Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

завтрак аристократа

А.А.Кабаков из книги "Камера хранения" - 16

Часть вторая
Подрывные вещи


Начало см.  https://zotych7.livejournal.com/2173417.html


Как погибла телогрейка



Нет ничего более бессмысленного, чем попытки понять судьбу – человека, народа, вещи.

Почему один счастливо женился, нарожал хороших детей, прожил полтора века и помер тихо, «непостыдно», как и просил в молитве, и безболезненно – а другой сам мучился, вокруг всех измучил и конца дожидался в отчаянии? Нет ответа ни в воспитании, ни в генах, ни в обстоятельствах. Почему к одним от Гольфстрима идет теплый ветер, цветы сияют под добрым снегом и реки текут в нужную сторону, а у других засуха прекращается только на время наводнения? В учебниках истории вразумительного объяснения не найдете. Почему рабочие штаны из линючего брезента носит весь мир, а удобнейшая стеганая куртка, пригодная для любой погоды, стала символом тюрьмы и нищеты? Только не рассказывайте ни про особый путь, ни про западных врагов.

Пусть умники ищут сложные ответы, ничего не объясняющие уже в тот момент, когда их находят. «Почему?» – если повторять этот вопрос, на третий, или пятый, или сотый раз обязательно упрешься в стену. Нет сложного ответа, есть простой и единственный:

так Бог судил.

И на все воля Его.

А телогрейка – гениальная одежда.

Начиная с материалов: только хлопок, ткань и вата, да еще деревяшки вместо пуговиц. Пожалуй, только упомянутые американские штаны (про них будет, будет отдельная песня!) так же экологически безупречны, хотя заклепки, молнии и пуговицы у них-то металлические, то есть рождены индустриальным разрушительным веком. Но где они – и где наш ватник? Остался только в оскорбительном прозвище, которое одна половина братского народа дала другой.

Телогрейка – символ естественного минимализма.

Аутентичные модели не имели даже воротника – а зачем? От настоящего холода он не укроет, а если тепло, то и тем более не нужен.

Никаких попыток обозначить талию – а зачем? Не в талии красота.

Карманы не утеплены, не простеганы – а зачем? Руками надо работать, а не в карманах их держать.

А больше и сказать нечего. Слой толстой хлопчатобумажной ткани, слой ваты, еще слой ткани – и строчка. Зигзагом, чтобы вата не сбивалась, хотя на несведущий взгляд вроде бы для красоты.

Прелесть же телогрейки как раз в том, что в ней нет ничего для красоты.

В мороз градусов до двадцати, если не сидеть, дожидаясь крика вертухая, а делать норму, телогрейки вполне хватает – не совсем рваной, конечно.

В жару градусов до тридцати, если на голое тело – нормально, вроде короткого варианта среднеазиатского халата. Тоже проверено.

Под ливнем, конечно, промокает, но не сразу, пока вату пробьет… Сохнет, конечно, потом долго, ну, так для того и печь…

К телогрейке прилагались – если повезет – ватные же брюки, как бы дополнительная телогрейка для задницы. Но это уже в экстремальных условиях. А так просто, в обычной жизни – ватничек на исподнюю рубаху, вышеописанный кепарик на бровь, штанцы какие-никакие да прахаря, сапоги кирзовые (заметьте, никакой живодерской кожи, загадочный материал «кирза», в честь которого называли еще и армейскую перловую кашу)…

Почему мир не принял телогрейку, которую беззаветно пробивал в моду наш самый знаменитый дизайнер З.? Почему не ее именем, а всякими английскими словами называются разнообразные нынешние синтетические стеганки? Вот sputnik и babushka пошли в большую международную жизнь, а telogreyka – увы. ГУЛАГовское прошлое не пускает? Ох, да какого только прошлого нет на вещах, проживших долгую историческую жизнь! Сколько крови пролито на расшитые узорами остроносые сапоги и простроченные штаны с заклепками – и вроде не портит она их происхождение… А ведь ватник – он жертвам полагался, а не палачам, на нем вины нету.

…Несколько лет фотограф и литератор Р. носил телогрейку с джинсами и кроссовками. Получалось прекрасно! Я надеялся, что это привьется, что через пяток-десяток лет джинсовый бум станет джинсово-ватниковым, что мирное сосуществование закрепится после конца Варшавского договора этим сочетанием национальных одежд…

Не вышло.

Чем кончилось мирное сосуществование и последовавшие попытки – известно.

Р. некоторое время походил в телогрейках, за которыми ездил во все более захолустные сельские магазины, и постепенно вернулся к обычным общеупотребительным курткам.

Телогрейка умерла.

Вместе с удобствами исключительно во дворе,

с коммуналками на десять семей,

с куреньем, разрешенным всюду,

и с полагавшейся каждому дворовому пацану финкой с ПЛАСТИгласовой наборной рукояткой.



Телогрейка вымерла, как вымирает биологический вид, постепенно. Она еще существует в сельских лавках, но турецкие криво сшитые курточки теснят ее и там. Я знал коммуналку в километре от Кремля, еще недавно по историческим меркам сам жил в ней – на днях зашел: пусто, молдаване делают евроремонт со сносом несущих трехсотлетних стен… А вместо дворовых дощатых сортиров по городу расставили бронированные кубы, внешне и по степени электронной оснащенности напоминающие банкоматы… Какая уж тут телогрейка.

Почему ей не повезло стать мировым бестселлером, как стали некоторые изделия западной легкой промышленности, – не будем называть во избежание упреков в product placement?

Нет ответа, кроме того, который приводился выше.

Не надо бы к Нему приставать, но все же так и подмывает спросить – «За что? И почему?»

Но удовлетворимся тем, что повторим: на все воля Его, и все в руках Его.

А прочее оставим атеистам, пусть мучаются.

Что до телогрейки… Я понял, что она умерла, довольно давно, и событие, которое навело меня на эту мысль, вроде бы никакого, даже отдаленного отношения к русскому ватнику не имело. Но я что-то почувствовал…

Событие было вот какое: я впервые увидел, как женщина стирает пластиковый пакет. Это был обычный, довольно уродливый пластиковый пакет с напечатанной на нем жирной розой. Как раз перед этим я впервые побывал за границей, в Болгарии, конечно. И там как раз такие пакеты давали, когда ты делал покупку в любом варненском магазине.

А в Москве женщина аккуратно стирала такой пакет под краном.

Я не подумал о том, почему в стране, которая запускает космические корабли и что там еще, не хватает пластиковых пакетов. Эта мысль была бы слишком серьезной для меня, да к тому же мне тогда казалось, что я знаю почему. Подумал же я почему-то о телогрейке. Мне мгновенно стало очевидно, что телогрейка и стираный пакет несовместимы.

И победит пакет.



Комок



Наиболее эффективными центрами подрывной работы против советской власти в конце шестидесятых, в семидесятых и до самого ее бесславного финала были не ЦРУ, не радиостанция «Свобода», не эмигрантские организации вроде НТС и тому подобные гнезда идеологических врагов. Реальную опасность для СССР представляли два вполне советских учреждения торговли – московские комиссионные магазины «у планетария» и «на Новослободской».

Я убежден в этом, как убежден в том, что власть вещей над людьми в земной жизни гораздо сильнее власти идей. Этот мещанский материализм вовсе не мешает столь же твердому идеализму, когда речь заходит о человеческих душах. Иначе говоря, побеждают или оказываются побежденными предметы, а переживают победу или поражение души. Стреляют пушки, падают сраженными людские тела, а мечется и страждет над павшими дух. Это прекрасно знают генералы и священники – первые подсчитывают перевес свой или противника в танках, вторые принимают души, покинувшие тела в результате этого перевеса, или служат молебен, успокаивая души победителей.

Названные комиссионные магазины, сокращенно в быту именовавшиеся «комками», действовали прямо и эффективно. Любой, вполне советский по убеждениям человек, купивший что бы то ни было в одном из них, независимо от провозглашаемых и даже искренне исповедуемых им взглядов, объективно переходил на сторону империалистического лагеря.

Потому что все, что продавалось в этих комках, было чистейшей воды империалистического происхождения. И цены при этом там были в пять, а то и в десять раз выше, чем на аналогичные предметы социалистического, отечественного производства. Если аналогичные вообще существовали… Получалось, что материальный мир идейного врага наш человек ценил вдесятеро выше, чем созданный им самим. И нельзя сказать, что народ этого не понимал. Расхожая шутка тех времен: коммунизм – это магазин японский, а цены в рублях…

«На Новослободской» продавались фото– и кинотехника, часы, электробритвы, очень дорогие зажигалки. Чтобы не быть обвиненным в скрытой рекламе, названия фирм-изготовителей приводить не буду – несмотря даже на то, что многие из них с того времени просто исчезли.

В тесном зальчике магазина всегда толпился народ. Выделялись плохо одетые по сравнению с другими покупателями, людьми, естественно, небедными, профессиональные фотографы – они пришли не за роскошью, а принесли трудно заработанные деньги, чтобы купить рабочий инструмент. Они знали, что выбирают, – до этого годами работали советскими камерами, среди которых были и вполне приличные, туристы из соцстран скупали наши зеркалки. Но рядом с японскими и европейскими они выглядели и функционировали, как убогие самоделки…

Отдельную категорию потенциальных покупателей составляли те, кого теперь с неуклюжей политкорректностью называют «лицами кавказской национальности». Специфическая внешность и манера одеваться – нейлон, на который в столицах давно прошла мода, плащ-болонья, вышедший из моды еще раньше, и кепка-аэродром – не оставляли сомнений в том, откуда в Москву приехал этот гость. Покупали уроженцы солнечного – дальше название любого кавказского города – в основном вещи непрактичные: зажигалки и часы. При этом руководствовались своими особыми представлениями о прекрасном и престижном. Ввиду неизвестности слова «престижный» оно заменялось понятным словом «богатый», причем эта характеристика не всегда была связана с реальной ценой. Например, не пользовались у них спросом действительно дорогие швейцарские часы – классических форм, на ремешках из страусовой кожи, зато нарасхват шли среднего качества японские, по тогдашней недолгой моде огромные, тяжелые, на толстых стальных браслетах. Прозвище у этой «богатой» вещи было, разумеется, «подшипник»… Зажигалки ценились одной фирмы, хотя уже тогда их массированно подделывали, и все знали, что каждая вторая сделана в Польше. Но «богатая» марка плюс затейливая система извлечения огня все равно побеждали всех конкурентов. При этом фирма, ничуть не менее уважаемая в мире, пренебрежительно называлась «дамская», и ее изящные изделия приезжими совершенно не покупались… Электробритвы южан не интересовали в силу несоизмеримости любых мощностей с сопротивлением щетины.

Вообще электробритвы покупала весьма любопытная публика, которую я условно назвал бы «интеллигенция комка». Это были молодые мужчины, элегантно, но скромно одетые, с ухоженными лицами, что само по себе привлекало внимание тогда, в эпоху одеколонов «Шипр» и «В полет!», заменявших всю мужскую косметику и парфюмерию. Впрочем, иногда в парфюмерном магазине на проспекте Калинина (Новый Арбат) можно было налететь на французский One man show, что остроумные продавщицы переводили между собой как «Один мужик показал», – но цена в 15 рублей большинству казалась непозволительной. И то сказать: бутылка «Армянского три звезды» стоила всего 12 рублей 20 копеек. Тут и выбирать-то нечего…

Так вот, благоухающие мужчины с пониманием покупали именно швейцарские часы, немецкие бритвы, а уж если выбирали зажигалку, то какую-нибудь непопулярную – с именем большого дизайнерского дома, неизвестным «на Новослободской».

Кем мог быть такой покупатель в повседневности? Тогда я не мог догадаться, а теперь, кажется, догадываюсь. Осознанно и толково выбирали эти господа иной образ жизни, и выбрали-таки, когда пришло их время. За что я им очень по сей день благодарен.

Прочие толкавшиеся в комке были лишь фоном, мечтательно рассматривавшим товар. Обычная толпа предателей социалистического идеала. Судя по тому, что зал был полон каждый рабочий день с утра до вечера, предателей было много.

«Комок у планетария» отличался не только ассортиментом – здесь в основном шла звукозаписывающая и воспроизводящая, а также радиоаппаратура, – но и размахом. Огромный зал, разделенный на специализированные секции: магнитофоны ленточные и кассетные, проигрыватели и отдельные звукоснимающие панели и усилители, кассетные стереоблоки и – в особом помещении, ввиду громоздкости – колонки, наборы динамиков в резонирующих, как приличная рояльная дека, деревянных ящиках. Плюс мелочи вроде наушников, карманных приемников и совсем редко встречающихся – за отсутствием большого спроса – диктофонов… В зале стоял никогда не смолкавший музыкальный шум на фоне негромкого рокота разговоров, которые непрерывно вели покупатели и возможные покупатели, заполнявшие все пространство. Обсуждались сравнительные качества товаров, дискутировались цены, иногда заключались устные противозаконные сделки – то есть происходила уголовно наказуемая спекуляция. Участники преступных действий чаще всего удалялись в припаркованную где-нибудь не очень далеко жигулевскую «шестерку», а то и в шикарную «восьмерку», где предъявлялся товар в заветной коробке и обменивался на советские деньги – иногда примерно равные товару по весу… Толпа еще не сговорившихся спекулянтов и их клиентов заполняла весь тротуар перед магазином. Время от времени ее рассекал милиционер, в пространство обращавшийся с требованием не мешать проходу граждан. Весь базар обозначал движение с как бы готовностью не мешать проходу, но оставался на месте. Некоторые дружелюбно кивали представителю власти, так что становилось понятно, почему регулярные облавы на спекулянтов реальных результатов не дают и никогда не дадут…

Интересно, что «на Новослободской» милиционер появлялся чаще и был суровей. Результат был тоже невидим, но обстановка в тамошней толпе была более нервной. Видимо, прочность позиций директоров была разной.

Сколько народу голосовало таким образом против технологического уровня социалистической родины? За годы получались тысячи…

Но это были две, как принято выражаться, «верхушки айсберга». У комков слонялись только невыездные неудачники, сомнительная молодежь, нищие меломаны вроде меня, не имевшие ни денег, ни достойного социального положения. К кассам шли вообще единицы. А настоящие потребители западной и восточной электроники здесь если и бывали, то лишь в ролях так называемых сдатчиков – они обращали в наличность электронные богатства, ввезенные в СССР при возвращении из загранкомандировок, более или менее длительных. Это был способ весьма выгодного обмена валюты на дешевые, но иногда нужные на родине рубли. Обмен через покупку где-то там и продажу где-нибудь здесь скромного двухкассетника (помните, что это такое? ах, не застали…) приносил до тысячи процентов прибыли…

Где теперь она, вся эта серебристая или черная пластмасса, тонкий металл, воспроизводимые частоты 20 Гц – 20 кГц, 16-метровый диапазон есть, made in Japan? Давно сгнила на свалках или беззвучно томится в квартирах престарелых и обнищавших торговых атташе и специалистов по строительству плотин в странах, выбравших социалистический путь развития… На Новослободской вообще всё сломали. У планетария теперь, кажется, кафе из приличной сети, а некоторое время был магазин «Кабул»…

Только шепот, робкое дыханье и магнитофонные трели шуршат в воздухе – «шарп», «сони», «филлипс», «айва», «шарп»… Музыка, под которую начал расползаться, таять, растворяться великий фантом.



http://flibustahezeous3.onion/b/408800/read

завтрак аристократа

Василий Михайлович Головнин (1776—1831) ЗАМЕЧАНИЯ О ЯПОНСКОМ ГОСУДАРСТВЕ И НАРОДЕ - 8

Начало см.https://zotych7.livejournal.com/2158172.html и далее в архиве

Василий Михайлович Головнин (1776—1831) — один из наиболее прославленных российских мореплавателей, прошедший путь от кадета Морского корпуса до вице-адмирала, директора департамента кораблестроения. Совершил кругосветные плавания на шлюпе «Диана» и на фрегате «Камчатка». Исследуя Курильские и Шантарские острова, был пленен японцами и провел в неволе два года, о чем впоследствии рассказал в «Записках флота капитана Головкина о приключениях его в плену у японцев», опубликованных в 1818 году и переведенных почти на все европейские и многие восточные языки



ЗАМЕЧАНИЯ О ЯПОНСКОМ ГОСУДАРСТВЕ И НАРОДЕ



8. Народонаселение и военные силы

Японское государство уже около двух веков не имело никакой войны, ни посторонней с своими соседями, ни междоусобной, кроме изредка случавшихся маловажных возмущений. К сему еще должно присовокупить, что японцы не знают, что такое моровая язва или чума, также нет у них и других пагубных болезней, кроме оспы и болезни любострастной. Из всего этого следует, что Япония не знает тех зол, которые в других государствах препятствуют размножению народа, и особенно счастлива тем, что главнейшее зло, истребляющее род человеческий, — война — японцам неизвестно. Такое государство, пользующееся долговременным миром и здоровым климатом, должно быть весьма многолюдно; такова Япония и есть. Но узнать настоящее число жителей, владения японские населяющих, мне было невозможно, ибо окружавшие нас японцы не могли нам даже сказать, имеет ли правительство их достоверное сведение о своем народонаселении, говоря, что такое исчисление сделать весьма трудно, или и невозможно, потому что многие миллионы бедных людей не имеют постоянного местопребывания, или, лучше сказать, никакого пристанища, а живут на открытом воздухе, по улицам, в полях и в лесах; но чтоб дать нам понятие о многолюдстве своего отечества, бывшие при нас ученые и переводчик Теске показали карту всей Японии, сделанную на весьма большом продолговатом листе; на сей карте были означены не токмо все города, но даже и селения, кои так часто стояли на оной, что она казалась обрызганной чернилами. Они нам указали одно место по дороге, ведущей от Мимая к Эддо, которое называется у них степью, ибо соседняя река, разливаясь при больших дождях, наводняет сие место и тем препятствует на нем селиться; пространство сей японской степи таково, что носильщики портшезов, в которых ездят путешественники, вышедши из селения, стоящего на краю сего пустыря, поутру, до самого обеда не встретят никакого уже селения и, отдохнув, идут опять до захождения солнца пустым местом; то есть, судя по тому, как они носят портшезы, они должны пройти два пустых места, каждое верст по восемнадцать, и это степи японские!

