхгаузена» в России. Термин этот принадлежит к области психиатрии и, понятно, к самому легендарному барону непосредственного отношения не имеет. Люди, одержимые сим синдромом, стремятся привлечь к себе внимание собственными вымыслами, подчас самыми фантастическими, которые они выдают за реальность. Считаем возможным применить этот термин и к сфере русской культуры. Это тем более уместно, что подобные персонажи существовали в России до появления не только рассказов о Мюнхгаузене, но и cамого их прототипа.

Еще одно предварительное замечание. Стихотворцу и филологу XVIII века В. К. Тредиаковскому принадлежит знаменательное высказывание: «По сему, что поэт есть творитель, еще не наследует, что он лживец...». Как мы покажем, сам образ рассказчика невероятных историй существовал в русской культуре XVIII – начала XIX века в этих двух ипостасях: «творитель» – «лживец». Сознаемся, что такое разграничение несколько схематизирует культурный процесс рассматриваемой эпохи. Подчас в одном явлении и даже у одного и того же лица или героя свойства тривиального лжеца и вдохновенного художника (изобретателя «остроумных вымыслов») соседствуют, и выявить их в чистом виде бывает порой затруднительно. Тем не менее такая, на первый взгляд, грубая градация обладает известной точностью и подтверждается конкретным историческим материалом.

Невероятное и неправдоподобное берет свое начало в фольклоре всех народов мира. А в русском народном творчестве издавна существовал специальный жанр: «небылица в лицах», или «небывальщина». Пронизанные шутовским, скоморошьим началом, небывальщины были исполнены всякого рода несообразностями, вызывающими комический эффект:

Медведь летит по поднебесью,

В когтях же он несет коровушку...

На дубу свинья да гнездо свила,

Гнездо свила да детей вывела...

Как отметил фольклорист Б. Н. Путилов, «вероятность восприятия небылиц в параметрах достоверности начисто исключается». Сказитель из народа (бахарь, скоморох) и не претендовал на правдоподобие, руководствуясь известной русской пословицей: «Не любо – не слушай, а лгать не мешай».

Любопытные образчики фантасмагорических историй, рассказываемых в стародавние времена, приводит историк А. О. Амелькин в своей статье «Российские Мюнхгаузены» (Вопросы истории, № 4–5, 1999). Так, из XVI века до нас дошел сказ, как один крестьянин спасся тем, что крепко ухватил за хвост огромную медведицу, которая якобы вытащила его из глубокой пучины. Некий заезжий иноземец слышал от поселян и историю о том, что зимой на Днепре слова путешественников замерзают, а весной оттаивают. Другой рассказчик самым серьезным тоном убеждал собеседников, что владеет чудодейственным растением, из семени которого вырастает ягненок пяти пядей вышиною. Удивительно, что эти и им подобные байки часто принимались на веру иностранными визитерами, воспринимавшими экзотическую Московию как страну чудес, где и «небывалое бывает»...

Впрочем, наблюдались и примеры обратного свойства: когда россияне сами оказывались ошеломленными рассказами выходцев из-за рубежа. В 1761 году из Лондона в Петербург прибывает Федор Александрович Эмин (1735–1770), определяется преподавателем в Сухопутный кадетский корпус и уже через два года печатает собственные сочинения и становится одним из самых плодовитых и читаемых российских писателей. Его романы («Непостоянная Фортуна, или Похождения Мирамонда». СПб., 1763. Ч.1-3; «Приключения Фемистокла...» СПб., 1763; «Награжденная постоянность, или Приключения Лизарка и Сарманды». СПб., 1764 и др.), назидательно-моралистические «Письма Эрнеста и Доравры» (СПб., 1766. Ч.1-4), а также компилятивные труды по истории составили 19 томов, и большинство из них многократно переиздавались в XVIII веке.

Плодом бурной фантазии этого литератора стала сама его жизнь, о коей он давал различным лицам самые противоречивые сведения, меняя их в зависимости от требований текущего момента. «Все попытки установить подлинную биографию Федора Эмина, – пишет по сему поводу Г. А. Гуковский, – были безуспешны; он создал о себе столько легенд, так запутал вопрос о своем происхождении, что отличить выдумку от правды крайне затруднительно». Существует по крайней мере четыре варианта биографии Эмина. Согласно одной из версий, он родился в Константинополе. Отец его, Гусейн-бек, был губернатором Лепанта, мать – невольницей-христианкой. Получив превосходное домашнее образование, он продолжил обучение в Венеции. По возвращении же из Италии, узнав, что отец его сослан, Эмин организовал его побег и вместе с ним нашел приют у алжирского бея. Там Эмин принял участие в алжиро-тунисской войне, где проявил такую отвагу и доблесть (он, между прочим, конвоировал плененного тунисского бея), что был удостоен звания «кавалерийского полковника». Отличился на поле брани и Гусейн-бек, получивший после войны должность губернатора Константинской и Бижийской провинций; однако вскоре он умер от ран.

Эмин вернулся в Константинополь, а оттуда, дав обещание матери принять христианство, направился в Европу торговать пряностями. В пути на его корабль напали морские пираты. Эмин попал в плен, откуда сумел бежать в португальскую крепость, объявил там о своем желании креститься и был отправлен в Лиссабон. Здесь, по именному распоряжению короля, он обучается догматам христианской религии под руководством самого кардинала. Но убедившись, что ему более по сердцу православие, он отказывается от обращения в католичество и отбывает из Португалии в Туманный Альбион. Прибыв в Лондон, он незамедлительно является к русскому посланнику А. М. Голицыну, принимает крещение и отбывает в Россию.

Когда в 1768 году грянула русско-турецкая война, в условиях которой турецкое происхождение нашего героя говорило не в его пользу, Эмин мимикрирует и изменяет собственную биографию. Просветитель Н. И. Новиков в «Опыте исторического словаря о российских писателях» (CПб., 1772) приводит, со слов того же Эмина, совершенно иные данные о Федоре: родился тот, якобы, в Польше или в пограничном с нею русском городе; некий иезуит обучил его латинскому языку и другим наукам, а затем взял с собой в заграничное путешествие. Поколесив довольно по Европе и Азии, странники прибыли в Турцию, где Эмин был взят под стражу. Чтобы избежать «вечной неволи», он принял ислам и несколько лет вынужден был прослужить янычаром, не оставляя при этом надежды вернуться на родину. Познакомившись по случаю с капитаном английского корабля, он упросил взять его с собой в Лондон. Там-то Эмин и принял «природную свою христианскую веру».

