Category: кино

Category was added automatically. Read all entries about "кино".

завтрак аристократа

Александр Пасюгин «Спорт на грани инсульта» 16.03.2020

Актер Сергей Пускепалис — о своей работе в фильме «На острие»



Сергей Пускепалис и сам увлекался фехтованием


В прокат выходит спортивная драма «На острие» — история двух фехтовальщиц в сборной России. «Огонек» поговорил с Сергеем Пускепалисом, сыгравшим тренера.


— В фильме «На острие» вы играете тренера Гаврилова, это персонаж исключительный. В том числе потому, что он очень выгодно смотрится среди эмоциональных героинь за счет невозмутимости, расчетливости и жесткости. Как вы создавали рисунок этой роли?

— Для меня главным и единственно возможным решением было то, что Гаврилов — охотник по своему внутреннему устройству. Он идет за своей жертвой, ему нужен результат, о чем он говорит и девчонкам. Это укладывается и в характер данного вида спорта, все-таки это поединок с оружием в руках. Естественно, в такой среде формируются специфические привычки и убеждения.

— Этим объясняется и его спокойствие?

— Якобы спокойствие. Потому что на самом деле это умение снайпера — долго-долго выцеливать, а потом четко, с одного раза поражать.

— Вы как-то сказали, что среди референсов к Гаврилову видите профессора Хиггинса из «Пигмалиона». Но там персонаж опутан многочисленными социальными связями, создающими контраст. А Гаврилов лишен всего, в его жизни есть только спорт. Больше мы о нем ничего не знаем. У него был бэкграунд?

— Мы с Эдуардом Бордуковым, режиссером картины, конечно, говорили об этом. Сошлись на том, что раз в сценарии нет личной биографии, значит, надо исходить из того, что ее действительно нет. Он общается с девчонками, если рассматривать это в сексуальном, гендерном ключе, и тренировки — это своего рода сублимация, пусть это и звучит банально. Героини ему не слишком интересны вне тренировки, вся его личная жизнь — служение делу, причем настолько, что даже возникает не слишком приятное впечатление о таком человеке.

— Обычно в российских спортивных драмах тренер — это образ Родины или отца, а тут…



Дублершами героинь в фильме снимались профессиональные спортсменки

Дублершами героинь в фильме снимались профессиональные спортсменки

Фото: Централ Партнершип

— Да нет, мне кажется, мой персонаж — и Родина, и отец, и любовник, и сын, и все на свете. Если бы была тренерша — это одна история, а тренер и девчонки — совсем другая. Здесь нет места пошлости и вульгарности, невозможен извращенный тайный умысел — это ему просто неинтересно. Его цель другая — чтобы его подопечные добились результата. Когда он видит, что одна талантливая, но безбашенная, а другая — талантливая, безбашенная, но еще и с добрым, мягким сердцем, которое ей может помешать в спорте, тогда он начинает их обеих «крутить». Так мы задумывали. Фильма я пока не видел и не знаю, получилось ли все, что мы задумали в сценарии.

— Это ваша первая спортивная драма в карьере, прежде вы как-то уклонялись от этого жанра. Почему в этот раз согласились играть?

— Были переговоры и до этого, я просто не стану называть эти проекты. Но вот здесь дошло до дела. Мы давно знакомы с продюсером Еленой Гликман. С режиссером Эдуардом Бордуковым работали первый раз. Он при знакомстве сразу на меня произвел очень приятное впечатление. Проницательный человек.

Очень сложно показывать фехтование, где все на миллиметрах, а со стороны ничего не понятно. Это совсем не зрелищный вид спорта, если не знать его изнутри.

Зато, если разобраться, понимаешь, что ничего более интересного и интригующего просто нет, на грани инсульта — такие драмы иногда на подиуме закручиваются.

— Вы-то вряд ли до фильма были знатоком фехтования?

— Почему? Я довольно много занимался фехтованием, когда учился в Саратовском театральном училище. Нашим тренером был Семен Моисеевич Сазонов, он тренировал первую советскую сборную, победившую в Риме. Усвоив театральную специфику фехтования, мы оставались после занятий и бились просто так, довольно серьезно, в масках и мундирах. Мне всегда больше нравились сабли. В соревнованиях мы не участвовали, но дрались неплохо, так что рука у меня поставлена.

— По фильму кажется, что фехтование — это очень больно, кровь, открытые раны. Это допущение? Спортсмены, наверное, друг друга берегут?

— Когда берегут, а когда и нет. Зависит от отношений. А то, что вы видите в фильме, это не допущение, а нормальное, скажем так, дисциплинарное взыскание, в рамках закона. У нас в фильме снимались, кстати, и профессиональные спортсменки, в том числе дублерши героинь, и рубились они иногда так серьезно, что режиссеру приходилось вмешиваться и останавливать их.

— Как думаете, почему спортивные драмы у нас так востребованы? Нигде в мире они не становятся лидерами проката.

— Мне кажется, выход «Легенды № 17» совпал с тем, что у людей назрела потребность почувствовать, что мы — крутые. Что мы что-то можем, а не плетемся в хвосте истории. Нам это постоянно внушают, что и смысла нет пытаться. А тот фильм порвал кассу, потому что там через богатырей-хоккеистов нам показали, что мы что-то значим. То есть там был идеологический момент.

Но фильм был еще и снят большей частью очень хорошо — помимо каких-то совсем уж ура-патриотических сцен. Но в целом фильм ответил на запрос общества. То же было с «Движением вверх» или «Тренером». Мы можем собраться, мы — бойцы, мы — можем. И хорошо, что теперь не только через военное кино можно об этом говорить. Спорт — это схватка минус смерть. Устали мы пинать сами себя.

— Все эти фильмы учат, что успех возможен только нечеловеческой ценой.

— Это заложено в нашей русскости. Мы легких путей никогда не ищем.

— Да, и добиваться чего-либо можно только под чутким руководством. Вот и ваш герой на постере фильма «На острие» — в центре.

— Да уж, заплечных дел мастер.

— Как думаете, похож тренер на вас? Например, вы не раз говорили, что стараетесь сдерживать свою вспыльчивость.

— Это темперамент. Он до добра не доводит в моем случае. А вот если он множится на выдержку, то возможен какой-то результат. Это я с течением жизни понял. У меня работа похожа на тренерскую, режиссер через других людей доказывает свою состоятельность. Они сами себе доказывают, а я — через них. Это требует постоянного внутреннего психологического тренинга.

Конечно, Гаврилов похож на меня — это же я в предлагаемых обстоятельствах. Мой организм, мою психику помещают в какую-то ситуацию, и мне нравится думать о том, как бы я реагировал в данном случае. Наверное, я был бы точно таким же человеком, если бы мне надо было, чтобы вот эти девчонки победили на Олимпиаде. А если бы нужно было, чтобы это был кто-то, не похожий на меня, думаю, на роль позвали бы кого-то другого.

— Это свойственно вам — бороться за роли?

— Единственная работа, которую я просто не мог пропустить, не позволил бы себе,— это участие в сериале «Жизнь и судьба». Мне было очень важно оказаться там, причина и в авторе романа Василии Гроссмане, и в режиссере Сергее Урсуляке. При этом у меня были разные мысли, кого бы я хотел там сыграть, но Сергей Владимирович очень жестко мне сказал: «Нет, ты — капитан Греков!» И я понял, что финтить бессмысленно. Но на самом деле мне было не важно, в каком качестве я окажусь в том проекте, лишь бы побывать в созданном Гроссманом мире. В остальных случаях все обычно происходит как-то помимо меня, и, к моему счастью, видение моих друзей обычно совпадает с тем, что лежит в материале и что могу сделать я.

— У вас в фильмографии много сериалов, и видно, что вы осознанно идете тем же путем, что и ваши коллеги. Да и публика сегодня уходит от кино к сериалам в поиске больших форм повествования. То есть вы в тренде?

— Конечно, на большом экране трудно рассказать о судьбе человека. Все равно это больше развлечение, редко когда желание продюсера заработать совпадает с тем, что действительно нужно человеку для его развития. Поэтому все живое и уходит на Netflix и телек. Есть крайности, когда в итоге это оборачивается чрезмерной жестокостью или практически порнографией, чтобы привлечь аудиторию, и это означает, что деньги опять победили. Это ужасно. А вот истории про людей и их свойства, проявляющиеся в крайних ситуациях,— это действительно интересно, и все это уходит в долгоиграющие проекты, где зритель успевает влюбиться или разочароваться в героях, «въехать» в их историю, да еще всей семьей. Качество изображения уступает подлинному содержанию, что-то можно и на телефоне посмотреть, все важное будет понятно.