Еще показывали они нам план столичного города Эддо и, изъясняя пространство, им занимаемое, сказали, что человек не может пройти его от конца до конца в один день. На вопрос наш о числе жителей сего города японцы утверждали, что там должно быть более десяти миллионов, и когда мы изъявили свое сомнение и даже прямо дали знать, что этому поверить нельзя, то они, показав вид неудовольствия, принесли к нам на другой день записочку от одного из чиновников, который прежде долго служил в Эддо по части полицейской. В записке сей было показано, что город Эддо заключает в себе на главных больших улицах наружных домов 280 тысяч, в каждом из таких домов живут от 30 до 40 человек; но положив только по 30, число живущих будет 8 400 000 человек; а если к сему присовокупить обывателей мелких домиков и хижин, живущих на открытом воздухе, гвардию императорскую со стражей князей, находящихся в столице, их свиты и прочее, то число жителей должно быть более десяти миллионов. В доказательство своего мнения японцы наши еще приводили, что в Эддо одних слепых находится 36 тысяч человек*. (* К числу многих странных учреждений в Японии принадлежит класс, или, так сказать, орден слепых, которые по своему государству, с дозволения правительства, соединены в одно общество, имеющее свои преимущества и постановления и начальника, коего они именуют князем; к нему определяются помощники, казначеи для хранения казны и прочее, все из слепых. Они упражняются в разных работах по способностям каждого и представляют своему князю получаемую за труд плату, которая хранится в общей их казне и употребляется, на основании правил, для сего общества установленных. Многие из сих слепых отправляют лекарское ремесло, а особливо в разных родах болезней, от которых японцы лечатся в банях; также из них бывают музыканты. Повод к учреждению общества слепых подал один храбрый японский военачальник, который, во время междоусобной войны лишившись своего князя и благодетеля, умерщвленного рукой его соперника, был взят им в плен. Победитель не токмо простил сего полководца, но осыпал его разными милостями, и наконец спросил, желает ли он ему служить, но сей отвечал, что они умертвили прежнего его государя и благодетеля, не токмо служить ему не хочет, но даже не может смотреть на него, не почувствовав в сердце сильного желания отмстить ему, умертвив его самого, и потому, чтоб этого последовать не могло, он решился лишить себя способов когда-либо произвести мщение свое в действо, и с сими словами вырвал оба глаза и бросил их пред победителем. По смерти сего отважного воина наследники его установили общество слепых, которое и по сие время существует.)

Против всего этого нам нечего было говорить; мы не могли ни согласиться с ними, ни опровергать их, впрочем, сего исчисления нельзя почитать невероятным, а и того менее невозможным, ибо пространство города, как он расположен на виденном нами плане, приняв в рассуждение узкие его улицы, действительно может вместить более десяти миллионов, потому что большой поперечник оного имеет длины с лишком восемь японских ри, то есть от тридцати двух до тридцати пяти верст. Теске нас уверял, что, несмотря на такую чрезмерную величину города, он беспрестанно увеличивается, и в доказательство сему приводил, что в бытность его в сей столице он имел квартиру в доме купца, торгующего диким камнем для фундаментов, которого он продавал большое количество с немалой выгодой, но как пожары, часто случающиеся в Эддо, не могут истреблять каменьев, то весь покупаемый камень употребляется под здания, вновь прибавляющиеся.

Чрезмерное многолюдство Японского государства часто заставляет бедных людей умерщвлять детей своих в самом младенчестве, коль скоро они имеют признаки слабого сложения или уродливости. Законы строго запрещают такое убийство, но правительство не слишком ввязывается в розыски, отчего младенцы умирают, может быть, по причинам политическим, не имея большой нужды в людях; и так преступления сего рода всегда родителям без дальних хлопот сходят с рук.

Впрочем, читатель, я думаю, извинит меня, что я не принимаю на себя хотя примерно определить число жителей в Японии. Это дело невозможное, несмотря на то, что некоторые путешественники, судя по толпам народа, толкущегося в улицах проезжаемых ими городов, исчисляют и смело означают точное народонаселение целого государства.

Мирное состояние всякого государства не благоприятствует успехам военных наук, а особливо в Японии, где законами запрещено вводить в употребление чужие изобретения, а надлежит пользоваться только собственными своими выдумками, кои от недостатка опытов и упражнения в делах военных очень несовершенны, да и то новость в военную их систему вводится веками; впрочем, строгое наблюдение старинного порядка и правил составляет постоянную их тактику.

Я уже выше упомянул, что состояние солдата в Японии есть наследственное; всякий из них, вступающий в службу, должен принести в верности императору присягу, которую обязан подписать своею кровью, разрезав для того один из пальцев правой руки. После сего уже, получая высшие чины, он более присяги не дает. В Японии есть солдаты императорские и княжеские; всякий князь обязан содержать определенное число войск и употреблять их по повелению императора. О числе войск мы не могли узнать, да, признаться откровенно, в нас и не было большого желания слишком далеко простирать свое любопытство о таких предметах, опасаясь, чтобы с обширными нашими сведениями о Японии не просидеть всю жизнь свою в японской тюрьме, ибо японцы могли бы любопытство наше растолковать в дурную сторону и счесть, что мы собираем подобные сведения в намерении употребить ко вреду их; недоверчивость же японского правительства к европейцам более простирается на русских как на ближайших их соседей.

В японских войсках есть артиллеристы, пехота и конница; последней мы не видали, а слышали, что в наездники выбираются самые лучшие люди. Они имеют богатое платье и хороших лошадей, вооружены саблями, копьями и пистолетами.

Артиллерия японская еще в большом несовершенстве; она ныне, может быть, в таком состоянии находится, в каком была наша европейская в то время, когда едва только стали употреблять литые пушки. Японские орудия собственного их литья суть медные, стены их, в сравнении с калибром, имеют непомерную толщину. Казенная часть отвинчивается для заряда, и потому японцы заряжают пушки свои весьма медленно, да и зарядив, не прежде палят, как все артиллеристы уберутся на довольное расстояние, а один стреляет предлинным пальником; и так пальба их может устрашить своим звуком диких, но не европейцев. Японских пушек большого калибра не бывает, но есть у них голландские 18-фунтовые и 24-фунтовые; одну из таких мы сами видели на батарее подле Хакодаде. Японцы употребляют еще маленькие фалконеты, весьма тяжелые по причине толстоты стен. Лафеты их, или станки, сделаны очень дурно и так тяжело, что их передвигать можно с большим только трудом. Японцы употребляют собственный свой порох, который составляют из тех же материалов, как и мы, но по какой пропорции, мне неизвестно. Надобно думать, что они кладут слишком много уголья, ибо дым от стрельбы их бывает до крайности густ и черен. Нам не удалось видеть японских фейерверков, но если верить их словам, то они должны быть весьма искусны в составлении сих потешных огней: они нам делали описания разным своим фейерверкам.

Пехота японская вооружена ружьями, стрелами и копьями, но сабля и кинжал суть общее оружие для каждого воина. Ружья их, также и пистолеты, имеют медные, весьма тяжелые стволы и небольшие приклады, которых они при пальбе в плечо не упирают, но конец приклада держат у самой правой щеки; таким образом и метят. Вместо кремня в курок кладут фитиль, который, когда нужно действовать, зажигают, а поелику при заряжании ружья нужно иметь большую осторожность, чтоб порох на полке прежде времени от фитиля не загорелся, то пальба их и не может быть скоро производима.

Стрелами японцы действуют искуснее, нежели огнестрельным оружием, а копья их насажены бывают на весьма длинных шестах, или ратовьях, тяжелы и к действию неудобны.

Всегдашний мундир японского солдата есть короткий халат, описанный выше сего под названием хаури; они его носят сверху собственного своего платья нараспашку. Одни только императорские солдаты имеют шелковые хаури черного цвета с белыми нашивками на полах и на спине; каждый владетельный князь имеет для своих войск особенный мундир из бумажной материи, но все одного покроя, например: солдаты князя Намбуского носят голубые хаури с белым кругом на спине, мундир солдат князя Тцынгарского черный с белым на спине четырехугольником и прочее.

Парадное, или праздничное, солдатское платье очень богато: оно состоит в шароварах и в коротком платье, похожем на длинную мантилью, которое делается из какой-нибудь дорогой шелковой материи и вышито золотом, серебром и шелками; платья сии бывают разных цветов; они хранятся в государских магазинах и раздаются солдатам по надобности; в бытность нашего корабля «Дианы» в Хакодаде все бывшие в помянутом городе солдаты были таким образом одеты.

Ратная одежда японских воинов состоит в коротком и широком исподнем платье и в широком колете, или фуфайке, сверх коей накладываются латы, как на грудь, на спину, так и на руки; даже на ногах от поясницы до колен имеют они латы; а сверх всего надевают вышеупомянутые хаури, которых в сражении не носят. На головах имеют большие лакированные шляпы, сделанные из металла, как и латы; сверх сего, японцы еще употребляют наличники, или забрала, для предохранения лица от неприятельских ударов. Вообще японская военная одежда тяжела и связывает солдата так, что он не может действовать с надлежащею расторопностью.

Солдаты получают жалованье сорочинским пшеном, кроме тех, которые находятся на островах Матсмае, Кунашире, Итурупе и Сахалине; сим дают часть пшеном и часть деньгами; из пшена большую половину они продают на другие свои надобности. Княжеские солдаты получают более содержания, нежели императорские. Зато сии последние имеют другие преимущества пред первыми.

Я не знаю, всегда ли так бывает в Японии, но в нашу бытность на острове Матсмае у них весьма часто бывали ученья пушками и ружьями с пальбою, и кто попадет в цель два раза сряду, тому выдавали денежное награждение. Японцы уверяли нас, что это всегдашнее их правило. Впрочем, немудрено, что они тогда готовились к войне с нами, ибо, захватив нас обманом, они должны были ожидать, что Россия пожелает объясниться с ними по сему делу тем или другим способом.

В Японии нет непременных военных начальников; но во время войны, когда сбираются войска, император назначает главных предводителей; князья же определяют всех других начальников. Этот обычай похож на существовавший у нас в России до введения регулярных войск. Японские военные начальники вообще называются тайшо, а к сему названию, для означения степени старшинства и власти, прибавляются другие именования; главные предводители войск почти всегда бывают из князей, а прочие военачальники — из дворян и из гражданских чиновников; а потому и нельзя сделать сравнения военных чинов с гражданскими, как то у нас в обыкновении.

В инженерной науке японцы не более разумеют, как и в других частях военного искусства. Крепости и батареи их, которые нам удалось видеть, построены без всяких правил и так смешно, что строители оных, кажется, и здравого рассудка не держались, не токмо опытов или правил науки. Батарею, назначенную защищать вход в Хакодадейскую гавань, снабдили они пушками весьма малого калибра и поставили на превысокой горе, имеющей сажен полтораста перпендикулярной высоты, а притом довольно далеко от берега; в сем случае инженеры их, кажется, не столько заботились о возбранении входа неприятельским кораблям, сколько о том, чтоб действующим на батарее доставить способ заблаговременно убраться в безопасное место, когда бы неприятель решился высадить на берег десант.

Прежде нежели японское правительство запретило своим подданным плавать в чужие земли (в исходе XVI века), японцы имели военный флот. Разумеется, что оный был не в таком состоянии, в каком наши европейские флоты; корабли их были велики, снабжены небольшим числом пушек и могли вместить много вооруженных людей; но постройка их не годилась для плавания по отдаленным морям, а оснастка была и того хуже; они имели, как то и теперь у них в употреблении на торговых судах, по одной весьма большой мачте и один непомерной величины парус. Но теперь в Японии нет военных кораблей, кроме разве увеселительных галер, или яхт, которые имеют некоторые владетельные князья; купеческие же суда не могут носить пушек; сие право исключительно принадлежит торгующим от самого императора судам, которые также одни только могут быть выкрашены красной краской. Впрочем, если бы японское правительство пожелало иметь военный флот, то весьма нетрудно устроить оный на европейский образец и довести до возможного совершенства. Японцам только нужно пригласить к себе двух или трех хороших кораблестроителей и несколько человек морских офицеров; ибо они имеют, для основания военных портов, прекрасные гавани, все нужные к строению и вооружению кораблей материалы, множество искусных плотников и весьма проворных, смелых матросов; народ же до крайности понятлив и переимчив. Японские мореходцы, быв поставлены на европейскую ногу, чрез короткое время могли бы сравнять свой флот с лучшими в Европе.

Немалая отважность потребна для них пускаться в море при нынешнем состоянии их судов: ныне, коль скоро нечаянно восставшая буря удалит оные от берегов, то, верно, волнением отобьет руль и сломит мачту, и тогда судно должно оставить на произвол волнам и ветрам, из коих господствующие в здешних морях дуют или с японских берегов, или вдоль оных, почему остающимся на корабле в таком беспомощном состоянии остается только ждать в горести и отчаянии гибели своей в море или кораблекрушения на каком-нибудь неизвестном им берегу; если же из них кто и спасется, то как может он надеяться увидеть еще свое отечество, с которым почти никто из иностранцев не имеет никаких сношений? Таким образом, нередко приносило и разбивало японские суда в наших владениях, как то: на берегах камчатских и на Алеутских и Курильских островах; но вероятно, что в несколько раз более их гибнет в море. Мы часто были свидетелями проворства японских матросов; удивительно, с какой расторопностью и искусством управляются они с большими своими лодками на сильных прибрежных буранах и на самых быстрых течениях, при устьях рек, впадающих в море, где прилив и отлив действуют с полной силой. От таких матросов всего можно ожидать.

За многотрудную и опасную свою службу японские матросы получают большую плату, но в расточительности они совершенно похожи на английских, ибо, подобно сим последним, деньги, выработанные в течение многих месяцев с крайней опасностью жизни, расточают в несколько дней по питейным домам и на женщин, торгующих прелестями.


http://elcocheingles.com/Memories/Texts/Golovnin/Golovnin.htm

завтрак аристократа

Евгений Анисимов Демоны страха из Тайной канцелярии (окончание)

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2174912.html


Теперь мысленно перейдем через Иоанновский мост в крепость, в расположенную там Тайную канцелярию и ее колодничьи палаты (избы) и посмотрим, какие демоны страха ожидали там участников политического процесса.

Необходимо заметить, что все это происходило в обществе, жившем в атмосфере тотального насилия над личностью. Современные историки права справедливо пишут о существовании в России XVII—XVIII веков практики «раздачи боли», при которой телесные наказания были обыденной нормой и касались буквально всех сфер личных, семейных и общественных отношений. От кнута, плети, «кошек», палок, розг, «ручного боя», затрещин, оплеух, пощечин не был избавлен ни простолюдин, ни посадский, ни дворянин, ни полковник гвардии. Число синонимов слов «бить» и «избивать» достигает в русском языке почти сотни и уступает по количеству только словам «пить» в смысле «пьянствовать». Несомненно, Россия (по крайней мере до екатерининской эпохи, когда запретили пороть дворян) представляла страну почти сплошь поротых или избитых, а значит, униженных и раздавленных людей. Наметившаяся к середине XVIII века замена кнута на плети при пытках женщин, стариков и детей объяснялась более рационализмом, чем гуманностью сыска. При этом заметим любопытный спор Сената и Синода по поводу возраста, с которого можно пытать человека. Сенат полагал, что пытать можно с семнадцати лет, но Синод возражал и считал, что с двенадцати, ибо человек начинает грешить с семи лет [Павленко 1987: 46—47].

Словом, ежечасный страх физической боли с детских лет и до глубокой старости сопровождал человека XVIII века. И вот теперь, за мостом, этот страх приобретал иные, страшные формы так называемого «допроса с пристрастием», то есть пытки. Уже cама угроза пытки порождала у человека леденящий душу страх. Любопытно, что во времена Екатерины Второй по указу 1774 года пытки на следствии были отменены, но об их отмене знали только следователи, а не подследственные: их не пытали, но стращали пыткой, применяли угрозу пытки на словах (territio verbalis). Приготовленный к пытке человек, не зная, что пытка запрещена, думал, что угроза применить ее вот-вот осуществится, и поэтому он мог признаться в преступлениях или объявить своих сообщников. Несомненно, что страх предстоящей вот-вот пытки действовал не менее эффективно, чем сама пытка.

Естественно, ко всем участникам процесса относился страх предстоящей боли в пыточной камере, но в Тайной канцелярии арестанта ждали и специфические страхи, определенные процедурой самого политического процесса. Для участников процесса они были разные. Доносчик боялся, что не сможет «довести», то есть доказать, извет-донос. Это было в том случае, если обвиненный им человек не признался и если свидетели не подтвердили его обвинения («бездельный извет») или показали, что «непристойные слова» были иными. Тогда самому доносчику грозило обвинение в ложном извете. В этом случае вступал в силу закон «Доносчику первый кнут». Он должен был «подтвердить извет кровью», что удавалось не всегда. Пытали изветчика и в том случае, если обвиненный им в государственном преступлении (при всей весомости доказательств и свидетельств) выдерживал «по крепости конституции» пытку и таким образом смог «смыть извет кровью».

Обвиненный же в непристойных словах должен был решить: признаваться ему или все отрицать, то есть утверждать, что доносчик его оговорил и извет на него ложный. В любом случае он страшился: признание вело к пыткам и допросу о причинах преступного высказывания, о возможных сообщниках и, конечно, о целях высказывания. Отрицание же вины вело к жестокой пытке для доказательства невиновности, что и называлось процедурой «смывания извета кровью».

Свидетелями по делу, сидевшими в тюрьме, владели свои страхи. Их было тоже много. Так, бывало, что доносчик договаривался со свидетелями заранее о согласном показании (с отчетливым желанием поживиться за счет оговоренного доносчиком человека), но опытные следователи быстро разоблачали сговор, и тогда из свидетеля человек превращался в ложного злостного доносчика и шел под пытку с теми же вопросами: с какой целью говорил, кто сообщники и так далее. Многие боялись за близких, стремились оградить их от обвинений в соучастии в преступлении (а именно это родственникам обычно вменяли, грозя провести их по статье о недоносительстве). В 1704 году товарищи по тюрьме изветчика крестьянина Клима Ефтифеева рассказали следователям: как только он увидел, что в приказ привезли его жену и молоденькую сноху, то сказал, что готов отказаться от извета: «Теперь-де мне пришло, что приносить повинную. Пропаду-де я один, а жену и сына не погублю напрасно» [Голикова 1957: 99—100, 196].

И таких трагических историй немало. Очень часто попавшие в Тайную люди были неискушенными в той казуистике, приемах, «подходцах», которыми владели следователи, и поэтому попадали в многочисленные ловушки. Только на собственной шкуре и шкуре других они постигали разные простые истины: на одном показании стоять до конца, молчать о том, о чем не спрашивают, и так далее. Но все это порой ровным счетом ничего не значило, если судьба человека была уже решена верховной властью. Для того чтобы получить нужное показание, политический сыск пренебрегал и правом, и обычаями. Если нужно получить признание у запирающегося подследственного (обычно действовало правило трех пыток), пытали и четыре, и пять, и десять раз. Если следствию было нужно добиться своего, то в качестве свидетелей привлекали ближайших родственников, что законом было запрещено. В сыске вполне действовала пословица: «Закон что дышло, куда повернул, туда и вышло».