Другому лицу Эмин поведал, что родился в венгерском городке Липпе, на самой турецкой границе; отец его – венгр, а мать – полька; обучался он в иезуитском училище, где слыл одним из лучших учеников. Сохранился также рассказ одного «достойного веры» человека, что Эмин, дескать, родом был из местечка, находившегося неподалеку от Киева; учился в Киевской академии, где весьма преуспел в риторике, грамматике, философии, богословии и латыни; что жил наш герой в бурсе, но, имея склонность к путешествиям, оставил Малороссию, и «слышно было», что он находился в Константинополе. Вот такие версии...

Для нас не столь уж существенно, какая из биографий Эмина более всего соответствует действительности. Важно, как оценивали фантастические обстоятельства его жизни современники. И в этом отношении весьма показательны слова проницательного Н. М. Карамзина, назвавшего жизнь Эмина «самым любопытнейшим из его романов». Хотя романы не пользовались у законодателей русского классицизма (В. К. Тредиаковского, М. В. Ломоносова, А. П. Сумарокова) высокой репутацией, сам Эмин был их ревностным популяризатором. «Романы, изрядно сочиненные, и разные нравоучения и описания земель в себе содержащие, – говорил он, – суть наиполезнейшие книги для молодого юношества и привлечению их к наукам. Молодые люди из связно сплетенных романов основательнее познать могут состояние разных земель, нежели из краткой географии... Роман и всякого чина и звания людям должен приносить удовольствие.»

Биография Эмина, обраставшая все новыми и новыми подробностями, служила основой и фабулой для многих его романов. Автор упорно отождествлял себя с героем собственных книг. Обращает на себя внимание книгопродавческое объявление, которое поместил Эмин об одном своем романе в газете «Санкт-Петербургские ведомости» от 6 июня 1763 года: «Продается книга ‘Мирамондово похождение’... в которой сочинитель описывает разные свои (курсив наш. – Л. Б.) приключения и многих азиатских и американских земель обыкновения».

Катаклизмы, выпавшие на долю героя его романа, стремительно сменяют друг друга, держа читателя в постоянном напряжении. Эмин ловко и к месту вводит в повествование конкретные детали быта и нравов иных стран и народов (Египта, Португалии и др.) и даже дает медицинские рецепты (кускуса, например). Он заботится о достоверной подаче фантастического, приправляя текст скрупулезными описаниями вполне реальных фактов и событий. Так, он живописует разрушения, вызванные землетрясением в Лиссабоне 1755 года, сообщает подробности противостояния иезуитов и королевского двора в Португалии и т. д. Эпизодами из жизни писатель наполняет и сочинения иных жанров: так, в книге «Краткое описание древнейшего и новейшего состояния Оттоманской Порты» (СПб., 1769) он распространяется о том, как вступил «по нужде» в янычары.

Ясно, что неправдоподобные повествования о жизни «творителя» Эмина воспринимались как плод остроумного вымысла, рассматривались в ряду произведений словесности, а потому они обретали в русской культуре эстетический статус.

Однако Эмин вымышлял не только в «изустных рассказах» и творимой им литературе, но и в трудах по истории. Речь идет прежде всего о его «Российской истории жизни всех древних от самого начала России государей...» (Т.1–3. СПб., 1767–1769), обратившей на себя внимание книгочеев обилием ошибок и неточностей. Труд сей наполнен ложными ссылками на показания историков и на никому не известные летописи. Чтобы подтвердить свои, часто весьма спорные, утверждения и голословные факты, Эмин ссылается на выдуманные им источники, для вящей убедительности указывая при этом несуществующие том и страницу. Что это, как не «синдром Мюнхгаузена» – Мюнхгаузена от науки, стремящегося ошеломить читателя глубиной знаний и широтой эрудиции, оставаясь на деле недобросовестным дилетантом? Исторические анахронизмы, искажение географических имен и понятий дополняет представление о научной «ценности» «Российской истории...», вызвавшей уничтожающие сатирические стихи литератора М. Д. Чулкова в журнале «И то и сё» (1769):

Кто цифров не учил, по летописи строит

И Волгою брега Санктпетербургски моет –

Дурак.

Кто взялся написать историю без смысла

И ставит тут Неву, где протекает Висла, –

Дурак.

Как историк Эмин снискал себе сомнительную славу «лживца», и именно поэтому сей труд, в отличие от других его сочинений, ни разу не переиздавался и был вскоре благополучно забыт.

Зато сокращенный перевод («переделка») сочинения Г. А. Бюргера пользовался в России исключительной популярностью и в XVIII – первой четверти XIX вв. выдержал по крайней мере пять изданий (1791, 1797, 1804, 1811 и 1818 гг.). В качестве заглавия книги переводчик (а им был известный сатирик, имитатор и пародист Н. П. Осипов) использовал известную народную пословицу «Не любо – не слушай, а лгать не мешай», адаптируя тем самым материал к российским условиям.

Примечательно, что в их русском варианте «приключения» никак не соотносились с личностью легендарного барона (здесь не упоминалось даже имени Мюнхгаузена). В книге представлено несколько героев, от лица которых ведется речь. Один из них – иноземец. Сообщается, что отец его был родом из Берна (Швейцария) и «ему было поручено иметь попечение о чистоте улиц, переулков и мостов; должность сия называлась: чистильщик улиц». Мать родилась в Савойских горах, занималась торговлей мелкими товарами, потом пристала к кукольным комедиантам, торговала устрицами в Риме, где и познакомилась с отцом героя. В Риме же наш герой «произошел... на свет к общей радости и удовольствию... родителей, и там взрос и пришел в совершенные лета».

