Category: знаменитости

Category was added automatically. Read all entries about "знаменитости".

завтрак аристократа

Алексей КОЛЕНСКИЙ Жан-Поль Бельмондо: не пишите слова «конец»! 07.09.2021

Жан-Поль Бельмондо: не пишите слова «конец»!




Нас покинул «Великолепный» и «Нежный проходимец», «Чудовище» и «Баловень судьбы», бесспорный «Профессионал»: 6 сентября не стало самого озорного и обаятельного парижанина — Жан-Поля Бельмондо. Ему было 88 лет.

«Эта тысяча жизней пролетела быстро, слишком быстро — на скорости, на которой я водил машины, но я ненасытен! — говорил о себе актер в книге воспоминаний. — Понимаю, как любил эту прогулку-жизнь, какой она была веселой, шальной, изобильной, богатой дружбой и любовью. Я очень рано развил в себе свободу и радость жизни, возможно, потому что был дитя войны... У меня было неприлично счастливое детство, и я приобрел спокойную силу, которую никакое событие, даже самое ужасное, по сей день не смогло одолеть!»

Жан-Поль был сыном итальянского скульптора, осужденного за коллаборационизм, и француженки, привившей ему веру в себя и любовь к отечественным лентам. В семейном гнезде бывали известные художники, но сорванец вечно рвался на парижские улицы — притворялся зазывалой, провоцировал драки и скандалы, дважды отбивал нос — в школьной потасовке и на срочной службе, куда загремел после изгнания с актерского отделения Высшей национальной консерватории драматического искусства. Но прежде он с боем туда поступил, а после изгнания — восстановился.

«Именно этого я хотел с пяти лет. Актерство было моей второй натурой. Мне никогда не приходилось делать над собой усилия, чтобы паясничать, влезать в шкуру вымышленных персонажей, вызывая смех и слезы у тех, кого я назначал зрителями. Я молниеносно становился маленьким англичанином, продавцом трусов, пастухом, облекаясь в любой подвернувшийся образ, полный решимости играть, чтобы не дать серьезности завладеть моей жизнью. Не было другого способа остаться в детстве, вечно забавляться, не рискуя попасть в психушку и затем пополнить ряды обычных людей. И не могло быть речи о том, чтобы примкнуть к этому большинству, согласившись стать взрослым и скучным, как дождь!»

Однако парню с помятым лицом регулярно давали от ворот поворот: «Однажды утром, увидев мое помятое от мучительной бессонницы лицо, мама предлагает мне выход: «Вуаля, сынок. Ты этого хочешь, не так ли? Быть актером? И будешь; у тебя получится, вот увидишь!» Он и стал, открыв в себе полное отсутствие драматического таланта, но не приуныл, а компенсировал недостачу темпераментом, органикой, непредсказуемостью. Бельмондо взял за правило хорошего тона повадки уличного шалопая — непрестанно ввязываться в авантюры, но ни во что не влипать: «Удивлять — моя страсть. Порой я даже сам себя удивляю тем, что делаю, — настолько даю волю своей пресловутой и опасной натуре. Свобода никого не оставляет равнодушным!» Ловкий, как кошка, харизматичный, как тигр, и нелиняющий, как солнечный зайчик, шармер стал счастливейшей легендой мирового экрана: каждая роль оказывалась ему в самую пору, как перчатка.

В первом же успешном фильме — «Обманщиках» Марселя Карне — он мелькнул в амплуа бездельника, тырящего мелочишку из карманов заседающих в кафе сверстников-интеллектуэлей. Роль оказалась выразительнее болтовни, и ошивающегося по всему Парижу повесу взяли в работу отцы Новой волны — Шаброль («Двойной поворот ключа») и Годар («На последнем дыхании»). Последняя работа стала судьбоносной — 26-летний актер стал соавтором новаторской ленты и проснулся знаменитым. Режиссер угадал с натурой: рядовой парень за один день проходит по импровизированному канату между обыкновенным пройдохой и штучным трагическим героем. Не играя драму, Жан-Поль показал, как прожить ее за две финальные минуты, что отделяют смертельно раненного персонажа, убегающего по последнему переулку на свидание с вечностью.

В Америке его бы назвали плоско и скучно, bad boy. Уточним: романтичный негодяй с широкой душой и точным жестом — так стоило бы определить звездное амплуа артиста, которое он выбил себе подростком, на боксерском ринге. В 18 лет Бельмондо стал чемпионом Парижа в легком весе и одержал пять побед из девяти боев. «Честь не пострадала. И потом, из-за проблем со здоровьем уход из бокса стал необходимостью», — вспоминал актер. Спорт научил главному: уступать не страшно, но важно, как именно, — подлинное мужество обретает свое лицо в миг поражения. «Я, к счастью, достаточно мотивирован и энергичен, чтобы не пасть духом... Упорство — аксиома; надежда — религия!» — отмечал Бельмондо, из фильма в фильм проживавший парадоксальную роль «короля проигрышей, рожденного для побед». Витальность нераскаянного разбойника пришлась по душе соотечественникам — как Стенька и Чапай, Семен Семеныч Горбунков и красноармеец Сухов — шельмец Жан-Поль стал нашим амбассадором парижских эспланад.

Решительно выбирая показуху и риск, Бельмондо презирал пафос, за 65 лет он сыграл в 95 фильмах, исполнив полторы сотни каскадерских трюков. Столь же успешен был на любовном фронте: «Преподаватель Консерватории Пьер Дюкс сказал мне: «Вам никогда не держать в объятиях женщину на сцене или на экране». Я не так обиделся, как мог бы, потому что чувствовал, что опровергну его слова. И был прав. В моих объятиях на экране побывали первые красавицы своего времени. Одна только Брижит Бардо избежала...» Не уклонились Софи Лорен, Катрин Денёв, Урсула Андресс, Лаура Антонелли (две последние несколько лет выдержали роль постоянных подруг)... «Я вышла бы с Делоном, но вернулась бы с Бельмондо», — резюмировала Эдит Пиаф.

Кому-то милее «Профессионал» или «Чудовище», но для души остаются тихие достижения Жан-Поля у великих режиссеров. По-настоящему он раскрылся в картинах «Взвесь весь риск» Соте, «Леон Морен, священник», «Стукач», «Старший Фершо» Мельвиля, «Безумный Пьеро» Годара, «Вор» Маля, «Стависки» Рене и «Зовите меня «О»!»: не наигрывая, не отрываясь от земли и рисунка сложносочиненных ролей, Бельмондо изящно соинтонировал крупнейшим мастерам, приподнимаясь над заданными обстоятельствами. Подводя предварительные итоги, признавался: «В конечном счете, оглядываясь на прожитую жизнь, признаюсь, что я жалею только о трех вещах...» Он говорит о трех несыгранных ролях: первой — в экранизации самого отчаянного романа мировой литературы «Путешествие на край ночи» Луи-Фердинанда Селина, второй — главного плута французской сцены Скапена (в театральной постановке по пьесе Мольера «Проделки Скапена»), и последней — самого удачливого налетчика Мерина в так и не снятом фильме Годара «Смертельный инстинкт». «Остались от этой истории только слова Мерина (уже в бегах), который позвонил мне в ресторан «Максим», чтобы поздравить с Новым годом, да строчки из его писем. Например, вот эта фраза, написанная перед побегом, по поводу сценария «Смертельного инстинкта»: «Не пишите слова «конец»...




https://portal-kultura.ru/articles/cinema/334844-zhan-pol-belmondo-ne-pishite-slova-konets-/
завтрак аристократа

Александр Гальпер Кто убил Майкла Джексона 27.01.2021

Трудовые будни и любовные страдания американского соцработника эпохи президентских выборов



проза, рассказы, юмор, любовь, разрыв, социальная работа, клиент, ночлежка, харли ли освальд, майкл джексон, терроризм, фбр Первые дни после разрыва самые тяжелые. Михаил Нестеров. Одиночество. 1932.






Такую Америку запороли!


С повязкой, конечно, моего еврейского носа не видно. Только табличка на груди с фамилией. Заходит беззубый чернокожий рецидивист Марвин в приемную: «У вас немецкая фамилия – Гальпер. Вы родом из Германии, как и Дональд. Ну, вот мы вашего брата фашиста-расиста Трампа из Белого дома и выкинули. Вы и евреев обижали. А они такие замечательные люди! У нас на зоне еврей был доктором. Спас мне жизнь. Теперь, наконец, вы нам за Холокост и ответите!»

* * *

Висит у нас в зале ожидания телевизор с разбитым сумасшедшим наркоманом экраном. Что там видно – не знаю. Ну и звук, естественно, отключен. Захожу в зал, а там всеобщая радость. Бомжи обнимаются с алкоголиками, зэки с трансгендерами. Спрашиваю:

– Что случилось?

– В Белом доме стрельба. Трампа убили. Такая радость! Просто День победы!

Я бегом в свой «кубик». Вышел в интернет. Оказалось, что не в Белом доме, а в Конгрессе, и не президента, а одну протестующую трампистку. Еще три штурмовавших здание Капитолия умерли от инфаркта. Еще бы! Такой стресс! Не каждый день такое случается! Геи, трансгендеры и коммунисты украли победу у Дональда Трампа. Теперь все пропало! Будет в Америке социализм! Заставят первоклассников учить преимущества однополого секса. А не захочешь – не примут в октябрята и родителей в ГУЛАГ. Такую хорошую страну запороли!

Безумие

Первый день после разрыва всегда самый тяжелый. Стер Алинин телефон и заблокировал ее на сотовом. Иначе все время бы ей звонил. У нее, конечно, еще есть мой рабочий. Его я заблокировать не могу. Смотрю, как загипнотизированный, на черную лягушку рабочего телефона. Ну, Алина! Чего же ты не звонишь? Тут звонок. Руки задрожали.

– Але! Алекс! Это я, Ли Харви Освальд. У меня важная информация. На Всемирный торговый центр готовится новая террористическая атака.

– Джек? Ты опять поменял имя? Почему на Освальда? Ладно. Можешь не отвечать. И опять перестал принимать таблетки, которые тебе психиатр прописал? Прими их и больше так не говори. Сейчас такое время, что с терроризмом не шутят. Все! Не занимай линию. Я жду очень важный звонок!

Положил трубку. Руки дрожат. Алина сейчас позвонит. Или через пять минут. Бьет озноб. Освальд он взял имя, блин! На обед решил не ходить. Вдруг пропущу ее звонок. Телефон трезвонит опять:

– Алекс! Это опять я, Освальд. У меня есть информация, где мексиканский наркобарон Эль Чапо, которого сейчас судят в Нью-Йорке, закапывал трупы. Я даже знаю, где он прятал деньги.

– Надоел, дегенерат чокнутый! Принимай свои таблетки, и чтобы я тебя сегодня больше не слышал!

Я положил трубку. Коллеги обернулись. У меня репутация очень спокойного и невозмутимого человека даже с самыми тяжелыми клиентами. Нет районов или домов, куда бы я боялся идти. Что делает несчастная любовь! Через час вызывает директриса:

– Мне только что звонили из антитеррористического отдела ФБР. Ты не захотел говорить с Освальдом, нагрубил ему. Он обиделся и позвонил в ФБР. И, как ты понимаешь, они были у него через две минуты. Разобрались и везут его в Бельвью (Центральная нью-йоркская психиатрическая больница. – А.Г.). Они вот не могли сказать: «А, он сумасшедший», развернуться и уйти. Он бы им опять через пять минут позвонил. Тебе тоже необходимо быть в больнице как его куратору. Быстро в Бельвью!

Я зашел в свой «кубик» взять вещи. Телефонная лягушка молчала. Сегодня скорее всего в офис не вернусь. И если Алина будет звонить, я никогда не узнаю. А ведь она будет! Будет?!

Еще один день

Освальд отсидел один день в психушке и один день в тюрьме и пришел за направлением в ночлежку. Он положил передо мной бумажку. Штраф за ложный звонок в полицию:

– Город может заплатить за меня этот штраф?

– Не может, Освальд! Во-первых, тебе надо вернуться к своему старому имени. Я его не помню – значит, оно менее заметное, что в наше время облегчает жизнь. «Ли Харви Освальд» нервирует окружающих. Я даже не буду объяснять почему. Поверь на слово – нервирует. Ты видел, что, когда я выхожу в зал ожидания и вызываю тебя по имени, некоторые падают на пол и закрывают голову?

– Ну да. Я всегда недоумевал почему. Я не подозревал, что имею к этому какое-то отношение. Мне казалось, что это просто очень красиво звучит – Ли Харви Освальд!