В существовании Тайной канцелярии был один аспект, смягчавший, точнее — притуплявший (пусть на время) ощущение ужаса, которое испытывала мягкая плоть перед раскаленными щипцами. Речь идет о тюремной повседневности. В истории стучавшего зубами от ужаса доносчика Михаила Козмина примечательно решение генерала А.И. Ушакова, предписавшего посадить доносчика в колодничью палату, чтобы он обжился, «обнюхался», привык и тем самым был готов к работе с ним. Функционирование Тайной канцелярии кажется работой медлительного бюрократического механизма, который, захватив как бы за рукав попавшего в него человека, медленно втаскивал в свое нутро и со скрипом, остановками, тянувшимися месяцами, перемалывал его, чтобы потом выплюнуть страдальца на эшафот, по этапу в Сибирь или на волю — поротым, с обязательной подпиской о неразглашении. Выйти из этой системы с высоко поднятой головой, без пыток, наказания, унижения человеку было невозможно. Притупляющая страхи повседневность колодничьей палаты (сруба) состояла из будничных мелочей, убогой, как и на свободе, жизни. Нужно было думать о хлебе насущном («кормовые деньги» на заключенных были ничтожны, да и их охрана разворовывала), после пыток нужно было добывать лекарства (казна выделяла только капустные листья для оттягивания гноя из ран). На гнилой, вонючей соломе вповалку лежали «больные» (так назвали в документах прошедших пытки) и здоровые люди — те, кому предстояли «допросы с пристрастием». Новичку крайне важно было наладить хорошие отношения с караульными — от них зависело многое в жизни заключенных. Это, естественно, стоило денег. (Кроме того, было принято, чтобы каждый впервые попавший в палату сиделец был обязан внести в «общак» так называемые «влазные» деньги.) Через караульных можно было получить с воли все, что душе угодно, солдаты могли (вопреки запретам) сопроводить завшивевшего бедолагу в городскую баню или на связке и в кандалах вывести за пределы крепости собирать милостыню — страшные, демонстративно открытые к обозрению раны вызывали естественную жалость прохожих и… приносили реальную лепту в «общак». В колодничьей палате возникало сообщество, шел обмен тюремным опытом (при этом нужно было держать ухо востро — известны доносы приговоренных к смертной казни на других сидельцев с тем, чтобы оттянуть роковой час смерти), в колодничьей шла непрерывная картежная игра, устраивались гонки тараканов, возникал особый, доживший до наших дней тюремный фольклор. Находилось время и место особенному тюремному юмору. С.В. Максимов, ссылаясь на традицию, сообщает о мрачной шутке, которой перебрасывались в тюрьме те, кого вели с пытки, с теми, кто ждал своей очереди: «Какова баня? — Остались еще веники!» [Максимов 1994: 111]. А потом в конце концов наступал момент, когда ставший почти приятелем караульный приходил за узником и вел его на Троицкую площадь, где накануне ночью сколотили для него эшафот. Будничностью веет от записи в журнале Тайной канцелярии от 24 января 1724 года: «В 10-часу по утру Его императорское величество (то есть Петр I. — Е.А.) изволил быть в Санкт-Питер-Бурхской крепости в церкви Петра и Павла во время обедни, где собраны были колодники по делам из Вышняго суда бывшей обор-фискал Алексей Нестеров и протчие, приготовленные ко экзекуции, тамо же в церкви был для онаго же бывшей фискал Ефим Санин и Его величество изволил ево, Санина, спрашивать о делах артиллерийских и потом указал ево, Санин, с протчими колодники вести ко экзекуции на площадь». Иначе говоря, в соборе царь спокойно разговаривал «о делах артиллерийских» с человеком, которого накануне приговорил к страшнейшей смертной казни через колесование. Но уже у самого эшафота Петр решил разговор с Саниным продолжить, и «с Троицкой площади по указу Его императорского величества оного Санина велено послать под караул в прежнее место, понеже ему, Санину, того числа экзекуции не будет» [5]. Казнили Санина через несколько дней.

Сталкиваясь с огромным количеством политических дел, с тысячами доносов, невольно задаешься вопросом: почему люди, живя в вечном страхе перед Тайной канцелярией, зная, что почти каждый из окружающих их — потенциальный доносчик, тем не менее произносили роковые слова? Ведь они хорошо понимали, что их арестуют, посадят в зловонную камеру, подвергнут страшным пыткам огнем, железом, а потом сошлют в Сибирь или казнят. Что ими двигало в момент произнесения «непристойных слов»? Почему здесь исчезал привычный страх, почему они не боялись? Например, совершенно неясно, что могло произойти с плотником Сусловым, который в 1738 году работал с товарищами на стройке, тесал бревно, потом, «выняв у себя из мешочка полушку и незнаемо для чего, положа на плаху, перерубил пополам и, перерубя, говорил: “Мать гребу царское величество!”» [6] Кажется непонятным и поведение двух крестьян из Нижегородского уезда, которые не дали своим односельчанам прослушать царский указ, «кричали всенародно: один, указывая на оной указ перстом, говорил по-соромски прямо: “Вот-де, мужской уд!”, а другой — указывая ж на оной указ перстом же, говорил по-соромски прямо: “Вот-де, женской уд!”» [7] Что это — социальный протест, классовая борьба? Никакой реальной угрозы существующему режиму ни в этих, ни в подавляющем числе подобных дел не было, как не было никакой угрозы для Новоладожской воеводской канцелярии, которую некто Крылов «бранил матерно: “Мать-де, как боду забить-де в нее такой уд я хочу, тое канцелярию блудно делать”». Так же в 1732 году поступил сборщик конских пошлин Иванов, который «бранил и ругал весь народ и сулил естество свое всякому в рот и поносил присяжную должность». В 1747 году был сурово наказан капрал Фролов, который, обращаясь к Камер-коллегии, точнее — к ее «матери», сказал об этом серьезном учреждении, что «я-де мать твою розгреб (выговорил по-соромски)». Пороли кнутом и одного канцеляриста, который обещал сделать нечто подобное с казенной инструкцией [8]. Думаю, что за этими и многими другими криминальными эпизодами, которые тщательно разбирали следователи, мы видим только одно — обратную сторону режима деспотизма, самовластия, государственного рабства, которое подавляло всех без исключения подданных со дня рождения до дня смерти. Здесь со всей определенностью можем говорить, что тот страх перед государством, который копился годами, в один момент вдруг, как бы вопреки воле человека, вырывался на поверхность в каком-то нелепом, бесшабашном поступке, немыслимом по своей грубости, дерзости или непристойности, особенно когда это происходило под воздействием винных паров. Во всем этом не было проявления духа свободы. В делах Тайной канцелярии спеклись, спрессовались сгустки страха обыкновенного, маленького человека перед чужой для него, ломающей его волю и душу слепой и властной силой государства, равнодушно уничтожающего всех, кто вставал на его пути — будь ты простой крестьянин или светлейший князь. Когда давление этого пресса страха превышало всякие пределы, психика людей не выдерживала, страх перед государством тут и превращался в бессмысленный поступок, в ненависть, которая вырывалась в виде «непристойного слова». А после этого уже исправить было ничего нельзя — начинала работать сама машина государственного страха. Так было во всю историю России.

Занимаясь делами Тайной канцелярии XVIII века (отсылаю читателя к моей, только что вышедшей в издательстве «НЛО» книге «Держава и топор»), нельзя отрешиться от своеобразного чувства дежавю: все это нам знакомо по делам «органов НКВД», с трудом сдерживаешь себя, чтобы не привести бесчисленные аналогии делам «по непристойным словам»» 1737 года с тем, что творилось в 1937 году и в другие годы советской власти. Кажется, что после 1917 года время пошло вспять, страна вернулась к эпохе Тайной канцелярии Петра и даже к опричному кошмару Ивана Грозного. В новейшей, постсоветской истории наше общество получило реальную возможность стать свободным, освободиться от всех разновидностей этого Государственного страха. Но этого, к сожалению, не происходит. Опять запахло раскаленными щипцами сыска, и общество, учуяв их леденящий душу запах, начало вновь испытывать Великий Государственный Страх.

Библиография / References

[Акельев 2018] — Акельев Е.А. «Сыщик из Воров» Ванька Каин: анатомия «гибрида» // Ab Imperio. 2018. № 3. С. 257—304.

(Akel’ev E.A. «Syshchik iz Vorov» Van’ka Kain: anatomiya «gibrida» // Ab Imperio. 2018. № 3. P. 257—304.)

[Анисимов 1991] — Анисимов Е.В. Ванька Каин: легенды и факты // Новый журнал. 1991. № 184/185. С. 536—560.

(Anisimov E.V. Van’ka Kain: legendy i fakty // Novyj zhurnal. 1991. № 184/185. P. 536—560.)

[Анисимов 2002] — Анисимов Е.В. По ту сторону Иоанновского моста, или Страхи доносчика // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории. 2002. № 5.

(Anisimov E.V. Po tu storonu Ioannovskogo mosta, ili Strahi donoschika // Kazus. Individual’noe i unikal’noe v istorii. 2002. № 5.)

[Анисимов 2005] — Анисимов Е.В. Самодержавие XVIII века: право править без права // Нестор. 2005. № 7. С. 200—207.

(Anisimov E.V. Samoderzhavie XVIII veka: pravo pravit’ bez prava // Nestor. 2005. № 7. P. 200—207.)

[Бартенев 1869] — Из подлинных бумаг елизаветинского царствования // Осмнадцатый век: исторический сборник, издаваемый Петром Бартеневым. М.: Типография Грачева и комп., 1869. Т. 1.

(Iz podlinnyh bumag elizavetinskogo carstvovaniya // Osmnadcatyj vek: istoricheskij sbornik, izdavaemyj Petrom Bartenevym. Moscow, 1869. Vol. 1.)

[Голикова 1957] — Голикова Н.Б. Политические процессы при Петре I. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1957.

(Golikova N.B. Politicheskie processy pri Petre I. Moscow, 1957.)

[Дело Салникеева 1868] — Дело Салникеева // Чтения Общества истории и древностей российских при Московском университета. 1868. Кн. 3. С. 114—115.

(Delo Salnikeeva // Chteniya Obshchestva istorii i drevnostej rossijskih pri Moskovskom universiteta. 1868. Vol. 3. P. 114—115.)

[Дитятин 1881а] — Дитятин И.И. Верховная власть в России XVIII столетия // Русская мысль. 1881. Кн. 3.

(Dityatin I.I. Verhovnaya vlast’ v Rossii XVIII stoletiya // Russkaya mysl’. 1881. Vol. 3.)

[Дитятин 1881б] — Дитятин И.И. Верховная власть в России XVIII столетия // Русская мысль. 1881. Кн. 4.

(Dityatin I.I. Verhovnaya vlast’ v Rossii XVIII stoletiya // Russkaya mysl’. 1881. Vol. 4.)

[Есипов 1861] — Есипов Г.В. Раскольничьи дела XVIII столетия, извлеченные из дел Преображенского приказа и тайной розыскных дел канцелярии. СПб., 1861. Т. 1.

(Esipov G.V. Raskol’nich’i dela XVIII stoletiya, izvlechennye iz del Preobrazhenskogo prikaza i tajnoj rozysknyh del kancelyarii. Saint Petersburg, 1861. Vol. 1.)

[Карамзин 1991] — Карамзин Н.М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях / Примеч. Ю.С. Пивоварова. М.: Наука, 1991.

(Karamzin N.M. Zapiska o drevnej i novoj Rossii v ee politicheskom i grazhdanskom otnosheniyah. Moscow, 1991.)

[Максимов 1994] — Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб.: Полисет, 1994.

(Maksimov S.V. Nechistaya, nevedomaya i krestnaya sila. Saint Petersburg, 1994.)

[Павленко 1987] — «Россию поднял на дыбы…» / Сост. Н.И. Павленко. М.: Молодая гвардия, 1987. Т. 1. («Rossiyu podnyal na dyby…» / Ed. by N.I. Pavlenko. Moscow, 1987. Vol. 1.)

[5] РГАДА. Ф. 6 Оп. 1. Д. 4. Л. 19

[6] РГАДА. Ф. 6. Д. 5. Л. 61

[7] РГАДА. Ф. 272. Оп. 1. Д. 16. Л. 225.

[8] РГАДА. Ф. 6. Оп. 1. Д. 266. Л. 187; Д. 5. Л. 26.



Журнал "Новое литературное обозрение" 2020 г. № 2

завтрак аристократа

Евгений Анисимов Демоны страха из Тайной канцелярии

Жить в России всегда было страшно. В XVIII веке люди боялись не столько голода, неурожаев, болезней, Бога, сколько власти, государства. Во времена Елизаветы Петровны жил вор, убийца и разбойник беспримерной наглости и ума Ванька Каин. Известна старинная песня, которую, томясь в тюрьме, напел, то есть сочинил, Каин.

Ой-да мне ни пить-да, ни есть, добру молодцу, не хочется.

Ой-да мне сахарна, сладка ества, братцы, на ум нейдет,

Ой-да мне Московское сильное царство, братцы, с ума нейдет.

[Анисимов 1991: 536]

В итоге, выйдя на свободу, Каин пошел в полицию, предложил свои услуги стукача и несколько лет грабил и разбойничал, но уже как сотрудник московской полиции. Только так и можно было не бояться государства, впрочем, какое-то время [Акельев 2018].

Важно подчеркнуть, что причиной страха, царившего в России, были не суровые законы и свирепые казни (и в других странах они были не менее суровы: если в России преступников четвертовали и сажали на кол, то в Англии их подвергали потрошению живыми, а во Франции разрывали лошадьми). Суть дела была в другом. Самодержавие, шире — верховная власть, в России развивалось фактически вне поля права и к Петровской эпохе приобрело характер и черты тиранической власти, где доминирующим фактором были не многочисленные законы, а воля, часто каприз верховного правителя, «не стесненного юридическими нормами, поставленными выше его власти» [Дитятин 1881а: 38; Анисимов 2005]. И далее вся властная вертикаль копировала это начало, создавая русский космос беззакония, прикрытого для видимости законами. Как писал правовед XIX века И.И. Дитятин, «если отрешиться от юридической сферы, перейти от памятников законодательства к памятникам самой жизни, то у вас не останется и тени сомнения в том, что в этой жизни, на протяжении… столетий, начало законности в государевом, царственном и земском деле вполне отсутствовало» [Дитятин 1881б: 6]. При этом создание корпуса разнообразных законов в системе власти самодержавного типа ничего не значит. В итоге, в отсутствие этого начала законности, жизнь страны зависела — дальше по Пушкину — от того, «куда подует самовластье». Это была общая основа страхов, которые терзали людей, попавших в политический сыск.

В январе 1724 года в Тайную канцелярию был приведен доносчик, некто Михаил Козмин, о котором в протокольном журнале Канцелярии было записано, что он на вопросы генерала А.И. Ушакова ничего не отвечал, «а дражал знатно от страху, и как вывели его в другую светлицу, и в оной Козмин упал, и лежал без памяти, и дражал же, и для того отдан по-прежнему под арест» [Анисимов 2002: 111]. Пожалуй, это один из самых выразительных документов, свидетельствовавших о первой реакции простого, обыкновенного человека с улицы, попавшего в политический сыск. Но почему же Козмин, идя с доносом, возможно достоверным, так панически боялся? А если он так уж боялся, то зачем же туда пошел?

Дело в том, что Козмин не мог поступить иначе — в Петербургскую (позже Петропавловскую) крепость, через Иоанновский мост, наш Ponte dei Sospiri, его гнал особый вид страха, больший, чем естественный страх, вызванный инстинктом самосохранения. Это был Великий Государственный Страх. Как всевидящий, неугомонный, беспощадный демон, этот Страх с сонмом мелких страхов, подозрений, сомнений не давал человеку жить спокойно, отрывал его от дел днем, окружал во тьме его постель и мучал, мучал, пока человек не срывался и не бежал в «Стукалов приказ» (так называли политический сыск в России) или не подходил к любому учреждению, где стояла охрана, и кричал: «Слово и дело!» — за что его тотчас хватали и влекли в тюрьму. Материалы политического сыска XVIII века предоставляют огромные возможности для изучения той «линейки страхов», которая царила в тогдашнем обществе. Великий Государственный Страх имел свои конкретные, бесчисленные «расширения». Для начала можно выделить две главные группы демонов страха, преследовавших людей. Это страхи на воле и страхи в застенке.

Характеризуя первую группу страхов, сразу отмечу, что люди отчаянно боялись власти вообще. Для них был страшен сам правитель, носитель верховной власти. Так было и с царем-реформатором Петром. Элита отчаянно боялась «гнева государева» — в эти слова облекались разнообразные проявления беззаконной власти. Его ближайший сподвижник и военачальник князь Василий Владимирович Долгоруков, замешанный в деле царевича Алексея, признался на допросе в Тайной канцелярии: бывало, так он боялся гнева царя, что был готов перебежать к шведам. Есть многочисленные свидетельства того, как люди стремились избежать встречи с царем. Те, кто останавливался и рассматривал оказавшегося вблизи них царя, мог получить удар палкой или оплеуху — Петр не любил, когда на него пристально смотрели.

Н.М. Карамзин писал о Павле I, что тот «ежедневно вымышлял способы устрашать людей» [Карамзин 1991] — в этом суть проявления верховной власти, правившей преимущественно страхом, да еще сопряженным с привычным для русской власти пренебрежением к людям, с откровенным «верховым хамством». Так, императрица Анна Иоанновна, передавая какой-то указ генерал-прокурору для прочтения сенаторам, напутствовала его в записке: «Ты указ им прочитай, да покричи на них». Такие указы назывались «указами с гневом» [1].

Но на воле не всем доводилось быть (как писал избитый раз царем А.П. Волынский) «наказанным, как милостивой отец, своею ручкою» [Дело Салникеева 1868] или даже видеть правителя. Демоны страха были более всего связаны с феноменом доносительства — явлением, широко распространенным в обществе. Доносительство активно, материально и морально поддерживала власть. Обязанность доносить была включена в присяги служащих, доносить были вынуждены все подданные царя при малейшем подозрении в государственном преступлении, состав которого в подавляющем числе случаев состоял из так называемых «непристойных слов» (в основном, выражений ненормативной лексики), произнесенных в адрес власти, чиновников, оскорблявших честь самодержца или содержавших критику действий власти, а также то, что в знаменитой 70-й статье Уголовного кодекса РСФСР называлось «распространением заведомо ложных слухов», порочивших власть и, как казалось власти, подрывавших ее основы (кстати, сходство явлений XVIII века и советского периода сразу же бросается в глаза).