— Как думаете, западные сериалы далеко впереди наших? Многие считают, что они прогрессивнее, смелее…


Соперничество двух спортсменок закручивает интригу

Соперничество двух спортсменок закручивает интригу

Фото: Централ Партнершип

— В чем смелость? В том, чтобы раздеться в кадре? Убить кого-то на экране особенно извращенно? Или чтобы прокричать что-то против Путина? Или кто дальше в Бога плюнет? Это все связано с разрушением. А, к сожалению, в моем круге творческих работников сейчас большая смелость — это сказать, что я люблю Родину. В самых лучших американских сериалах ищут Человека, и такие для меня интересны, они полезны. Вот «Настоящий детектив». С таким ужасом сталкиваются герои, а они мне симпатичны, при всей своей фриковости. Потому что у них остается правильная реакция на зло.

— Вы снялись в «Сердце Пармы», а там ведь тоже довольно мрачно все, по крайней мере в романе. И он весь о том, что «нельзя».

— Религия, создание государства — я тоже очень переживал и высказывал свои опасения на этот счет и сценаристу, и режиссеру. Но они меня успокоили, сказав, что главная мысль — показать, какие трудности были, но мы через них прошли. И вот какая цена тому, где мы сейчас живем, ее заплатили все — и те, кто насаждал, и те, кто отвоевывал. Слишком много отдано, чтобы сейчас это предать. Мне эта идея понравилась, и я согласился работать. Это же наша история, чего тут скрывать. Бога сменили предки наши — ничего себе! Может, это для того, чтобы мы жили дальше, и это было не случайно? Надо осознать удельный вес нашей культуры, нашей цивилизации. Мой герой там, наставник князя, все свои решения принимает, думая о будущем, о перспективе, и мы постарались усилить этот момент в фильме в сравнении с романом. Поэтому он не всегда принят среди своих, он немного чужак.

— Вы тоже думали о перспективе, когда оставили МХАТ Горького и занялись Театром имени Волкова в Ярославле? У всех же есть ощущение, что театр — это только Москва и Питер.

— У меня-то другое видение, я поездил по стране, много где поработал.

Мне не страшно уехать из Москвы. Даже любопытно. Но Волковский театр — это особый случай, уникальный во всех смыслах театр, первый в России, с него пошел отсчет!

Я был помощником Олега Павловича Табакова в МХТ Чехова, был помощником во МХАТ Горького. Но Волковский театр должен жить, он имеет на это право, поэтому я принял решение возглавить его, это был важный и осознанный выбор с моей стороны. Мне хочется, чтобы наш театр помог и другим театрам в регионах поверить, что они могут играть важную роль в культурной жизни своих городов. Чтобы они подчеркивали статусность своего региона. Должна быть мода на театр. Губернаторы должны воровать актеров у других регионов, биться за режиссеров — и так доказывать друг другу свою состоятельность. Так было в досоветские времена. Купцы делали театр главным местом в городе, привозили туда лучшие труппы и так «мерялись», что называется. Мы тоже выстраиваем такую политику. Экспансией русской культуры занимаемся.

— Каким образом?

— У нас вот проходит Международный Волковский фестиваль под девизом «Русская драматургия на языках мира». В этом году концепция дополнится, это будет Фестиваль русских театров и русской драматургии на языках мира. Мы привезем сюда русские театры из Литвы, Эстонии, Киргизии и других республик и стран. Сейчас как раз определяемся. Тут для них будет база, где их всегда будут любить и дорожить ими.

— Кто ходит в театр? Хипстеры? Пенсионеры? Школьники?

— Зависит от спектакля. У нас есть довольно дерзкая постановка по «Ромео и Джульетте», ребята от 17 до 20 лет от удовольствия прямо скачут на ней. И плачут в финале, кстати. Для них это часто первая встреча с Шекспиром, и оказывается, что это история из сегодняшнего дня. Недавно у нас вышел спектакль по повести Василия Шукшина «Калина красная» в постановке Владимира Смирнова, ученика Сергея Женовача. Там декорации в стиле Малевича, а проникновение в текст совершенно поразительное, потому что там опять встает вопрос, как современному уголовнику справиться со своей внутренней порядочностью. Егор Дружинин ставит у нас «Еврейское счастье» по Шолом-Алейхему.

— А вы?

— Вы знаете, мне очень понравился фильм «Джокер». Он очень четко выражает сегодняшнюю ситуацию, желание человека и государства найти друг с другом общие точки или разойтись на всю жизнь. А у нас есть свой «Джокер», написанный в 70-х годах Григорием Гориным. Называется «Забыть Герострата». Сейчас как раз работаю над постановкой по нему.

— Люди ходят в театр?

— Могу прислать фотографию, которую часто делаю в театре. Там моя любимая надпись на кассе: «Все билеты проданы». 90 процентов заполняемости на спектаклях основного репертуара. Но это не на ровном месте, раньше театром управлял замечательный режиссер Евгений Марчелли, его более чем 10-летняя служба сделала это место интересным для многих людей в стране. Мы с ним не во всем совпадаем, но я очень ценю все, чего он добился тут.

— Самое время расширяться.

— А мы сейчас как раз ведем переговоры о строительстве филиала в Ростове. Посмотрим, что получится.


https://www.kommersant.ru/doc/4283187

завтрак аристократа

Илья Канавин Бессмертная классика: "Белому солнцу пустыни" исполнилось полвека

29 марта 2020



Бессмертная классика: "Белому солнцу пустыни" исполнилось полвека


Легендарный фильм "Белое солнце пустыни" отмечает полувековой юбилей. Режиссер Владимир Мотыль снял поистине вечное кино. И вовсе не потому, что мы знаем его наизусть, а реплики героев давно разошлись на цитаты. Ведь только на первый взгляд это кино о гражданской войне, противостоянии красных или белых, любви, но если копнуть глубже, "Белое солнце пустыни" посвящено людям, про которых говорят, что они — "соль земли русской", тем, кого невозможно сломать, кто способен любить по-настоящему, а трудности и беды — принимать с достоинством и высоким смирением.

"Спасти гарем" или "Белое солнце пустыни". Сценарий. "Супермен Федор Сухов шел по пустыне напрямик". И какой же он супермен? Небритый. С походной скаткой. Такой незагадочный, сентиментальный.

"Он — богатырь русский в этом фильме. В то же время все это подано с некой иронией. Все равно этот пафос супергеройский, пафос боевика, он здесь всегда растворяется в такой ироничной подаче", — отметил киновед Андрей Апостолов.

Владимир Мотыль взялся за сценарий, с которым было не счесть сколько заминок. От него отказались несколько режиссеров. Анатолий Кузнецов утверждается на роль почти случайно.

Спартак Мишулин снимается тайком от режиссера Театра Сатиры Плучека. Даже оборудования не хватает, и киношный кран мастерят из подобранных жердей. А худсовет ждет залихватский вестерн с супергероем.

На съемку в Дагестан, к бархану Сарыкум, верблюдов привозили в специальных вагонах. Спартак Мишулин познакомился с одним, когда был закопан в песок. "Заметался туда-сюда. И потом, вдруг увидев мою голову, остановился. Долго смотрел на меня, я с ужасом смотрел на него. Понюхал мою голову, чем-то остался недоволен, плюнул и ушел", — вспоминал народный артист РСФСР.

В песке было еще прохладно, а снаружи — плюс 45 в тени. Так что Мишулин не торопился выбираться. Пекло такое, что яйца всмятку варятся. Вот Кузнецов в перерыве перекусывает. Актрис, игравших гарем, когда становилось совсем невыносимо, прятали в тень. В чадры облачали кавалеристов. И ничего, справлялись. Кто их под чадрой разберет…

В разгар съемок обворовывают реквизиторскую. Украдены кинжалы, сабли и много чего еще. Катастрофа! Владимир Мотыль находит главного махачкалинского уголовника Али. 26 лет.

"Это был первый опыт, когда криминального авторитета по вынужденным обстоятельствам нашли, потому что украли оборудование. И все это вернули", — рассказал киновед Александр Шпагин.

Местных жителей снимали не только от безысходности. И фильм был бы не совсем тот, не будь этих стариков.

Не канонический положительный Верещагин. Он хоть и не белый, но точно не пролетарский, не красный, к тому же Георгиевский кавалер. Мы влюбляемся в него мгновенно — даже какая антисоветчина — быстрее, чем в Сухова. Мы будто заранее знаем, что именно он скажет главные слова фильма. На все времена: "Мне за державу обидно".

Луспекаев снимался тяжело больным. Ему перестали давать роли даже в родном театре. Он еле ходил. Ему сделали специальные сапоги с накладками внутри — вместо ампутированных пальцев. Он сердился, если Мотыль предлагал поменять мизансцену так, чтобы луспекаевскому Верещагину приходилось меньше ходить или даже стоять. Играл сам. Через боль. А когда дубли заканчивались, отходил в сторону и опускал искалеченные ноги в море – оно успокаивало боль.