– Во-вторых, тебе надо прекратить звонить в ФБР и говорить, что у тебя есть информация о теракте через неделю во Всемирном торговом центре. Это их тоже очень расстраивает. Они звонят моей директрисе, она вызывает меня. Не надо. Они не могут к тебе каждую неделю ездить с сиренами, минерами и увозить тебя в психушку. В прошлый раз даже настоящий танк к тебе приехал в ночлежку. Что ты им такого сказал по телефону? ФБР тебе не такси. У них есть и другие дела. Это занятые люди! Если тебе хочется встретиться со своим психиатром, то садишься в метро и едешь к нему. Какие проблемы? Зачем весь этот шум? Перестань терроризировать этих несчастных людей!

– Но у меня действительно есть эта информация. Ночью ко мне явился во сне Усама бен Ладен и все рассказал.

Я потер себе виски. Из моей жизни ушла любовь. Зато теперь у меня есть Освальд. И он никуда не уйдет.

– Короче, Освальд! Вот тебе направление. Езжай в ночлежку, пока там есть кому тебя оформить.

– Я знаю, кто убил Майкла Джексона. Он мне вчера тоже все рассказал.

– Иди быстрее, а то ночлежка закроется.

Освальд вышел из приемной. Я посмотрел на часы на стене. Вот и еще один рабочий день подошел к концу.



https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-01-27/16_1063_corner.html

завтрак аристократа

Из книги Е.Я.Курганова "Нелепое в русской литературе: исторический анекдот в текстах писателей" 16

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2280387.html и  https://zotych7.livejournal.com/2289612.html и далее в архиве




После Довлатова. Анекдотизация литературы



Я лично думаю, что единый, большой, связный текст сейчас почти уже невозможен. Точнее говоря, он возможен, но это должно восприниматься как некая стилизация ПОД ЛИТЕРАТУРУ, это явление окажется мертворожденным, как что-то не совсем настоящее.

Писать традиционный роман теперь как-то даже не совсем удобно. Кстати, подобный в общем-то тип ситуации был характерен и для эпохи становления романа, с той только разницей, что тогда происходила романизация (оживление) затвердевшей жанровой системы литературы и в результате все, что было создано вне этой тенденции к романизации, воспринималось как стилизация, как что-то ненастоящее. М. М. Бахтин считает, что:


Особенно интересные явления наблюдаются в те эпохи, когда роман становится ведущим жанром. Вся литература тогда бывает охвачена процессом становления и своего рода «жанровым критицизмом». Это имело место в некоторые периоды эллинизма, в эпоху позднего Средневековья и Ренессанса, но особенно сильно и ярко со второй половины XVIII века. В эпохи господства романа почти все остальные жанры в большей или меньшей степени «романизируются»… Те же жанры, которые упорно сохраняют свою старую каноничность, приобретают характер стилизации. Вообще всякая строгая выдержанность жанра помимо художественной воли автора начинает отзываться стилизацией[187].


Обратите внимание: Бахтин сделал оговорку, что жанровые перевороты случались, конечно, и раньше, но в таких грандиозных масштабах и с такими последствиями, которые изменили весь вид литературы, случилось впервые именно с романом.

Однако характер нынешней литературной ситуации убеждает, что дело тут вовсе не в романе как таковом и в каких-то его особых преимуществах, а в некоем конце литературного развития.

Судите сами. Сейчас анекдотизируется не только сам былой владыка роман, но и повесть и рассказ подвергаются анекдотизаии, как в пору становления романа романизировались другие жанры. А, например, в XIV–XV веках в итальянской литературе явно шел процесс новеллизации.

Нынче, как я убежден, анекдотизируется сам роман. Судя по всему, идет процесс кристаллизации нового жанрового костяка литературы.

Тип уходящей, распадающейся ныне литературной системы определил в свое время появление романа. А тип строящейся на наших глазах новой системы определяет вырвавшийся из подполья (или, по крайней мере, из периферии) анекдот.

Конечно, окончательные выводы пока делать рано, но наметить складывающуюся тенденцию, кажется, уже можно, ибо она проявилась к настоящему времени достаточно выпукло.

В нынешней литературе во многом действует закон анекдотического эпоса, закон свободной циклизации отдельных дискретных сюжетов. Принцип целостного большого полотна на данном этапе литературного развития как будто изживает себя. Активно работает принцип раздвижной рамы, когда можно добавлять одни эпизоды или убавлять другие.

Анекдот – свободный жанр, и он принес с собой свободу. И еще анекдот всегда есть отдельный случай, что как раз и делает сейчас погоду.

Каждый случай самоценен, каждый бросает свой особый отсвет на всю картину. Микросюжет побеждает большой сюжет, что как раз и объясняет самую возможность активного и мощного наступления анекдота. При этом нельзя сбрасывать со счетов и вот еще какое обстоятельство.

Именно теперь чрезвычайно перспективна малая динамичная форма. Она как нельзя лучше соответствует максимально убыстрившемуся темпу нашей жизни.

Роман стал неконкурентоспособен, а вот структура анекдота оказалась очень своевременной.

В анекдоте всегда маркированы начало и конец текста. Середина не очень важна, часто ее просто нет. Более того, начало и конец анекдота зачастую противостоят друг другу, и тогда из их столкновения анекдот, собственно, и рождается:


– Каким образом ушиблен у тебя, братец, глаз?

– Не образом, а подсвечником, за картами[188].


В романе же, наоборот, главное – середина; начало же и конец нередко имеют чисто формальное значение. Более того, роман начинается с середины; точнее, с какого-то одного отрезка жизни, который в силу ряда причин был выбран как система отсчета событий.

Начало романа – это просто толчок к последующему движению. Конец же часто приходится обрывать; напомню наблюдение В. Г. Белинского:


Что же это такое? Где же роман? Какая его мысль? И что за роман без конца? Мы думаем, что есть романы, которых мысль в том и заключается, что в них нет конца, потому что и в самой действительности бывают события без развязки[189].


Роман – это ведь некое бытие, параллельное реальной действительности. И поэтому у него не может быть настоящего конца (если это, конечно, не детектив), как и не может быть настоящего начала.

Роман – это движение, это процесс, это та середина, которой часто нет в анекдоте. И вхождение читателя в роман есть именно вхождение в некий процесс. Поэтому большой романный сюжет на самом-то деле весьма условен, и в принципе совсем не он определяет единство романного текста. Это понял еще Лев Толстой и экспериментально попытался показать в поздних своих вещах (например «Фальшивый купон»), что можно обойтись и без общего сюжета.

Так или иначе, но традиционная романная структура в наши дни во многих отношениях оказывается задвинутой в тень. Сама собой назрела ситуация, о которой мечтал когда-то Гюстав Флобер:


Что мне кажется прекрасным и что хотел бы я сказать – это книга ни о чем: книга без всякой внешней опоры, которая держалась бы сама собой, внутренней силой своего стиля, как держится в воздухе земля, ничем не поддерживаемая[190].


Сейчас налицо, мне кажется, отказ от единого внешнего стержня, от большого развернутого сюжета. На самом деле в этом нет ничего страшного, просто все привыкли считать большой сюжет главным атрибутом романа. А он, как выясняется, вполне может обойтись и без этого.

Что же случилось с романом после того, как внешний стержень текста вдруг оказался не очень-то и нужным, стал мешать, когда выяснилось, что роман вполне может функционировать и без большого сюжета?

Когда возобладала тенденция насыщения текста мириадами микросюжетов, это, несомненно, стало только обогащать роман. Однако инерционный взгляд на немыслимость существования романа без большого сюжета привел к тому, что новые явления в романе стали восприниматься как аномалия, как деградация жанра. Между тем, если с самого же начала попытаться беречь и холить эти новые явления в романе, то жанр, может быть, не только выживет, но и возродится. При этом мощная прививка анекдота неизбежна. Тем более что это все равно уже происходит.

Роман с самого своего возникновения оказался формой крупной, а с возрастом становился все более неподвижным. А анекдот всегда был жанром бродячим, мобильным, склонным к быстрым перемещениям, способным к проникновению в объемные тексты и закреплению в них.

Как только роман стал отказываться от большого сюжета, тут же начала происходить анекдотизация жанра. Впрочем, ничего удивительного в этом нет. Анекдот (этот жанр-бродяга, жанр-паразит) и прежде уже проникал в романы («Мертвые души», например). Да, происходило это спорадически, но случаи все же были.

Итак, началась анекдотизация романа. Но при этом он отнюдь не рассыпался, не обвалился, хотя разного рода тревожные ситуации то и дело возникают. Нет причин считать, что с освобождением романа от большого сюжета под угрозой оказалась сама художественная специфика жанра. Конечно, анекдотизация романа сулит некоторые опасности, но она же обещает и возрождение жанра. Роман может погибнуть из-за анекдота, не справившись с массированными атаками жанра-паразита, но может и возродиться, и во многом тоже из-за анекдота.

В свое время П. Н. Медведев (а может, и сам М. М. Бахтин?) решительно развел анекдот и роман, отдав при этом все преимущества роману:


Для того чтобы создать роман, нужно научиться видеть жизнь так, чтобы она могла стать фабулой романа, нужно научиться видеть новые, более глубокие и более широкие связи и ходы жизни в большом масштабе. Между умением схватить изолированное единство жизненного положения и умением понять единство и внутреннюю логику целой эпохи – бездна. Поэтому бездна между анекдотом и романом[191].


Между тем еще до развала Советского Союза единство и логику целой эпохи прежде всего помогает выразить анекдот, а если роман, то явно анекдотизированный: «Сандро из Чегема» и «Человек и его окрестности» Искандера, романы о Чонкине и «Замысел» Войновича, «Душа патриота» Евгения Попова, «Иванов и Рабинович» Вл. Кунина, «Легенды Невского проспекта» Веллера и т. д.

Очевидно, что роман и анекдот пошли на резкое сближение: причем основные преимущества все более получает анекдот. Оснований для этого множество.

На авансцену выдвинулась мобильная и взрывная структура анекдота. Творчески она сейчас особенно актуальна. Кроме того, с отступлением романа оказался во многом девальвированным сам принцип художественного вымысла, что сказалось и на самом романе.

Теперь уже совсем не так интересно, как раньше, читать то, что явно придумано. Нет желания и времени, темп которого все убыстряется, вживаться в судьбы вымышленных героев. Роман сейчас в основном привлекателен, если он отказывается от себя, отказывается от установки на создание параллельного бытия, отказывается от установки на вымысел. Роман сейчас в первую очередь вызывает интерес, если он доказывает, что изображенное в нем происходило на самом деле (взять, например, книгу Леонида Юзефовича «Зимняя дорога»).

С точки зрения традиционных эстетических критериев роман Евгения Попова «Душа патриота» – что угодно, но только не роман. Между тем это самый подлинный роман, но только нынешней, анекдотической формации.

«Душа патриота» – это единый и совершенно связный текст, но буквально нашпигованный анекдотами, каждый из которых претендует на то, что он является действительным случаем из жизни. Причем если у Довлатова материал всякого рода баек хронологически распределяется по блокам («Наши», «Зона», «Компромисс» и т. д.), то у Попова, как и в жизни, все перемешано. Однако хотя анекдоты в тексте «Души патриота» ведут вольное, совершенно нерегламентированное существование, ничего похожего на хаос не возникает. Это именно роман (параллельное бытие), он имеет свой магистральный сюжет, в водоворот которого затягиваются мириады микросюжетов.

Главное событие книги – похороны Генерального секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева и то, что в этот день видели, куда ходили писатель Евгений Попов и поэт Дмитрий Пригов. Основной же материал этого романа представляет собой разного рода семейные поповские байки, как будто не имеющие ровно никакого отношения к похоронам генерального секретаря. Но внутренняя связь тут есть, и даже очень сильная.

Все случаи, которые вспоминает Попов, в совокупности представляют собой историю Советского государства в миниатюре, все они показывают, как государство ломало или хотя бы уродовало людей. Все случаи, что вспоминает Попов, – глубоко личные, как бы сугубо частные. Но это настоящая дегероизация советской истории, контр-мифология, это демонстрация того, как же было на самом деле. Поэтому рассказ о похоронах генерального секретаря с полным основанием втягивает в себя рассыпанные по всему пространству книги микросюжеты.

Столкновение частного с общим, неофициального с официальным, малого с большим, истинного с показным и организует текст романа Попова, в котором через сцепление разнохарактерных случаев резко, остроумно и беспощадно преломилась советская история. Похороны генерального секретаря под пером писателя превратились в похороны псевдосоциалистического общества.