Поэтому первый тип страха, который испытывал русский человек, общаясь с окружающими — родственниками, гостями, сослуживцами, священниками, прохожими, — был страх того, чтобы в разговоре, при обмене мнениями не сказать «чего-нибудь лишнего», то есть не произнести слов, которые могут быть истолкованы как «непристойные». Это не были ощущения психически больного человека или труса, это была нормальная реакция человека на смертельную опасность, ему угрожавшую. А она была реальна: Екатерина II считала, что русский народ «наполнен доносчиками». Да почему так? Материалы Тайной канцелярии с их огромным комплексом доносов позволяют представить другую разновидность «доносительного страха» — это страх человека, который услышал «непристойные слова» от другого и внезапно оказался перед страшным выбором: доносить или не доносить? В этом нельзя не увидеть национальную роковую проблему: продать (предать) либо бессмертную душу, либо — Отечество, Родину, Россию. В этом состоял ужас положения целых поколений русских людей. В XVIII веке закон предписывал доносить в трехдневный срок (не исключая праздничные и выходные дни). В сыскных делах пунктуально отмечалось, на сколько дней доносчик опоздал с доносом. В одном из протоколов мы читаем: «Об упомянутых непристойных словах не доносил много времени — одиннадцать месяцев и двадцать один день» [2]. Какая точность! Никакие оправдания в недонесении властью не признавались: недонесение однозначно признавалось соучастием в государственном преступлении.

Если человек был пьян в момент, когда произносили «непристойные слова», то свидетелей допрашивали и на этот предмет: был ли недоносчик пьян и в какой степени опьянения находился? Если свидетели показали, что человек был пьян, но был еще «в силе», то есть не лежал в беспамятстве и мог слышать «непристойные слова», то состояние алкогольного опьянения оправданием в недонесении не признавалось. Более того, в некоторых случаях возникал, как ни дико это звучит, элемент своеобразной «состязательности». У каждого, кто слышал «непристойные слова», возникало опасение, что кто-то другой донесет вперед него и тем самым обречет его на страшную судьбу недоносчика или — еще хуже — соучастника. В одном из дел мы читаем, что доносчик Павел Михалкин сказал, что решился донести, «отважа себя», как бы «из вышеписанных людей кто, кроме ево, о том не донес» [3], т.е. не опередил его, Михалкина. Тогда его, Михалкина, обвинят в недонесении, а то и в укрывательстве государственного преступления, состоявшего в пьяном разговоре в кабаке относительно того, Бирон императрицу Анну Иоанновну «крестил штанами или не крестил?». Но все равно Михалкин не стал образцом правильного изветчика. Как было записано в протоколе, несмотря на «правый», то есть «доведенный» (доказанный), донос, «Михалкин, не без вины, что, слыша вышеписанного Михайла Иванова показанные непристойныя слова, более двух месяцев не доносил… однако ж за показанной правой ево извет… выдать ему из Тайной канцелярии в награждение денег пять рублев, записав в расход с роспискою, дабы, на то смотря впредь, как он, Михалкин, так и другие, о таких важных делах уведав, к скорому доношению паче ревность имели, о чем тому Михалкину объявить с запискою» [4].

К этим страхам нужно присоединить еще два вида страха. Первый — это страх стать жертвой шантажиста, который, зная ситуацию по рассказам свидетелей, мог угрожать недоносчику донести на него самого. Второй страх был не менее реален. Михалкин объяснил, что пошел доносить, ибо как верующий он был обязан идти на исповедь (раз в полгода в журнале записывали явку каждого прихожанина), и тут он боялся доноса со стороны своего духовного отца—священника, который, согласно указу 1722 года, был обязан раскрыть властям тайну исповеди, если в ней содержалось признание в совершении или в подготовке государственного преступления. На допросе в Тайной канцелярии Михалкин сказал, что в Великий пост не ходил на исповедь потому, что «мыслил он, Павел, когда б он был на исповеди, то и об означенных непристойных словах утаить ему не можно, и потому в мысль ему пришло: ежели на исповеди о том сказать, [то] чтоб за то ему было [чего] не учинено и от того был он в смущении, и никому об оных словах не сказывал», пока наконец не решился идти к Зимнему дворцу и пошел кричать «Слово и дело».

Не меньшие страхи испытывали свидетели преступления. В принципе, все они считались также потенциальными недоносчиками. Неудивительно, что целые празднества (юбилеи, свадьбы) прекращались в самом начале — с первого тоста в честь правящей государыни, произнесенного кощунственно: «Да здравствует государыня, хоть она и баба, да всю землю держит!» Гости, сокрушая скамейки, разбегались, чтобы не попасть в свидетели — согласно закону, свидетель государственного преступления так же, как и сам преступник и, разумеется, доносчик, попадал в «беду» (так называлась тюрьма) на долгие месяцы, если не на годы. Число арестованных свидетелей ничем не ограничивалось. По одному делу проходило тридцать четыре свидетеля, а раз был арестован целый монастырь свидетелей [Есипов 1861: 51].

Важно отметить, возвращаясь к словам Екатерины Второй, что государство, всячески поощряя доносчиков, способствовало появлению целой категории добровольцев-доносчиков. Из дел Тайной канцелярии видно, как и где энтузиаст доносов подслушивает «непристойные слова»: он свешивался с крыльца, под которым курили люди, прислушивался к разговору в темном нужнике, к спору соседей за праздничным столом, стоял под дверью барской спальни, где его барин—будущий государственный преступник, лежа в постели с женой, порицал царя. Несмотря на предстоящие страшные испытания в сыске, доносчик бывал часто воодушевлен: в случае, если он «доводил», то есть доказывал, донос, он мог получить часть имущества, имение осужденного или (если идет речь о крепостном) свободу. Из множества дел видно, как власть поднимала из глубины человеческой природы самое гнусное и грязное. И оно, уж точно, никак не сочеталось с нормами христианской и человеческой морали. Людьми руководили зависть, жадность, стремление отомстить, разрушить успех, благополучие, семью своего недруга, спасти свою шкуру, оболгав другого, поживиться на чужом несчастье, а порой отсрочить собственную казнь.

Не буду подробно говорить о страхе и томлении человека высшего, образованного или, точнее, рефлексирующего, который оказался в опале (то есть подвергся не мотивированному порой ничем гневу государя). Он испытывал ужас перед надвигающимся неизбежным арестом и гибелью. Симптомы приближающейся беды были ему отчетливо видны: запрет ездить на службу, а главное — как писали в XVII веке — «видеть очи государя», то есть являться ко двору. Вокруг него образовывалась пустота, исчезали друзья, при встрече с ним знакомые переходили на другую сторону улицы. Человек проводил бессонные ночи в размышлении: в чем же его вина, где он сболтнул лишнего, кто его подставил? Он жег бумаги, которые могли ему повредить, вырывал страницы книг, на которых делал пометы, пугался всякого ночного шума перед домом. Недаром популярна была пословица: «Гнев государев — посланник смерти». В 1758 году был арестован канцлер Бестужев-Рюмин. Он сам как-то донес на одного придворного, что тот при поднятии тоста в честь государыни не пил до дна бокал за ее здоровье и тем самым не желал ей здравия [Бартенев 1869: 92—93]. После ареста же самого Бестужева один из следователей писал другому, что канцлер арестован и теперь ищут причину его ареста. Причину так и не нашли (канцлер предусмотрительно сжег перед арестом бумаги), поэтому в манифесте императрицы Елизаветы Петровны об опале канцлера было сказано, что он лишен чинов и сослан уже только по той причине, что императрица никому, кроме Бога, не обязана давать отчет о своих действиях и если она положила опалу на бывшего канцлера, то из этого с неопровержимостью следует, что «преступления его велики и наказания достойны» [Там же].


Библиография / References

[Акельев 2018] — Акельев Е.А. «Сыщик из Воров» Ванька Каин: анатомия «гибрида» // Ab Imperio. 2018. № 3. С. 257—304.

(Akel’ev E.A. «Syshchik iz Vorov» Van’ka Kain: anatomiya «gibrida» // Ab Imperio. 2018. № 3. P. 257—304.)

[Анисимов 1991] — Анисимов Е.В. Ванька Каин: легенды и факты // Новый журнал. 1991. № 184/185. С. 536—560.

(Anisimov E.V. Van’ka Kain: legendy i fakty // Novyj zhurnal. 1991. № 184/185. P. 536—560.)

[Анисимов 2002] — Анисимов Е.В. По ту сторону Иоанновского моста, или Страхи доносчика // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории. 2002. № 5.

(Anisimov E.V. Po tu storonu Ioannovskogo mosta, ili Strahi donoschika // Kazus. Individual’noe i unikal’noe v istorii. 2002. № 5.)

[Анисимов 2005] — Анисимов Е.В. Самодержавие XVIII века: право править без права // Нестор. 2005. № 7. С. 200—207.

(Anisimov E.V. Samoderzhavie XVIII veka: pravo pravit’ bez prava // Nestor. 2005. № 7. P. 200—207.)

[Бартенев 1869] — Из подлинных бумаг елизаветинского царствования // Осмнадцатый век: исторический сборник, издаваемый Петром Бартеневым. М.: Типография Грачева и комп., 1869. Т. 1.

(Iz podlinnyh bumag elizavetinskogo carstvovaniya // Osmnadcatyj vek: istoricheskij sbornik, izdavaemyj Petrom Bartenevym. Moscow, 1869. Vol. 1.)

[Голикова 1957] — Голикова Н.Б. Политические процессы при Петре I. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1957.

(Golikova N.B. Politicheskie processy pri Petre I. Moscow, 1957.)

[Дело Салникеева 1868] — Дело Салникеева // Чтения Общества истории и древностей российских при Московском университета. 1868. Кн. 3. С. 114—115.

(Delo Salnikeeva // Chteniya Obshchestva istorii i drevnostej rossijskih pri Moskovskom universiteta. 1868. Vol. 3. P. 114—115.)

[Дитятин 1881а] — Дитятин И.И. Верховная власть в России XVIII столетия // Русская мысль. 1881. Кн. 3.

(Dityatin I.I. Verhovnaya vlast’ v Rossii XVIII stoletiya // Russkaya mysl’. 1881. Vol. 3.)

[Дитятин 1881б] — Дитятин И.И. Верховная власть в России XVIII столетия // Русская мысль. 1881. Кн. 4.

(Dityatin I.I. Verhovnaya vlast’ v Rossii XVIII stoletiya // Russkaya mysl’. 1881. Vol. 4.)

[Есипов 1861] — Есипов Г.В. Раскольничьи дела XVIII столетия, извлеченные из дел Преображенского приказа и тайной розыскных дел канцелярии. СПб., 1861. Т. 1.

(Esipov G.V. Raskol’nich’i dela XVIII stoletiya, izvlechennye iz del Preobrazhenskogo prikaza i tajnoj rozysknyh del kancelyarii. Saint Petersburg, 1861. Vol. 1.)

[Карамзин 1991] — Карамзин Н.М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях / Примеч. Ю.С. Пивоварова. М.: Наука, 1991.

(Karamzin N.M. Zapiska o drevnej i novoj Rossii v ee politicheskom i grazhdanskom otnosheniyah. Moscow, 1991.)

[Максимов 1994] — Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб.: Полисет, 1994.

(Maksimov S.V. Nechistaya, nevedomaya i krestnaya sila. Saint Petersburg, 1994.)

[Павленко 1987] — «Россию поднял на дыбы…» / Сост. Н.И. Павленко. М.: Молодая гвардия, 1987. Т. 1. («Rossiyu podnyal na dyby…» / Ed. by N.I. Pavlenko. Moscow, 1987. Vol. 1.)


[1] РИО. Т. 104 С. 484; Т. 124. С. 477.

[2] Российский государственный архив древних актов (далее — РГАДА). Ф. 6. Оп. 1. Д. 3. Л. 49 об.; Д. 272. Л. 360; Д. 266. Л. 44, 155; Д. 5. Л. 133.

[3] РГАДА. Д. 421. Л. 4.

[4] РГАДА. Ф. 6. Оп. 1. Д. 421. Л. 24 об. — 25.


Журнал "Новое литературное обозрение" 2020 г. № 2

завтрак аристократа

Александр Куланов Неизвестный Зорге 05.10.2020.

Искусство на разведслужбе



Рихард Зорге в Токио. Когда и при каких обстоятельствах был сделан этот снимок, неизвестно


4 октября 1895 года родился один из самых известных разведчиков всех времен и народов — Рихард Зорге. О прошедшем юбилее мало кто вспомнил. Почему?


С тех пор как в 1964 году Зорге официально признали на родине (после того как о нем как о супершпионе рассказали на Западе), фантастических придумок об этом человеке по-прежнему больше, чем реальных фактов. А самое печальное, что факты широкой публикой сегодня мало востребованы. Уже почти никто не вспоминает о преданности Рамзая идеалам коммунизма, зато имидж алкоголика на мотоцикле, «которого погубила страсть к женщинам», становится все более расхожим. Серьезное изучение его биографии остается уделом пары-тройки узких специалистов, ряды которых с годами редеют. В прошлом году, например, прекратило свое существование «Общество исследования дела Зорге» в Японии — его последним активистам уже под 90, а «новобранцев», готовых поддерживать традицию, нет. В России и вовсе ничего подобного японскому обществу никогда не было, как не было и нет настоящего музея Зорге, о необходимости которого на дежурных мероприятиях по случаю памятных дат героя (день рождения, день казни) говорили еще при СССР. Фильмы, которые о нем снимают… лучше бы не снимали. Отдельные крупицы достоверных знаний о нем, которые периодически все же появляются, тонут в потоке новостей. Что очень жаль — ведь без крупиц цельную картину не сложить…

Ненаписанный роман

В августе этого года в Доме-музее Юлиана Семенова в Ялте обнаружили фрагмент письма к писателю от бывшего чекиста Льва Петровича Василевского. Отправитель вошел в историю как один из авторов и участников убийства Льва Троцкого и как переводчик на русский язык романа Рафаэля Сабатини «Одиссея капитана Блада». Но в письме речь шла о другом:

«[С] наслаждением и радостью я читаю опубликованные тобой вещи и буду рад, если собранные мною материалы не пропадут зря, попадут в умелые руки умного, талантливого писателя. Надо же, наконец, написать о Рихарде Зорге настоящую книгу и поставить настоящий фильм, так нужный нашей молодежи. Ведь дешевая писанина Ю. Королькова, безграмотных невежд Голякова и Понизовского — все, что эти писаки написали и издали о Зорге,— жалкое подобие того, что он заслуживает».

Стоит пояснить. Первая книга журналиста Ю.М. Королькова о Рихарде Зорге «Человек, для которого не было тайн» вышла в 1965 году. Писалась она быстро и при мощной поддержке сверху — звание Героя Советского Союза Зорге присвоили в ноябре 1964-го, а в январе 1965-го Корольков уже побывал в Токио, где встречался с японской подругой Зорге Ханако Исии и другими свидетелями известных событий. Еще один журналист, Владимир Понизовский, в Японию не ездил, лишь накоротке пересекся с Ханако Исии в мае 1965 года, когда та приезжала в Москву. Отсутствие информации из первых рук ему, очевидно, восполнил соавтор: Сергей Голяков — человек, о котором не известно вообще ничего (возможно, это псевдоним представителя соответствующей «инстанции»). Их совместный труд под названием «Рихард Зорге» увидел свет в том же 1965 году, и мнение об этих авторах и их произведении ветерана разведки и диверсий нам теперь, после найденного в Ялте письма, тоже известно. Но что мог предложить Семенову сам Василевский, когда писал о «собранных материалах»?

Скорее всего, речь шла о неких сведениях, которые Лев Петрович получил во время службы в годы войны в Турции и Мексике. Очевидно, впрочем, что эксклюзивной информацией по делу Зорге Василевский располагать не мог. Рамзай числился по другому ведомству — военной разведки, и даже высокопоставленные чекисты толком о нем ничего не ведали. Но известно и другое: когда в Токио случился провал и никто не мог сообщить ничего внятного, в сборе информации по инциденту были задействованы представители всех спецслужб. Что-то мог узнать об этом и замрезидента НКВД в Анкаре Василевский.

Об этом, правда, остается только гадать — детали остаются загадкой. Хотя в 1970 году в журнале «Техника — молодежи» была опубликована повесть Льва Василевского «После Зорге», действие которой происходит зимой 1942 года. Произведение предваряет ремарка: «Повесть написана на основе действительных событий и фактов. Изменены лишь подлинные имена нескольких действующих лиц и некоторые сопутствующие обстоятельства». Так вот, основные события повести разворачиваются вокруг сверхсекретной миссии сотрудников гестапо, направленных из Берлина в Токио с целью «покарать» германского посла Отта и полицай-атташе посольства Майзингера за преступную халатность, допущенную ими в отношении Зорге. Сюжет завораживает: на двух специальных самолетах «Кондор» гестаповские «чистильщики» должны были перелететь в Японию из Германии с дозаправкой на территории Советского Союза (!), и только благодаря резидентуре НКВД в Европе об акции стало известно заранее, так что конечной цели гестаповцы не достигли…

За исключением самого предлога перелета, никакого отношения к Рамзаю сюжет повести не имеет. Ее название «После Зорге» лишь фиксирует время происходящих событий. Быть может, поэтому Юлиан Семенов не написал роман на основе материалов Василевского? Или просто не поверил чекисту-ветерану? Или проверил и пришел к выводу, что заниматься этим не стоит?

Косвенно в пользу последней версии свидетельствует дочь писателя Ольга Юлиановна, которая вспоминала: «Личность Зорге папу очень интересовала, и после концерта он подошел к маршалу Жукову с вопросом, знакомо ли ему имя разведчика.

Жуков ответил, что ни одно из его донесений ему не докладывали. Позднее папа выяснил у Чуйкова, что Филипп Голиков, ставший начальником разведки после расстрела Яна Берзина, на всех донесениях Зорге писал: "Информация не заслуживает доверия"...»

В 1969 году Семенов сам добрался до Токио и написал о деле Зорге репортаж в «Правду». Но не более того. Выходит, материалы, которые предлагал ему Василевский, для писателя «не сыграли».

Вот и гадай: то ли у чекиста версия «хромала», то ли Семенова «альтернативные источники» подвели.