Татьяну Федотову нашли буквально на улице. Студентка Ваганьковского училища прогуливала ненавистные занятия. Не будь этого прогула, шустрой Федотовой в фильме бы не было. Между Колей Годовниковым и Таней Федотовой в самом деле случился роман. Они часто гуляли вдоль берега вечерами.

Мы подглядываем, как Сухов фантазирует про свой гарем. Но точно знаем: это не всерьез. Лубочные, такие чистые, не присыпанные изысканностью письма Катерине Матвеевне — отдельное произведение, написанное Марком Захаровым.

Сухов воспитывает жен Абдуллы восхитительными плакатами и Шаляпиным.

Пока снимали фильм, случились события в Чехословакии. И едва помягчавшая до этого цензура снова мобилизовалась. Фильм не был стерильно советским — это факт — и не был забойным вестерном про супергероя. Худсовет выкатил требования из 27 правок. Например, сократить сцены с Верещагиным и его женой, убрать причитания. Все шло к тому, что фильм положат на полку.

Но случилось то, что и сегодня многие считают легендой. Картину увидел главный любитель вестернов Советского Союза Леонид Ильич Брежнев.

"И утром рано разбудил, как говорят, председателю Госкино. Молодец, сказал он, хорошие картины делаешь. А тот ни сном, ни духом. Не знал, что тот смотрел", — сказал Владимир Мотыль.

Число претензий к Мотылю резко сократилось. Вырезали сцену, где одна из жен лежа кормит Абдуллу виноградом. Оба, конечно, обнаженные. И прикрыли цветочком еще один "стыд" — название книги, которую читает одна из жен русского гарема Сухова, "Капитал" Карла Маркса.

Его пытались показывать не очень. Дали вторую прокатную категорию. Тщетно. "Белое солнце пустыни" получило оглушительный успех, космическую любовь. Космонавты перестали летать в космос, не посмотрев "Белое солнце пустыни". Алексей Леонов утверждал: не посмотрите кино — будут проблемы на орбите.

Трудно сказать, что в этом фильме видят иностранцы. Мы — себя. Смешных, трагических, незатейливых, глубоких и всегда настоящих. Только у русского супергероя может быть такая песня. А на бархан Сарыкум и сегодня ходят тематические экскурсии. По следам Сухова.

"Бывают даже некоторые группы, которые приезжают для фотосессии. У нас была группа слабослышащих, и вот у них была фотосессия. Они наряжались в гарем. Закопан был Саид. И вот такая была фотосессия. Очень популярно на бархане", — отметила сотрудница заповедника "Дагестанский" Мариам Магомедова.

Сцену с закопанным Саидом переснимали в Таджикистане. Снятое в Дагестане оказалось с браком. Но ведь это же не важно. Важно, что мы все — немножко космонавты. Уже и не вспомнить сколько раз смотрели "Белое солнце пустыни".

И будем смотреть снова. Потом — с детьми. Потом — с внуками.




https://www.vesti.ru/doc.html?id=3252262

завтрак аристократа

Зоя Игумнова «Папе обещали голливудские условия» 27 марта 2020

ДОЧЬ ВЕЛИКОГО АРТИСТА МАРИЯ СМОКТУНОВСКАЯ  - О СЛОЖНОМ ПУТИ ОТЦА, СУДЬБОНОСНЫХ ВСТРЕЧАХ И ОБЕДАХ В СТОЛОВОЙ "ИЗВЕСТИЙ"


Иннокентий Смоктуновский не любил вспоминать войну, готов был сидеть на диете ради дочери и страдал от голливудских условий Эльдара Рязанова. Об этом накануне 95-летия со дня рождения народного артиста СССР «Известиям» рассказала его дочь Мария Смоктуновская.

— Ваш отец прошел сложный путь. Он мог умереть в детстве от голода, погибнуть на фронте. О тяжелых моментах своей жизни он часто вспоминал?

— Папа нечасто погружался в воспоминания. Иногда, когда было настроение, мог что-то рассказать. В основном всё время было посвящено творчеству и все устремления были в творчестве.

— Народные артисты СССР Римма Маркова и ее брат Леонид принимали активное участие в судьбе Иннокентия Смоктуновского. Говорят, они привезли его в Москву. Была такая история?

— Римма и Леонид Марковы работали в Театре Ленинского комсомола, во время отпуска приехали к своим родителям в Махачкалу, в «Ревизоре» увидели отца, игравшего Хлестакова. Пришли к нему и сказали: «Как замечательно вы играете! Вам, конечно, имеет смысл попробовать свои силы в Москве».

Главным режиссером Театра Ленинского комсомола тогда была Софья Гиацинтова, она и взяла его на небольшие роли. Заведующей пошивочным цехом в театре работала моя мама, замечательный художник по костюмам. Отцу для спектакля «Годы странствий» нужен был костюм танкиста. Чтобы подогнать его по фигуре, он обратился к маме, так они познакомились. Мама очаровала отца своей серьезностью. Полное имя мамы — Суламифь. Папа звал ее Соломка, Соломушка.

Кадр из фильма «Звезда пленительного счастья»

Кадр из фильма «Звезда пленительного счастья»

Фото: РИА Новости



Он рассказывал ей веселые истории, а когда было свободное время, они ходили обедать в столовую редакции «Известий». Она находилась рядом с театром. Отцу было 30 лет, когда они поженились.

— Смоктуновский приехал в столицу из провинции. Если бы не череда судьбоносных встреч, смог бы он получить признание?

— Смог бы. А судьбоносных встреч и правда было немало. Одна из портних в пошивочном цехе обшивала любимую всеми кинозвезду Марину Ладынину. Мама попросила коллегу, чтобы та помогла папе с поиском постоянной работы. Супругом Марины Алексеевны был режиссер Иван Пырьев, в то время он директорствовал на «Мосфильме» и руководил Театром-студией киноактера.

Марина Алексеевна поговорила с ним, и он назначил встречу папе. Иван Александрович расспрашивал отца о театрах, в которых тот работал, о ролях. А после написал письмо. Конверт папа должен был отдать в Театр-студию киноактера. Приехав домой, родители пытались узнать, что же там в письме. На просвет смотрели, но ничего так и не прочли. С письмом папу приняли гораздо радушнее и зачислили в штат актером 3-й категории. Это уже была огромная победа, постоянная работа, гастроли.

— Наверняка появилось и кино?

— Он стал сниматься на «Мосфильме». Его заметил Георгий Александрович Товстоногов. Тогда он собирался ставить в БДТ «Идиота» Достоевского и искал исполнителя на главную роль. И, казалось, уже нашел своего Мышкина, но этот актер не смог продолжить репетиции. Судьбу папы решила роль Фарбера в фильме Александра Иванова «Солдаты» по повести Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда». Отец играл человека, который попал на войну, но по призванию не воин, но тем не менее воюет, сражается вместе со всеми.

Кадр из фильма «Берегись автомобиля»

Кадр из фильма «Берегись автомобиля»

Фото: РИА Новости



Георгий Александрович посмотрел этот фильм и через некоторое время на одной из репетиций вдруг воскликнул: «Глаза! У этого актера… Как его фамилия, не могу никак вспомнить... Смоктуновский! Играет Фарбера. У него глаза Мышкина!»

— Иннокентий Михайлович тут же принял предложение мэтра?

— Нет. В то время он снимался в фильме «Шторм». Играл пожилого композитора, у него был пластический грим. А партнером отца по съемочной площадке был Евгений Лебедев. Когда закончился съемочный день и отец разгримировался, Евгений Александрович понял, что это тот самый Смоктуновский, которого ищет Товстоногов. Так мой отец пришел в Большой драматический театр в Ленинграде. Работа над ролью была непростая. Очень помогала режиссер Роза Сирота. Разбирали сцены, находили настроение, подход к роли. Решение пришло случайно. Однажды на киностудии мой отец увидел человека, стоящего в сторонке и читающего книгу. Кругом суета, а он не обращал ни на кого внимания. Что-то в его облике подсказало отцу образ князя Мышкина.

— Об этом спектакле до сих пор ходят легенды. На него невозможно было попасть.

— Только на первом спектакле было ползала. Начиная со второго — аншлаг. Сарафанное радио сработало, и народ побежал в БДТ. Приезжали даже из других городов. После спектакля были долгие овации, отца не отпускали по полчаса.

— Мышкин принес грандиозный успех Смоктуновскому. Это тот случай, когда за работой на сцене пришло признание в кино?