Роман «Душа патриота» демонстрирует, каким образом анекдот с его статусом невероятного реального случая вклинился в роман и перевернул его. Роман становится цепью свободно наращиваемых эпизодов, резко динамизируется, отказывается от вымысла.

Данную тенденцию нельзя считать абсолютной, всеохватной, но тем не менее сейчас происходит явная анекдотизация романа и в целом художественной прозы, которая движется в сторону нон-фикшн.

Еще один крайне выразительный в этом отношении пример – «Трепанация черепа» Сергея Гандлевского.

Там будто бы есть общий сюжет или хотя бы сюжетная канва, обозначенная в подзаголовке: «История болезни». Но думаю, что не стоит придавать особое значение данному обстоятельству. Общий сюжет в «Трепанации черепа» – это просто формальность, дань литературной вежливости. На самом-то деле единство текста в данном случае определяется совсем не общим сюжетом.

«Трепанация черепа» есть свод безумных и одновременно совершенно реальных историй, связанных с бытом круга поэтов, которых какое-то время не печатали. Быт этого круга, собственно, и цементирует «Трепанацию черепа», создает единство текста, основной материал которого – это анекдот – невероятный и одновременно достоверный случай.

Ограничусь пока одним, чрезвычайно, на мой взгляд, показательным примером. Он являет собой не просто странный, нелепый, забавный случай. Очень существенно и то, что этот эпизод еще и завершается тем пуантирующим псевдообъяснением, которое, как правило, и придает анекдоту особый интерес и пикантность (вообще в «Трепанации черепа» построение осуществляется в строгом соответствии с законами жанра):


…Ты приехал ко мне в гости от «Ждановской» до «Тушино» на электричке зайцем. То ли тебе денег на честный билет не хватило, то ли жизнь еще не нагнала на тебя респектабельности, а тогдашние убеждения позволяли…

Маша Черемисская чуть ли не в тот же день подарила тебе купленный за 109 рублей в рассрочку переносной ВЭФ на батарейках. В ближайшей стекляшке мы остановили свой выбор на трех литровых бутылках «Гамзы» в пластмассовой оплетке, облегчающей транспортировку…

«Колоться и колоть, балдеть и отрубаться!» – был тогда наш девиз, что я и сделал на узеньком красном диванчике, подарке Вали Яковлевой. Скучно пить в одиночку, и ты для побудки стал щекотать мне нос концом вытянутой до предела антенны. В сладком сне я отмахнулся и погнул ее. И тогда ты по врожденной или благоприобретенной и вполне простительной, учитывая наше поприще, склонности к эффектным жестам – щедрым подаркам и кровавым жестам – хряснул ВЭФ об пол, и черный новый приемник разлетелся на куски, и Моцарт умолк.

Я спал как ни в чем не бывало, только сладко причмокнул. Ты, скорее всего, очутился около стола, налил чашку всклянь, опростал одним махом, повертел в руке и метнул ее, синюю, в мою сторону, угодив не ко времени спящему прямохонько в левый висок.

Вот она, эта истина. Вещественное доказательство невещественных отношений.

Кровь выгнулась дугой, марая чужие обои. Ты заломил руки – я это видел воочью, ибо вмиг пробудился и метнулся в совмещенный санузел, где отразился в овале зеркала, понял, что убит, и бросился к телефону накручивать 03.

А ты уже грохотал подъездной дверью, чтобы ловить какую-то машину. Но ловитва твоя не увенчалась успехом, а советская скорая помощь не грешила суетливостью.

Минут через сорок, опершись друг на друга (ты ослаб от угрызений, я – от смертной истомы), убийца и убиенный в чалме из полотенца замаячили по безрадостной ночной улице Свободы…

Надо было как-то объяснить родителям происхождение рубца на виске. Я сказал, что свежая ссадина – результат падения с лошади[192].


В анекдоте, как не раз мне приходилось подчеркивать, главное не производимое им комическое впечатление: в первую очередь он должен изумить и озадачить.

В приведенном эпизоде из «Трепанации черепа» есть немало блистательных комических моментов, но в целом он не столько смешной, сколько жутковатый. Комизм тут нужен и даже закономерен, но он связан с побочным эффектом.

В анекдоте, как правило, берется некий житейский случай, и в результате высвечивается достоверность какого-то странного, нелепого, крайне неожиданного поступка, обнажается реальность невероятного, немыслимого, непредсказуемого. Анекдот зачастую оперирует фантастичностью каждодневного, немыслимостью происходящего буквально на глазах: он точно и с остроумием выявляет логику забавных странностей и нелепостей быта. Все это доминирует и в приведенном эпизоде из «Трепанации черепа», да в целом и во всей книге Гандлевского.

«Трепанация черепа» – это своего рода анекдотический эпос, своеобычная летопись деяний совершенно определенного, литературно-пьющего круга, что многое объясняет в странности и нелепости историй, собранных в этой книге. При этом художественный вымысел был автором отброшен за ненадобностью. Выдумывать просто не было никакого смысла, ибо жизнь поэтов оказалась фантастичней любого вымысла.

Собственно, совсем не важно, как было на самом деле: главное, что так могло быть. В полном соответствии с канонами анекдота, в «Трепанации черепа» главный интерес переносится с фактической на психологическую сторону события, и художественно и исторически это было полностью оправданно. В самом деле, пьющая поэтическая братия может совершить все что угодно. Причем Гандлевский особо обосновывает свое творческое право нести всякую нелепицу, однако при этом она непременно должна демонстрироваться как собрание совершенно невероятных, но вместе с тем и совершенно достоверных историй. Он как бы хочет сказать: врать можно, но при условии, что это делается очень убедительно, при условии, что тебе поверят.

Автор «Трепанации черепа» пытается убедить своих читателей, что он еще в молодые годы обладал талантом врать необыкновенно правдиво:


Смолоду у меня был особый дар: брать деньги у незнакомых людей. С отдачей, правда, так что я не стал аферистом и фотографии мои не развешивали на вокзалах и перекрестках с призывом «обезвредить преступника». А мог бы прославиться, безусловный талант имел к вымогательству.

Когда какая-нибудь компания пила день, другой, третий, пропивалась вчистую и начинала мрачнеть, но и разойтись не могла, я понимал, что пробил мой час, да и все, кто знал о моем даре, начинали поглядывать на меня с надеждой.

Делалось так: я выходил на лестничную клетку, поднимался на лифте на верхний этаж (спускаться, оно легче) и начинал звонить по очереди во все квартиры подряд и стрелять денег – пятерку, десятку, четвертной – кто сколько может.

Успех сопутствовал мне. Тут нужно чутье, поверхностное обаяние, чувство меры, а главное – правда в точных дозировках. Последнее, кстати, пригождается мне сейчас, когда я подался в прозаики[193].


И далее:


…так и надо сочинять, чтобы тебе поверили на слово, дали денег вообще и Букера в частности[194].


Как видим, Гандлевский хочет уверить читателей, что его поэтика вырастает из давнего умения выдумывать, классно клянча на выпивку. А ведь это, друзья мои, самый настоящий анекдот, со своим занятным сюжетом и со своим пуантирующим псевдообъяснением.

Однако не стоит верить на слово автору «Трепанации черепа». Поэтика этой книги выросла, конечно же, не из умения клянчить на выпивку, а из обостренной чуткости и внимательности автора к эстетическому феномену анекдота, который был взят Гандлевским на вооружение совсем не случайно.

Нынешняя легализация анекдота поколебала традиционные права этого жанра и его значимость для устного общения, но зато он был введен в публичную жизнь общества и активно включен в процесс художественного творчества. Причем то, что происходит сейчас, представляет собой не столько олитературивание анекдота, сколько анекдотизацию литературы.

Роман в пору своего становления пронизывал весь костяк сложившихся к тому времени литературных жанров, оживляя их, обогащая, романизируя. В результате (процесс этот занял несколько столетий, начался он еще в эпоху Возрождения, но особенно активно протекал в XVIII и XIX веках и в первой половине XX века) возникла новая жанровая иерархия, увенчиваемая окостеневшим теперь романом.

И нынче борьба идет против прежнего возмутителя спокойствия. Но при этом роман вовсе не отбрасывается, не отрицается как форма, а наполняется новым жанровым материалом, и это обстоятельство вынуждает роман перестраиваться, заставляет быть мобильным и восприимчивым. И еще роман получает современный темп. Собственно, прежде он был активен и даже агрессивен, и это понятно – он был молод, а теперь его нужно шевелить, а главное, наполнять организм свежей кровью.

Анекдот буквально на наших глазах вклинивается в роман и встряхивает его. Если роман выдержит это и не погибнет, то он получит прилив свежих сил и воскреснет к новой жизни. Если же ослабевший организм не выдержит встряски, то в один прекрасный день на месте романа окажется анекдот, активный, полный нерастраченной энергии. Он слишком долго находился в подполье и действовал в основном под разными масками.

Теперь у анекдота появляется возможность заговорить собственным голосом. Это уже происходит, и довольно заметны жанровые потери. Литература приобретает, но сам анекдот теряет как жанр, ведь он должен быть тайным, неразрешенным, нарушающим какие-то публичные правила. Нынешняя разрешенность анекдота – это настоящий удар по жанру. Но зато, скажем, появился текст «Трепанация черепа», в котором анекдот по-настоящему торжествует.

Конечно, уже не раз случалось, что анекдот проникал в роман и даже гнездился в нем, но в основном на правах источника текста, а не полноправного соучастника. Так было прежде.

Теперь же, когда жанровый костяк романа несколько истончился и потерял свою крепость, анекдот с предсюжетного пролез на структурный уровень и по-настоящему оказался внутри романа.

Призыв Сергея Довлатова «Назад к анекдоту!» касался только рассказа. А теперь анекдот проникает в роман и перерабатывает его, да так, что недавний властелин во многом просто подстраивается под анекдот.

Если быть точным, то сейчас происходит не столько анекдотизация литературы как таковой, сколько именно анекдотизация романа, анекдотизация большой формы.

Европейский роман являлся жанром-демиургом по меньшей мере уже 500 лет: современный тип романа, видимо, берет начало от книг Рабле и Сервантеса. В России жанр романа укладывается в три столетия, беря свое начало в XVIII веке. Сроки, конечно, тоже немалые, но дело даже не в долгожительстве романа, а в том, чем он является и какую роль играет.

Да, авторитарное правление романа было достаточно долгим, в связи с чем как раз и могло создаться впечатление, что это навсегда. М. М. Бахтин, как известно, доказывал, что роман всегда имеет дело с неготовой, незавершенной действительностью, но подчеркивал при этом, что именно как жанр становящийся:


Роман стал ведущим героем драмы именно потому, что он лучше всего выражает тенденции становления Нового времени, ведь это – единственный жанр, рожденный этим новым миром и во всем соприродный ему. Роман во многом предвосхищал и предвосхищает будущее развитие всей литературы. Поэтому, приходя к господству, он содействует обновлению всех других жанров, он заражает их становлением и незавершенностью[195].


Следует только помнить о сугубой историчности данного бахтинского постулата, дабы избежать его догматизации, а такая опасность есть.

Роман не есть жанр, вечно становящийся. Несомненно, Бахтин делал акцент только на его становлении, но никогда не рассматривал это как некую извечную константу.

И вхождение романа в «зону контакта с настоящим в его незавершенности»[196] определяется не особыми свойствами его как жанра, а полученной прерогативой жанра-демиурга, который формирует в совершенно определенной культурной ситуации костяк литературы. Но прерогатива эта всегда временная, и, теряя ее, жанр перестает быть становящимся. Можно сказать и иначе: переставая быть становящимся, утрачивая возможность пронизывать всю жанровую иерархию, жанр утрачивает командные позиции и силу своего влияния. В наши дни роман уже не является активно функционирующим жанром-демиургом. Теперь на контакт с зоной открытой действительности вышел анекдот.

Анекдотизация романа – это симптом кардинальных сдвигов, в которых должна образоваться новая ассоциация жанровых структур. Тут нет ничего аномального или необычного. Другое дело, что анекдот впервые уже не низовой жанр, он впервые добирается до рычагов литературной власти.

Роман и анекдот – это два жанра-кода (один давно сложился в таком качестве, а второй только складывается) двух разных жанровых систем. Каждый из них в свое время ворвался в большую литературу и стал диктовать свои условия, смещая, повышая или понижая имеющиеся в наличии жанры.

Можно даже сказать, что с общефункциональной точки зрения роман и анекдот однотипны, с той только разницей, что роман принадлежит прошлому, а анекдот – будущему.