Искусство в арсенале разведчика


Этому фото 60 лет: могила Рихарда Зорге на кладбище Тама в Токио. У надгробного камня — Ханако Исии

Этому фото 60 лет: могила Рихарда Зорге на кладбище Тама в Токио. У надгробного камня — Ханако Исии

Фото: Фотоархив журнала «Огонёк»

По воспоминаниям Ханако Исии, Рамзай являлся большим поклонником японского искусства: «Когда у Зорге находилось свободное время и он был дома, он читал, рассматривал коллекции укиё-э, открывал энциклопедию по истории японской культуры, занимался даже изучением музыки гагаку». Вкусы Зорге в области изобразительного искусства были несколько необычны. «Укиё-э в жанре бидзинга у него было мало, и по большей части — гравюры Хиросигэ, однако он являлся обладателем многочисленных старинных японских жанровых гравюр с изображением сцен уличной торговли и альбомов с историческими иллюстрациями,— свидетельствовала Ханако.— Он подарил мне две-три гравюры в жанре бидзинга работы Утамаро из своей коллекции».

Поясним. Бидзинга — гравюры с портретами японских красавиц, а Китагава Утамаро — признанный мастер, работавший в этом жанре в XVIII веке. Другой знаменитый художник, Утагава (Андо) Хиросигэ, прославился прежде всего своими пейзажами, в том числе широко известным циклом «36 видов горы Фудзи», но портреты его работы любителям укиё-э знакомы меньше. Что же касается сцен уличной торговли, то этот жанр фудзоку-га не может соперничать в популярности с изображениями красавиц, пейзажей и самурайских баталий. То, что Зорге собирал гравюры, руководствуясь не именем художника, а темой, да еще выбрав столь необычную — еще один штрих, подчеркивающий независимый характер коллекционера и глубокое понимание им предмета.

Сам Зорге позже признавался: «Меня интересовало... развитие японской культуры и искусства, я изучал эры Нара, Киото, Токугава, влияние различных китайских школ, а также современный период с эры Мэйдзи. Кроме моей домашней библиотеки я пользовался библиотекой германского посольства в Токио, личной библиотекой посла и библиотекой Восточно-Азиатского общества в Токио, располагающего обширной научной литературой. Общество часто проводило научные собрания и лекции, где большей частью темой обсуждения была японская история. И я в той или иной степени поддерживал контакты и обменивался мнениями с немцами, проявлявшими интерес к этим проблемам».

Большую часть периода работы Рамзая в Токио (с 1933 по 1938 год) немецкую дипломатическую миссию в Японии возглавлял Герберт фон Дирксен — искренний и преданный поклонник и блестящий знаток японского традиционного искусства, говоривший, что «по-настоящему утонченное, или, иначе говоря, "сдержанное", классическое искусство Японии приходилось усиленно изучать, совмещая эту страсть с привязанностью к самой стране». Фон Дирксен завоевал признание и был избран президентом германского Общества восточно-азиатского искусства, того самого, библиотеку которого, наравне с библиотекой самого фон Дирксена, активно использовал Зорге. Имея столь выгодное хобби, разведчик получал хорошие шансы оказаться не только полезным послу Германии специалистом в области политики, но и приятным собеседником в искусствоведческих размышлениях — от обсуждения нюансов буддийской живописи тысячелетней давности до особенностей средневековой японской музыки. Это сближает людей куда больше, чем скучные разговоры о политике, искусство делает общение почти интимным.

По понятным причинам Дирксен постарался избежать упоминания Зорге в своих воспоминаниях, но, зная общность их интересов, можно не сомневаться, что тот имел отношение и к грандиозной идее немецкого посла. «Я смог добиться успеха в области культуры в качестве президента германского Общества восточно-азиатского искусства,— свидетельствовал последний,— Мои беседы с профессором Кюммелем, генеральным директором Берлинского музея, всемирно известным специалистом по японскому искусству, так же как и с профессором Рейдемейстером, подвигли меня на реализацию давно лелеемого плана организовать выставку действительно первоклассного японского искусства в Берлине».

У Дирксена все получилось: выставка в Пергамском музее в Берлине была открыта 28 февраля 1939 года под патронатом генерал-фельдмаршала Геринга и в присутствии Гитлера. Японцы отправили в Германию 126 экспонатов, в том числе: 28 в статусе национального сокровища и 57 — культурного достояния. Невероятная щедрость и грандиозный масштаб: сегодня подобную выставку за пределами Японии просто невозможно представить, но тогда только так и можно было гарантировать внимание к проекту высокопоставленных лиц, которых сегодня принято называть «нацистскими бонзами», и сам фон Дирксен написал прочувствованное вступление к каталогу выставки, представляющей в том числе искусство бонз буддийских.

Видимо, к периоду подготовки выставки относятся упоминания Ханако Исии о том, что Зорге собирал изображения Будды и бодхисаттв японской работы — сразу несколько штук висели у него в домашнем кабинете. Пользуясь статусом иностранного журналиста, он побывал в древних столицах Японии — Киото и Наре — и подолгу и с удовольствием рассказывал об их буддийских достопримечательностях. Висело в кабинете Зорге и мало кому из неспециалистов известное изображение бодхисаттвы Ниёрин Каннон из храма Кансин-дзи в Осаке — и эта статуя тоже совершила путешествие в германскую столицу.

О том, какой объем бесценной информации за время подготовки этой выставки ушел от Рамзая в советскую столицу, никакие воспоминания, понятное дело, не говорят. Но в этом и нет особой нужды: достаточно учесть степень доверительных отношений самого высокого уровня, «наработанных» Зорге на искусствоведческой ниве, чтобы оценить «потенциал отдачи».

«Я не стремлюсь хвалить самого себя,— писал Зорге, находясь под следствием.— Я просто стараюсь показать, что моя исследовательская работа в Японии была абсолютно необходима для разведывательной деятельности в интересах Москвы. Думаю, что, если бы я не занимался этими исследованиями и не имел такого образовательного потенциала, мне не удалось бы выполнить свою секретную миссию, и я не смог бы так глубоко укорениться в германском посольстве и в журналистских кругах. Более того, я наверняка не смог бы в течение семи лет успешно выполнять свою работу в Японии. Наиболее важную роль в этом сыграли даже не способности и не то, что я успешно выдержал экзамены в московской разведшколе, а мои основательные исследования и полученные знания о Японии».

Дошло до наших дней


Карта, принадлежавшая Зорге, уцелела чудом. Теперь этот артефакт передан музею Главного управления Генштаба Вооруженных сил РФ в Национальном центре управления обороной

Карта, принадлежавшая Зорге, уцелела чудом. Теперь этот артефакт передан музею Главного управления Генштаба Вооруженных сил РФ в Национальном центре управления обороной

Фото: Вадим Савицкий / пресс-служба Минобороны РФ / ТАСС

В ноябре прошлого года ТАСС передал сообщение: «Министр обороны Сергей Шойгу принял от директора Службы внешней разведки Сергея Нарышкина настенную карту Юго-Восточной Азии, которая была привезена разведчиком Рихардом Зорге в Японию в сентябре 1933 года и размещалась в его рабочем кабинете. Торжественная церемония передачи исторической реликвии прошла в Национальном центре управления обороной РФ…»

Агентство извещало о деталях: «В ходе обыска, проводившегося подразделением японской полиции, из квартиры разведчика были изъяты все его личные вещи. Вместе с тем возглавлявший расследование сотрудник токийской прокуратуры Мицусада Ёсикава эту карту к материалам дела не приобщил. Многие годы карта хранилась в доме Ёсикавы в качестве семейной реликвии, а после его смерти была подарена семье его друга — Ёсио Сига, известного коммунистического деятеля послевоенной Японии…»

Что к этому можно добавить? Сам дом во время одной из американских бомбардировок Токио сгорел, как сгорела, по уверениям официальных властей, и уникальная библиотека Зорге, и рукопись неоконченной книги, и оригиналы его показаний, данных на следствии.

А то, что уцелело,— уцелело случайно. Или мистически даже, как вот эта карта.

Совсем не секретная, но по факту засекреченная почти на 80 лет странным стечением обстоятельств. Сначала на нее смотрел Зорге и те, кто бывал у него дома. Потом — японский прокурор и полицейские, что пришли хозяина дома арестовывать, дальше — люди, к которым свернутая по сгибам бумага не ясно как попала. Теперь «карта Зорге» входит во временную экспозицию, посвященную 75-летию Великой Победы, развернутую в Музее современной истории России в Москве. Хочется надеяться, что выставка окажется долговременной и вышедший из небытия артефакт не сгинет потом в запасниках, а останется навечно в Зале боевой славы военной разведки.

Ведь от настоящего Зорге так мало настоящего осталось…



https://www.kommersant.ru/doc/4510202#id1086962

завтрак аристократа

Александра Жирнова Занимательное самодержавие - 14

Александр III (1845–1894)




В 1881 году на российский престол взошел Александр III. Императора, которого в семье с детства называли Бульдожкой, официально именовали Миротворцем. Он прославился огромной физической силой, а также необычной для монарха простотой.


1.О генерале Чингисхане

Цесаревич Александр стал наследником престола после кончины старшего брата Николая. До этого момента отец не обращал особого внимания на отвращение младшего отпрыска к учебе. Привить страсть к знаниям ему так и не удалось. За упрямство, лень и огромную физическую силу будущего императора в семье называли Бульдожкой.

Жил он по царским меркам скромно: предпочитал балам рубку дров, рыбную ловлю и сельские радости в Гатчине, где на озере охотился на щук с острогой. Однако Александр был не чужд искусств: он играл на большой басовой трубе. В его любительском оркестре на барабане играл генерал Чингисхан — потомок знаменитого монгола. Однако послушать его удавалось немногим: на публике этот оркестр почти не выступал.


2.О берданках

Командированные в Америку за новым оружием лейтенант Гуниус и подполковник Горлов привезли в Петербург улучшенные образцы ружей, сконструированных Хайремом Берданом,— знаменитые впоследствии берданки. Александру III, тогда наследнику престола, мнившему себя военным экспертом, ружья не понравились, о чем он не замедлил сообщить. Гуниус, знавший вопрос досконально, обоснованно ему возразил. На это цесаревич ответил площадной бранью. Гуниус молча вышел, а позже прислал Александру Александровичу письмо с требованием извинений. Вызвать его на дуэль офицер не мог, и в письме поставил такое условие: если в течение суток он не получит извинений, то застрелится.

Извинений лейтенант так и не дождался и исполнил обещание. Разъяренный Александр II заставил сына идти за гробом Гуниуса до самой могилы. Александр Александрович не посмел ослушаться отца, но, как говорили, во время похорон страдал только от дождя и сильного ветра. А берданки вскоре были приняты на вооружение русской армии.


3.О минах и козырьках

Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов цесаревич Александр Александрович выдвинул идею, которая по его настоянию регулярно обсуждалась в Военном совете. Император предложил использовать коммерческие суда для разбрасывания мин во всех портах Англии, которая воевала против России, чтобы осложнить таким образом британскую торговлю. Эти планы наследника стали называть «порывами динамитчика».

Другой его навязчивой идеей были головные уборы без козырька, введения которых в армии он добился в период царствования. Необходимость защиты глаз козырьком и затруднение стрелять в таком головном уборе, особенно против солнца, он упорно отрицал. Он вообще не считал, что яркий свет вреден для глаз. «Орел всегда смотрит прямо на солнце,— говорил он врачам,— не боится света, не портит себе глаз и обладает особенно острым зрением; вот почему я не согласен, что бескозырки и шапки вредны солдатам, о чем мне постоянно твердят».


4.О купчихе

Кузен Александра III великий князь Николай Николаевич задумал жениться на владелице лавки в Гостином дворе купчихе Бурениной, да к тому же разведенной, что по тому времени было чрезвычайно скандальным поступком. Матушка Николая Николаевича великая княгиня Александра Петровна написала императору письмо, в котором просила разрешения на этот брак. Монарх из уважения согласился, но сказал, что этот союз он будет игнорировать и что у жены кузена не будет никакого официального положения при дворе.

Свадьбу решили играть в тамбовской деревне, но перед отъездом туда невеста потребовала, чтобы великий князь добился для нее должности. Тот поехал с просьбой к министру двора Воронцову-Дашкову. Министр доложил о просьбе Николая Николаевича царю, и тогда тот в гневе вообще запретил великому князю жениться. При этом император воскликнул, что он в родстве со всеми европейскими дворами, а с петербургским Гостиным двором не был и быть не хочет.


5.О дурном урожае

Управление империей оказалось для Александра III непростой задачей. О докладах чиновников — директора Департамента полиции Дурново, министра финансов Витте и управляющего Министерством путей сообщения Кривошеина, он говорил так: «Когда Дурново мне докладывает, я все понимаю, а он ничего не понимает; когда Витте — я не понимаю, но зато он все понимает, а когда Кривошеин — ни он, ни я, мы ничего не понимаем».

Но император не терпел никакой критики. В особенности от иностранных газет, которые во время голода 1891–1892 годов писали, что причина проблем — плохое управление Россией. Один из полковых командиров по окончании праздника этого полка, на котором присутствовала императорская семья, сказал монарху, что офицеры решили израсходовать деньги, собранные для товарищеского обеда, на помощь голодающим крестьянам.

— Голодающих в России нет! — с раздражением ответил Александр III.— Есть местности, пострадавшие от дурного урожая.


6.О дипломатическом протоколе

В 1891 году во время согласования деталей визита французской эскадры в Кронштадт возникло серьезное препятствие. Во время торжественной встречи должны были прозвучать гимны обеих держав. Но французский гимн революционная «Марсельеза» была запрещена в Российской империи. Мало того, во время ее исполнения Александр III, как и полагалось военному по дипломатическому протоколу, должен был взять под козырек. Отказ императора мог сорвать наметившееся русско-французское сближение. А потому, выслушав все за и против, самодержец сказал:

— Мы же не можем дать французам другой гимн? Ничего, после «Марсельезы» они шапки снимут и «Боже, царя храни!» выслушают!

Эскадра под командованием адмирала Альфреда Жерве прибыла в Кронштадт в июле 1891 года. Стояла прекрасная теплая погода, и когда заиграли «Марсельезу», Александр III поднял руку к козырьку, снял фуражку и начал утирать платком якобы вспотевшее лицо.


7.О приличиях

Александр III имел весьма своеобразное представление о приличиях. На балах, глядя на танцы, император, желая вспомнить имена некоторых танцоров, которых не узнавал, спрашивал: «Кто этот скачущий в пенсне?» или «Кто этот хлыщеватый юноша?» Такая манера относиться к гостям всех очень коробила.

Как-то младший брат императора великий князь Владимир Александрович как президент Императорской академии художеств уговорил монарха посетить академическую выставку. Александр III останавливался перед некоторыми картинами и, разглядывая их, хохотал. Владимир Александрович предупредил его, что авторы двух картин стоят рядом. Решив как-то загладить неловкость, император приказал купить эти картины, но тут же запретил где-либо упоминать, что он купил эти полотна.


8.О резолюциях

Как-то, когда Александр III сидел с удочкой у пруда, министр иностранных дел попросил срочной аудиенции ввиду неожиданных событий в Европе. Но самодержец отказал, заметив:

— Когда русский царь удит рыбу, Европа может подождать!

Резолюции на докладах, которые накладывал император, были в том же стиле. На телеграмме российского представителя в Бухаре, сообщавшей, что эмир в знак своих чувств к государю и к России прислал 100 тыс. руб. для благотворительного комитета, находящегося под председательством цесаревича, Александр III написал: «Это любезно, но деньги награбленные».



https://www.kommersant.ru/doc/3024176?from=doc_vrez#9-8

завтрак аристократа

А.П.Краснящих Чемпионы противоречий 07.10.2020

Пастернак, Сартр, Сеферис, Астуриас и их неосуществленная проза


Продолжаем нобелевско-писательскую тему, начатую в прошлом номере (см. «НГ-EL» от 01.10.20  https://zotych7.livejournal.com/2149433.html ). Уже седьмой год подряд в день, когда называют имя нового нобелевского лауреата по литературе, мы вспоминаем о прошлых и пытаемся разобраться, за что им дали премию. В этот раз – четверка из самого черного десятилетия для литературной Нобелевки, когда двое от нее отказались.



38-12-1350.jpg
Жан-Поль Сартр отказался и от Нобелевки,
и от экзистенциализма.
Фото из Национального архива Нидерландов

1958. Борис Пастернак

Давайте уже, положа руку на сердце или скрепя его, признаем: нобелевский роман Пастернака не самая лучшая проза, и прав Набоков, сказавший: «Доктор Живаго» – жалкая вещь, неуклюжая, банальная и мелодраматическая, с избитыми положениями, сладострастными адвокатами, неправдоподобными девушками, романтическими разбойниками и банальными совпадениями». И с такими любовными диалогами, добавим, что, кажется, Пастернак издевается: «– Ларуша, ангел мой… Ты лучше всех людей на свете.… Я ревную тебя к предметам твоего туалета, к каплям пота на твоей коже, к носящим в воздухе заразным болезням, которые могут пристать к тебе и отравить твою кровь… Я без ума, без памяти, без конца люблю тебя… – Держи меня все время в подчинении. Беспрестанно напоминай мне, что я твоя слепо тебя любящая раба… Окрыленность дана тебе, чтобы на крыльях улетать за облака, а мне, женщине, чтобы прижиматься к земле и крыльями прикрывать птенца от опасности». Невыносимо, да? Нельзя писать всерьез и читать такое, треш (и во многом другом, например, вездесущий, везде сующийся пейзаж).

Почему сам не увидел, в чем загвоздка? Думаю, в том, что (из письма 1959 года) «всегда стремился от поэзии к прозе, к повествованию и описанию взаимоотношений с окружающей действительностью, потому что такая проза мне представляется следствием и осуществлением того, что значит для меня поэзия. В соответствии с этим я могу сказать: стихи – это необработанная, неосуществленная проза…» И еще в том, что его каждый год, с 1946-го по 1950-й, выдвигали на Нобелевскую премию за поэзию, роман он только начал. Знал ли тогда об этом? Может, и нет, неважно.

«Стихи – необработанная, неосуществленная проза» – довольно же жестко, да? Не первый этап, а так, вроде неотесанного чурбана. Была бы она мечтой (неосуществленной), как же все стало бы на свои места: неудачный эксперимент по смене кожи – но ведь был удачный эксперимент, не романный, с рассказами и повестями, но без разницы, были действительно «живаги» – «Детство Люверс», «Охранная грамота» и т.д.