— Папа стал работать на «Ленфильме». Снялся у Ромма в картине «Девять дней одного года», у Козинцева в «Гамлете», у Кулиджанова в «Преступлении и наказании». Тогда же Эльдар Рязанов пригласил его на роль Юрия Деточкина в комедию «Берегись автомобиля». Отец в то время играл Ленина в фильме «На одной планете». Сложные съемки, пластический грим, съемочный день по 13–14 часов. На пробы в Москву он не успевал. Но режиссер был уверен, что Деточкина должен играть именно Смоктуновский. Собрал делегацию и приехал на «Ленфильм» снимать пробы.

— Судя по всему, пробы удались?

— Да, но роль Ленина оказалась для отца очень тяжелой. Переутомление, гипотония. Папа написал Эльдару Александровичу: «Не смогу участвовать в фильме. Врачи настаивают на длительном отдыхе». Рязанов вновь приехал в Ленинград, пообещал: «Создадим голливудские условия». Что уж он подразумевал, неизвестно. Только папа рассказывал, что снимался он и в выходные, и ночью, и когда не работала аппаратура. Все в группе понимали, что это вызвано «голливудскими условиями Смоктуновского». И будучи солидарными с несчастными заокеанскими коллегами, терпели и не роптали.

Смоктуновский в роли Владимира Ленина

Смоктуновский в роли Владимира Ленина в картине «На одной планете»

Фото: РИА Новости



Были и бонусы. Эльдар Александрович дал папе инструктора, и тот научил его водить машину. После папа получил права.

— Именно на съемках у Рязанова он познакомился с Олегом Ефремовым?

— Да. Режиссер пробовал Ефремова на роль Деточкина, но, когда пробы посмотрел худсовет, было сказано: «Нет, товарищи, это невозможно. У вас получился какой-то волк в овечьей шкуре». Тогда Рязанов предложил Олегу Николаевичу роль следователя Подберезовикова, а на Деточкина позвал Юрия Никулина. Но тот не смог. Так и возникла папина кандидатура.

— А как Ефремов позвал Смоктуновского во МХАТ?

— Олег Николаевич ставил спектакль «Иванов». Главную роль предложил отцу.

— Заманивал, обещал квартиру?

— Нет. Квартиру папа получил от Малого театра: в 1971 году режиссер Борис Равенских пригласил его на главную роль в спектакле «Царь Федор Иоаннович». И мы переехали из Ленинграда.

— Вы видели работу отца над ролями. Как это было?

— Он говорил, что актеру необходимы самодисциплина и полная готовность. Помимо отличного знания текста, что само по себе залог успеха, нужно пытаться прожить жизнь персонажа. Всегда изучал литературу по истории образа, вникал в сценарий, продумывал костюм, грим.

Смоктуновский и английская актриса Лесли Керрон

Смоктуновский и английская актриса Лесли Керрон на V Московском международном кинофестивале в 1967 году

Фото: РИА Новости/Михаил Озерский



Когда он играл Петра Ильича Чайковского, то по сюжету должен был дирижировать симфоническим оркестром. И чтобы быть достоверным, обратился к Юрию Темирканову с просьбой дать несколько уроков. После того как была снята сцена, оркестр стоя аплодировал папе.

— Понятно, что завистников у таких людей не счесть. А друзей было много?

Были актеры — те, с кем он работал. Другом он называл замечательного писателя Анатолия Андреевича Кима. Он писал повести, рассказы, но не мог их опубликовать. Рассказал об этом папе, тот пошел в редакцию, и через некоторое время рукопись увидела свет.

В какой-то момент папа предложил ему креститься. Он как раз планировал отвести в храм моего брата Филиппа. Недавно вышла книга Анатолия Кима «Гений», в которой он рассказал об этой истории.

— Разве были популярны церковные обряды в советское время?

— Конечно, не были. Но, видимо, папа подумал, что хорошо будет для Анатолия Андреевича, если он обретет себя в вере. Мой отец был глубоко верующим человеком. Не могу сказать, что он часто ходил в церковь, но у него был духовный наставник — отец Владимир.

Антивоенная делегация в защиту мира

Антивоенная делегация в защиту мира 2 апреля 1987 года. Смоктуновский (первый слева), летчик-космонавт Георгий Гречко (второй слева).

Фото: ТАСС/Александр Коньков

— Как он пришел к вере?

— Тяжелейшие испытания выпали на его долю. Он прошел войну. Говорил, что было очень страшно: «Рядом погибали товарищи, однополчане, но я даже ни разу не был ранен. Быть может, Господь Бог специально охранял меня, чтобы я потом мог создать роли, которые так нужны были зрителям?»

— Он когда-нибудь сердился? Мог в воспитательных целях взять ремень в руки?

— Папа был очень любящий, внимательный, заботливый, но и требовательный. Конечно, ремнем нас никогда не наказывали, но если мы были неправы в чем-то, ослабевали в учебе — он был недоволен. Говорил: «Как же так? Так нельзя. Учеба — это очень важно, это самое важное».

— Он желал, чтобы вы с братом стали актерами?

— Мечтал об этом. Мой брат Филипп учился в Щукинском училище у великолепной Аллы Казанской. Она очень любила своих студентов. Иногда репетиции проходили у нее дома. Алла Александровна пекла пироги, чтобы студенты могли еще и вкусно поесть.

Брат вместе с отцом снимался в «Маленьких трагедиях» у Михаила Швейцера. Я тоже работала вместе с ним в фильмах «Сердце не камень», «Дело» по Сухово-Кобылину. Но я не драматическая актриса. Окончила хореографическое училище Большого театра. С детства обожала балет и мечтала танцевать. После окончания была принята в Большой театр. Но в какой-то момент начала набирать вес.

— Что сказал папа?

— Он был очень огорчен. Даже помогал мне похудеть. Вместе со мной садился на диету. Мы подсчитывали калории, отказались от сладкого, мучного. Папа и так был очень стройный и высокий, но, чтобы мне помочь, еще похудел.

Мария Смоктуновская

Мария Смоктуновская работает в читальном зале Музея МХАТ

Фото: ИЗВЕСТИЯ/Андрей Эрштрем



— А он умел готовить?

Если было время, мог прекрасно чай заварить, приготовить омлет, пошинковать овощи на салат. О домашнем уюте и столе заботилась мама. Она великолепно готовила. Папа очень любил в ее исполнении даже самые обычные блюда: щи, котлеты, отварную или жареную картошку. Он говорил: «Дружочек, всё так вкусно. Приготовлено с любовью». Он не делал из еды культа. Следил за физической формой, занимался спортом.

— Вы работаете в Музее МХАТ. Готовится ли выставка к юбилею Иннокентия Михайловича?

— Папа при жизни передавал свои письма, книги, пригласительные билеты, программки спектаклей в музей. Там существует личный фонд Смоктуновского.

К 95-летию планировалось выставка в Зеленом фойе МХТ. Но сейчас такая сложная обстановка в связи с коронавирусом, музеи и театры приостановили свою работу. Будет виртуальная выставка «Планета Смоктуновский» на сайте нашего музея.

Еще когда был жив отец, малой планете №4926 Солнечной системы Институтом прикладной астрономии Российской академии наук было присвоено его имя. Думаю, папа был очень рад — это знак большого признания, не многие удостаиваются такой чести.

— Как вам кажется, есть ли артист, равный вашему отцу по таланту?

— Я понимаю, что мой отец — один из величайших актеров, составивших славу русского кинематографа и театра. Но для меня равных ему актеров не существует. Мой папа — гений!



https://iz.ru/991855/zoia-igumnova/pape-obeshchali-gollivudskie-usloviia

завтрак аристократа

Сусанна Альперина Быть женщиной - способ защиты 24.03.2020

Режиссер сериала "Заступники" Владимир Котт о том, почему в обществе сегодня есть запрос на справедливость и сострадание


Вор в законе, цеховик-миллионер, шпион-меломан, кинозвезда-убийца, диссиденты... Вот кого приходится защищать адвокату Нине Метлицкой во времена Советского Союза эпохи правления Леонида Брежнева. Тоненькая девушка с внешностью, подобной Одри Хепберн, не страшась берется за самые серьезные государственные дела, жертвуя при этом личной жизнью. Сериал Владимира Котта "Заступники" снят по мотивам второй части книги Дины Каминской "Записки адвоката" - "Признание, или Дело мальчиков" и основан на реальных знаменитых советских судебных процессах. Первый канал позиционирует фильм как "премьера сезона". Почему так? Об этом в интервью обозревателю "РГ" рассказывает режиссер Владимир Котт, хорошо знакомый зрителям по фильмам и сериалам "Муха", "Громозека", "Короли игры", "Охотник", "Карп отмороженный", "Петр Лещенко. Все, что было..." и другим.