Роман в общем-то свою игру отыграл, как мне кажется, а вот анекдот как полноценный участник литературного процесса, уже не скрывающий своего происхождения, настоящую игру свою только начинает, входя полноправным участником в большую литературу.

Бахтин когда-то говорил, что роман – это «единственный становящийся жанр».[197] В наши же дни таким «становящимся» жанром явно является анекдот.




http://flibustahezeous3.onion/b/602947/read#t28

завтрак аристократа

Алла Хемлин История про Уму Турман и про кисломолочное 23.09.2020

Монолог женщины трудной судьбы и верной руки


проза, рассказ, ума турман, поезд, самолет, америка, общежитие, москва, капотня, солянка, англия, испания, деньги, работа, долги Вот когда едешь оттуда сюда, спится лучше, чем когда наоборот. Коллаж Николая Эстиса




– Женщина, просыпаемся! Просыпаемся, женщина! Приехали!

А я так хорошо спала! Так хорошо! Та-а-а-ак!

А в самолете я совсем не сплю. Я самолетов боюсь, заснешь – не проснешься. То есть проснешься, только уже не в самолете. На том свете проснешься. На том свете и просыпаться стремно, поэтому я в самолетах и не летаю.

В поезде ехать клево. Едешь себе едешь, едешь себе едешь...

Сейчас выражу, почему в поезде ехать клево. Потому что поезд всегда телепается по этому свету, у поезда рельсы железные, крепкие, за землю схватились, не оторвешь сдуру. И сдуру рельсы стоймя не поставишь – до неба. Тем более рельсы параллельные.

Клево – это да. Только не совсем клево. Потому что есть рельсы все узлами, это когда станции такие же – узловые. Почему узел – не клево? Потому что он, когда завяжется, ты его хоть чем, а он тебе ничего. Узлу фиолетово, что тебе надо развязаться. Узел – он всегда так и говорит: «Тебе надо, ты и развязывайся». А я же не узел, как я развяжусь?

Хренотень какая-то в голове!

Вот когда я еду оттуда сюда, мне спится лучше, чем когда наоборот, и сны снятся прикольнее.

Когда отсюда еду туда – ничего не снится, сплю, как колода. Хотя, может, колоде что-нибудь и снится, я не знаю, я же не колода, просто сплю, как колода, когда отсюда туда.

Мне опять приснилось, что я Ума Турман.

Если мне снится, что я Ума, значит, все будет хорошо и прекрасно.

Я вообще с Умы тащусь, и с лица, и с фигуры, прикид, и характер, и все, что у нее. И нос у нее тоже такой, что я тащусь. У нее на носу на самом конце интересно. Я тащусь с этого.

С Умой Турман у меня много чего есть.

У меня размер ноги тоже сорок первый. Ну не децл, у Турман размер ноги сорок второй, и еще – Турман блондинка, а я темненькая. Хотя, может, Турман, фиг знает, – крашеная.

По годам я до Турман, слава богу, не допрыгнула, она с 70-го, а я с 80-го. И еще Турман из Америки, а я – нет. Но это уже совсем фиолетово.

Что еще у меня с Турман…

У меня с Турман много чего еще есть.

Турман – разведенка с тремя детьми, я – тоже, только у меня двое и бабосиков не хватает. Хотя, может, Турман тоже не хватает. А кому хватает?

Я сюда приезжаю на работу, разик поработаю – и еду туда.

Как сюда приеду, мне уже для работы накрыто, бери и делай. А работа сама по себе не трудная, считай, минутная. Бабло за работу хорошее, даже прекрасное, так и долги у меня капец какие хорошие и прекрасные.

Я сюда приезжаю к девчонке знакомой, Машке. Мы с ней учились вместе в институте, в мясомолочном, тусили в одной комнате в общежитии. Кровать к кровати…

Эх!

Я училась на кисломолочном, а Машка училась на механизмах, на технике – что-то такое с убоем скота.

Отстой! А Машке было в кайф...

Наверное, Машке было в кайф потому, что мозг у Машки с самого рождения получился с техническим уклоном, твердый. А у меня, что ли, мягкий? Вроде кисломолочного…

Я окончила, поехала к себе туда, а Машка к себе никуда не поехала, устроилась на мясокомбинат тут. Замуж вышла, развелась. Когда Машка развелась, Машка с комбината ушла и забацала свою фирмочку – «Семеро козлят консалтинг», расшарила везде – «Помогаю решать вопросы со скотом в смысле убоя, гуманизм и порядочность гарантирую».

Начала-начала, хорошее бабло скоро пошло.

Машка раньше в Реутове жила, разменялась из Капотни, когда развелась со своим, а потом квартиру прямо на Солянке купила, дачу в Жуковке, сына отправила в Англию учиться, маму послала в Испанию сторожить новый домик возле моря…

Мы с Машкой после института все время на созвоне. По пустякам не трещали, про детей, про козлов… Про козлов – у меня их было два, первый еще лучше и прекрасней второго и наоборот. «Коза, коза, где ж были твои глаза?» Это я рэпом, если что.

Эх!

После второго своего звоню Машке, плачусь.

Она говорит:

– Приезжай ко мне, хоть лаве будет!

Я собралась и приехала сюда к Машке. За лаве кто ж сюда не приедет.

Я думала, может, Машке кто-то нужен сидеть с бумагами.

Я и не думала, что Машка меня сразу. Тем более у Машки заказчицы капризные, всем – чтобы только Мария, лично.

Я у нас на военной кафедре вторая после Машки по стрельбе шла. У нас руки стояли.

Стрелять – это как на велосипеде гонять, не разучишься. Конечно, пришлось потренироваться.

Я про Уму Турман.

По ходу, работа с мужчинами даже на расстоянии выстрела выматывает не по-детски, сон для меня – капец как важно.





https://www.ng.ru/ng_exlibris/2020-09-23/163_1048_corner.html
завтрак аристократа

Алексей Королев Вставайте, князь: Иннокентий Смоктуновский и его роли 28 марта 2020

АКТЁР ИГРАЛ БЛАГОРОДНЫХ БЕЗУМЦЕВ И НАДМЕННЫХ АРИСТОКРАТОВ


95 лет назад, 28 марта 1925 года, родился Иннокентий Смоктуновский, актер, которому никакие поясняющие определения просто не нужны. Журналист Алексей Королев для «Известий» вспомнил, сколь непрост был путь Смоктуновского к славе и почему вдохновенные безумцы — далеко не единственный типаж, который ему так удавался.

Вне игры

С таким лицом можно было играть Бога. Нет, дело тут не в пресловутой «несоветскости» и тем более не в «аристократизме» (в конце концов, породистой внешностью обладала масса отечественных актеров первой величины — от Астангова до Ливанова-младшего). Нет. В облике Смоктуновского так причудливо точно смешались детскость, немного отстраненное безумие и какое-то запредельное, потустороннее всемогущество, что ему, по сути, всю жизнь не нужно было «играть». Просто смотреть в камеру или зал и произносить текст. Остальное зритель — без малейших усилий и даже отчасти не отдавая себе в происходящем отчета — додумывал сам.

Между тем обстоятельства жизни Смоктуновского — почти до четвертого десятка лет — кажутся решительно неподходящими для актера, видимо, занимающего в отечественной профессиональной иерархии первое место. Он родился в неописуемой глуши Западной Сибири, в деревне, основанной переселенцами из Белоруссии. Фамилия его отца была Смоктунович, в семье намекали на шляхетское происхождение их рода; впрочем, шляхтой в Польше всегда считался каждый второй.

123

Фото: commons.wikimedia.org
Кеша Смоктунович с братом Володей и тетей Надеждой Петровной Чернышенко



Так или иначе, жили Смоктуновичи зажиточно, по обстоятельствам тех лет семья считалась кулацкой. Ее и раскулачили, отец-мельник отсидел год за «эксплуатацию рабочей силы», но в колхоз идти отказался. Смоктуновичи перебрались в город — сперва в Томск, потом в Красноярск, бедовали и голодали. В 1941-м отец ушел на фронт и вскоре пропал без вести, два года спустя призвали и Иннокентия.

Он воевал всерьез — две медали «За отвагу» тому бесспорное доказательство, побывал в плену, партизанил. Плен биографию кулацкого сына, разумеется, не украсил, и после демобилизации ни о каких крупных городах и престижных вузах не было и речи. Нужно было возвращаться домой.

До фронта он успел позаниматься в школьном драмкружке и подрабатывал статистом в Красноярском театре. Туда, в студию при театре, Смоктунович и пошел учиться — высшего профессионального актерского образования он так и не получил.

Провинциальное танго

Почти 10 лет он мотался по провинции — Норильск, Махачкала, Грозный, Сталинград. Сменил фамилию на Смоктуновский — сведения о причинах разнятся: кто говорит, из-за неблагозвучия, кто — из-за «борьбы с космополитизмом». Когда наступили более вегетарианские времена, перебрался в Москву, где ему сперва тоже отчаянно не везло: «не тот типаж». Слишком много интеллигентского, чужого, нереалистичного, неземного. Классику играть может, бравурную советскую драматургию о плавках и чекистах — нет.

123

Фото: commons.wikimedia.org
Сержант гвардии Иннокентий Смоктунович, 1943 год



Разумеется, ему повезло — должно было повезти. Экранизаторы повести будущего диссидента и эмигранта, а тогда простого лауреата Сталинской премии Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда» никак не могли найти артиста на роль Фарбера — нервозного, болезненно честного интеллигента-еврея, командира стрелковой роты. Смоктуновский попал в эту роль идеально. Все его «недостатки» оказались тем, чем они и были на самом деле — уникальными драматическими скиллами, умением воздействовать на зрителя самыми скупыми ремесленными средствами, взглядом, жестом, случайной интонацией.

Фильм этот — он называется «Солдаты» и вышел в прокат в 1956-м — в силу последующих обстоятельств жизни Некрасова оказался подзабыт. Между тем именно в «Солдатах» все впервые увидели того Смоктуновского, который будет с нами следующие четыре десятилетия.

Но славы — подлинной славы — пришлось подождать еще год. Георгий Товстоногов тоже искал актера. Человека, способного сыграть князя Мышкина в его «Идиоте» в Большом драматическом театре Ленинграда. Евгений Лебедев — он репетировал роль Парфена Рогожина — посоветовал Товстоногову Смоктуновского.

Мышкин

Артисты Евгений Лебедев в роли Рогожина и Иннокентий Смоктуновский в роли князя Мышкина в спектакле «Идиот» в постановке Ленинградского Большого драматического театра, 1966 год

Фото: РИА Новости/П. Манушин





Спектакль, премьера которого состоялась 31 декабря 1957 года, стал не просто легендой — многие считают его лучшей драматической постановкой в истории советского театра вообще. Мышкин Смоктуновского — нелепый, но вовсе не безобидный безумец с ясной головой и огромным сердцем — стал эталоном исполнения этой роли, ее единственным возможным прочтением. Сам Смоктуновский играл Мышкина очень тяжело, всякий раз на надрыв и одновременно наощупь. «Я сыграл его двести раз. Если бы пришлось еще двести, я бы сошел с ума сам».

Аристократия духа

Мышкин, Гамлет и царь Федор Иоаннович — три великие роли Смоктуновского — кажутся персонажами настолько похожими как психологические типы, что велик соблазн говорить об «амплуа». Но именно это и будет величайшей ошибкой. Да, вероятно, Смоктуновскому было весьма комфортно играть людей не от мира сего — тут нельзя не вспомнить не только Деточкина из «Берегись автомобиля», но и Циолковского в «Выборе цели», и Войницкого в «Дяде Ване». Однако так сужать его актерский диапазон — значит не просто не любить Смоктуновского, но и не знать его.

Ему абсолютно шикарно удавались, скажем, «неочевидные подонки» — типаж сложнейший, мало кому посильный. Иркутский губернатор Цейдлер в «Звезде пленительного счастья» и финляндский губернатор Бобриков в «Доверии», Карл V в «Легенде о Тиле» и Сальери в «Маленьких трагедиях», барон Геккерн в «Последней дороге» и Плюшкин в «Мертвых душах», император Юстиниан в «Руси изначальной» и кардинал Флёри в «Гардемаринах, вперед!».

царь

Кадр из художественного фильма «Русь изначальная», 1985 год

Фото: РИА Новости



Нетрудно заметить, кстати, сколь неровны эти фильмы по качеству. Смоктуновский вообще снимался довольно много — в том числе и в откровенной чепухе вроде «Уникума» или «Загадочного наследника». Этому есть вполне рациональное объяснение — по большому счету, он не прижился ни в одной труппе, а актерская жизнь в СССР была устроена таким образом, что стабильный доход давало только положение театрального премьера. Но, быть может, он просто старался наиграться, компенсировать затянувшийся простой в молодости.