Стилистически «Люверс», «Грамота» и, с другой стороны, «Живаго» – разные, там – модернистский эксперимент и свежо, здесь – как написано в нобелевской формулировке, «…а также за продолжение традиций великого русского эпического романа» и затхло. Понятно, что раз «русский эпический роман», имеется в виду прежде всего Толстой (если бы все из XIX, было бы более обтекаемо, как в формулировке Бунина: «За строгое мастерство, с которым он развивает традиции русской классической прозы»). И можно сказать, что Пастернаку дали за Толстого, извиняясь (а Слуцкий на том разгромном собрании московской организации писателей так и говорит: «Что им наша литература? В год смерти Льва Николаевича Толстого Нобелевская премия присуждалась десятый раз. Десять раз подряд шведские академики не заметили гения автора «Анны Карениной»).

Оставим политику и гадость, она была двусторонней, ЦРУ напечатало массовым тиражом и раздавало бесплатно: «Эта книга имеет огромную пропагандистскую ценность. …У нас есть шанс заставить советских граждан призадуматься, что не в порядке с их правительством…» Пастернак к этому ни при чем. (Да и не такой на поверку «Доктор Живаго» антисоветский, во всяком случае не более чем «Хождение по мукам», «Белая гвардия», «Волны Черного моря» – или «Тихий Дон», с которым он конкурировал за Нобеля: не только ЦРУ давило на Нобелевский комитет, СССР со своей стороны тоже – за Шолохова – и додавил в 1965-м.)

А к Толстому при чем. Но сам Толстой уже ни при чем к новой эпохе, ее языку, способу мышления. Иначе говоря, живи Толстой в 1940–1950-е, он не стал бы писать, как Толстой и Пастернак.

У Пастернака не было времени дать отлежаться роману и лет через сколько-то посмотреть на него другими глазами, выбросить треш и переписать, все завертелось очень быстро. А после Нобелевской премии и всего того вокруг нее роман и вовсе стабилизировался в первичном, не переписываемом состоянии, и Пастернак уговорил себя (может, и нет, может, только других): «…Вовсе не шумиха, не присуждение премии, не актуальность или черты религиозности создали судьбу книги и привлекают к ней души… Дело в ее новизне, не той, которую намеренно завоевывают и прокламируют в своих заявлениях литературные течения и установки, а в непроизвольной новизне духа и стиля, которая действует на простые сердца немудреных читателей как их собственное сегодняшнее восприятие» (письмо сестре в 1959-м).

Но как бы ни хотелось ему свести счеты с поэзией прозой, последняя, 17-я глава романа – «Стихотворения Юрия Живаго», и если в нобелевской формулировке отбросить вторую, приведенную, часть, останется «За значительные достижения в современной лирической поэзии». И вообще, кто нам запрещает считать первые 16 глав одним большим затянутым неудавшимся предисловием к самому-самому, удавшемуся.

1963. Георгос Сеферис

В принципе толковать свои тексты западло, есть даже что-то вроде императива: «Если надо объяснять, то не надо объяснять». Все равно, мол, не объяснишь, а сюрприз испортишь. И этого императива придерживаются, представьте Джойса, написавшего еще один талмуд с разжевыванием первого, или Элиота: «Вот здесь я имел в виду…» Читатель кивает, но тоже имея в виду его, собаку, кусающую себя за хвост.

Раз уж упомянули Джойса, талмуд, плясать будем от него: вы никогда не задумывались, почему Джойс назвал его «Улисс» – не «Одиссей»? Да, то же самое, но не одно и то же, как не одно и то же римляне и греки, римляне из рода Энея, троянца, с которыми Одиссей воевал, британцы в своем фольклоре и самосознании – от Энея, вслед за римлянами, их завоевавшими и обогатившими. Я к тому, что Сеферис, которого и называют новым греческим Одиссеем (по судьбе изгнанника [Джойс – беженец, эмигрант], но не только), анти-Джойс, забирающий у Джойса греческое свое, и к формулировке Нобелевского комитета в данном случае никаких претензий: «За выдающиеся лирические произведения, исполненные преклонения перед миром древних эллинов».

Анти-«улиссовость» у Сефериса во всем: в ультракоротких поэмах об Одиссее, которого ни в названиях их («Поворот» [1931], «Водоем» [1932], «Роман-миф» [1935] – особенно мне нравится это, звучащее откровенно вызовом или насмешкой, «Кихли» [1947] и др.), ни во внешнем сюжете нет, в одностилистичности в противовес «улиссовской» тысяче стилей и техник, да много в чем, включая то, что Сефериса «греческим Джойсом» и не называют, как правило, «греческий Элиот» или «греческий Валери». И – представляемая по-разному герметичность. «Для меня лучшее тому свидетельство – его голос, когда он сам, и замечательно, читает свои стихи вслух: глухой, уходящий в глубину, ровный голос; голос, стирающий предмет, чтобы высвободить явь; голос без единой собственнической нотки, как странствие от острова к острову…» (Ив Бонфуа, «Под октябрьским солнцем», перевод Бориса Дубина)

Они оба темные, непонятные – но Джойс игривый, на него не давит груда веков, он не несет ответственности за историческое прошлое и резвится как мальчишка (он же издевается над мифом, да? Что такое «Улисс», как не одуряющая пародия на «Одиссею»). Тут вообще б остановиться, подумать: каково это греку, поэту, когда вся мировая литература стоит на твоих мифах, Гомере, трагедии, лирике, когда все, что ты считаешь своим, – я выражусь грубо – растаскивается, утрируется, иначе: бесчувственно (камни ж греку говорят напрямую, а не так, как нам, сквозь культурный слой).

38-12-2350.jpg
Романы Мигеля Анхеля Астуриаса – крутой
замес политики и «магичности».
Фото © UNESCO
В трех томах эссеистики, написанной Сеферисом, и когда он говорит о других поэтах, очевидно, что о себе, но есть, как «Сценарий для «Кихли» (1949), где себя даже не комментирует, а разъясняет, почти построчно, – и делает это так ровно и отстраненно, как будто его трактует кто-то другой, британец, ирландец: «...Поскольку Андреас (один из литературных критиков. – А. К. ) затруднился обнаружить «кормчую нить второй части» «Кихли» – а возможно, и иных частей поэмы, я решил теперь внимательно присмотреться к X и XI песням «Одиссеи», «Мой замысел был бы, полагаю, более ясен, если бы читатель держал в памяти те случаи, где в моих более ранних вещах Эльпенор появляется либо как индивидуальный, либо как групповой персонаж», «Кроме того, у меня сложилось впечатление, что кое-кто думает, будто Эльпенор – это я. …Раз уж мы сегодня взялись разбирать все по косточкам, скажу: Эльпенор – это я в такой же мере, в какой Бувар и Пекюше – Флобер», «Последнее слово, внезапно обрывающее вторую часть – точно кто-то выключает радио, – ДУШЕМЕНЯЛА. …Его мог бы произносить поэт или хор. Это слово, разумеется, отсылает к потрясающему образу Эсхила: война, забирающая юношей, чтобы вернуть прах, – «Арес-меняла», «Боюсь, что мое короткое письмо Левеску (переводчик Сефериса на французский. – А. К.) ввело в заблуждение Андреаса: в двух первых частях «Кихли» нет никакого «противостояния света и мрачной реальности жизни». Там есть разные стороны реальной жизни, может быть, самые важные для сочинителя; там есть молчаливое движение к царству мертвых: память, тоска по дому, эротизм, гибель, катастрофа; вещество жизни» (перевод Ирины Ковалевой).

И в этом не наглость (хотя, может, и здоровая наглость), и не крайняя необходимость (ну не поняли, кто им доктор), и не эксперимент (хотя – кто знает) похлеще Джойса, не объяснявшего себя в статьях или комментариях, и не ответка британцам-ирландцам за их отношение к древнегреческой (и с другой стороны, новогреческой как молодой и неопытной) культуре. Чтó все это, включая Джойса, мифу и Гомеру.

Сеферис, мне кажется, комментирует, растолковывает себя, как миф и Гомера.

1964. Жан-Поль Сартр

Изучивший Сартра еще в 1970-е в оригинале, Виктор Ерофеев называет его «...чемпионом всяческих противоречий – философских, политических, эстетических, каких угодно».

Важнейшие из «каких угодно» – литературные. Но в литературе противоречий не бывает, все во все встраивается, как в пазлах, и ничему не мешает.

Классический Сартр – «Тошнота» (1938), сборник «Стена» (1939, четыре рассказа и повесть), пьеса «За закрытыми дверями» (1943), философские «Бытие и ничто» (1943), «Экзистенциализм – это гуманизм» (1946) и другое в эти пусть 10 лет, – на котором строятся представления о нем как родоначальнике литературного экзистенциализма (второй родоначальник, Камю, экзистенциалистом себя так и не признал, и привычное уху «Сартр и Камю» – это далеко не «Лелек и Болек»), говорит и показывает, что сформировавшее человека: происхождение, воспитание, образование, привычка подергивать шеей или ногой – сформировало его как вещь, и теперь его задача – преодолеть, вырвавшись на свободу, туда, где он «сущность», а не существо, и сам по себе.

Но даже в рамках этого условного десятилетия Сартр перепрыгивает через себя, не успевая толком зафиксироваться, и «само по себе», так неплохо смотревшееся в «Тошноте» и всей литературной эпохе 30-х (от «Человека без свойств» и «Путешествия на край ночи», недаром же в «Тошноте» из Селина, из его пьесы «Церковь», эпиграф, – и до Гомбровича, Беккета и О’Брайена), во время войны становится сильно коллективистским, включая даже личностную ответственность за судьбы мира (и: «Экзистенциализм – это гуманизм», а в «Тошноте» главный герой Рокантен долго рассказывает, почему он не гуманист; гуманизм защищает в романе Самоучка, смешной мещанчик, читающий книги в библиотеке по алфавиту, почти что Бувар и Пекюше, в финале к тому же изгоняемый из библиотеки мещанским обществом за то, что приставал к мальчикам), а эпиграф «Это человек, не имеющий никакой значимости в коллективе, это всего-навсего индивид», как и весь роман и весь довоенный Сартр быстро устаревает в Сартре новом. (На большой вопрос, можно ли оставаться во время войны не коллективистом, отвечает романом «Капут» (1944) Курцио Малапарте, прошедший ее военным корреспондентом – Сартр во время войны преподавал в лицеях.)

В послевоенное время коллективизм практически означал «социализм», и Сартр вплотную сблизился с СССР, снова на 10 лет, до Венгерского восстания, – а индивидуализм был синонимом США со времен фронтира, и Сартр стал главным антиамериканистом новой эпохи, заразившим этим всю Францию, как заразил всю литературу экзистенциализмом, в 40–50-е занятую всецело им, но и в 60–70-е продолжавшую переосмыслять «человека-вещь» в «человеке-маске», «человеке-ящике» и т.д.

От экзистенциализма Сартр в итоге отказался, как отказался от Нобелевской премии в 1964-м (объяснив: это потому что в 1945-м отказался от ордена Почетного легиона) и в том же году от литературы как таковой (объяснив: она «суррогат действенного преобразования мира»).

Итак – без противоречий – во что встроен Сартр. А где существование: физиология, наследственность и среда – раз навсегда программируют человека, и вопрос о свободе воли вообще не стоит? Где «порок и добродетель суть те же продукты, что сахар и купорос», а поиск сущности антинаучен? За 60 лет до сартровского экзистенциализма во Франции – а потом разошлось по миру, и кто только ни испытал влияние – таким же образом громко заявил о себе натурализм, и Сартром был Золя (а Камю – Мопассан, не так чтобы всецело солидаризировавшийся по поводу натурализма с Золя).

Значит ли это, что экзистенциализм – не гуманизм, а антинатурализм и Сартру было достаточно просто перевернуть с ног на голову идеи Золя? Нет, литература ж не идеи, а то, как написано – синтаксис, стиль. И вот что касается стиля, он у Сартра не похож на то, как писали в 30-е: весело, ерничая, маньеристски, по-барочному витиевато. Стиль Сартра – закольцуем Ерофеевым: «составлен из лаконичных, четких, холодно-беспристрастных фраз, отшлифованных и ровных, как морская галька, вызвавшая «тошноту» Рокантена», «Сартр обнажает язык, борется со стилем как самозначащей ценностью». И в монографии «Что такое литература?» (1948) Сартр прямо говорит: «Нет ничего более злосчастного, чем та литературная практика, которая, по-моему, именуется поэтической прозой и которая пользуется словами для создания гармонических туманностей, перекликающихся между собой и наполненных смутным смыслом в противоречие ясному значению», – вычеркивая себя из 30-х.

Зато вписывая туда, где стиль, лишь фиксирующий события, беспристрастный и «по-научному» объективный: принципиально нелитературный, протокола, никакой, – в натурализм.

1967. Мигель Анхель Астуриас

Есть ощущение, что слова «магический реализм» придумали для одного Гарсиа Маркеса и другие латиноамериканские писатели не попадают – ни в каком плохом смысле: просто пишут по-своему, без той «магичности», что в «Ста годах одиночества». Есть еще одно ощущение – что «магический реализм» никакой не латиноамериканский, – когда «магическими реалистами» называют Павича, Салмана Рушди или Джонатана Кэрролла. Или совсем уж Кафку – анахронистично, но при таком-то подходе широком сгодится. Кафка – да, чувствуется, повлиял на «магический реализм», Кафка – бабка (повивальная); а Гарсиа Маркес уже, в свою очередь, заразил всех. Но если забыть на минуту о Кафке…

Забывая о Кафке, вспоминаем о Нобелевской премии, которую ему не дали (и не могли), – но когда-то же и она пригождается, раскрывает глаза на что-нибудь в литературных закономерностях и потоках. Ее Гарсиа Маркес получил в 1982-м за «фантазию и реальность, которые, совмещаясь, отражают жизнь и конфликты целого континента» – и за 15 лет до него, первым из латиноамериканских прозаиков (из поэтов – в 1945-м чилийка Габриэла Мистраль), Астуриас в 1967-м «за яркое творческое достижение, в основе которого лежит интерес к обычаям и традициям индейцев Латинской Америки» (следующим из латиноамериканцев снова дали поэту и снова чилийцу – Пабло Неруде в 1971-м). Астуриас и есть тот второй настоящий «магический реалист», кроме Гарсиа Маркеса, и первый по Нобелевской премии.

Да и вообще первый: «магический реализм» у него начался с романа «Маисовые люди» в 1949-м, а если подумать, то и предыдущий (и самый знаменитый) «Синьор президент» 1946-го (а написанный в 1933-м), политический, – уже тоже.

За «магичность» в «реализме» как бы отвечают народные сказки и легенды, переплетенные с ним крепко-накрепко, – и с ними у Астуриаса (он и сам майя, индеец по матери, а по отцу – метис; и на фотографиях выглядит как жрец или вождь) все в порядке: еще в 1930-м он издал свои (мамины) «Легенды Гватемалы», но и в 1967-м, как раз в год Нобелевки, – сборник легенд «Зеркало Лиды Саль». Сказки и легенды, как видите, он может и не переплетать с «реализмом». Но вот что интереснее: сама политика, ее потусторонность, загадочность, дьявольская чудесность – как в сказке, – «магична» в его романах. Они – политические, «банановая трилогия» «Ураган» (1950), «Зеленый Папа» (1954), «Глаза погребенных» (1960) – вроде продолжают «Синьора президента», но присмотреться – нет, все-таки «Маисовых людей».

Вся латиноамериканская литература круто политизирована – с XIX века в любой ее стране череда диктатур практически без остановки, плюс «банановый» североамериканский неоколониализм, «Юнайтед фрут», – и фольклор может объяснять это или не объяснять, пропитывая собой. Или вообще отсутствовать в замесе, оставляя как есть в чистом виде политику без «магичности».

Замес Астуриаса таков, что начинаешь читать роман как политический – заканчиваешь как «магический», и наоборот.



https://www.ng.ru/ng_exlibris/2020-10-07/12_1051_champions.html

завтрак аристократа

Виктор Терентьев Сергей Шолохов: «Быть вольным во веки веков!» 07.10.2020

До и после «Тихого дома»


Сергей Шолохов: «Быть вольным во веки веков!»
020 г., с «Прометеем» в г. Сочи

















В год 150-летия Владимира Ильича Ленина и в контексте революционных ситуаций, систематически то тут, то там по Земному шару расцветающих «красными цветами» благородной ярости, давнее публичное заявление о «грибной» природе вождя мирового пролетариата приобретает особое очарование и пикантность.

Тогда, в 1991 году, в нашумевшей программе Ленинградского телевидения «Пятое колесо» в качестве доказательств сенсационного «открытия» тележурналист Сергей Шолохов и музыкантавангардист Сергей Курёхин виртуозно жонглировали выдержками из различных исторических документов, сравнивали мицелий гриба и контур броневика, с которого выступал Владимир Ильич, ссылались на мнения экспертов. И настолько «промыли мозги» советскому обществу, что даже в городе над вольной Невой высокопоставленная партийная чиновница во время официальной встречи с группой растерянных ветеранов КПСС осмелилась признаться – не без доли сомнения (!), что лично она Ленина грибом не считает.

Минуло почти 30 лет. И теперь весь мир превратился в единый конвейер по производству фейковых новостей, где правду практически невозможно отличить от вымысла. И среди застрельщиков в этом мистификационном процессе – увы, «важнейшее из искусств», открытый российский форум которого недавно проходил в Сочи.

Честный разговор об искусстве, о жизни и об их взаимопроникновении «ЛГ» ведёт с авторитетным кинокритиком, академиком Киноакадемии «Ника», кандидатом искусствоведения и лауреатом конкурса прессы «Золотое перо – 1996» в номинации «Журналист года» Сергеем Шолоховым.

«Кинотавр-2020»

– Сергей Леонидович, на «Кинотавре» вы – один из старожилов, освещающий фестиваль с момента его создания в 1990-м. Доволен ли в 2020-м уровнем и качеством увиденного независимый правдолюб, оценивающий отечественные кинодостижения с позиций мирового кино и международных фестивалей класса «А»?

– В сравнении с 1990-м – да, а по гамбургскому счёту – нет, разумеется. Современное российское кино в плане убедительности мифотворчества и выразительной силы несколько отстаёт от зарубежного с его Бондами, МакКлейнами, Киддо, Оушенами, докторами Лектерами... Могу лишь посочувствовать отборочной комиссии «Кинотавра-2020», отсмотревшей всё, что прислали на конкурс. А уж конкурсная программа вызывала сочувствие к членам жюри. Однако жюри, которое возглавлял в этом году режиссёр с безупречным вкусом Борис Хлебников, в созвездие кинотавровских победителей из отобранных в конкурс допустило лучших.