Хотя Н. П. Осипов всемерно стремился изъять из текста перевода российские реалии, они все равно выходят наружу. Откуда ни возьмись, появляются вдруг ямщики с залихватским посвистом, с коими надо браниться на почтовых станциях, а в дороге останавливаться у каждого питейного дома, давая им на водку; герой облачается в епанчу и покупает русские розвальни; после попойки он просыпается в избе, одетый по-крестьянски, и кто-то кричит ему: «Ну, Ванько, вставай-ко да запрягай коней!»

Более того, во второй части книги описывается быт помещиков именно в русской деревне. Автор рассказывает о детстве и юношеских годах уже другого своего героя – дворянского недоросля, растущего среди крепостных крестьян и борзых собак. «Чем больше я резвился с борзыми и лягавыми собаками, – вспоминает сей герой, – чем больше дразнил и бил крестьянских ребят, тем больше получал от матери вкусных сладостей, отцу же моему делался час от часу милее. Мне было от роду 9 лет; и при таком моем малолетстве думал я, что дворянин есть от прочих людей совсем отличное творение... В сем правиле заключалися все мои мысли, с которыми я взрос и вошел в современные годы. Я гремел в карманах деньгами, когда у других не было ни копейки; я дрался, а другие должны были сносить терпеливо; я приказывал, и мне повиновались. Я сердился, и все дрожали.» По мнению исследователя А. В. Блюма, здесь представлен типичный Митрофанушка, и «прямая перекличка с «Недорослем» Д. И. Фонвизина» явственно обозначена. Интересно и то, что одна из гравюр, помещенная в cем издании, имеет надпись отечественного толка: «Речка Хвастунишка. Село Вралиха».

Круг источников, послуживших основой для создания книги, сочинением Г. А. Бюргера не ограничивается. Об этом прямо говорится в главе «Еще барышок. Что не долгано, то надобно добавить новым полыганьем»: «Двум авторам вздумалось описывать мои похождения». Речь идет тут, по-видимому, о каком-то еще не установленном нами иностранном оригинале, который переводчик, как говорили тогда, «склонил на наши нравы». Тем более, что здесь содержатся главы, отсутствующие у Г. А. Бюргера: «Ездит верхом по морю», «Вешает шляпу и перчатки на солнечный луч», «Едва не утонул в своем поте», «Cочинитель говорит прежде своего рождения», «Родясь, выливает за окно таз с водою», «Попадает сам в котел и переваривается», «Наевшись яиц, выплевывает живых цыплят» и т. д.

Кроме того, вполне очевидно и творческое участие в издании самого Н. П. Осипова, выступающего в ряде случаев оригинальным автором. Именно ему принадлежит посвящение в книге, адресованное не какому-то влиятельному лицу (как это было принято в изданиях того времени), а «тридцати двум азбучным буквам» русского алфавита – «сильным, удивительным, великим, отменным, преполезным и пагубным чадам человеческого остроумия». Переводчик вовсе не преклоняется перед листом печатной бумаги, прекрасно понимая, что печатное слово несет с собой не одни благодеяния. «Без Вашей [букв. – Л. Б.] помощи, – пишет он, – никакая истина изобразиться не может, равным образом и всякая ложь Вам обязана, если не рождением, то, по крайней мере, существованием.»

"Новый журнал" 2008 г. № 250
http://magazines.russ.ru/nj/2008/250/be12.html

завтрак аристократа

Владимир Тучков Границы жизни

Назидательное послание к нашему юношеству

Ты завидуешь? Скажем, Сереге Лиховцеву или Витьке Маматову. И терзаешься, считая это постыдным занятием уязвленной души, которая сравнивает тебя с этими ухарями и зло плачет о том, что ее вложили в такое ничтожество?

Брось, это все чушь собачья! А точнее — позитивное чувство, которым следует распорядиться должным образом — для самоусовершенствования. Научись забивать гвозди с двух ударов, виртуозно владеть топором и выпивать две бутылки без закуски. Пусть завидуют они! Запишись в аэроклуб и крути в небесах петли Нестерова. Пусть завидуют они! Выучи французский, познакомься со студенткой иняза и, проходя мимо них, оживленно беседуй с ней на разные темы. Пусть завидуют они! Выучи испанский и женись на испанской принцессе. Пусть завидуют они! Укради денег и купи такую машину, которая им и не снилась. Пусть завидуют они! Стань депутатом. Стань президентом — все равно чего. Стань идолом. Пусть завидуют они!

Если же ничего у тебя не получится, то, в конце концов, можно убить. Сначала Серегу. А потом Витьку. И душа успокоится.

Но когда ты начнешь завидовать самому себе — тому, который находится от тебя на расстоянии двадцати лет, потом тридцати, сорока — это абсолютно безвыходная ситуация, чувство, которое не может быть удовлетворено. Что может быть бессмысленнее расстояния локтя, провоцирующего неутолимую злобу зависти.

Там ты с двух ударов забиваешь гвозди, виртуозно владеешь топором, выпиваешь две бутылки без закуски, крутишь в небесах петли Нестерова, плаваешь за горизонт, оживленно беседуешь со студентками — на любые темы, пишешь стихи, из которых беспардонно торчит твой раскаленный член, ночуешь в стогах с крестьянками, взбегаешь на холм, чтобы видеть восход солнца, орешь от восторга, словно зверь, весь в мускулах и желаньях, перепрыгиваешь через лужи, перемахиваешь через заборы, переплевываешь через условности, и походка у тебя — тан-цу-ю-ща-я!

И ты уже ничем не сможешь себе помочь. И твоя уязвленная душа будет злобно рыдать от бессилья. За эти двадцать, тридцать, сорок лет народилось столько новых людей, что они полностью забили пространство, отделяющее тебя от того мерзкого типа, который весь в мускулах и желаньях. И тебе не пробиться к нему сквозь это плотное облако младочеловеческих комаров. Нет, не чтобы убить, для этого у тебя кишка тонка. Чтобы хотя бы в морду плюнуть, тем самым унизив его. Чтобы слегка отлегло.