Мари Ворожи сыграла в сериале "Заступники" советского адвоката Нину Метлицкую. Фото: Предоставлено Первым каналомМари Ворожи сыграла в сериале "Заступники" советского адвоката Нину Метлицкую. Фото: Предоставлено Первым каналом
Мари Ворожи сыграла в сериале "Заступники" советского адвоката Нину Метлицкую. Фото: Предоставлено Первым каналом



Как, на ваш взгляд, любой человек нуждается в защите и достоин ее?

Владимир Котт: Мне кажется, что есть люди, которые нуждаются в защите, а есть те, кто хочет помочь другим. Такое разделение живет внутри человека. Потому что есть те, кто совершает поступки, а есть люди, которые ждут, чтобы в отношении них совершали какие-то поступки. Вопрос, который вы задали, - тяжелый. Но, на мой взгляд, в разные периоды жизни любой человек нуждается в защите. Это зависит не от возраста, а от жизненной ситуации.

Допустим, отпетый мошенник и мерзавец, преступник или маньяк - они достойны защиты?

Владимир Котт: На самом деле это - главная проблема любого адвоката, который только начинает работать. В принципе это изменение сознания, то есть профессиональная деформация мышления. Потому что адвокат знает, что преступление совершено, один человек реально убил другого, а защищать убийцу надо. И как? Если делать это честно, то лгать. И адвокат, защищая убийцу, получается, обманывает и суд, и себя прежде всего. Адвокат оправдывает жестокое убийство. Но при этом он выполняет свой долг. В этом - главный коллапс адвокатской профессии. У нас в фильме это, собственно, и происходит. Конкретно - ломка человека. Поэтому наша героиня через слезы, горе, реальный поиск правды приходит к тому, что и кого она будет защищать. Она становится правозащитницей! Берет сторону тех людей, что однозначно невиновны и которым точно нужна помощь. Потому что вся мощь государства, которая обрушивается на этих людей и готова их поглотить, также настигает и Нину Метлицкую. И внутреннее чувство достоинства и справедливости, которое в ней есть, дают ей силы бороться с этой системой.

Метлицкая - это реальный человек?

Владимир Котт: Да. Сериал основан на книге Дины Каминской "Записки адвоката". Там есть разные случаи из ее практики, в частности - "Дело мальчиков". Это история про то, как она спасла школьников от расстрела - их обвинили в изнасиловании своей одноклассницы и в убийстве.

Эта линия есть в фильме.

Владимир Котт: Да. Это вертикальная история (то есть проходит через все серии. - Прим. С.А.).

Близко ли к тексту книги сделан фильм?

Владимир Котт: Дело в том, что мы с авторами изучили реальное судопроизводство того времени. В частности, стенограммы. Некоторые из них практически дословно вошли в фильм. Это были не официальные стенограммы, которые были в судах, а самиздатовские.

Вас спокойно допустили к этим материалам?

Владимир Котт: Да, конечно, в архивах есть все.

То есть книга, взятая за основу, плюс настоящие судебные дела?

Владимир Котт: Конечно. Хроника текущих событий, книга, сайт. Дина Каминская, кстати, очень хорошо была знакома с Людмилой Алексеевой.

Насколько актуален сериал "Заступники", ведь получается, что именно сегодня на Первом канале выходит кино, где рассказано, что суды могут быть несправедливы. И невольно проводится параллель с современными громкими процессами. То есть вы предвидели это?

Владимир Котт: Во-первых, по большому счету, я не ожидал, что Первый канал, учитывая общую политическую ситуацию, поставит сериал в эфир. Действительно, сейчас в обществе такой большой запрос на справедливость, на сострадание, на надежду - суды должны быть честными... В фильме есть несколько очень жестких судебных дел. Например, 1968 год, дело Натальи Горбаневской, которую положили в психиатрическую больницу, где ей поставили диагноз "вялотекущая шизофрения". Он был придуман в Советском Союзе, потому что такой болезни вообще нет. И когда мы снимали, лично для меня эта тема была актуальна. Я поэтому и согласился и вошел в эту историю: для меня было важно участвовать в проекте, главный посыл которого - справедливость.

Насколько каждый суд - спектакль? В первых сериях фильма "Заступники" есть эпизод, когда, защищая молодого парня, которого обвиняют в шпионаже, адвокат - напарник Метлицкой - буквально разыгрывает целую пьесу перед судом. Метлицкая так потом об этом и говорит - мол, спектакль...

Владимир Котт: На самом деле я для себя лично определил разницу между советским судом и нынешним: тогда был народный суд. Судья - это была не профессия. Всегда был общественный обвинитель, всегда была возможность не сухим языком говорить про статьи Гражданского кодекса. Еще существовали дореволюционные традиции таких известных адвокатов, как Федор Плевако, Анатолий Кони и других. Возможность последнего слова подсудимых. И у адвоката была последняя речь, и это была поэзия, драматургия, настоящий спектакль. Сейчас на самом деле эти времена возвращаются. Взять, к примеру, театральное дело, московское, которое происходит, другие... Спектакль - это же когда плохой финал известен всем, а вот как сделать судебный процесс более ярким, громким, привлечь к нему внимание общественности - это и есть задача адвоката. Потому что сейчас многие профессиональные адвокаты исходят из того, что полностью оправдать невозможно, и борются за то, чтобы снизить срок.

Эта линия четко показана у вас в сериале, когда Метлицкая снижает сроки.

Владимир Котт: В принципе наша история про то, как маленькая девочка, которая только что окончила институт, пришла в суд и начала действовать буквально по букве закона. Потому что у нас были самые лучшие Уголовный и Гражданский кодексы, а также Конституция, однако они не действовали. И вот юрист заставила УК и ГК действовать, ставила судей в тупик. Потому что в одной серии она, например, добилась, чтобы иностранец внес денежный залог. Эта норма была прописана в Уголовном кодексе, но ее вообще никто и никогда не использовал, она впервые заставила закон работать.

Актрису Мари Ворожи, которая похожа и на Одри Хепберн, и на молодую Наталью Варлей, как и где нашли?

Владимир Котт: Мы искали актрису, которая не была бы известной и не снималась бы в современных сериалах и фильмах. Нам нужно было новое лицо. Потому что как только мы взяли бы какую-то звезду, то сразу бы было ощущение, что это она играет нашу Нину Метлицкую. Мари Ворожи - прекрасная театральная актриса, мы ее утвердили сразу после первой пробы. Также мне нужно было абсолютно несовременное лицо. Вы не зря сравнили с Одри Хепберн. Второе: в фильме, где героиня - адвокат, очень много текста. Нам важно было, как она говорит. Мари обладает уникальным тембром и интонацией. Ощущение, что она очень точно и тщательно выговаривает все слова. И, конечно, когда, с одной стороны, нежность, а с другой - жесткость. У нее это есть.

Режиссер Владимир Котт признается, что проект был очень сложным. Фото: РИА Новости



Согласно роли Нина Метлицкая очень быстро теряет черты девочки-простушки и превращается в настоящую женщину. Для того чтобы достичь успеха в своей защите, она использует женские качества: кокетство, привлекательность, то, что она красивая... Так?

Владимир Котт: Конечно. Быть женщиной - тоже способ защиты. Когда не получается говорить словами, приходится - намеками. И воздействовать на суд своей юностью, молодостью, свежестью. Потому что судьи в основном - это взрослые, пожилые мужчины. Но в данном случае это не хитрость женская, а человеческое нутро такое. В Мари есть вот эта внутренняя сексуальность, яркость, которая нам была нужна, чтобы показать, что ее адвокат Метлицкая заставляет всех себя слушать. И нам еще нужно было найти героиню, чтобы у нее была и сильная харизма, и женская слабость... Мы нашли.

Среди продюсеров сериала значится ваш брат - Александр Котт. Он нашел этот проект?

Владимир Котт: Нет. Он нашел меня (смеется) и предложил Александру Цекало на роль режиссера этого сериала. И на начальном этапе при написании сценария, в съемочном периоде он помогал мне перед большими продюсерами отстаивать свои идеи, мысли и прочее.

Многие современные исторические сериалы грешат тем, что в них прорываются реалии современности. Ваш не стал исключением. Например, такая деталь - когда адвокат - герой Кирилла Гребенщикова - просит главного редактора газеты поставить заметку о разводе, и вдруг он ему говорит: "Помоги, Help!". Тогда так не говорили в советские времена.

Владимир Котт: Help! - это песня "Битлз". Это он пропевает. Мы как раз это специально сделали.

Хорошо, защитились. Второе - когда героиня протирает лицо, у нее в руках совершенно современный круглый ватный диск. Тогда таких не было. Были просто кусочки ваты в 60-е годы.