Например, фильму Филиппа Юрьева «Кitoboy» достались награды и от жюри (приз «За лучшую режиссуру», приз «За лучшую мужскую роль» – исполнителю главной роли Владимиру Онохову), и от Гильдии киноведов и кинокритиков. Лента о 15-летнем охотнике Лёшке, живущем в хибаре на Чукотке (с интернетом и ноутбуком) и пускающемся в опасное путешествие через Берингов пролив ради американской «сирены из Сети», трогательна. Экзотика края и профессии китобоя, сюжетная интрига, персонажи даже наводят на мысль об этническом контррасизме как фестивальном тренде, оказавшем влияние на выбор и других победителей. Мировой мейнстрим! Однако помимо типажного мальчика с почти неизменным выражением лица в конкурсной программе на главный мужской приз, на мой взгляд, были и не менее подходящие претенденты. Тот же Константин Хабенский, убедительно сыгравший в фильме Анны Меликян «Трое» (приз «За лучшую операторскую работу» – у Николая Желудовича).

Гран-при и приз «За лучшую женскую роль» получила якутская лента Дмитрия Давыдова «Пугало». Главная героиня (Валентина Романова-Чыскыырай) – знахарка и юродивая, нередко смешная и униженная, злоупотребляющая алкоголем, действительно избавляет страждущих от всевозможных недугов и одновременно тяготится своим даром, способным свести её в могилу. Тут застывшее выражение лица, уже женского, снова вызывает недоумение относительно критериев определения исключительного артистизма.

С присуждённым фильму Ивана И. Твердовского «Конференция» призом имени Григория Горина «За лучший сценарий» согласен. Героиня (прекрасная характерная актриса Наталья Павленкова) приехала из монастыря, получив благословение на организацию вечера памяти бывших заложников «Норд-Оста». В ходе реконструкции трагических событий 2002 года в Театральном центре на Дубровке воссоздаются хронология событий и эмоциональные подробности, обнажающие моменты личной истории монахини и её печальную ошибку, поставившую крест на собственном будущем. В креслах, рядом с участниками, – разноцветные манекены непришедших, погибших, террористов. Собравшимся предстоит пройти через посттравматическое стрессовое состояние, чтобы избавиться от теней прошлого: преодолеть ощущение беспомощности и высокий уровень тревожности, флешбэки, активирующие панические атаки...

И если европейский зритель – в отличие от нашего! – ходит в кино не только за развлечением, но и поразмышлять, то с этой точки зрения фильмы-победители «Кинотавра», думаю, могут представлять определённый фестивальный интерес за рубежами России.

1991 г., с Сергеем Курёхиным
1991 г., с Сергеем Курёхиным

Умение признавать неправоту

– К сожалению, в последние годы «Кинотавр», как то дитё, опекаемое семью няньками, кажется, лишённым возможности видеть со стороны собственные организационные недочёты. Об этом говорят коллеги, сетуя на проявления грубости со стороны обслуживающего персонала, сталкивался на фестивале с подобными симптомами «болезни роста» и я. А вы?

– Не знаю, какой опыт у других, а меня в этом году служба охраны не пропустила на один из конкурсных просмотров, аргументировав спорное решение моей нетвёрдой – из-за подагры! – походкой. Пришлось «выяснять отношения» – и следующий сеанс посетил. Работа над ошибками – часть эволюции, а умение признавать неправоту – признак ума! Утром организаторы прислали на мою электронную почту закрытую интернет-ссылку на фильм, пропущенный не по моей вине. Инцидент был исчерпан.

В целом атмосфера на «Кинотавре» доброжелательная. Когда фестивалем занималась команда Марка Рудинштейна, проект был более ориентирован на курортного зрителя, приехавшего в Сочи, скажем, из Челябинска или Калининграда и получающего огромное наслаждение от того, что где-то рядом по пляжу ходит, например, Жерар Депардье… Правда, сам Депардье, не исключено, не очень понимал, куда его привезли. Но это неважно. Важно другое – кинозвезду мировой величины увидели гости курорта, испытав радость от соприкосновения с иллюзорным миром кино и опьянев от ощущения праздника жизни…

Сейчас «Кинотавр» очень деловой, его целевая аудитория – профессионалы, серьёзно занимающиеся кино. Но и курортная публика не в накладе: по вечерам на огромном экране, натянутом на фасад Зимнего театра, показывают бесплатные кинохиты. Лично я доволен в любом случае: фестиваль обращён ко мне!

Дети солнца и воздуха

– В социальных сетях вы рассказали, что, несмотря на насыщенную фестивальную программу, сумели выкроить время для посещения в Сочи нудистского пляжа. Даже разместили целомудренные фотографии, вызвавшие у ваших фолловеров оживлённые   пересуды и остроумные комментарии. Да, праздник жизни никто не отменял и в пандемические времена. Но, может быть, для вас этот визит в «зону повышенной толерантности» был всё-таки проявлением бунтарского духа, увековеченного ещё в программе «Ленин – гриб»?

– За «бунтарский дух», конечно, отдельное спасибо, но не такой уж это и комплимент в наши пандемические времена. В отношении нудизма или натуризма я не более бунтарь, чем Максимилиан Волошин, автор трудов «Блики. Нагота» (1910) и «Блики. Маски. Нагота» (1914). Кстати, завсегдатаями нагих вечеринок в доме поэта в Коктебеле и тусовок на коктебельском нудистском пляже, существующем до сих пор, были ярчайшие представители богемы Серебряного века. Та же оперная дива Мария Дейша-Сионицкая, блиставшая на сценах Большого театра и Мариинки. И называли себя богемные натуристы обормотами. И вызывали неподдельное негодование со стороны вездесущих поборников нравственности. Так, в 1914м на пляже напротив дома Волошина установили два столба с указателями «Для мужчин» и «Для женщин». Оскорблённый «туалетными намёками» Макс, естественно, замазал надписи белилами – и был вызван для объяснений к мировому судье.

В Сочи всё спокойнее и демократичнее. Без защитных масок, перчаток и антибактериальных санитайзеров. Максимум, что есть в ларьке возле пляжа, – пиво и вода. Между волнорезов с невозмутимыми рыбаками – несколько пляжных отсеков, на каждом – по 15–20 нудистов самых разных возрастов, есть семейные пары с детьми. По формам и пропорциям преимущественно не Венеры Милосские и не Аполлоны Бельведерские. Но пляж «Спутник», в конце концов, не музей, а отдушина а-ля Остров свободы. Толстый ты или худой, старый или молодой – никому нет дела.

Но для меня эта история – не о падении нравов, а об особой мировоззренческой позиции, отражающейся и в искусстве. Отец российского нудизма, снисходительный к «уклонам и изысканностям пола», разграничивал такие понятия, как реализм и натурализм. Слово «реализм» происходит от корня «res», т. е. «вещь» или в широком смысле «реальность». И это предполагает создание ранее не существовавших вещей, изучение их внешних свойств и качеств, познание законов, образующих вещи, а в искусстве – поиск в преходящих случайностях сущности и идеи, идеализм в платоновском смысле.

«Натурализм», происходящий от слова «naturalis» («натуральный», «естественный»), в призме искусства повторяет или бездумно копирует природу ради внешнего сходства, накапливает образы без отбора... Реален портрет, натуральна фотография.

– А сочинский нудистский пляж?

– Натурален. Натуральны тренировавшиеся обнажёнными античные спортсмены. А вот французский учёный-географ Элизе Реклю, предлагавший использовать наготу в социальных целях в конце позапрошлого века и считающийся основателем движения натуристов, реален.

Символы времени

– В Швейцарии, в Монте Верита, 25-летний сын голландского магната из Антверпена в 1900-м основал сначала вегетарианскую колонию, а потом санаторий, где наряду с вегетарианством соблюдались нудизм и строгий моральный кодекс, отвергались условности брака, политических партий и догм. Там отдыхали Герман Гессе, Карл Юнг, Эрих-Мария Ремарк, Айседора Дункан, Лев Троцкий, Пётр Кропоткин и даже Владимир Ленин...

– ...А Карл Радек, сподвижник Владимира Ильича, был одним из идеологов натуризма в России!

– И ратовал за здоровый образ жизни, стремясь через снятие одежды социально уравнять пролетариев, чиновников, крестьян. Тогда страна жаждала свободы и открытости. Массы увидели в «естественности» символ нового времени.

Даже в журнале «Мурзилка», под эгидой пиар-кампании «Артека», на обложке разместили снимок голых малышей на берегу моря. Пролетарии начали коллективно сбрасывать «оковы символов буржуазных предрассудков». По улицам Москвы шагали мужчины и женщины, одетые лишь в ленту «Долой стыд!», перекинутую через плечо. Об этом есть записи в дневниках Булгакова. В 1924–1925-м проходили наиболее массовые демонстрации с участием около 10 000 человек! В городах стали спонтанно появляться нудистские пляжи.

Николай Семашко, возглавлявший тогда наркомат здравоохранения, с позиций и морали, и гигиены публично осудил ошибочное понимание «революционности». Дескать, «голые танцы» нисколько не содействуют росту нравственности, а подставлять нагое тело на проспектах столицы под пыль, дождь и грязь опасно для здоровья.

Я вспомнил об этом в связи с участившимся размещением в соцсетях Сочи видеороликов, герои которых – голые люди, спокойно разгуливающие по курортным улицам, купающиеся в фонтанах или занимающиеся любовью в общественных местах. Тут пуританство ни при чём – без клейма «хулиганство» не обойтись. Впрочем, полициямилиция никогда не любила голых. Московское общество нудистов почило в Бозе в конце 20-х, а официально нудизм в СССР был запрещён в 1936-м.

kurkova-450x300.jpg
1991 г., с Бэллой Курковой

Атаки на массовое сознание

– Легендарный сюжет «Тихая поп-механика» о Ленине-грибе вышел в эфир в рубрике «Сенсации и гипотезы» в программе «Пятое колесо» в 1991-м. В том же 1991-м штурм Вильнюсской телебашни, а президент Буш объявил войну Хусейну. Причём если вашу программу жители Страны Советов увидели в середине мая, то сам СССР официально распался в конце декабря. О причинно-следственной связи никто не говорит, но совпадение, согласитесь, впечатляющее.

Вы с Курёхиным помогли зрителям отказаться от привычных стереотипов мышления – сняли с народных масс розовые очки. Но кто и как вам это разрешил?

– Бэлла Куркова, за что ей – русский низкий поклон! Мало того что она однажды в буквальном смысле спасла мне жизнь в волнах Средиземного моря, так ещё и дала путёвку в... вечность. Если не вдаваться в подробности, состоялся деловой обмен: я ей – добытую «с риском для жизни» видеозапись выступления в Высшей комсомольской школе опального Бориса Ельцина, а она мне – карт-бланш на программу «Ленин – гриб». Бэлла Алексеевна её не видела, но эфирную папку подписала.

И вот в эфире государственного телевидения мы с Сергеем, представленным в программе в качестве известного политического деятеля, только что вернувшегося из Мексики, обсудили новую гипотезу о мотивах Великой Октябрьской революции. Поводом стал один из исторических фактов в том временном контексте… Очевидцы-современники свидетельствуют: повеяло свободой! Народ жил надеждой, что всё изменится к лучшему. Должен же был ктото стать персонификацией этой надежды.

Одновременно со мной сознание масс менял – и до сих пор меняет! – Александр Невзоров, залезавший с камерой под грузовик, чтоб тайно проехать на мясокомбинат и показать, в каких условиях хранятся говяжьи туши. Половина зрителей, увидев, как готовят колбасу и как в неё попадают мышиные хвостики, стали вегетарианцами.

А я был эдаким весёлым парнем в майке и джинсах, способным разговаривать и с кинозвёздами, и с партийными бонзами на вольные темы. Например, про секс. И наше с Курёхиным утверждение, что Ленин – это гриб, давало «людям в оковах» ощущение левитации, избавляло от идеологических шор, снимало с груди пудовую гирю, позволяя вздохнуть полной грудью...

У Гёте есть очень точный и выразительный образ, созвучный нам с Серёгой:

Медлить в деянье,
Ждать подаянья.
Хныкать по-бабьи
В робости рабьей,
Значит – вовеки
Не сбросить оков.
Жить вопреки им –
Властям и стихиям,
Не пресмыкаться,
С богами смыкаться,
Значит – быть вольным
Во веки веков!

Страх жизни

– Сергей Леонидович, вы в профессии и по жизни просто везучий человек или дело в наличии сильных ангелов-хранителей в небесной «телеканцелярии»? Бэлла Алексеевна всемогуща, но в масштабах Северной столицы...

В ГТРК «Петербург» – 5 канал, до трансформации в телеканал «След», довольно успешно работали весьма талантливые люди. Наряду с «Пятым колесом», к бессмертию которого вы с Сергеем Курёхиным приложили свои горячие сердца, «гремел», например, рейтинговый информационно-публицистический проект тележурналиста, сценариста и режиссёра Иннокентия Иванова – с настоящей популярностью, рекламой, доходами.

Однако если ваш «Тихий дом» благополучно перекочевал на канал «Россия», потом – на Первый канал, то перспективный и телегеничный профессионал Иванов в 2004-м оказался «за бортом» по сокращению штатов! На мой взгляд, незаслуженно и несправедливо.

– Как и практически все, кто являлся гордостью сначала Ленинградской телестудии, а потом Петербургского TV. «Не быстрым – удача в беге...» Плюс неискоренимые в управлении творческими судьбами дилетантизм, вкусовщина и человеческий фактор. Время нередко – как бушующий океан, брызжущий ледяными каплями-стрелами и энергией разрушения!

Помните фильм Роберта Флаэрти «Человек из Арана», где страх жизни и её жестокая правда соседствуют? Океану нет дела до эмоций попавшего в его смертельные объятья. И только спустя время стоявшие на берегу могут восхититься мужеством и везением уцелевших в той яростной схватке с разбушевавшейся стихией. И порадоваться участи всех, кого не нужно оплакивать и кто сумел самореализоваться, не озлобился, не очерствел душой, не утратил свежесть чувств.

Иннокентий, с которым мы в «Фейсбуке» френды, судя по его хронике, не просто уцелел, но и, вопреки обстоятельствам, достиг в жизни «олимпийских» высот. Воспитал вместе с супругой двух замечательных сыновей, один из которых в этом году блестяще окончил школу и с успехом поступил на факультет международных отношений в Санкт-Петербургский университет, став пятым подряд петербургским универсантом в семье Ивановых с конца XIX века! И из поединка с судьбой в профессии наш «теле-Икар» однозначно вышел победителем: стал обладателем престижного в Питере «Золотого пера», создаёт циклы документальных фильмов, преподаёт на кафедре телерадиожурналистики Высшей школы журналистики и массовых коммуникаций СПбГУ... Главное – он в непрерывном движении и развитии!

Я согласен с супругой (Татьяной Москвиной. – В.Т.), что мнимая интеллигенция, имеющая место в разных сферах и везде одинаково напоминающая болотных жаб, сознательно поощряет бездарность и серость, чтоб ничто не угрожало её спокойствию. Квакают годами, воображая себя светочами прогресса, а на деле в лучшем случае вызывают презрение... Нет, таланты представляют для них опасность.

Помню, как моя Татьяна в радиоэфире «Эха Петербурга» поблагодарила всех уволенных питерских телевизионщиков за прекрасную работу. Одна. Никто из коллег сочувствия и солидарности к жертвам произвола медийных чиновников публично не выразил.

Вот вы спрашиваете об ангелах-хранителях. Они есть у каждого и в профессии, и в жизни, но существуют образы, напоминающие маяк, к которому мы абсолютно все стремимся сквозь штормящий океан судьбы. В Сочи этот образ для меня воплощён в воспарившем над Орлиными скалами и разорвавшем оковы рока Прометее. Он смог. А я?..



https://lgz.ru/article/-40-6755-07-09-2020/sergey-sholokhov-byt-volnym-vo-veki-vekov-/

завтрак аристократа

Ольга Чагадаева Вино сливали в Неву и из нее же пили 2017 г.

К чему привела антиалкогольная кампания в период Первой мировой войны


"Мировая война потрясет до самых корней экономическое благосостояние государства и потребует напряжения всех сил, чтобы с честью выйти из создавшегося положения. Предающийся пьяному разгулу народ будет обречен на гибель"1


Перед казенным винным магазином. Фото М.П. Дмитриева.
Перед казенным винным магазином. Фото М.П. Дмитриева.

Стратегический запас империи

17 июля 1914 г. в связи с началом мобилизации, в соответствии с "Руководством для призыва нижних чинов запаса армии и флота на действительную службу", торговля спиртными напитками в Российской империи была прекращена. 22 августа император Николай II повелел "существующее воспрещение продажи спирта, вина и водочных изделий для местного потребления в империи продолжить впредь до окончания военного времени".2 Долгосрочная антиалкогольная политика привела к тому, что до 85% выкуривавшегося в империи спирта утратило сбыт3. Нереализованный спирт в огромном количестве скапливался в казенных и частных винных складах, на спиртоочистительных и винокуренных заводах, в погребах, у частных лиц. С усилением общественного недовольства и распространением волнений к началу 1917 г. запасы спирта превратились в "пороховой погреб" империи и грозили подорвать государственный порядок и общественное спокойствие.

Этикетка казенного вина
Этикетка казенного вина


Охрана спирта от населения

Февральская революция в Петрограде сопровождалась пьяными погромами, позднее они прокатились по всей империи. "Имели место многочисленные случаи разгромов хранящихся на заводах и в торговых заведениях запасов крепких напитков. При этих обстоятельствах обычно со стороны опьяневшей толпы производятся насилия и разграбление имущества, нередки и значительные пожары. Особо опасные последствия возникали при разгромах запасов крепких напитков в местах скопления воинских частей"4. Деморализованные вооруженные толпы превращались в неуправляемую стихию, справиться с которой силами местной полиции было невозможно.

Временное правительство пыталось взять ситуацию под контроль. 11 мая 1917 г. весь спирт был объявлен государственной собственностью. По распоряжению министра финансов А.И. Шингарева, к частным складам спирта и вина был приставлен военный караул5. В случае реальной угрозы вооруженного нападения в местностях, объявленных на военном положении, военным властям разрешалось принимать решение об уничтожении спирта. Постановлением Временного правительства от 13 мая 1917 г. были установлены жесткие наказания за участие в пьяных погромах: "лишение всех прав состояния и ссылка в каторжную работу на время от 4 до 8 лет за участие в публичном скопище, которое с целью распития или похищения крепких напитков, учинит насилие над личностью"6.

Внутренний вид винного магазина.
Внутренний вид винного магазина.