Другой стереотип о Смоктуновском опровергнуть сложнее. Принято было считать, что, условно говоря, «в джинсах ему неуютно». Действительно, Смоктуновский — в первую очередь актер классического, в крайнем случае — костюмного репертуара. Современников он играл нехотя и даже, пожалуй, шаблонно (Деточкин как бы не в счет).

Меж тем все почему-то забывают о роли, которая наряду с Гамлетом и Деточкиным безусловно входит в тройку его лучших киноработ — Илья в «Девяти днях одного года». Фильм этот принято считать бенефисом Баталова, а ведь именно на контрасте с героем Смоктуновского с его невероятной смесью растерянности и самоуверенности и получился столь ярким баталовский Гусев.

Илья

Кадр из фильма «Девять дней одного года», 1964 год

Фото: ТАСС



Признание, пришедшее к Смоктуновскому далеко не в юности, оказалось, однако, своевременным и всеобъемлющим. Он регулярно получал ордена, премии и почетные звания, нравственная репутация его при этом была безупречна — он подписывал, скажем, письмо к Брежневу против попыток реабилитации Сталина.

Но самую неожиданную и, быть может, самую почетную награду Смоктуновский получил в день собственных похорон в августе 1994-го — именно ему первому участники траурной церемонии захлопали: до того традиции так прощаться с актерами в России не существовало.



https://iz.ru/992369/aleksei-korolev/vstavaite-kniaz-innokentii-smoktunovskii-i-ego-roli

завтрак аристократа

С.Г.Боровиков Запятая — 2 (В русском жанре — 62)

«Дурная голова ногам покоя не даёт», — любила говорить моя мама. И не только ногам.

Много лет, а точнее двадцать пять, писал-тянул я цикл заметок, которому дал удачное название — «В русском жанре». У меня появились читатели и даже некоторая известность, во всяком случае, когда, бывало, в столице я представлялся коллегам, в ответ слышал: «а, в русском жанре…»

С ростом числа публикаций, уж и не знаю зачем, стал их подсчитывать. Впрочем, знаю: из патологической любви к счёту, которому я подвергаю этажи домов, ступени лестниц, цветы в вазе и т.д. И стал вести счет наконец и на как бы юбилейные десятки. А когда, как и положено психу, дошёл до полсотни, хотел было остановиться, да не решился, тем более что полтинничная глава печаталась в юбилейном номере журнала «Знамя». И дал себе слово, а, как известно, слова, данные самому себе, куда крепче иных, что на шестидесятом остановлюсь.

Сказано — сделано, и к тому же (см. мамину пословицу) торжественно в 60-м «жанре» объявил читателям о его кончине.

А тем временем ещё жил, ещё читал, ещё думал, и производство моих заметок (в голове) продолжалось, и они требовали печатного выхода.

И, когда сложилась новая подборка, я предложил её журналу «Волга», где в 1993 году и начинался «русский жанр». Но, исполненный ложной гордыни держать слово, я придумал новое название: «Запятая». А следом за публикацией «Запятой» я объявил уже городу и миру в лице Фейсбука об этом великом событии. Друзья на отказ от раскрученного заголовка откликнулись в духе: чудак ты на букву «м».

А тем временем я продолжаю жить, читать, думать и перед новым блоком заметок решаюсь, из чувства благодарности к заслугам «русского жанра», о нём напомнить.

Июнь 2019

***

Впервые услышав, видимо, в 90-е, как бойкий журналист по ТВ применил понятие «элита» к власти, я более развеселился, чем огорчился: ну, думаю, приехали, но словечко прижилось, и теперь его в толкованиях относят именно к социальной-политической сфере.

Откуда оно взялось? Его нет не только у Даля, но даже у Ушакова и Ожегова. А я впервые услышал его в стенах ныне уничтоженного НИИ сельского хозяйства юго-востока, так определяли лучшие сорта пшеницы. Еще встречалось в лошадином контексте: элитный жеребец, что звучит красиво.

И вот чиновно-депутатская шайка его прикарманила, как привыкла прикарманивать наши деньги, опозорила и опоганила. Так давайте хоть сами наложим на него табу!

***

«Штабс-капитан Полянский стал уверять Варю, что Пушкин в самом деле психолог, и в доказательство привел два стиха из Лермонтова; поручик Гернет сказал, что если бы Пушкин не был психологом, то ему не поставили бы в Москве памятника». (А.П. Чехов. «Учитель словесности»)

***

Мы смотрим лучшие советские кинокомедии, но сколько забыто ещё смешного! Разве не комично, что в фильме «Год как жизнь» (1966) Карла Маркса играл Игорь Кваша, а Фридриха Энгельса Андрей Миронов?

***

Как возникло это дикое и устоявшееся при сов. власти сочетание: «Решать вопрос»? Ведь на вопрос отвечают, а не решают.

***

«— Ну-у! — протяжно и нерешительно протестовала она загадочным тоном, глядя не на меня, а куда-то в пространство, с загадочной улыбкой и с загадочным же взглядом.

Я замечал, что такой взгляд бывает у всех женщин, умных и неумных, потертых жизнью и непорочных, начиная от многоопытных матрон до «пола нежного стыдливых херувимов» включительно. Он является в разные моменты их жизни: когда, например, они хотят замаскировать мысль, чувство, секретное желание или намерение, или когда им говорят о каком-нибудь чужом грешке, который и за ними водится, или когда надо выразить кому-нибудь участие, а участия нет, и т.д.

Тогда взгляд становится стекловидным, точно прозрачным; глазная влага, выразительница психических процессов, куда-то исчезает — и взгляд ничего не говорит, — становится, как я выше назвал, загадочным, или, если угодно, дипломатическим. Назвать его фальшивым не хочу: это грубо против милых дам». (И.А. Гончаров. «Слуги старого века№)

***

«С вас хотят взять взятку — дайте; последствия вашего отказа могут быть жестоки. Вы хорошо не знаете ни этой взятки, ни как ее берут; так позвольте, я это вам поясню. Взятка взятке рознь: есть сельская, так сказать, пастушеская, аркадская взятка; берется она преимущественно произведениями природы и по стольку-то с рыла; — это еще не взятка. Бывает промышленная взятка; берется она с барыша, подряда, наследства, словом, приобретения, основана она на аксиоме — возлюби ближнего твоего, как и самого себя; приобрел — так поделись. — Ну и это еще не взятка. Но бывает уголовная или капканная взятка, — она берется до истощения, догола! Производится она по началам и теории Стеньки Разина и Соловья Разбойника; совершается она под сению и тению дремучего леса законов, помощию и средством капканов, волчьих ям и удилищ правосудия, расставляемых по полю деятельности человеческой, и в эти-то ямы попадают без различия пола, возраста и звания, ума и неразумия, старый и малый, богатый и сирый… Такую капканную взятку хотят теперь взять с вас; в такую волчью яму судопроизводства загоняют теперь вашу дочь. Откупитесь! Ради Бога, откупитесь!.. С вас хотят взять деньги — дайте! С вас их будут драть — давайте!..» (А.В. Сухово-Кобылин. «Дело», 1861)

***

Сергей Михалков в «Крокодиле» (1947):

Американский Доллар важный,

Который нынче лезет всем взаём,

Однажды

С советским встретился Рублём

И ну куражиться, и ну вовсю хвалиться:

«Передо мной трепещет род людской!

Открыты для меня все двери, все границы!

Министры, и купцы, и прочих званий лица

Спешат ко мне с протянутой рукой.

Я всё могу купить, чего не пожелаю.

Одних я жалую, других казнить велю,

Я видел Грецию, я побывал в Китае…

Сравниться ли со мной какому-то Рублю?!»

«А я с тобой не думаю равняться!

— Советский новый Рубль сказал ему в ответ. —

Я знаю, кто ты есть, и, если уж признаться,

Что из того, что ты объездил свет?

Тебе в любой стране довольно объявиться,

Как по твоим следам нужда и смерть идут;

За чёрные дела тебя берут убийцы,

Торговцы родиной тебя в карман кладут.

А я народный Рубль, и я в руках народа,

Который строит мир и к миру мир зовёт,

И Доллару назло я крепну год от года,

А ну, посторонись: Советский Рубль идёт!


Почему современные пропагондоны не берут на вооружение тексты советских изданий 1947–1952 гг.?

***

Есть известные фото (1946): на первом Эренбург, Федин и Леонов сидят рядышком на диване с трубками и лауреатскими значками (можно только вообразить, насколько соседство им было приятно), на втором уже не сидят, а стоят, без трубок и с Тихоновым, у гроба Жданова. Прелесть!

***

Перечитывая сейчас вещи Эренбурга 20-х («Рвач», «В проточном переулке», «Лазик»), понял, что если и был в нашей прозе тех лет достойный ученик Достоевского, то это отнюдь не Леонов, а Илья Григорьевич. «Вор» же (1927) просто сдёрнут с «Рвача» (1924).

***

Молодых прозаиков 20-х годов одолевала общая болезнь, кажется, названная позднее ритмизацией. Ещё такую прозу назвали орнаментальной. Считалось, что в её начале были Андрей Белый, Ремизов и Замятин. Наверное.

Ей-богу, заразная болезнь, по себе знаю. Я уж вспоминал как-то, как с другом Илюшей, предаваясь в юные годы графоманству, мы заболели ей, уж очень легко было впасть в тот удалой ритм, которым писали тридцатилетние Федин, Леонов, Вс. Иванов и порой даже Эренбург, которых, а конечно, не Белого и Ремизова, мы начитались уже в свое, то есть начала 60-х, время.

Заглянув по этому поводу в Сеть, я наткнулся на, вот, например:

«Классические (экзаменационные!) примеры оранаментальной прозы — «Белая гвардия» Булгакова, вся проза Андрея Белого (художественная автобиография «Котик Летаев», роман «Москва», «Кубок метелей. Четвёртая симфония» и др.), публицистика Александра Блока, «Голый год» Б. Пильняка, «Зависть» Ю. Олеши».

Нет, пусть я останусь очень неученым человеком, но буду убеждён: у «Белой гвардии» нет ничего общего с «Завистью», как и у Блока с Пильняком.

А беда «ритма» в том, что лишает слово индивидуальности.

«Крепкий дух идет от лабазов канатных. В знойный день отворены широкие двери лабазные, как каретник перед закладкой. Сидят в лабазах бабы пахучие, щиплют быстрыми пальцами чалки прелые, громоздят круг себя вороха пакли. А у самых ворот лабазных, на табуретках крашеных распустили животы почтеннейшие, именитые степенства гильдейские. Из-под масляных жилеток полы сатиновых рубах выпущены: известно, что срамно носить прореху неприкрытою. Сидят степенства, слушают, как стрижи оголтело свистят над соборным куполом, слушают стрижей, млеют вместе с разморенной площадью, а больше ничем не занимаются». (Конст. Федин. Анна Тимофевна, 1923).

«Прикатил на Казанскую парень молодой из Москвы к себе на село, именем — Егор Брыкин, званьем — торгаш. На Толкучем в Москве ларь у него, а в ларе всякие капризы, всякому степенству в украшенье либо в обиход: и кольца, и брошки, и чайные ложки, и ленты, и тесемки, и носовые платки… Купечествовал парень потихоньку, горланил из ларя в три медных горла, строил планы, деньгу копил, себя не щадя, и полным шагом к своей зенитной точке шел. Про него и знали на Толкучем: у Брыкина глаз косой, но меткий, много видит; у Брыкина прием цепкий, а тонкие губы хватки, великими делами отметит себя Егорка на земле». (Леонид Леонов. Барсуки, 1924)

Секрет же прост: ставь сказуемое в конец фразы, и вроде как не просто пишешь, а сказываешь.