Владимир Котт: Ого. Признаю. Сделаю выводы... Спасибо.



https://rg.ru/2020/03/24/rezhisser-seriala-zastupniki-v-obshchestve-bolshoj-zapros-na-spravedlivos.html

завтрак аристократа

Валерий Кичин День печального оптимиста 24.03.2020

Режиссер Александр Прошкин отмечает юбилей


Высший пилотаж в режиссуре - когда над сюжетом витает нечто неосязаемое, но переворачивающее душу. Александр Прошкин - человек скромный, негромкий, ремеслом новейшего хайпа не обзавелся, но в подкорке его фильмов бушует раскаленная магма. Ее излучения и производят в нас этот переворот.
Александр Прошкин умеет в частном увидеть Историю - меняющееся время в замороженном обществе. Фото: Валерий Матыцин / ТАССАлександр Прошкин умеет в частном увидеть Историю - меняющееся время в замороженном обществе. Фото: Валерий Матыцин / ТАСС
Александр Прошкин умеет в частном увидеть Историю - меняющееся время в замороженном обществе. Фото: Валерий Матыцин / ТАСС



Не могу забыть его "Искупление" - без преувеличения, великий фильм, который во времена, когда кино еще будоражило мысль миллионов, засел бы в памяти поколений, а теперь прошел незаметно. У нас почти никто не увидел эту историю о том, как Великая Отечественная война, едва закончившись, переросла в войну с собственным народом. Как враг вдруг обнаружился на соседней улице, в соседней коммуналке - повсюду.

Прошкин как мало кто умеет в частном увидеть Историю - меняющееся время в замороженном обществе. Очень разные фильмы складываются в единую, волнующую мастера тему, когда-то сформулированную Шукшиным: "Что с нами происходит?!". Его внимательное к быту искусство поднимается до трагических обобщений.

Как-то, потрясенный после бессонной ночи просмотра его сериала "Доктор Живаго", мне позвонил Михаил Козаков: "Не мог уснуть - все думал о картине Прошкина. Она о проклятье, что висит над страной. Перед нами народ и страдающий, и необъяснимо жестокий. Дворник, с которым герои вели себя на равных, уважая его человеческое достоинство, предает их, не раздумывая и не мучаясь чувством предательства. Эти люди легко уничтожают друг друга - идут бесконечные братоубийственные войны. И никакие уроки истории не идут на пользу! Давно опубликованы документы сталинских ГУЛАГов - но мы и помнить ни о чем не хотим и всегда готовы вернуться в эпоху доносов и охранки. Снова рвать на груди рубаху и кричать, что мы - самые великие, самые праведные, самые правые. И ради этой правоты "убью кого хошь" - хоть брата, хоть друга..."

Лучше не обозначишь масштаб чувств и мыслей, которыми одухотворены картины режиссера Александра Прошкина. "Мы не врачи, мы боль" - писал Герцен о художниках такого типа: они в образах выражают боль, обуревающую многих, только она и заставляет искать способ излечиться самим и вылечить свою страну.

Он был первым российским режиссером, который в постсоветскую пору участвовал в конкурсе Берлинского фестиваля - с драмой "Русский бунт", экранизацией "Капитанской дочки". Вслед за Пушкиным автора фильма волновала природа самозванства, и он предлагал иной, нехрестоматийный взгляд на фигуру Пугачева: как и в пушкинской "Истории Пугачева", этот "народный герой" трактовался как бандит, мистификатор и жулик. "Самозванство - сугубо наше национальное явление в политике, ему нет аналогов в европейских хрониках, - говорил он мне в интервью. - Это желание нацепить на себя чужую судьбу и так сыграть роль в истории - подобно фантомной эпидемии, которая сопутствовала всей истории России".

Очередной русский бунт, сметающий все и ничего не строящий взамен, предстает в фильме начала нулевых "Трио": человеческая пустыня, где кочуют банды, и солидаризироваться нельзя уже ни с кем. Но и там надежда, "этот компас земной", не покидала автора - надежда на лучшее в людях. Невозможно забыть финал картины: герои слушают Собинова, его отлетевший в вечность голос как отзвук не умирающего в людях, хотя и все более миражного идеала.

Чуткость мастера к сменам времен особенно видна в "Райских кущах", где Прошкин вместе с драматургом Александром Родионовым рискнули спроецировать в наши дни героев и моральные коллизии "Утиной охоты" Вампилова. И то, что было неясным порывом к внутренней свободе, переплавилось, сообразно новой эпохе, в расплодившийся цинизм, мотором жизни и гарантом процветания стала ложь: кто лучше соврет - у того и дивиденды. Ложь липкая и топкая, как та нескончаемая болотная грязь, что сгубила героя Вампилова - она губит Зилова и здесь.

Прошкин не тот художник, который способен только к рефлексиям. Он не только генерирует конструктивную идею, но и всегда умел за нее сражаться. Настаивая на действенном патриотизме нашего кино, стал одним из инициаторов экранной ЖЗЛ - снял хорошие ленты о Ломоносове и Вавилове. Когда экраны затопила иностранная продукция, первым бил тревогу: наше кино смыто этим потоком и рискует исчезнуть с глаз людских. "Большая часть страны от кино отлучена. Мы потеряли контакт со зрителем, наше кино стало семейной радостью, фестивальным развлечением, народ привыкает обходиться без него. А ведь через кино воспитывается чувство родины. Это есть в любой стране, но уже не в нашей". И упорно пытался пробить идею "народного экрана " - доставку фильмов с помощью спутников в любое далекое село, стан, аул. Но в годы, когда ценность художественного творчества измеряется только рублем, а идея просвещения умерла вместе с Советским Союзом, понимания не нашел. И кино как развлекуха окончательно вытеснило в сознании зрителей кино как мысль, боль и школу жизни.

Остались его островки, и те доступны немногим счастливцам. В 2017 году онлайн-фестиваль "Дубль дв@" увенчал мастера почетным призом "За выдающийся вклад в киноискусство" еще и как собрата по идее: вернуть отечественное кино зрителю. Идея со временем становится все актуальнее. "Российская газета" желает Александру Анатольевичу Прошкину крепкого здоровья, творческого долголетия и новых творческих затей.




Из наших интервью

О киногерое

Для русской культуры главной темой всегда был "маленький человек". В том числе и для лучших образцов нашего кино. Теперь мы его забыли вообще. У нас в кино больше нет провинции. В наших фильмах по асфальту шуршат "вольво", гремят пистолеты и фланируют стильные дамы, поданные непременно в эстетике клипа.

О "кассовом кино"

Что такое кассовое кино в нашем понимании? "Комеди-клаб", полулюбительская абракадабра. И народ, нужно признать, с помощью ТВ за последние десятилетия деформировался - поглупел, вне "экшн" уже ничего не воспринимает. Но вот я показывал "Живи и помни" в Ростове - и вдруг привалил целый курс Таганрогского университета! Это довольно долго ехать, но они пробивались - значит, люди хотят серьезного кино! И молодежь далеко не однородна: то, что мы видим в Москве, не представляет всю страну.

О предпочтениях критики

Удивляет тенденция, которую поддерживает критика. В одной картине матерятся - значит, в другой должны материться еще больше. А третьей крупно покажут выкидыш - хотя это уже за пределами нормальных эстетических возможностей. Ни одному персонажу не сочувствуешь. А критики на такие возражения отвечают: это вписано в мировой контекст - и заткнитесь! Но у нас есть свой контекст, наша задача не ожесточать, а смягчать. Кино стало проповедовать право кулаком решать все проблемы. Но если для западного мира с его моральными устоями, развитым правовым сознанием и свободной прессой шоковое кино лишь способ встряхнуть людей, то у нас его воспринимают всерьез - как школу жизни.

О несостоявшемся

В большинстве случаев на то, что я предлагаю, просто не дают деньги. Много лет хочу сделать историю барона Унгера. Снять картину о гражданской войне, показать, что это самое страшное, что может быть в жизни нации: она убивает нацию изнутри, в первую очередь, бьет по генофонду. Пока мы не перестанем делить друг друга на "красных" и "белых", ничего в нашей жизни к лучшему не изменится.

Досье "РГ"

Александр Анатольевич Прошкин учился у легендарного педагога Бориса Зона в Ленинградском институте театра, музыки и кинематографии. Был актером знаменитого Театра комедии, которым руководил Николай Акимов и на спектакли которого съезжались со всей страны. Ушел на ТВ, где стал одним из первопроходцев жанра телетеатра, внедрив в процесс работы над телеспектаклем кинематографические методы.

Созданные им телеспектакли "Пиквикский клуб" и "Доктор философии" вошли в классику жанра. Но отказался вступать в КПСС, и ряд спектаклей так и не дошел до зрителя. Автор одного из первых советских сериалов - "Ольга Сергеевна", вызвавшего бурные споры. Инициатор серии фильмов "ЖЗЛ", открытой его фильмом "Михайло Ломоносов". Автор проекта "Народный экран", где предлагал использовать электронные спутниковые технологии для создания общедоступной сети кинотеатров, которая доносила бы фильмы до самых отдаленных уголков страны. Проект признан перспективным, но так и не осуществлен.