Брожение среди населения

В апреле-мае с разных концов страны поступали сведения о брожении среди населения. Наиболее критическая ситуация складывалась в местах скопления запасных воинских частей. Серьезные сомнения вызывала целесообразность и надежность охраны хранилищ спирта сельской милицией, "то есть теми же крестьянами, от которых спирт всегда всемерно охранялся"7. Угроза того, что население, особенно в деревнях, растащит спирт и "перепьется", возрастала изо дня в день. Воинские команды, заменившие, по распоряжению министерства финансов, милицию в деле охраны спирта, вызывали не меньшие опасения властей. Так, в Ельне и Дорогобуже Смоленской губернии, где в казенных винных складах хранилось значительное количество спирта, начальник гарнизона доносил о появлении среди солдат тревожных разговоров о намерении "разгромить склады и попользоваться спиртом"8. О том же сообщал 19 мая управляющий акцизными сборами Киевской губернии. Казенные винные склады киевского управления были переполнены спиртом, свезенным с винокуренных и спиртоочистительных заводов, и предпринятых мер для охраны запасов спирта было явно недостаточно. Имели место посягательства на спирт и разного рода эксцессы со стороны воинских команд9. При запрещении уничтожать спирт, с одной стороны, и опасности возникновения пьяных беспорядков - с другой, администрации на местах вынуждены были ждать инструкций из Петрограда, а время утекало, и ситуация могла выйти из-под контроля.

Весной-летом в Липецке, Ельце, Новочеркасске, Тирасполе, Саратове, Калуге и других местностях революционные выступления сопровождались хищениями спирта10. Местные акцизные управления "бомбардировали" Главное управление неокладных сборов и казенной продажи питей телеграммами с просьбой срочно освободить вверенные управления от казенного спирта во избежание беспорядков. В результате при невозможности сколько-нибудь быстрого вывоза запасов было разрешено уничтожать спирт "со всеми мерами предосторожности против злоупотреблений и эксцессов"11.

Брожение среди местного населения делало опасным и единственно возможный способ сохранения запасов спирта - транспортировку его в более надежные хранилища и безопасные районы. Нарастание революционного движения фактически парализовало даже необходимую перевозку спирта на пороховые заводы и иные предприятия военного ведомства. Заводы нуждались в спирте, а склады - в скорейшем освобождении от него, однако зачастую не хватало перевозочных средств - цистерн, вагонов, но главное - трудно было организовать надежную охрану перевозки. Так, еще 12 апреля управляющий акцизными сборами Тамбовской губернии сообщал о брожении крестьян, "выражающемся в неприязненном отношении к помещикам"12. "При таком настроении сельского населения передвижение спирта является делом в одних случаях совершенно невозможным, в других - крайне рискованным... Транспорт частного спирта, отправленный с Кочемировского завода Новосильцева на ст. Кустаревка для отправки в Нижне-Мальцевский эфирный завод, был в пути частью расхищен крестьянами"13. Весной-летом 1917 г. сообщения о хищениях и нападениях во время транспортировки спирта поступали в Главное управление неокладных сборов со всех концов страны.

Сатирическая открытка в поддержку сухого закона в России, принятого в годы Первой мировой войны. / РИА Новости
Сатирическая открытка в поддержку сухого закона в России, принятого в годы Первой мировой войны. Фото: РИА Новости


Алкогольное противостояние правительства и советов

Советы солдатских и рабочих депутатов категорически выступали за немедленное уничтожение спиртовых запасов. Часто при первых признаках волнений советы принимали решение об уничтожении хранившегося на казенных и частных заводах спирта и лишь по факту уведомляли об этом правительство. Временное правительство, со своей стороны, жестко выступало за сохранение спирта, необходимого для ведения войны, "содействие сохранению его запасов" признавало непременным долгом всех граждан и требовало организовать подобающую охрану на местах14.

Вопрос об уничтожении спиртовых запасов был предметом полемики и в самом правительстве. Министр юстиций П.Н. Переверзев 10 июня 1917 г. поднимал вопрос о возможности безотлагательного повсеместного уничтожения запасов спирта или его денатурации. Он указывал: "Из поступающих в Министерство юстиций сведений усматривается, что большинство совершаемых за последнее время крестьянами и горожанами беспорядков приобретает особую остроту благодаря захвату и распитию толпою запасов спирта как на частных складах, так и на казенных заводах"15. Однако денатурация не могла решить проблему: такой спирт становился непригодным для изготовления пороха и эфира16. Кроме того, поставки денатурирующих веществ из-за границы в годы войны практически прекратились. Сомнения вызывала и целесообразность денатурации казенного спирта, так как, по опыту трех "трезвых" лет, умельцы при необходимости без особого труда очищали денатурат для питья. Министр финансов А.И. Шингарев был непреклонен: "Запасов спирта у нас недостаточно для приготовления пороха. Ни уничтожение, ни массовая денатурация невозможны"17.


Порядок ликвидации спирта

По подсчетам финансового ведомства, страна стояла на пороге серьезного дефицита спирта, что грозило обороноспособности империи. Запасы казны на 1 января 1917 г. составляли около 44 миллионов ведер в пересчете на 40 градусный спирт18. Еще около 5 миллионов составляли запасы частного спирта, а также в распоряжении Министерства финансов находилось 6,5 миллиона ведер алкогольных продуктов, которые постепенно перерабатывались обратно в спирт. При этом годовой расход спирта внутри страны исчислялся в 34 миллиона ведер, из которых до 20 миллионов расходовались на нужды войны. Остальные 14 миллионов ведер шли на приготовление денатурированного спирта и на прочие технические надобности. Кроме того, страна имела обязательства перед союзниками: по контракту необходимо было поставить около 1,8 миллиона ведер очищенного спирта во Францию в течение 1917 года. Это означало, что при продолжении войны в 1918 году, спирта не хватило бы даже на нужды государственной обороны.19 Действительно, после событий весны-осени 1917 года, когда часть спирта была уничтожена во время или во избежание беспорядков, страна испытала спиртовой "голод". Уже в мае 1918 года отпуск спирта невоенным предприятиям для повседневных надобностей был строго ограничен, а частным лицам, за исключением медиков, вовсе прекращался20.

В июне 1917 г. Временное правительство установило порядок ликвидации хранящихся на водочных заводах и в торговых заведениях водочных изделий и спиртовых морсов. Частные запасы спиртовых изделий, пригодных для производства, полагалось использовать для приготовления уксуса, других пищевых кислот, фруктовых и искусственных минеральных вод. Непригодные для таких производств напитки - перегнать обратно в спирт и сдать в казну для нужд пороховых заводов. Владельцы спиртовых запасов в месячный срок со дня получения

распоряжения на местах обязывались поместить их в надежные склады или уничтожить с возмещением убытков от казны21. По истечении месяца все изделия, не помещенные в надежные склады, подлежали уничтожению без возмещения.

Возмещение убытков владельцам спирта обернулось новой финансовой проблемой для казны. Так, только в Петрограде и Москве, где были сосредоточены наиболее крупные водочные заводы, по подсчетам акцизного управления, находилось 25 и 18 тысяч ведер соответственно, в других местностях предполагалось еще 100-150 тысяч. "В случае уничтожения или переработки средняя сумма, возмещенная казной, - 10 рублей за ведро в 40 градусов. Даже если часть будет вывезена или переработана, то 80 000 ведер - это 800 000 рублей, таких денег в Министерстве финансов нет"22, - констатировал Шингарев. Уничтожение запасов спирта оборачивалось для страны все большим бюджетным дефицитом, а винные погромы усугубляли кризисные явления в империи.

4-й казенный винный склад Санкт-Петербурга.
4-й казенный винный склад Санкт-Петербурга.


Даешь царские погреба!

В дни Октябрьской революции массовых погромов удалось избежать разве что в Москве. После печально известных майских погромов 1915 года, вылившихся в массовый пьяный дебош, весь спирт в Первопрестольной сдавался на хранение в специально оборудованные и хорошо охраняемые казенные винные склады. "Изделия содержались в особых железных цистернах, запертых в здании складов, или в особых запертых кладовых"23. Несмотря на усилившиеся попытки хищения из складов в дни большевистского переворота, спирт удалось отстоять силами воинских команд24.

Потрясающую картину являло разграбление складов Зимнего дворца в Петрограде. "Рассказывали, что в потоках разлившегося из разбитых бочек вина потонуло немалое число перепившихся до потери сознания громил". В результате остатки винных запасов решено было слить в Неву, из которой, по свидетельствам очевидцев, эти "остатки" пили прямо на четвереньках25. "Воинственному азарту наших преторианцев помогает винное зелье. В Петрограде приступом взяты дворцовые винные погреба, и по всей России громятся всякие винные склады. Вино льется рекой, в нем товарищи прямо купаются. Никакими силами нельзя приостановить это пьянство. Сам Луначарский заявил в Смольном, что в Петрограде царит пьяный ужас. Кое-где заранее вино выливают в реки, в канализационные трубы и т. п."26, - писал 29 ноября 1917 г. Н.П. Окунев.

Непродуманная антиалкогольная политика, при которой алкоголь фактически становился достоянием элиты, спровоцировала то, что революционные выступления по всей стране сопровождались пьяными погромами. Запасы спирта, охранявшиеся ненавистной властью, представляли огромный соблазн для обывателей. Озлобленные массы включались в революционную борьбу, в процессе беспорядков громя казенные винные склады, ведь пьяный разгул стал ассоциироваться с проявлением социального равенства и свободы.

И. Владимиров. Разгром винного магазина. 1918 г.
И. Владимиров. Разгром винного магазина. 1918 г.



1. Из стенограммы Особого совещания по укреплению народной трезвости // РГИА. Ф. 1242. Оп. 1. Д. 14. Л. 159.
2. Собрание узаконений и распоряжений Правительства, издаваемое при Правительствующем Сенате. 1 отдел. 1914. N 248.
3. РГИА. Ф. 575. Оп. 6.Д. 22. Л. 46об.
4. РГИА. Ф. 575. Оп. 6. Д. 293. Л. 2.
5. РГИА. Ф. 575. Оп. 6. Д. 850. Л. 30.
6. Там же. Л. 35а об.
7. Там же Л. 2.
8. Там же. Л. 17-18.
9. Там же Л. 55.
10. РГИА. Ф. 575. Оп. 6. Д. 850.
11. Там же. Л.151.
12. Там же. Л. 1.
13. Там же.
14. Там же. Л. 8.
15. Там же. Л. 72.
16. Там же. Л. 87, 103.
17. Там же. Л. 86.
18. Там же. Л. 85.
19. Там же. Л. 86, 103.
20. РГИА. Ф. 575. Оп. 11. Д. 380. Л. 9.
21. РГИА. Ф. 575. Оп. 6. Д. 293. Л. 2.
22. Там же. Л. 3.
23. Там же. Л. 12.
24. Центральный исторический архив Москвы (ЦИАМ). Ф. 2261. Оп. 1. Д. 27. Л.10.
25. ЦИАМ. Ф. 16. Оп. 111. Д. 18. Т. 1. Л. 12.
26. Окунев Н.П. Дневник москвича. 1917-1924. Париж, 1990. С. 116.





https://rg.ru/2017/05/29/rodina-antialkogolnaia-kampaniia.html

завтрак аристократа

Игорь Елков Казаки особого назначения 11.10.2020

Самых знаменитых путешественников сопровождали совершенно незнаменитые казаки. Но они и определяли успех экспедиции


На вопрос о самых знаменитых путешественниках современности вы, скорее всего, вспомните Юрия Сенкевича, Федора Конюхова, Дмитрия Шпаро.


Казак Бохин второй справа. В центре знаменитые исследователи Тибета: наш Петр Козлов и швед Свен Гедин. Фото: Фото предоставлено научным фондом РГОКазак Бохин второй справа. В центре знаменитые исследователи Тибета: наш Петр Козлов и швед Свен Гедин. Фото: Фото предоставлено научным фондом РГО
Казак Бохин второй справа. В центре знаменитые исследователи Тибета: наш Петр Козлов и швед Свен Гедин. Фото: Фото предоставлено научным фондом РГО



Веком ранее гремели имена Пржевальского, Потанина и других, кому выпало завершать век великих географических открытий. А еще в начале XX века на весь мир прогремело имя русского офицера Петра Козлова. В песках Гоби он открыл затерянный город Хара-Хото погибшей тангутской цивилизации. Это был триумф России в целом и Императорского Русского географического общества в частности: все ведущие географические общества мира предлагали нашему офицеру стать их почетным членом, принять золотые медали.

Но и первооткрывателя забытых цивилизаций Козлова, и его коллег всегда сопровождали казацкие конвои: охраняли, обороняли, выступали в роли переводчиков. Без этих казаков вряд ли те экспедиции достигли бы успеха.

Лишь один пример: во время очередной экспедиции под руководством Пржевальского на караван напали местные племена. Отход каравана остались прикрывать поручик Козлов и два казака. В течение часа они отражали атаки 300 бойцов. Трое против 300! Комментируя эту и подобные схватки, глава РГО Сергей Шойгу коротко заметил: "Представляете, какое мужество!? Да какой там еще Индиана Джонс..."

В Забайкалье, откуда уходили исследователи, конвой называют "казачьим спецназом". За годы странствий путешественники сближались с казаками, становились друзьями. Или членами семьи: так великий Петр Козлов, впоследствии царский генерал, стал крестным дочери простого казака Александра Бохина. С его потомками РГО организовало встречу для "РГ".

Мой собеседник - Игорь Александрович Богданов, внук Александра Уаровича Бохина.

Игорь Александрович, а как несколько человек могут остановить сотни нападавших?

Игорь Богданов: Так казаки же! С детства обучались военному делу. Стреляли они намного лучше нападавших. Но воевали не всегда, очень часто местные встречали экспедиции с миром. Наши зимовали в буддийских дацанах, там дед освоил тибетскую медицину. Тибетские ламы поделились с ним знаниями.

Если иногда продвигались с боями, то в экспедиции наверное должен быть свой врач? Нельзя рассчитывать лишь на местную медицину. Надолго ведь уходили...

Игорь Богданов: На два года и больше. Описывали местность и природу, устанавливали метеопосты. Главная цель - разведка. Получив их данные, Россия укрепляла рубежи. Раздвигала границы. А что касается врача, то в экспедициях Козлова его роль выполнял как раз мой дед. Он окончил военно-фельдшерскую школу в Чите. Получил назначение младшим медицинским фельдшером в больницу Забайкальского казачьего войска. Через год он уже был назначен заведующим лечебным пунктом.

В руке Игоря Богданова портрет с автографом Петра Козлова - подарок путешественника своей крестнице, Кате, дочери казака Бохина. Фото: Игорь Елков



А его медицинские знания, обретенные в Тибете, утрачены?

Игорь Богданов: Он оставил записи. Отослал их руководству Наркомздрава РСФСР. О том, как по зрачкам определить состояние человека. Как лечить болезни ртутью, а затем полностью вывести ртуть из организма. И многое другое. Знаю, что некоторые его наработки используются в медицине до сих пор. У нас многие в семье пошли по медицинской части. Его жена, моя бабушка, была знаменитая акушерка, принимала роды у жены Константина Рокоссовского. А моя мама дружила с женой будущего маршала: они вместе учились в одной гимназии в Кяхте.

Рокоссовский в Забайкалье командовал кавалерийским полком и бригадой, громил части Азиатской дивизии под командованием атамана Семенова и барона Унгерна, которая нападала с территории Монголии. Дед даже попал в плен: его доставили в ставку Унгерна. По итогам их личной встречи барон приказал деда казнить.

Барон фон Унгерн был еще и ханом: он выбил из столицы Монголии Урги китайский гарнизон, Монголия обрела свободу, а фон Унгерну пожаловали титул хана. Но поход на советскую землю в 1921 году завершился для хана-барона катастрофой. Получается, ваш дед воевал против Унгерна на стороне Красной армии?

Игорь Богданов: Дед работал фельдшером в больнице на кожевенном заводе. Вдруг весть: Унгерн идет! Все побежали, начальство дезертировало. А дед не мог бросить своих больных. Подводы не пришли, пришел Унгерн. Деда барон лично допрашивал: "Бохин? Я слышал о тебе. Ты же казак, пойдешь ко мне служить?" - "А я бандитам не служу!" - "Я же прикажу тебя расстрелять". - "Воля твоя. Но и тебе недолго осталось..."

Дед благодаря тибетским знаниям диагностировал болезнь барона: отказала печень. Впрочем, барон умер не от этого. Попал в плен к красным. Судили и расстреляли в Новониколаевске (сегодня Новосибирск) той же осенью. А дед тогда выжил. Казнь моего деда Унгерн назначил на утро. Но красные ударили по белым, дед освободился, бежал. И попал в плен уже к красным. Он всегда говорил что думал. Например, что в партию лезут те, кто хочет сладко жить... Сфабриковали дело, тоже все шло к расстрелу.

Дед зубами перегрыз себе вены на руке. Знал, что есть приказ: больных не расстреливать. Родные написали Козлову, тот заступился. В иркутской больнице к деду приехал сам Дзержинский. Коротко распорядился: "Отпустить".

С Козловым он еще встречался?

Игорь Богданов: Даже когда дед сам не участвовал в экспедициях, то подбирал по просьбе Козлова ему казаков. В 1923 году была организована Монголо-Тибетская экспедиция. Но ее остановили на полпути, в Монголии. Дед не сразу вернулся, служил начальником лечебной части в Монгольской народно-революционной армии. Потом вернулся на родину. И в октябре 1937 года по доносу был арестован.

И в чьи же "шпионы" его записали?

Игорь Богданов: Японский. В наших краях тогда всех обвиняли в шпионаже в пользу Японии. Но главное обвинение - восхвалял тибетскую медицину. И практиковал ее.

К Козлову не обращались за помощью?

Игорь Богданов: Петр Кузьмич Козлов умер осенью 1935 года.

Деда осудила тройка НКВД. Через месяц, в ноябре 1937-го, его расстреляли.

Интересно

Экспедиция Козлова 1899-1901 гг. в Восточный и Средний Тибет, Монгольский Алтай и Гоби состояла из 4 офицеров и 14 казаков.

Смета - 42 000 руб. (деньги пожертвовал сам Николай II). Жалованье участникам экспедиции за 2,5 года было выдано вперед.

Начальник экспедиции наделялся правом награждать рядовых конвоя за особые отличия званиями унтер-офицеров.

Конкретно

Александр Уарович Бохин, 1877 года рождения, был полностью реабилитирован Верховными судами Бурят-Монгольской АССР и РСФСР в 1989 году. За отсутствием состава преступления.



https://rg.ru/2020/10/07/bez-podderzhki-kazakov-ne-sostoialis-by-mnogie-ekspedicii-za-uralom.html