Но плевок не летит против ветра времени. А ему-то, который 20, 30, 40 лет назад, как раз гораздо удобней — по ветру. Но он не станет в тебя плевать, потому что прекрасно знает, что тебя — такого, нынешнего урода — нет и быть не может.

Правда, есть один вариант. Надо взять суковатую палку и выйти с ней на берег реки. Все равно какой, потому что все равно какая река — это обязательно еще и река времени. Надо сесть на корточки, как это делают мелкие урки, положить палку рядом с собой, закурить и, всматриваясь в текучие воды, настойчиво ждать, когда мимо тебя будет проплывать отражение того, который находится выше по течению на расстоянии двадцати, тридцати, сорока лет. И, дождавшись, бить сладострастно того мерзавца, которым ты был.

* * *

Ты, вероятно, думаешь, что там, дальше, в очень отдаленном будущем, тебя все будут звать по имени-отчеству и непременно на “вы”. Типа: господин, скажите, пожалуйста, который час. Это совершенно нелепая иллюзия. Молодые люди с простейшей психической организацией в лучшем случае будут звать тебя “отцом”. И, поскольку “отец” и “вы” в русском языке два понятия несовместных, то ты, убеленный сединами, так и останешься “ты”. В худшем случае станешь “батей” с дружелюбным хлопком по плечу в знак особого к тебе расположения. И в таком униженном состоянии совершенно бессмысленно дожидаться чего-то более достойного тебя. Дождешься “деда”. На том и успокоишься. Навеки.

Что же касается молодых людей с более сложной психической организацией, то от них вообще нечего ждать. Не услышишь от них ни “ты”, ни “вы”, ни “они”, ни “я”, ни “мы”, ни “он”, ни “она”. Потому что им незачем к тебе обращаться: нечего просить, нечего и предлагать. Ты для них — дерево в лесу.

А вообще-то, ты должен усвоить уже сейчас: “вы” более всего выпадает человеку в молодости. А потом данное местоимение все более и более вытесняется амикошонским “ты”. И отнюдь не от какого-то доверительного к тебе отношения. Просто в этой варварской стране главным приоритетом является физическая сила. За “ты” можно от незнакомого крепкого парня и по морде схлопотать. Когда же мускулатура называемого одряхлела, то можно не церемониться. Здесь, в нашем многострадальном отечестве, нет никаких благородных седин! Они есть в других местах. Например, в Англии. И пусть в английском языке есть лишь одно для всех местоимение “You”, но в отношении благородносединных господ оно произносится с такой особой интонацией, что сомневаться не приходится: вас уважают.

У тебя может возникнуть вполне естественный вопрос: почему же я, человек утративший былую силу, обращаюсь к тебе, крепкому молодому человеку, исключительно на “ты”. Ответ прост: говорю я тебе это не в лицо, не при личном контакте, когда ты можешь пустить в ход кулаки, а в информационно-художественном облике. Поди достань меня!

Так вот я хочу поделиться с тобой одним наблюдением. Может быть, оно тебе в будущем и пригодится. Есть один частный случай, один хитроумный прием, при помощи которого, дожив до позорных лет, ты сможешь сымитировать свою молодость в виде звуковых колебаний. Для этого нужно приехать в какой-нибудь подмосковный город и сесть в так называемый муниципальный автобус, в котором бесплатно возят пенсионеров. В основном уже дряхлых, которые поднимаются на три ступеньки с такими энергозатратами, словно на Эверест карабкаются.

Ощущение, конечно, не из приятных. Очень похоже на сухопутный вариант ладьи Харона. Но ты уж как-нибудь перетерпи. Влезь смиренненько, достань мелочишку на билет и терпеливо жди. И услышишь, как тебя назовут — и не один раз! — “молодым человеком”. И, конечно же, на “вы”. И пусть тебя не смущает, что это не от уважения к тебе, как к личности, а от того, что твоя некрепкая мускулатура все же крепче, чем у них. Главное — красота звуковых колебаний. О чем, собственно, и говорил Конфуций.

Однако вряд ли ты сможешь воспользоваться этим приемом. К тому времени, когда тебе позарез захочется стать “молодым человеком”, все старики уже будут жить в резервациях. Чтобы своим плачевным видом не подрывать эстетические основы глянцевой цивилизации, которая к тому моменту будет построена. Что же касается фонетически созвучной эстетике этики, то она будет упразднена, как пережиток мрачных времен, когда человек, страдая, терзал себя вопросом о смысле бытия.

* * *

Подозреваю, что ты уже созрел до такой степени, чтобы прервать меня и сказать с особым цинизмом: “Хватит! Надоело мне выслушивать ваши возрастные бредни! Кончилось ваше время! Меня не интересуют эти сентенции с гнильцой!”

Вот именно! Очень правильно замечено. Кончилось мое время. Твое же не закончится никогда. Как и мне когда-то казалось, что и мое никогда не закончится. То есть эра Биттлз будет продолжаться вечно, как и биологическая жизнь планеты. И даже не эра, а целая поколенческая религия, в соответствии с которой выстраивалась шкала нравственных приоритетов.

И что же в результате? Паноптикум, музей! Пол Маккартни, как какой-нибудь ископаемый динозавр, перевозит свое тело, застрахованное в конторе Кука на многие миллиарды долларов, с материка на материк, из страны в страну, из одного мегаполиса в другой, и поет перед многотысячными толпами. Поет песни, из которых когда-то беспардонно торчали четыре раскаленных члена. Поет, сам не понимая ни слов, ни некогда, в прошлой жизни, вложенных в те слова интонаций, ни чувств, которые должны рождать те интонации. И многотысячные толпы слушают, не понимая ни слов, ни некогда, в прошлой жизни, вложенных в те слова интонаций, ни чувств, которые должны рождать те интонации.

И как бы все они ни пыжились, как бы ни истязали свои мозги, уже похожие на грецкий орех, много лет назад снятый с куста, те самые чувства им уже не ухватить. Потому что нигде на земле нет уже таких чувств. Кончилось их время. А взамен есть только РПЦ с ее истончившимися до безусловных рефлексов ритуалами. В общем, сплошной Конфуций. Или муравей с каким-нибудь 286-м микропроцессором в башке. Божественная бабочка Чжуан Цзы уже давно издохла.