Журнал "Урал" 2020 г. № 1

https://magazines.gorky.media/ural/2020/1/zapyataya-2-2.html

завтрак аристократа

А.М.Марченко Адюльтер не по-русски, или Возвращение романа 20.06.2019

Как будапештский Дом террора и горячие бани вдохновили Марию Рыбакову на книгу





20-14-1_a.jpg
И поди разберись, чего там ждать в Раю.
 Аньоло Бронзино. Венера, Купидон и похоть.
1540-1545. Национальная галерея, Лондон
Открыв  9-й номер «Знамени» за 2018 год с новым романом Марии Рыбаковой «Если есть рай…», первое, что я сделала, – попыталась сыскать среди сохранившихся  вырезок из «Литгазеты» старую свою рецензию на ее «маленький роман» «Анна Гром и ее призрак». Не нашла, но не огорчилась – обрадовалась. Утраченный текст оживил в памяти куда более  необходимую  картинку в стиле нон-фикшен. Самое начало 90-х. То ли 9-й, то ли 10-й класс в продвинутой (по гуманитарной линии) московской школе. В среднем ряду на третьей или второй парте – смуглая, прехорошенькая яркоглазая девочка, иронически меня разглядывающая. Ни в облике, ни в повадке не было и намека на кровное родство со своими же героинями! А застоишься подольше, не без раздражения замечаешь, что сходство реальной Марии Рыбаковой с ее  якобы отражением в романном зеркале – кажимость. Уникальность личного опыта, свое собственное «незавершенное настоящее» не завораживает и не ограничивает автора. Из «пестрого мусора общежития» выбираются не те «крупицы пристальной прозы», каковые с подгонкой под ответ нарасхват использует нынешняя, особенно женская, проза при блочном строительстве романизированных (крупноформатных) проектов. Не брезгует столь безотказным стройматериалом и Рыбакова. Однако в шкатулку для более тонкой вышивки попадают «крупицы» иного рода, то есть такие «сюжетные единицы», что, по формулировке Лотмана, обладают способностью «автоматически втягиваться» в смысловой контакт с самыми непредсказуемыми фабульными комбинациями, включая, кстати, и «совокупность всех текстов данного жанра». В результате даже заданные жанром сюжетные «метаморфозы» становятся непредсказуемыми.

Впрочем, в «Анне Гром» в причудливых превращениях и странных сближениях еще относительно легко угадывалось «общее состояние» «подлетышей перестройки», кто, как и Мария Рыбакова, раньше других храбрецов воспользовался внезапным расширением постсоветского миропорядка. Исчезали они с родительских глаз быстрехонько, спешно, подгоняемые кто всего лишь попутным ветром, кто соблазном  дальних странствий, а кто, как и Рыбакова, еще и «тоской по мировой культуре». И не засушенной в спецхранилищах туземных библиотек, а живой, в набухающих почках роста. Берлин, Университет Гумбольдта, Калифорнийский… И наконец, знаменитый Йель, а там и докторская по философии. И вдруг именно оттуда, из прекрасного ученого высока обрушивается на затюканные наши головы то, чего почему-то не ждали, то есть остросовременная беллетристика, а не ученая монографистика (в пандан Сергею Аверинцеву). Словом, не беллетризованный ежедневник, а неожиданно нервный крик! SOS, SOS – спасите наши души! Придуманный западный рай для слишком многих первенцев нового российского быта оказался  бесприютней родимого ада. Впрочем, в случае «Анны Гром» крик был на удивление умело артикулирован, и Ольга Славникова, назвав прозу Рыбаковой «головной», немедленно отыскала в толкучке литтусовок потенциальных «совместников»: «От западного интеллектуала Александра Пятигорского до молодого посткафкианца Данилы Давыдова».

А вскоре с текущей критикой я развязала, отчего последующие метаморфозы Рыбаковой прошелестели фактически мимо меня, включая, как ни странно, и внезапного «Гнедича». Решила, помнится, что при ее-то «микроскопической наблюдательности» и чувстве эпохи Николай Гнедич, в полный много выше среднего рост, и именно с ее помочью непременно протиснется. Пусть и бочком, но протиснется в ту еле заметную щель меж двумя знаменитыми «прижизненными» его «портретами», стараниями пушкинистов обнаруженную. Но  это я сейчас так вижу. А тогда, похоже, мешал, точнее,  застил, сбивал с фокуса не Гнедич, а выбранные автором и жанр (мини-роман в стихах), и ракурс. Впрочем, Рыбакова опять споперечничала: предъявила не исторический (русско-античный, как когда-то Юлия Латынина) и не посткафкианский, а откровенно читабельный  любовный роман. Про рай в индийском шалаше, похожем, как ненароком съязвила одна из рецензенток, на арбатскую клетушку с отдельным входом. Помните у Слуцкого: «У меня была комната с отдельным входом…/ Мои товарищи жили с тещами/ И с женами, похожими на этих тещ»? Впрочем, «Раю» предшествовал не «Гнедич», а «Черновик человека» (2014), печальная повесть о лишенцах, ходом вещей то ли выпавших, то ли выброшенных из современности. Из всем известного экстравагантного черновика –  трагического самоубийства чудо-ребенка Ники Турбиной, к раскрутке которой не кто-нибудь, а сам Евгений Евтушенко руку, что называется, приложил, психологически сложные детали намеренно удалены.

20-14-11_a2.jpg
Мария Рыбакова.
Если есть рай… –
Знамя, 2018, № 9–10. 
В третьем за 2019 год номере журнала в рубрике «Говорят лауреаты «Знамени» автор «Рая» связывает возникновение (миг зачатия замысла своего нового полнометражного романа) через сближение, казалось бы, нарочито несоразмерных событий. Дату своего  приезда в Будапешт (поздняя осень 2016-го), когда Венгрия праздновала 60-летие  антисоветского восстания 1956 года и первое  знакомство с двумя наиглавнейшими достопримечательностями страны: с Домом террора и знаменитыми  горячими купальнями. Во избежание недоразумений цитирую: «… я начала писать книгу, как только вышла из этого музея. Сам город Будапешт настаивал на форме  романа». И не вообще романа: «В основе романа о Будапеште должен лежать адюльтер. А в рай я попадала каждый раз, когда окуналась в горячую воду будапештских купален, чьи  названия и сейчас кажутся  мне магическими заклинаниями вроде «сезам, откройся!» Как вам – не знаю, а мне не открылся. Золотой ключик к смыслу целого заклинило. Ведь слова о том, что в основе романа о Будапеште должен лежать адюльтер, не авторские. Они принадлежат  венгерскому прозаику Гроссшмиду (он же по-мадьярски Шандор Мараи), и произносит их не героиня романа, а сама Мария Рыбакова. А это, повторяю, хотя и не дьявольская, как  не раз подчеркивалось, а все-таки разница. Даже в  отрочестве реальная Маша Рыбакова  и атмосфера школы, которую она окончила, и ее романное альтер эго – бойкая активистка,   получившая приз журнала «Пионер» за сочинение о Венгрии, если и схожи, то только портретно. Больше того. Книгу Мараи автор на самом деле наобум покупает в  американском книжном, а в романе героиня получает ее из рук некоего Малкина, который чуть не сгодился на роль мужчины ее женской судьбы, если бы Рыбакова не решилась на  откровенно антирусский вариант современного адюльтера. Не в политическом аспекте,   разумеется, а  в литературном, то бишь в таком изводе, что невольно перелистываешь в памяти старинные российские адюльтеры, даже «Анну Каренину» и «Даму с собачкой»   иными, нынешними глазами, освобождая «женский персонал» от слишком тяжелых для  его психики «высоких материй». Правда, дорогу в этот «рай» в рыбаковском тексте перегораживает громадина Дома террора, музея ненависти к российскому псевдокоммунизму, выйдя из которого Рыбакова, по ее  же признанию, и начинает писать свой как бы отказавшийся от российского литгражданства  роман.

Сезам, откройся! Не открывается.

Ну да, я ведь не заметила, а заметив, не сообразила, что бетонная музейная кубышка,   начиненная ненавистью ко все еще шастающему по миру призраку коммунизма, еще и  памятник истории идеологических заблуждений всего человечества, а значит, и Дом  Мирового Заговора против Живой Жизни на планете Земля. «В марте тридцать восьмого Александр Гроссшмид вышел погулять на бастионы, окружавшие Старый город…Те, с кем он обычно обсуждал поэзию в кафе или играл в теннис, жили неподалеку и тоже выходили пройтись…Вдруг он замедлил шаг. Ему пришлось схватиться обеими руками за каменный парапет, шедший вокруг бастионов. Ему показалось, что под  ногами, по земле, пробежала едва заметная дрожь. Что-то сдвинулось то ли  в воздухе, то ли на земле. Так бывает перед землетрясением…В этот день двенадцатого марта  тысяча девятьсот тридцать восьмого года за сотни километров от Старого города немецкие войска вошли в Вену. Аншлюс означал начало конца жизни, какой ее знал Александр Гроссшмид…»

Скажете, я искажаю смысл романа. А как иначе? Смысл, опять же по Лотману, –  категория личностная.



http://www.ng.ru/ng_exlibris/2019-06-20/14_985_roman.html

завтрак аристократа

А.Генис Аристократ дороги 2009

Переправившись через Гудзон на пароме, я покрепче устроился в седле и отправился на Таймс-сквер. Сперва, уворачиваясь от непомерных автобусов, я пугливо жался к тротуару — как деревенская лошадь. Городские знают себе цену и никому не уступают дороги. Взяв с них пример, я быстро освоился и занял свой ряд, деля его с четырехколесным транспортом. До 7-й авеню мы ехали вместе, но на Бродвей я вкатил один.

Когда наш мэр окончательно понял, что у малорослого еврея-миллиардера, напоминающего скорее героя Вуди Аллена, чем президента, нет шансов попасть в Белый дом, Блумберг решил войти в историю избавителем Нью-Йорка от машин.

Это было бы и впрямь великим делом, ибо ездить по Нью-Йорку на автомобиле так же нелепо, как по Венеции. В сущности, это — тоже архипелаг, связанный бессчетными мостами и туннелями. И у каждого — дикая пробка. Хуже всего Манхэттену. Этот остров просто слишком мал для миллиона машин, которым полиция портит здесь жизнь, как может и хочет. Но они все равно ползут по мостовой, медленно, слепо и неудержимо, как ледник или лемминги.

Нынешним летом мэр, который сам передвигается по городу под землей, решил показать ньюйоркцам, как можно жить без машин. Для эксперимента власти выбрали ту часть Бродвея, что, разрезая Таймс-сквер, уходит к морю, увлекая за собой 47 миллионов туристов, ежегодно навещающих Нью-Йорк.

Площадь без машин — форум ротозеев. Прохожие, не боясь, что их собьют, задирали голову к небу, густо завешанному рекламой. Там, наверху, красивые и знаменитые жили уже в раю, но мне было неплохо и внизу, среди своих. Новичков выдавали двойные рессоры на титановой раме. Опытных выделял помятый корпус с двойным замком. Профессионалы щеголяли якорной цепью — такую и за ночь не перепилишь.

Заняв свое место на празднике двухколесной жизни, я колесил вдоль и поперек Бродвея, наслаждаясь неслыханной свободой передвижения. Когда сам не торопишься и тебя не торопят, жизнь доверчиво открывается причудливой стороной буквально на каждом углу. На одном прохожих с большим успехом развлекал аккордеонист. Лицо, если оно у него было, целиком скрывал шлем. Я не понял, кого он изображал, и на всякий случай бросил в тарелку доллар. На другом углу старый китаец играл на пипе (инструмент вроде лютни).

— Любимая песня Конфуция, — блеснул я, спешившись из уважения.

— Знаю, — ответил китаец по-русски. И заметив мое изумление, объяснил: — В Москве учился, правда, не этому.

Вздохнув, он заиграл в мою честь «Русское поле». Ему я тоже оставил доллар, но переехал через дорогу к скверу. За свежими, только что поставленными столиками сидели довольные новым порядком ньюйоркцы. Слева уставился в компьютер яппи с сигарой. Справа устроился бездомный в холщовой робе. Порывшись в мусорном баке, он достал мятую «Wall Street Journal», но прежде чем открыть страницу с котировками биржи, перекрестился из предосторожности. За спиной, на 42-й стрит, которую давно уже отбил у порока более целомудренный досуг, туристов заманивал музей восковых фигур. С витрины гостям махали Рейган, Горбачев и Бритни Спирс, но приезжие, игнорируя «звезд», снимали полицейскую лошадь. Привыкнув к вниманию, она глядела в камеру, не моргая, отставив для изящества заднюю ногу.

Прямо посередине Таймс-сквер, на самой что ни есть проезжей части, в садовом беспорядке стояли дешевые шезлонги. Их занимала школа аквалеристов на этюдах. Художники старательно перерисовывали пейзаж, состоящий из цветной и ненужной информации. Выше других реклам забрался Бенджамин Франклин со стодолларовой купюры.

«Я еще вернусь!» — объявлял он городу и миру.

Здесь, в сердце Мамоны, ему нельзя было не поверить.