В кино создал такие принципиальные для общества картины, как "Холодное лето 53-го года", "Николай Вавилов", "Увидеть Париж и умереть", "Русский бунт" (по "Капитанской дочке" и "Истории пугачевского бунта" Пушкина), "Трио", "Живи и помни", "Доктор Живаго". Многократный лауреат Национальной премии "Ника" и национальных кинофестивалей, лауреат Государственной премии, лауреат премии "За выдающийся вклад в киноискусство" фестиваля "Дубль дв@", народный артист России.



https://rg.ru/2020/03/24/rezhisser-aleksandr-proshkin-otmechaet-iubilej.html

завтрак аристократа

Александр Ярошенко Любкин танец 25.03.2020

Ушла из жизни последняя из "Молодой гвардии" - Инна Макарова


Её обожали миллионы, в Кремль пускали без паспорта, а роли в кино называли "бесценной россыпью". Кинодебют в фильме "Молодая гвардия" сделал её звездой в одно мгновение. Она сыграла десятки ролей, и почти все они попали в десятку, стали классикой советского кино. Откровенный монолог артистки о профессии и личной жизни, о коллегах и Чехове. И о чем еще мечтается, когда тебе за 90? Это одно из последних интервью, которое смогла дать народная артистка. Она стремительно теряла память, часто замолкала, но потом только ведомым ей чутьем находила снова нить разговора.






Встретилась в лесу с медведем

- Знаете, я всегда была неотъемлемой частью своей страны, все прошла вместе со страной. Наша семейная жизнь с Сергеем Бондарчуком начиналась в подвальной комнате, по которой ночью топали крысы.

Ну и что из того, что я к тому времени снялась в "Молодой гвардии" и была лауреатом Сталинской премии первой степени! Это мало что могло изменить. Помню, как после съемки приехали с Бондарчуком в Театр киноактера, ночевали там, спали на диване в кабинете директора. А утром не могли изнутри открыть дверь, ломать пришлось. Опоздали на съёмочный день, на меня Сергей Аполлинарьевич Герасимов стал ругаться, я расплакалась и честно призналась, что нам негде ночевать…

Все члены съемочной группы недоуменно переглянулись между собой: Макаровой и Бондарчуку негде ночевать?! В это никто поверить не мог. Я в сердцах заявила, что уеду домой, в Новосибирск. Вскорости велели писать заявление на комнату в коммунальной квартире, написала. Вызывают в Моссовет и дают ордер на однокомнатную квартиру по Песчаной улице. Сейчас в это трудно поверить, но я плакала от счастья, когда переступила порог маленькой, но отдельной квартиры.

А вы спрашиваете, кружилась ли у меня голова, когда я в двадцать два года стала лауреатом Сталинской премии? Это не про меня, я - сибирячка! Я в семь лет с медведем в лесу тет-а-тет общалась… У меня мама была журналистка и больше половины жизни провела в разъездах, и вот в одну из ее командировок мы с папой жили на прииске у родственников. Я взяла корзинку и пошла по тропинке гулять. Помню, ручей бежал, под водой камушки красивые, я на все это смотрела. Девочка я была впечатлительная, фантазировала. Не заметила, как зашла на окраину леса. Тайга в тех краях стеной подступает прямо к жилищу. Вдруг вижу: на меня смотрит огромный медведь, стоит на четырех лапах и шумно втягивает ноздрями воздух, наверное, вкусного ничего не учуял. Повернулся и медленно покосолапил в лес…

Это еще не все! Медведь ушел, я смотрю: ко мне два парня идут. Одного из них на нашем прииске называли одним словом "убийца". Так вот, он ко мне приближается и руку в карман к себе запустил, а второй ему кричит: "Не трогай её, не надо..." Я хоть и маленькая была, но в секунду все поняла, корзинку бросила и кубарем по склону с диким криком вниз покатилась. Домой прибежала, зуб на зуб не попадает. Папа, братья ружья похватали и наверх, в лес, побежали. Конечно, те парни уже скрылись.

Поэтому я закаленная с детства была, совсем не рафинадный ребенок. Как я из своих сибирских руд пошла в артистки? Дело в том, что Новосибирск - очень театральный город, я театр любила с раннего возраста. Мой папа был обладателем потрясающего голоса, работал диктором. Спустя много лет я однажды спросила Юрия Левитана: "А вы знали Владимира Степановича Макарова?" "Еще бы! У него был замечательный тембр", - ответил мне Левитан.

Мы жили в Новосибирске, в тихом доме, во двор которого даже машины не заезжали, мы там с девочками постоянно играли в театр. Главной артисткой всегда была я. Половину своего детства я провела в Новосибирском ТЮЗе, знала весь репертуар наизусть.

Лучший режиссёр - война

Когда началась война, я уже была артисткой художественной самодеятельности, и мы начали выступать в госпиталях перед ранеными. Уже не помню, кто меня надоумил поступать во ВГИК, я же понятия не имела, что это такое. Мама моя часто летала на фронт, в командировки, вот я в ее отсутствие и поехала поступать на артистку.

Сегодня это даже немыслимо представить: страна охвачена войной, а на артистов продолжают учить. ВГИК был эвакуирован в Алма-Ату, где и шел набор студентов. Помню, мы ехали в поезде поступать, а в вагоне юные лейтенантики, завидев нас, одергивали мундирчики. Они были безусые мальчишки, ехали на фронт, в пекло.

"Молодая гвардия"? Мне первой об этой организации, об этом человеческом подвиге рассказала мама. Она в войну была недалеко от Краснодона и там узнала о героизме комсомольцев-молодогвардейцев. Потом я прочитала роман Александра Фадеева "Молодая гвардия" - это было настоящее потрясение. Мы во ВГИКе читали его вслух, тишина при этом стояла просто гробовая. Воздух не шевелился.

"Когда по радио объявили, что мы стали лауреатами главной премии страны, я ушам своим не поверила. Сергей побежал в магазин за шампанским, в подвальной комнатенке с крысами по соседству мы эту премию и обмывали. И были абсолютно счастливыми людьми. Когда Сергей Аполлинарьевич Герасимов объявил нам, что будет экранизировать этот роман, я восприняла это как событие событий. Казалось, что если я смогу сняться только в этой работе, то уже не зря пришла в профессию. Кстати, я и сегодня так считаю.

Самое страшное для меня было прикасаться к судьбе Любы Шевцовой: думала, как я могу в глаза смотреть ее родителям? Это же так больно все ворошить, так страшно… Просто ночами не спала от переживаний. Спасла мудрая мама Любы, Ефросинья Мироновна. Она с мужем встретила меня дома, в палисадничке, обцеловала всю. Меня провели в дом, посадили под портрет казненной дочери, стали чаем поить, расспрашивать меня о моем житье-бытье. Никакой материнской ревности, даже намека на эту ревность не было.

Потом, когда она узнала, что за мной ухаживает Сергей Бондарчук, очень переживала за меня, как за дочку. Говорила мне: "Девочка моя, а он тебя не обидит? Смотри, какой он чернявый, на цыгана похож…"

Роль Любы не была для меня трудной, я внутренне была готова к этой работе, война - лучший режиссер. Потом рядом были Сергей Аполлинарьевич Герасимов и Тамара Федоровна Макарова. Они актеров, как птенцов, держали под крылом. Они меня даже хотели удочерить, настолько хорошо ко мне относились. Но ни о каком удочерении речи быть не могло - у меня в то время была живая и здоровая мама.

Знаменитый Любкин танец в картине? Ну, танцы - мое любимое занятие, я ведь очень любила танцевать всегда, в школе меня дразнили "балерина". Мне ничего не стоило и не стоит сейчас встать и руками достать пол на ровных ногах. Это всегда было. Я даже не понимаю, как. Это - природа.

Когда "Молодая гвардия" вышла на экраны, это была бомба. Нам, актерам, первые годы просто нельзя было по улицам пройти. Наши портреты, афиши были растиражированы по стране миллионными и ещё раз миллионными тиражами.

В Кремль без паспорта

Когда по радио объявили, что мы стали лауреатами главной премии страны, я ушам своим не поверила. Сергей побежал в магазин за шампанским, в подвальной комнатёнке с крысами по соседству мы эту премию и обмывали. И были абсолютно счастливыми людьми.

Я на всю свою сталинскую премию купила себе шубу. В ГУМе тогда за шубами очереди были просто немыслимые. Ляля Шагалова как-то смогла договориться, и мы, минуя все очереди, купили себе шубы. Повторюсь, после этой картины узнаваемость была феноменальная. Помню, в наш подвал по двадцать человек врывалось девчонок с какими-то духами, маленькими безделушечками. Было что-то несусветное.