И Пол Маккартни все это прекрасно понимает. И люто ненавидит себя прежнего. В часы, свободные от приумножения своего многомиллионного состояния, он сидит на берегу Темзы и исступленно лупит палкой по отражению четверки задорных ливерпульских парней, приплывшему из далеких шестидесятых. Пытается попадать по себе, но при этом изрядно достается и Ринго Стару, и покойным Джону Леннону и Джорджу Харрисону. А чуть поодаль сидит Ринго Стар и делает то же самое. У него это получается лучше, поскольку барабанщик.

“Ишь как рыба разыгралась, хвостом, словно палкой, по воде херачит! — думает подслеповатый капитан, выйдя на мостик глотнуть туманного смога. — Раньше такого и в помине не было. При старом-то короле Георге VI порядок был в империи!”

Это тот самый бывший капитан желтой подводной лодки, которого по старости перевели возить по Темзе туристов. Словно старый кот, которого обнаглевшие мыши дергают за усы, не столько больно, сколько обидно.

— Ну что, батя?! — хлопает капитана по плечу нетрезвый новый русский, владыка туристических морей. — Как служба идет?!

— О’кей, сэр, — подобострастно отвечает капитан, не понимающий варварской речи.

И скупая слеза, выскользнув из уголка выцветшего глаза, бессильно продирается сквозь частокол седой щетины…

Стоп, снято!

* * *

Да, конечно, сейчас твое время. И это вполне нормально. Кабы ты совершенно по-бандитски не приватизировал бы еще и всё время. То есть и мое. И то, которое было до меня. Вплоть до момента первой брачной ночи Адама и Евы, которых — сладострастно завывающих — ты “со знанием дела” с упоением снимаешь крупным планом, чтобы продавать потом за большие деньги. Топ-лесс — в дневные часы, полностью контактный интим — в ночной эфир.

Ведь ты же режиссер, не так ли? Если нет, то можешь пропустить эту главу.

Во всей этой приватизации есть существенный момент, который впоследствии, когда придет племя младое и категорически тебе незнакомое, больно ударит по тебе. Этот момент заключается в том, что ты по-разному относишься ко всей охапке заграбастанных тобой времен. То есть точно так же, как и скупой коллекционер: античность бесценна, работы старых мастеров оцениваются в умопомрачительные суммы, модерн пока еще не достиг своего пика, но совсем скоро на нем можно будет озолотиться что твоему Биллу Гейтсу. Ну, а мое время, то есть вчерашнее — это просто старая рухлядь, изъеденная жучком, которой самое место в чулане, как говорят русские. Но ты уже не вполне русский, поэтому ты определяешь моему времени место в гараже, как говорят американцы.

Когда ты снимаешь что-нибудь эпическое про истинный антиквариат, скажем, про то, как Софья Палеолог, став женой Ивана III, привезла в Москву из Византии знаменитый Костяной стул, символ преемственности Второго Рима (сейчас эта тема очень модна, то есть валютоемка), то ты, естественно, приглашаешь консультанта по всей этой исторической тряхомудии. И, соответственно, платишь ему деньги, чтобы не вышло какой-нибудь оплошности. Потому что прекрасно знаешь, что радикальные православные, вооруженные кистенями, никаких вольностей в этом вопросе не прощают.

Когда же тебе надо вставить фрагмент из жизни отца или деда главного героя — твоего современника, то тут можно не церемониться. Зачем приглашать меня, человека, время которого принадлежит тебе, консультантом? Да еще и деньги платить, которые тебе гораздо нужнее. Ты ведь и сам прекрасно знаешь, как тогда было:

— как в 1963 году космонавт Гагарин разбился по пьянке, когда гнал на своем шестисотом мерсе к любовнице — шведской принцессе;

— как по улицам Москвы ходили дружинники (это такие переодетые агенты КГБ) и избивали серпами и молотами всех, кто слушал Биттлз и танцевал ламбаду;

— как колхозники (это такие партийные крестьяне) после напряженного рабочего дня водили хоровод — это такое сложносоставное слово означающее “хорошую воду”, то есть огненную или же самогон. И тот круглый хоровод был устроен по принципу русской рулетки;

— как в школах детей заставляли доносить на своих родителей;

— как премьер Никита Хрущев хотел продать Крым кубинцам за миллиард долларов. Но поскольку у кубинцев таких денег не оказалось, то он продал Крым украинцам, и сбежал с деньгами в Латинскую Америку. И танцевал там с красотками ламбаду до тех пор, пока его не убил ледорубом агент КГБ;

— как все жили в общих квартирах, которые назывались “коммуналистическими”. И в тех квартирах специально делали тонкие стены, чтобы советские женщины могли сообщать в партийные советы коммунистов о тех своих соседках, которые по ночам испытывают оргазм.

Ты ведь все это прекрасно знаешь.

Однако плоды такого рода приватизации чужого времени в конечном итоге придется вкусить и тебе. Настанет время, то есть оно кончится для тебя, и ты будешь в бессильной ярости скрипеть пеньками зубов, наблюдая на экране отобранное у тебя и присвоенное уже другими людьми время. И ты увидишь:

— как бизнесмены в момент заключения сделки достают портативные счеты и, весело щелкая костяшками, подсчитывают барыши;

— как в специальных ресторанах для олигархов подают зажаренных с хрустящей корочкой эмбрионов. Естественно, человеческих;

— как в 2003 году космонавт Гагарин разбился по пьянке, когда гнал на своем ЗИМе к любовнице — бразильской принцессе;

— как русского олигарха Майкла Ходорковского и его тезку — американского поп-идола Джексона судили за педофилию в особо крупных размерах. Но суд присяжных оправдал обоих в связи с включением в Декларацию прав человека пункта о полной свободе сексуальных отправлений;

— как экстренно закрыли мавзолей Ленина из-за того, что из него начали разноситься отпугивающие иностранных туристов угрожающие вопли “Поднимите мне веки!”

Короче, выставят тебя полным идиотом и законченным уродом.