В этом городе мне довелось жить дольше, чем в любом другом. Я видел его днем и ночью, зимой и летом, трезвым и пьяным, молодым и не очень. Но с седла Нью-Йорк выглядел иначе, и мне показалось, что у нас начался второй медовый месяц. Первый, как это обычно и бывает, испортила неопытность. Сперва я не принял его старомодную нелепость, не оценил наивных пожарных бочек на крыше, не полюбил хвастливую, уместную только в Новом Свете эклектику. Чтобы полюбить Нью-Йорк таким, как есть, ушло полжизни. Теперь он мне понравился еще больше. С велосипеда город выглядел таинственным, словно в хорошем, как у Кислевского, кино, где реальность плывет в психоделическом направлении.

Осматривая город верхом, мы подключаем к зрелищу два новых фактора: высоту и ритм. Один подразумевает прихоть, другая поднимает над толпой, позволяя глядеть поверх машин и голов. С велосипеда дальше видно. Еще важнее, что, садясь в седло, меняешься сам. Водитель зависит от машины: ее нужно кормить и нельзя, как маленькую, оставлять без присмотра. Пеший идет в толпе. Но всадник — аристократ дороги. Крутить педали — почти всегда одинокое занятие, даже по телефону говорить трудно. Предоставленный самому себе, велосипедист, как мушкетер, меньше зависит от навязанных другим правил — включая дорожные. Поэтому в городе два колеса дороже четырех, ибо велосипед ужом обходит пробку. Понятно, почему в тесной Европе на велосипед молятся, видя в нем панацею от удушья.

Сегодня велосипед повсюду берет реванш над машиной, вытесняя ее на обочину пригорода. Это происходит во всех больших (не говоря уже о маленьких) городах, кроме, пожалуй, Москвы. Только здесь я замечал саркастические взгляды, которыми провожали настойчивых иностранцев, таскавших велосипеды взад-вперед по бесконечным подземным переходам русской столицы. Чувствовалось, что тут велосипед — легкое, вроде шляпы, чудачество, не приспособленное, как мне объяснили, к отрицательной изотерме января. Другие страны, впрочем, доказали, что велосипед — универсальное средство транспорта, подходящее для всякого климата. В Дании колеса обувают в зимние шины, в Голландии носят непромокаемые чехлы, в Финляндии строят туннели под снегом. Америка — особый случай: она велосипед открыла.

В Европе велосипед долго считался либо игрушкой, либо курьезом — особенно когда в седло взбирался Лев Толстой (за что я люблю графа еще больше). Только в Новом Свете велосипед встал, так сказать, на ноги. С него началась вторая индустриальная революция. Между паром и компьютером оказался велосипед. Первый собранный из взаимозаменяемых частей механизм проложил путь конвейеру, превратившему роскошь в необходимость. Не случайно самолет и машина родились в велосипедной мастерской, где начинали и братья Райт, и Генри Форд.

Радикально улучшив американские дороги, велосипед уступил их автомобилю, чтобы вернуться в ореоле экологической славы. Сегодня он вновь царит в городе, о чем говорит расписание двухколесных мероприятий. Этим летом в Нью-Йорке проходит велосипедный конкурс красоты, рыцарский турнир на колесах, велосипедный парад, велокиноретроспектива, гонки по переулкам, прыжки в длину с разгона и фестиваль велосипедной порнографии, что бы это ни значило. В сущности, сегодня велосипед — скорее культ, чем средство передвижения. Поэтому раз в год тысячи жителей Нью-Йорка вводят своих любимцев за шею под высокие своды кафедрального собора, где над ними свершают торжественный обряд благословения велосипедов.

Лучшую часть жизни я провел на велосипеде, с которого и сейчас редко слезаю — даже в гололед. Но и мне понятно, что далеко не всегда и всюду это незатейливое устройство практично, безопасно, удобно и надежно. Дело, однако, в другом. Велосипед стал любимым ответом прогрессу. Он возвращает нас на ту ступень эволюции, где техника, еще не разминувшаяся с человеком, зафиксировала наш паритет с машиной: двухколесное — двуногим.

завтрак аристократа

"О России в царствование Алексея Михайловича" Сочинение Григория Котошихина - 32

Начало см. 
https://zotych7.livejournal.com/687996.html и далее в архиве




     Глава 13,                                                     
     а в ней 16 статей.

     О житии бояр, и думных, и ближних, и иных чинов людей.

     1. Бояре и ближние люди живут в домех своих,  в каменных и в
древяных,  без великого устроения и призрения;  и живут з  женами
своими и з детми своими покоями. Да у них же болших, не у многих,
бояр учинены на дворех своих церкви;  а у которых церквей нет,  и
они  болшие  и середних статей бояре,  которым поволено держати в
домех  своих  попов,  заутреню  и  часы  и  молебен   и   вечерню
отправливают  у  себя,  в своих хоромех,  а у обедни они бывают в
церквах,  кто где прихож,  или где похочет; а в домех у них своих
окром  церквей  обедни  не  бывает ни у кого;  и дают они бояре и
ближние люди попом своим жалованье, по зговору, погодно, и дается
женатым  людем  попом  помесечной корм и ествы и питье,  а вдовые
попы  едят  з  боярами  своими  вместе  за  столом,  у  кого  что
прилучилось. 

     2. А  в  которые  дни  бывают празники Господския,  или иныя
нарочитыя,  и имянинные, и родилные, и крестилные дни: и в те дни
друг з другом пиршествуют, почасту.
     Ествы ж обычай готовить,  попросту,  без приправ, без ягод и
сахару и  бес  перцу  и  инбирю  и  иных  способов,  малосолны  и
безуксусны.  А как начнут ести, и в то время ествы ставят на стол
по одному блюду, а иные ествы приносят с поварни и держат в руках
люди  их,  и  в которой естве мало уксусу и соли и перцу,  и в те
ествы прибавливают на столе: а бывает всяких еств по 50 и по 100.
     Обычай же таковый есть:  пред обедом велят выходити к гостем
челом  ударить женам своим.  И как те их жены к гостем придут,  и
станут в полате,  или в-ызбе, где гостем обедать, в болшом месте,
а  гости  станут  у  дверей,  и  кланяются  жены  их гостем малым
обычаем, а гости женам их кланяются все в землю; и потом господин   
дому бьет челом гостем и кланяетца в землю ж, чтоб гости жену его
изволили целовать,  и наперед,  по прошению гостей,  целует  свою
жену  господин,  потом гости един по единому кланяются женам их в
землю ж,  и пришед целуют,  и поцеловав отшед потомуж кланяются в
землю, а та кого целуют, кланяетца гостем, малым обычаем; и потом
того  господина  жена  учнет  подносити  гостем  по  чарке   вина
двойного,  или  тройного  з  зельи,  величиною  та чарка бывает в
четвертую долю квартаря,  или малым болши;  и тот господин  учнет
бити  челом  гостем  и кланяетца в землю ж,  сколко тех гостей ни
будет всякому по поклону, чтоб они изволили у жены его пити вино;
и  по  прошению  тех гостей,  господин прикажет пити наперед вино
жене своей,  потом пьет сам,  и подносят  гостем,  и  гости  пред
питием вина и выпив отдав чарку назад кланяютца в землю ж;  а кто
вина не пьет,  и ему вместо вина романеи, или ренского, или иного
питья  по  купку;  и по том питии,  того господина жена поклонясь
гостем пойдет в свои покои,  к гостем же, к бояроням тех гостей к
женам. А жена того господина, и тех гостей жены, с мужским полом,
кроме свадеб, не обедают никогда, разве которые гости бывают кому
самые  сродственные,  а  чюжих  людей не бывает,  и тогда обедают
вместе.  Таким же обычаем,  и в обед, за всякою ествою господин и
гости пьют вина по чарке,  и романею, и ренское, и пива подделные
и простые, и меды розные. И в обед же, как приносят на стол ествы
круглые  пироги,  и  перед  теми  пирогами выходят того господина
сыновни жены,  или дочери замужние,  или кого сродственных  людей
жены,  и  те  гости  встав и вышед из за стола к дверям тем женам
кланяютца,  и мужья тех жен потомуж кланяются и бьют челом,  чтоб
гости жен их целовали и вино у них пили;  и гости целовав тех жен
и пив вино садятца за стол,  a жены пойдут по прежнему где сперва
были.  А  дочерей  они  своих  девиц  к  гостем  не  выводят и не
указывают никому, а живут те дочери в особых далних покоях. А как
стол  отойдет,  и  по  обеде господин и гости потомуж веселятца и
пьют друг про друга за здоровья,  розъедутца по домом.  Таким  же
обычаем  и  боярыни  обедают и пьют меж себя,  по достоинству,  в
своих особых покоях; а мужского полу, кроме жен и девиц, у них не
бывает никого. 

     3. А  лучитца  которому  боярину  и ближнему человеку женити
сына своего, или самому, или брата и племянника женити, или дочь,
или сестру и племянницу выдать замуж: и они меж себя кто сведав у
кого невесту посылают к отцу тое невесты,  или к  матере,  или  к
брату,  говорити  друзей  своих  мужеск пол или женской,  что тот
человек прислал к нему,  велел говорити  и  спросити,  ежели  они
похотят  дочь свою или иного кого выдать замуж за него за самого,
или за иного кого, и что будет за тою девицею приданого, платьем,
и денгами,  и вотчинами и дворовыми людми.  И тот человек,  будет   
хочет дочь свою,  или иного кого, выдать замуж, на те речи скажет
ответ,  что он девицу свою выдать замуж рад, толко подумает о том
з женою своею и с родичами, а подумав учинит им отповедь которого
дни  мочно;  а  будет  дать  за  него не хочет,  ведая его что он
пьяница, или шаленой, или иной какой дурной обычай за ним ведает,
и  тем  людет откажет,  что ему дати за такова человека не мочно,
или чем нибудь отговоритца и откажет.
     А будет умыслит за него выдать, и жена и сродичи приговорят:
и  он  изготовя  роспись,  сколко  за тою девицею даст приданого,
денег и серебряные и иные посуды и платья  и  вотчин  и  дворовых
людей,  пошлет к тем людем, которые к нему от жениха приходили, а
те люди отдадут жениху;  а дочере,  или кому  нибуди,  о  том  не
скажут  и  не ведает до замужства своего.  И будет тому жениху по
тому приданому та невеста полюбитца,  посылает к невестину отцу и
к  матере  говорить,  прежних же людей,  чтоб они ему тое невесту
показали;  а как те посланные люди придут и говорить о том учнут,
и  отец  или мать тое невесты скажут,  что они дочь свою показать
ради,  толко не ему самому жениху, отцу или матере или сестре или
сродственной  жене,  кому он жених сам верит.  И по тем их словам
посылает жених смотрити мать свою,  или сестру,  на которой  день
приговорят:  и  тое  невесты отец и мать к тому дни готовятся,  и
невесту нарядят в доброе платье,  и созовут  гостей  сродственных
людей,  и  посадят  тoе  невесту  за  стол;  а как та смотрилщица
приедет,  и ей честь воздав, посадят за стол подле тое невесты, и
сидячи  за  столом,  за  обедом,  та  смотрилщица  с тою невестою
переговаривает о всяких делах,  изведиваючи ее разуму и  речи,  и
высматривает  в лицо и в очи и в приметы,  чтоб сказать приехав к
жениху,  какова она есть; и быв малое, или многое время, поедет к
жениху.  И  будет той смотрилщице та невеста не полюбитца,  и она
скажет жениху,  чтоб он к ней болши того не сватался,  присмотрит
ее,  что она глупа,  или на лицо дурна,  или на очи не добра, или
хрома, или безъязычна, и тот жених от тое невесты отстанет прочь,
и  болши того свататца не учнет;  а будет та невеста полюбилась и
скажет тому жениху, что добра и разумна и речью и всем исполнена,
и  тот  жених  посылает к невестину отцу и к матере тех же первых
людей, что он тое невесту излюбил, и хочет с ним учинить зговор и
записи написать, что ему на ней женитца на постановленной срок, а
они б потомуж тое невесту за него выдали на тот же  срок.  И  тое
невесты  отец  и  мать  приказывают  с  теми  присланными людми к
жениху, чтоб он приехал к ним для зговору с неболшими людми, кому
он в таком деле верит,  того дни до обеда или по обеде;  и скажет
им день,  когда к нему быть,  и к тому  дни  готовитца.  И  жених   
дождався того дни, нарядясь, с отцом своим или с сродичами, или з
друзьями,  кого любит,  поедет к невестину  отцу  или  матере;  а
приехав,  и  невестин  отец  и  сродственные встречают их и честь
воздадут,  как годитца,  и идут в хоромы и  садятца  по  чину;  а
посидев учнет говорить от жениха отец, или иной сродственник, что
они приехали к ним для доброго дела,  по его приказу;  и господин
дому своего отвещает, что он рад их приезду и хочет с ними делать
зговорное дело. И они меж себя, с обе стороны, учнут уговариватца
о всяких свадебных статьях и положат свадбе срок,  как кому мочно
к тому времяни изготовится,  за неделю и за месяц и за полгода  и
за год и болши;  и учнут меж себя писати в записех свои имена,  и
третьих,  и невестино,  а напишут, что ему по зговору тое невесту
взять на прямой уставленной срок, без пременения, a тому человеку
невесту за него выдать на тот же срок,  без пременения; и положат
в том писме меж собою заряд, будет тот человек на тот уставленной
срок тое девицы не возмет,  или тот человек своей девицы на  срок
не  выдаст,  взяти  на  виноватом 1000 или 5000 или 10,000 рублев
денег, сколко кто напишет в записи. И сидев у него в гостях, едчи
и  пив  поедут  к  себе,  а  невесты ему не покажут и невеста его
жениха не видает;  а выходит в то время ширинкою дарити жениха от
невесты мать, или замужня сестра, или чья сродственная жена. 