И подойдет к тебе тот, кто вместо тебя стал красивым, двадцатидвухлетним (такие здесь, ни хрена никогда не переведутся!). И хлопнет он тебя ладонью по плечу, покровительственно. И спросит чисто риторически: “Ну как, батя, херово жилось в период первоначального накопления?”

И скупая слеза, выскользнув из уголка твоего выцветшего глаза, будет бессильно продираться сквозь частокол седой щетины.

Вот так же и мне херово, очень херово жилось при коммунистах, блин!!!

Журнал "Крещатик"  2006 г. № 4
http://magazines.russ.ru/kreschatik/2006/4/tu23.html
завтрак аристократа

А.Эппель Чулки со стрелкой 2 рассказ

"Дядя Буля был, как все галантерейщики, сладострастен, как все одесситы, легкодумен и устремлен в невероятное. Ночью он и жена лежали в никелированной кровати. Остальные домочадцы спали по своим тоже никелированным кроватям в двух остальных каморах, а на кухне сквозь неразлепляемые полипы сопела на раскладушке Шлимойлиха. В трехаршинных спаленных потьмах дядя Буля, лежа с женой, суетился. Хотя они давным-давно были женаты и в данный, допустим, момент ничто не препятствовало совершению немудрящего супружеского акта, Буля зачем-то щипал жену за ягодицы, а той это ужасно претило. Жена, полагая такие действия простолюдинством и неуважением к себе, сварливо бормотала: “Ну сделай уже, что ты решил, и делай ночь!” (Читателя, сразу спохватившегося насчет великого “Делай ночь, Нехама!”, прошу не подозревать заимствований; просто Булина жена, не предполагая того, пользовалась знаменитым оборотом, вернее, перелицовкой на русский язык обычной для себя бытовой фразы, и только поэтому звучал по ночам в их постели скрижальный слог русской классики. Так что щипки были уж вовсе неуместны, тем более что жена его не девка какая-нибудь!)

За фанерной переборкой в квартире номер один по ночам тоже спали как могли. Старший, к примеру, сын укладывался на столе, который для этой цели удобно раздвигался. Интересно, как бы получилось ему спать на вожделенном столе круглом, пускай тоже раздвижном? Его молодые, хватающие воздух сновидений руки срывались бы за скругления на лицо братишке, спавшему впритык на диване, а диван был торцом к кровати, на которой валетом спала с матерью Паня, а отец спал или на полу (когда наезжали родственники), или на раскладушке — холст на крестовинах — у низкого окна, и если поглядеть ночью, накрытый белым горизонтальный отец перечеркивал и без того перечеркнутый подоконником оконный проем.

Но стоит ли так распространяться о ночи, если сама по себе она или поэма с тихими тополями, или уголовница, или темный мрак для отчаяния, а значит, уснащать ее слободским храпом с засвистами или простолюдинскими Булиными щипками — не годится, тем более что его жена не девка какая-нибудь!

А девка какая-нибудь, между прочим, есть. Она убирается в столешниковском магазине. И бывает по-разному. Иногда Буля приходит на работу за час до открытия, а иногда задерживается для учета. И происходит так: девка молчаливо протирает нижние полки или подмывает пол. Буля устремляется к ней гимнастическим шагом, но она никогда не обращает внимания, продолжая протирать какой-нибудь нижний закром, а из-под накинутой Булей на ее толстокофтую спину юбки и потом бязевой кривой рубашки обнаруживается лиловый женский пояс, какой вы не достанете, и перекрученные коричневые чулки в резинку. В других уборщицам ходить не положено. Больше ничего исподнего не бывает. Быстро пристроив юбку с бязевой рубашкой на пояснице заголяемой невольницы, дядя Буля тихо отстегивает задние натянутые резинки, чтобы, соскочив случайно с чулка, они не щелкнули по чему не надо. Умело, значит, отстегивает он напружиненные эти резинки и, давши им съежиться в горстях, тихонько уводит с места телесного соприкосновения.

Пока идет машинальное протирание полки, дядя Буля одесским своим манером ухитряется еще и щипать бессловесные ягодицы столешниковской рабыни, отчего та сильней елозит тряпкой, а через малое время, выпрямившись, уже сама сбрасывает юбку с рубашкой на место, так что зрелище лилового пояса прекращается. С-под обвислой юбки остаются видны только публичные ее чулки, а сама она, не глядя, равнодушно проносит ведро поломойной воды мимо Були, который, высунув нижнюю губу, щелкает на счетах и напевает черноморскую песенку “Гоп-стоп, Зоя!” — мол, я кидаю себе на счетах, а вы себе мыете полы, вы меня не знаете, и я вас тоже.

Итак, Буля был человек похождений, волокитства и сластолюбия. Другое дело, как оно происходило на самом деле. А происходило все не так. Бытованье его выглядело заурядно и было поневоле упрощено. Чтобы камуфлировать галантерейный разбой, приходилось вести крохоборское существование, быть при жене и детях, из дому отлучаться только на работу, на работе значительно покашливать, с широким жестом выходить к нравному покупателю, с широкой душой — к контролерам и ревизиям. Так что блуд с уборщицей, дворовые шуточки и разные там тити-мити с дамочками — соседками по травяной улице, а также щипание женских ягодиц, когда к тому располагали возможности, включая собственную жену в собственной постели, — вот, собственно, и все проказы нашего селадона. Ну, может, еще что-нибудь, где-то и когда-то. Но ведь это всего только “что-нибудь”. Причем “где-то”. Причем “когда-то”.

По правде сказать, пообещав чулки, он сразу об этом пожалел — с соседями, как мы знаем, связываться не стоило. К тому же его незамедлительно взялась пилить жена. Однако что-то в дяде Буле дядю Булю за опрометчивый посул не укорило, он отчего-то разыгрался, стал напевать “гоп-стоп, Зоя!” и вместе с нестрогим нагоняем своей широко и некстати проявившейся натуре уставился сладким глазом в грядущее. Что-то — пока не понять что — собиралось прийти ему в голову. Что-то этакое, что-то поигривей и понеприличней, чем, допустим, столь невозможная греза, как посещение на законных основаниях женской бани!