     4. И  после того зговору жених проведает про тое невесту или
кто с стороны хотя тое  невесту  взять  за  себя,  или  за  сына,
нарочно  тому жениху розобьет,  что она в девстве своем не чиста,
или глуха,  или нема,  или увечна,  и что  нибудь  худое  за  нею
проведает,  или  скажут,  и  тот  человек  тое невесты за себя не
возмет,  и тое невесты отец или мать бьют челом о том  патриарху,
что он по зговору своему и по заряду тое невесты на срок не взял,
и взяти не хочет,  и тем ее обезчестил;  или тое невесты  отец  и
мать проведав про того жениха,  что он пьяница, или зерньщик, или
уродлив, или что нибудь сведав худое, за него не выдаст, и выдать
не  хочет,  и  тот  жених бьет челом о том патриарху.  И патриарх
велит про то сыскать,  и  по  сыску  и  по  зарядным  записям  на
виноватом  возмут заряд,  что будет в записи написано,  и отдадут
правому жениху,  или невесте;  а после того волно ему женитца  на
ком хочет, или невесту волно выдать за кого хочет же. 

     5. А  будет  с обе стороны против писем своих исполнят,  и к
свадбе изготовятца на уставленой срок: и жених созывает к себе на
свадбу  сродственных и чюжих людей,  кто кому дружен,  в чиновные
люди и в сидячие бояре и боярыни,  как о том писано выше  сего  в
царской  свадбе;  такъже  и  с невестину сторону созывают гостей,
противо того ж.  И того дни в которой быть  свадбе,  изготовят  у   
жениха и у невесты столы, и по вести, что уж жениху пора ехать по
невесту,  и они поедут по чину: наперед несут коровайники хлеб на
носилках,  потом едут летом на лошадях верхами,  а зимою в санях,
поп с крестом,  потом бояре,  и тысецкой,  и жених;  а приехав  к
невесте на двор и идут в хоромы, по чину, и невестин отец и гости
встречают их с честию, и чин той свадбе бывает против того ж, как
в  царской  свадбе  написано.  А  как  будет время что им ехать к
венчанию,  и дружки у отца и у  матери  невестиной  спрашиваютца,
чтоб   они   новобрачного  и  новобрачную  благословили  ехать  к
венчанию: и они благословляют их словом, и на отпуске отец и мать
жениха  и невесту благословляют образами,  а потом взяв дочь свою
за руку отдают жениху в руки.  И потом свадебной чин,  и  поп,  и
жених с невестою вместе,  взяв ее за руку, пойдут ис хором вон, а
отец и мать и гости их провожают на двор,  и жених посадя невесту
в колымагу или в каптану,  садится на лошадь или в сани, такъже и
весь свадебной чин,  и едут з двора к той церкве, где венчатца; а
а отец невестин и гости пойдут назад в хоромы,  и пьют и едят, до
тех мест как будет от жениха весть;  а  провожает  невесту  толко
одна сваха ее,  да другая женихова.  И быв у венчания,  поедут со
всем поездом к жениху на двор;  и  посылают  к  женихову  отцу  с
вестью,  что  венчались  в  добром здоровье.  И как приедут они к
жениху на двор,  и их женихов отец и мать и  гости  встречают,  и
отец и мать,  родные и поседеные,  жениха и невесту благословляют
образами и подносят хлеб да соль,  и потом  садятца  за  столы  и
начнут  ести,  по  чину;  и  в то время невесту откроют.  И из за
третьие  ествы  дружки  благословляются  у  отца   и   у   матери
новобрачному   и   новобрачной   итти   опочивать,   и   они   их
благословляют;  и отпустя и проводя пойдут назад,  и учнут есть и
пить по прежнему;  и жених и невеста пришед в покои свои,  где им
спать,  снимают с них платье, з жениха дружки, а с невесты свахи,
и положа их спать пойдут за стол.  И испустя час боевой, посылают
отец и мать и тысецкой жениха и  невесты  спрашивать  о  здоровье
дружку:  и  жених скажет что в добром здоровье,  и к ним пойдут в
покои женской пол, боярыни, и поздравляют и пьют заздравные чаши;
а  тысецкой  в то время дружку посылает к невестину отцу и матере
сказать,  что жених и невеста в добром  здоровье,  а  как  дружка
приехав  скажет  и  они  за те добрые вести того дружку подчюют и
дарят ширинкою,  и потом от них и гости розъезжаются; а будучи те
жены у жениха в покою,  пойдут прочь, а жених с невестою учнет по
прежнему опочивать, и потом все гости розъезжаются.  

 
 http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/kotoshih.htm#510


    



  
завтрак аристократа

И.Б.Левонтина "Русский со словарём" Номиналисты

На телеканале «Россия» прошел масштабный проект «Имя Россия». Авторы объясняли: «Кто ценнее нам сегодня? Поэт Пушкин, создатель современного русского языка? Царь Петр, прорубивший окно в Европу? Маршал Жуков — Победоносец? В конце декабря читатели, зрители, слушатели и интернет-юзеры выберут одного, единственного — главное ИМЯ РОССИЯ». Выбирать надо из списка в 500 имен на сайте. По телевизору говорят: Россия, мол, уже выбрала свое будущее. Теперь давайте выберем прошлое. А что, Россия ведь, как известно, страна с непредсказуемым прошлым. Проект этот восхитителен во многих отношениях. Мне лично особенно понравился рекламный слоган: «Все на выборы! Голосуй, сколько хочешь». Да, да, понимаю: они хотят сказать, что один человек может голосовать много раз и за разных «кандидатов»: с утра за Василия Блаженного, в обед за Зинаиду Гиппиус, а на сон грядущий за генералиссимуса Сталина, не к ночи будь помянут. Но звучит это так: «Ах, ты горюешь, что выборы превратились в фарс? Не плачь, электоратушка, не плачь, детка, на тебе кнопочку — и хоть обвыбирайся».

Но я перехожу к своему непосредственному делу — починке примуса.

Меня интересует синтаксис названия проекта — «Имя Россия». С точки зрения русской грамматики, это сочетание можно понять лишь в том смысле, что слово Россия — это и есть имя. Но авторы явно имеют в виду не это.

Правда, что — не вполне ясно. Путаются в показаниях. Вот несколько цитат с сайта.

КТО ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ИСТОРИИ, ЧЬЕ ИМЯ — РОССИЯ? Значит, Петру I или, скажем, Льву Яшину будет по итогам голосования присвоено имя «Россия?»

ВЫБИРАЙ СЕБЕ ИМЯ, РОССИЯ. Значит, наоборот, это Россия теперь будет называться именем Кагановича или Бориса и Глеба?

ВЫБЕРИ ГЛАВНОЕ ИМЯ РОССИИ. Ага, вот в родительном падеже более понятно. Да кстати, название сайта — nameofrussia.ru, где есть предлог of, соответствует как раз русской конструкции с родительным.Имя розы, пардон, имя России — это как персона года, лицо месяца, новость часа, суп дня… Нет, суп дня — это не лучший суп за день, а дежурное блюдо. Хотя такой выбранный «именем России» персонаж и будет чем-то вроде дежурного блюда. А кто свет будет гасить? Пушкин?

Кстати, среди характеристик персонажей-претендентов есть сочетание «голос России» — это о Шаляпине. Главный российский голос, то есть. Здесь родительный падеж «России» имеет как раз нужное значение. Но я понимаю, почему проект не назвали «Имя России». Такое сочетание понималось бы неправильно — как указание на название самой страны. Вот в том же списке поэтесса Ольга Берггольц названа «голосом» блокадного Ленинграда. И совсем не в том смысле, в каком Шаляпин — голос России. Блокадный Ленинград говорил голосом Берггольц.

Откуда же этот синтаксический монстр? У меня есть научная гипотеза. Думаю, что «Имя Россия» как название конкурса возникло по аналогии с сочетанием «Мисс Россия». Между прочим, это довольно необычная конструкция. Мисс Россия — значит, что эта самая мисс как бы воплощает собой российскую красоту, она некоторым образом и есть Россия. Мисс Россия — как мисс Совершенство. А с другой стороны, это одновременно и некое уточнение — мисс бывают разные: мисс Нижний Тагил, мисс Рязань или мисс Москва. Мисс Москва тогда — как Спартак Москва. Этот смысл можно передать прилагательным: московский Спартак, московская мисс. Но вот в чем проблема: должна ли вторая часть наименования согласоваться с первой? Из-за неопределенности смысла конструкции это непонятно. И правда — народ то склоняет вторую часть титула, то не склоняет. Вот примеры из Интернета: В Москве была ограблена квартира Мисс Россия-2003 Виктории Лопыревой. У наших студенток появился шанс стать «Мисс Россия». На закрытом совещании в правительстве Москвы на роль первой Снегурочки выбрали 20-летнюю блондинку, «Мисс Россия» Светлану Королеву. 10000 $ присуждается «Мисс Музыкальная Россия», занявшей 1 место по результатам голосования. А с другой стороны: Мисс Россия 93 — Анна Байчик — короновала Эльмиру Туюшеву, которая стала «Мисс Россией 95». В прошлом году «Мисс Россию» выбирали с помпой. Авербух упал к ногам Мисс России. Да к тому же говорят Мисс Вселенная и Мисс Нижний Тагил, но Мисс Мира, а не Мисс Мир.

С этим самым проектом «Имя Россия» (смешно, кстати, ошибся один из блоггеров, обозвав проект «Лицо Россия») дело, конечно, не только в простой аналогии с «Мисс Россия». Это проявление общей тенденции. Вообще экспансия именительного падежа — явление не новое. Но в последнее время в языке рекламы оно нарастает лавинообразно, так что происходит полный распад грамматических связей и вспухают целые цепочки существительных в словарной форме, облегчающей попадание в мозг потенциального потребителя: Новая хуба-буба воздушная лента мега-черешня; А теперь новый Колгейт максимальная защита от кариеса вишня; Пемолюкс гель сода эффект. И вот прямо на наших глазах процесс распространяется и на язык пропаганды. А кстати, знаете, как на сайте проекта «Имя Россия» называется список претендентов? «Имена 500». А ведь еще недавно написали бы «500 имён»…

P.S. Победителем проекта стал Эйзенштейн. Ну, в смысле, святой благоверный князь Александр Невский. Именно он теперь должен гасить свет и платить за квартиру. Разумеется, ни моральная сомнительность его сделки с Батыем, ни фактическая сомнительность обстоятельств Ледового побоища не обсуждались. Как не упоминалась и моя любимая — никак, кстати, не умаляющая славы русского оружия — история про то, что псы-рыцари — это своего рода «подпоручики Киже». При переводе Марксова конспекта по русской истории для нужд сталинской патриотической пропаганды некто старательный прочел Bund как Hund, так что вместо рыцарских союзов появились некие рыцарские собаки, то есть те самые псы-рыцари, которые существуют только в российском изводе европейской истории. С точки зрения немецкого синтаксиса это, конечно, нонсенс, но не больший, чем «имя Россия» — с точки зрения синтаксиса русского.

Что же до некоторой призрачности фигуры «Невского», как его теперь деловито и вместе с тем по-свойски именуют, так это для эффективности национальной мифологии, наверно, только плюс.


http://flibustahezeous3.onion/b/286188/read#t75