Скажем, все женщины забыли взять из дому мыло, а Буля — заведующий баней и не может допустить помывки пустой водой: эпидемстанция поднимет бучу. А поручить банщицам раздать мыло нельзя — разворуют. Вот он и входит, не глядя по сторонам, в моечную, сияющую паром и женщинами, и те сперва закрываются мокрыми руками, а потом открываются, потому что надо взять мыло, а оно в завертках ТЭЖЭ, и приходится разворачивать его обеими руками или — что я говорю! — второй рукой, какою они не закрывались, а держали кто тазик, чтоб не подцепить из банной шайки заразу, кто маленьких своих глянцевых девочек и мальчиков. А он заодно проверяет и качество помыва: пальцем, которым теребил счеты, скатывает недомытое с живота какой-нибудь незамужней посетительницы и, пристыдив, велит ей при нем намылиться и как следует помыться. А потом обдаться водой из тазика. И козьи груди ее, освобождаясь от мыльной пены, тоже глянцевеют, и по ним текут кривые струйки теплой воды, а на кончиках повисают капли.

Но мы забыли главное! Он же был торговец. Приказчик. Он в своей галантерее торговал тем, что мужчины, если им случается покупать, спрашивают, смущаясь и невнятно. Он же продавал сугубо дамское! Женщины, те вели себя обстоятельно, а он хмыкал, делал тухлый взгляд, подпускал словцо, и покупательницы кто хихикала, кто прикладывала нижнюю галантерею к фигуре, кто привирала размеры. Местные же уличные клиентки неправых Булиных поставок за свои зажиточные деньги сперва норовили всё обязательно примерить. И он у себя дома, если те приходили к нему, или принося что-нибудь на дом к ним от души щипал распаленных интересанток, и они рывком поджимали задницы и взвизгивали и хлопали его, неутомимо трудившегося в служении женскому телу, подающего примерить и за этой самой примеркой приглядывающего, по рукам.

Он был человеком примерки, вот что.

Лето выдалось замечательное. Паня загорала по целым дням, потому что заняться было больше нечем. Обитатели двора то и дело посещали будки. Младший брат принес во рту холодной воды и, подкравшись, пустил ее на Панины разогретые ноги. Она завизжала, а брат убежал. Чтобы он каверзы не повторил и чтобы не так тревожно за спиной затаивался хмурый язычина, она улеглась навзничь. Солнце пекло отвесно, гудели в сорных зарослях травяные мухи, задворочные запахи получались горячей и сбивчивей, так как лежать носом к земле это одно, а носом в воздух — другое, веки не держали солнца, и тоненькое сияние, подкрашиваемое их плотью в розовый ракушечный свет, войдя в Панину голову, разжижало мысли мозгов в теплое повидло, по которому слева направо все время плыли белые точки.

— Вы, што ли, сонце заслоняете? — сказала Паня остановившемуся по пути к своей будке дяде Буле. — А Димитровка и Пушкинская — то же самое? — вдруг спросила она, как бы подбираясь к Столешникову, то есть к галантерее.

— Ты мне не хитри! — пресек ее замысел дядя Буля и хотя наблюдал Панины ноги с их дрыганья в пеленках и потом, когда крошечную девочку мыли в корытце с нагретой на дворовом солнце водой, и теперь — чуть ли не каждый день — на подстилке у лебеды, ибо все плюс он загорали тоже; тем не менее сделал сладкие, вдруг почему-то опасливые глаза и хриплыми словами сказал:

— Я принесу, но...

— Заплотют вам, не бойтесь.

— Попробуют не заплатить! Про это пусть думает твоя мама, но про остальное — ты!

— Про чегое-то остальное? Сендеров тоже может...

— Чулки будут по государственной цене. Шелковые. Но, — словно бы кому-то на ухо зашептал он, — только с примеркой! И чтобы при мне. Вы же сделаете дорожку, а потом откажетесь. И маму нам не надо, поняла?.. — сдавленно добормотал Буля и ушел в будку.

Пане почему-то стало ясно, что дело принимает крутой оборот, и у нее упало сердце, как падало, когда мягкая ночная бабочка сваливалась за шиворот и трепыхалась по телу. Поясним: что от мужчин лучше держаться подальше — она знала, почему — тоже как бы знала, но, обитая в одной комнате с братьями и отцом, общаясь с уличными мальчишками и мужчинами-соседями, она, конечно, не брала в расчет, что это и есть дядьки, которых надо опасаться потому, почему знала. Плохие ли, хорошие — они были до того свойские, что ущерб ей как уже почти девушке могли нанести разве что шлепком по пальцам или струей воды изо рта.

Другое дело те, чьи лица являлись из темного воздуха в мутном банном окошке, когда они с матерью мылись. Эти возникали, как черный язык, непонятно и неотвратимо, и в толпе женских тел, желтевших в белом пару под желтыми пятнами лампочек, пузыри которых завершались тоненькими стеклянными клювиками, поднималось волненье и овечья сумятица. Женщины то сбивались в кучу, пугливо и обреченно гомоня: “Мужчина! Там мужчина!”, то, наоборот, кидались к окошку, грозя кулаками и глухо крича: “Пошел вон, черт паршивый! Нб тебе, видал!” И висячее лицо с суровым и обеспамятевшим взглядом, постоявши в окне, уходило, не дрогнув губами, из темного воздуха назад, а мать, намыливая мочалку и потом елозя ею меж Паниных лопаток, злилась: “Смотри у меня! Я тебе задам! Видишь, какие они!” И Паня поворачивала шею к окну, чтобы видеть, какие они, но там настаивалась вечная декабрьская тьма, ибо происходило такое почему-то в проклятую эту темень, и никого не было, только жутко становилось, что тьма вступит в окно, натекая сумеречной густотой, и все лампочки потухнут...

“Зачем же он шептал-то? Конечно, надо примерить, как хоть будет. А шептать зачем? Губами шевелить? Боится, что мать трепотню разведет... Ужас как шептал!..”

Паня, приподнявшись на локтях, села глядеть на собственные ноги. Стукнула дверь дядибулиной будки, и он, поддернув штаны, что делал, даже когда не ходил в будку, не глянув по сторонам, ушел к себе. “А где примерять, раз при матери не хочет? У них, што ли? При всех? Дурочка я — в штопках раздеваться! Заплаты пусть, а пояс материн, што ли? У его Азочки небось резинки все, а Шлимойлиха тряпочками подвязывает... Не-е-е, при них ни за что! И трико, которые к врачу, мать не разрешит... Пояс под низ можно, если б мать дала, тогда не видать, что резинок нету... Но разве у ней допросишься... Что мне делать, как мне быть, чем мне жопу залепить?.. Где же тогда?..”

Где? Об этом хитроумный Буля, опешив от собственной выдумки, совсем не подумал. Его подавляемая оглядкой черноморская натура рванулась осуществиться. Мозги засверкали мыслями. Гоп-стоп, Зоя, и как это ему раньше в голову не приходило? Да! Он принесет эти паршивые чулки! Хоть сто пар! Можно даже второй сорт! Зачем девчонке первый? Нет, второй нельзя! Лучше переклеить ярлыки с первого на второй или со второго на первый... А, черт бы их подрал! Не все ли равно, что он принесет? Главное, что ни у кого из парнусников еще не было такой девочки!.. Потом начнем лифчики примерять на ее уже грудь... Боже мой! Гоп-стоп, Зоя! Тирьям-тиримти стоя! В чулочках, что тебе я подарил... А если не подарил? А если устроил?.. Зачем дарить? На него же подумают черт знает что!.. Устроить — да! По номиналу — да! Но подарить?! А если она скажет матери? А он скажет — девчонка не поняла. Он говорил, что надо мерить, но аккуратно, чтобы, если не подойдут, отнести обратно. И он сам присмотрит. Но при маме! А как же вы думали?..

Дядя Буля распалился ужасно. Все время напевал про Зою и даже ущипнул Шлимойлиху за болтающуюся фестонами плоть. Что было ночью на никелированном ложе, не передать. Думаете, вспышка супружеской страсти? Нет! Он просто повел разговор, умно так и рассудительно, что вот, мол, как ни крути, а настало время, когда приходится что-то принести сумасшедшей Соне для этой паршивой ее девчонки — она же почти девушка! Уже с месячными? Ц-ц-ц-ц! Что ты говоришь! С такими людьми дело иметь хуже нет, но соседи есть соседи, и мало ли что... — он заговорил голосом, каким возвещают об обэхээсном апокалипсисе, — может случиться... И сделал паузу. И закончил: со мной... Жена его аж вся стала как в мокром крахмале и, только что сварливо пилившая его за фанфаронские обещания, сразу согласилась, что — ладно, пусть приносит, но только даром ни за что. “Даром?” — изумился Буля столь искренне, что ее неудовольствие пропало окончательно.

Прежде чем засопеть перед тем как всхрапнуть, дядя Буля многое навоображал. Что именно — стыдно доверить странице. Но что бы он ни воображал, одно ему в голову не могло прийти ни под каким видом, а если бы и пришло, Буля скривился бы и счел невозможную эту мысль гадостью.

Имеется в виду совращение соседской девочки. Фантазия нашего безобразника посягала на что угодно, только не на это. Ибо не пришло еще время для людей, даже служащих в Столешниковом, даже для таких затейников, как Буля, преступить букву тысячелетней и само собой разумеющейся нравственности.

Однако возбуждение уснуть не давало: Буля ворочался и воображал самое невероятное, но только не то, о чем сказано (такое, повторяем, ни под каким видом в рассказе не произойдет), и вдруг, перед самым уже засыпанием, в бесстыже канканирующих его мозгах мелькнуло: “Но где же они их будут примерять?” “Как где? — задрали шелковые чулочные ноги дядибулины мозги. — А где ты хочешь, Буля, где ты только хочешь! А где ты хочешь, а примерит а она! Гоп!” — мозги сделали ногу к потолку, потом мотнули бедром на публику, где в первом ряду расположился разомлевший Буля, потом повернулись задним местом с натянутыми черными резинками, и он его хорошенько ущипнул, но уже посапывая, уже похрапывая и делая губами “п-пу!”.

После такой ночи Буля явился на работу пораньше, и поломойка, протиравшая в торговом зале люстру, сразу слезла протирать полки в складском чулане, и шваркала тряпкой, и бестолково в конце концов замотала ею, как собака собачьим хвостом...

— Гоп-стоп, Зоя! — напевал Буля, когда она, отворотясь, протаскивала опосля помойное ведро. — Плохо смотрим за чистотой. Протрем нижние полки еще раз, особенно где теплое дамское. Но с хлоркой! — добавил он, бросая на счетах то цену чулок первого сорта, то стоимость второго, то баламутно шевеля пальцем какую-то черенькую костяшечку.

Весь день Буля был, что называется, в настроении. Недорого купил сам у себя для себя же тенниску в рубчик; однорукому наемнику Грише, доставившему коробку нелегально пришитых к нелегальным бумажкам нелегальных пуговиц, надбавил попуговично, хотя не столько, сколько тот предполагал; решил больше не иметь дела с малаховскими поставщиками заколок, а реализовывать заколочную продукцию, которую отгрузит из Одессы его брат... “Эх, братик Суня, знал бы ты, как поживает Булечка!.. У него такие цацы, на каких ты, Суня, только смотрел косыми глазами, когда ходили пароходб с белыми зонтиками!..”

Но — самое главное — он в тот день придумал такое, что даже сам изумился, хотя выдумкам своим давно уже не изумлялся, раз навсегда привыкнув к их изумительности.

А придумал он, что возьмет для примерки чулки самые длинные — бракованные, это когда работницы на фабрике заговорятся, а машина себе работает... Тирьям-тиримти стоя, в чулочках, что тебе я подарил...

После работы Буля на работе задержался и опять побывал в складском чулане. И опять тряпка, как собачий хвост, бестолково металась по протираемой поверхности.

Но за целый день он ни разу не подумал о том, где примерка произойдет и согласится ли девочка, почти девушка, Паня на такое вообще."

Журнал "Новый мир" 1994 г. № 12