Был такой случай, что меня однажды в Кремль пустили без паспорта. Я вышла замуж за Бондарчука, и мой документ задержали в паспортном столе. А тут в Кремле какой-то прием, и я пошла без паспорта. Дежурный офицер, едва увидев меня, расплылся в улыбке и без слов выписал пропуск.

Трудное ли у меня было счастье с Бондарчуком? Нет, что вы! Наоборот. Наверное, трудно было бы, если бы я была взрослой. Я же была ребенком. Я его звала "папка". А он относился ко мне, как к своей драгоценности. Помню, морозно было, Сергей меня в пальто свое закутает и на руках несет до трамвая… У меня не было с ним трудного счастья. Нет…

Расстались почему? Так сложились обстоятельства. И творчество. Оно оказалось важнее. Я снималась в Болгарии: частые отъезды, он - мужик, в полном смысле этого слова. А актрисы мимо мужика, режиссёра, у которого жена в частых разъездах, стороной не пройдут… Я узнала о его плотских вольностях и в одну секунду приняла решение расстаться. Он рыдал, не просто плакал, а рыдал, у него плечи ходуном ходили, когда я объявила ему о своем решении. Нас с ним жизнь взяла и расплела. Так бывает.

Сейчас, когда с того времени прошла целая жизнь, и я стала бесконечно мудрой, ко мне пришло чёткое понимание, как Ирина Скобцева всё чётко по-бабьи рассчитала, рассчитала до миллиметра, чтобы быть с Бондарчуком. Ей это удалось. А у него играли гормоны и мужской эгоизм: он хотел жить со мной и иметь красивую ляльку на стороне. Так не бывает.

У него до меня был брак, от которого остался сын Алеша - хороший из него вырос человек. Сергей с ним был далёк, а я его жалела и привечала. Так что всё в этой жизни до тошнотворного банально: бабы, потягушки, которые потом почему-то называют красивым словом "романы".

Коллекция ролей

Зрители вообще склонны обожествлять своих любимых артистов, приписывать им почти неземные качества. Думать, что все мы бесконечно дружны и обожаем друг друга. В жизни всё не так - всё как у всех. Например, мы с Кларой Лучко были в жизни антиподы. Клара очень хорошо умела одеваться, у неё отец был милиционером на Украине, он мог её одевать, как куклу, но училась она слабо. Помню, сидим на занятиях, а она мне шепчет на ухо: "Что Герасимов говорит? Я ничего не понимаю..." А мне было всё понятно, до звука.

Для неё всегда была на первом месте карьера. Помню, мы с ней встретились как-то в Кремле, там какие-то награды вручали, мы пришли с Нонной Мордюковой. Клара нас увидела и говорит: "О, и вы здесь?!" То есть она даже и предположить не могла, что мы с Нонной тоже можем быть награждены…

Мне как-то в поздравительной телеграмме Владимир Путин написал: "Вы можете гордиться коллекцией своих ролей". Наверное, их и правда получилась целая коллекция, но есть роли, которые особо дороги. Например, картина "Женщины". Хотя режиссёр был не очень опытный, но это был очень русский материал, снимали на Волге, роскошная натура. А потом, какое удовольствие было работать с Ниной Сазоновой, она была очень русская актриса. Самобытная, войну прошла босиком, из окружения вышла чудом. Притворилась пастушкой… Я за ней много наблюдала, что-то брала от неё и невольно подтягивалась к её уровню.

Ещё особняком стоит у меня картина "Русское поле". Там гениально работалось с Нонной Мордюковой. Мы жили в задрипанной гостинице в Ярославле. На дворе стоял 1971 год, время было дефицитное, и мы с Нонной вечерами что-то беспрерывно вязали. Но с ней это было невозможно: Нонна была блистательной рассказчицей, от её баек я просто каталась по полу.

В том фильме она хоронила сына, которого играл её сынок Володя. Сцена похорон вышла уж очень натуральная. По-другому Нонна и не умела. Помню, что тогда вся съёмочная группа как-то насторожилась, насторожились все, кроме Нонны. Странно, но её бесконечно чуткое сердце ничего так и не почувствовало. В этом была ещё и жёсткость режиссёра Кольки Москаленко - разве можно заставлять мать хоронить своего сына? Пусть даже и в кино… (В 1990 году похороны сына Нонна Мордюкова пережила в реальной жизни: 40-летний Владимир Тихонов внезапно скончался от сердечной недостаточности - Прим. А. Я.).

Съёмки были тяжёлые, помню, как мы прыгали с трактора на трактор в Волге: вода ледяная, выше пояса. Режиссёр дал нам с Нонной по стакану вонючей самогонки, чуть не задохнулись от той гадости… Но всё выполняли просто беспрекословно. И картина получилась настоящей. Действительно русское поле… Там есть всё. Вся Россия. Режиссёр выжал из съёмочной группы всё и забыл о нас на второй день.

Ночь в доме Чехова

За что я жизнь люблю? За многое. Это же божий дар. А вот о смерти стараюсь не думать. Моя подруга, актриса Лида Смирнова, много говорила на эту тему. Лида была своеобразным человеком. Она говорила: "Я не знаю, что такое стыдно, если мне надо, я сделаю". Я вот её книжку до конца дочитать так и не смогла. Книжка честная, может, даже излишне откровенная.

Я сейчас читаю переписку Чехова с Ольгой Леонардовной Книппер-Чеховой. Не поверите, такое наслаждение испытываю. Мне Чехов душевно близок, я много снималась на Ялтинской киностудии, часто бывала в его доме-музее. Мне там как-то даже разрешили переночевать… Так я ночь не спала, было так волнительно, а я же - артистка, впечатлительная…

Я была знакома с его сестрой, Марией Павловной. Потрясающая была женщина, мы с ней гуляли по ялтинской набережной. Она всю свою жизнь посвятила, чтобы сохранить наследие своего гениального брата. Вы только вдумайтесь: она в войну, когда Ялта была оккупирована фашистами, не пустила в дом Чехова немецкого офицера на постой. Это же был подвиг!

Чего от жизни ещё хочу? Работы, интересной работы хочу. Понимаю, что мне больше девяносто лет, но я - актриса. И с этим уже ничего не поделаешь…

Из биографии

Инна Макарова родилась в 1926 году, выпускница ВГИКа. Первая же роль - Люба Шевцова в картине "Молодая гвардия" - принесла ей всесоюзную популярность. Её первым мужем был актёр и режиссёр Сергей Бондарчук, вторым супругом актрисы был академик медицины Михаил Перельман.

Дочь - Наталья Бондарчук, актриса и режиссёр.

Макарова была старейшей киноактрисой страны, в кино снималась с 1945 года. Последние годы жизни тяжело болела, стремительно теряла память. Практически до последних дней порывалась ехать на съемочную площадку. Актриса снялась более чем в пятидесяти картинах, среди которых "Высота", "Девчата", "Женитьба Бальзаминова", "Дорогой мой человек", "Вас вызывает Таймыр" , "Любовь Яровая".

Народная артистка СССР.

Прямая речь

Сергей Новожилов, секретарь Союза кинематографистов РФ, президент фестиваля театра и кино" Амурская осень"

- Я с Инной Владимировной дружил последние лет тридцать ее жизни. Она была настоящая русская актриса, потрясающая на сцене и экране, и очень скромная в жизни и быту. Дисциплинированная, точная, пунктуальная, чуралась всех дрязг и актерских интриг. Работала, пока позволяло здоровье и даже когда уже не позволяло, все равно старалась работать. Писала мемуары, читала со сцены письма любимого Чехова, много ездила по стране с творческим вечерами. Ее принимали просто фантастически, залы вставали, когда Инна Макарова выходила на сцену. Она была очень глубокая, крепко хранила чужие тайны, ей можно было рассказать все. Она прожила большую и очень достойную жизнь.



https://rg.ru/2020/03/25/inna-makarova-ia-vsegda-byla-neotemlemoj-chastiu-svoej-strany.html

завтрак аристократа

Г.Саркисов Андрис Лиелайс: «Когда-нибудь мы все встретимся с вечностью» 11.03.20.

О латышском акценте, «балтофобии», отношении к русским и многом другом


Андрис Лиелайс: «Когда-нибудь мы все встретимся с вечностью»


Он сыграл свою первую кинороль в тринадцать лет, работал грузчиком, учился в консерватории, стоял на одной сцене с великой Вией Артмане, с ходу поступил во ВГИК, сумев удивить самого Евгения Матвеева, снялся более чем в шести десятках фильмов, его знают в лицо миллионы телезрителей. Он легко «включает» то студёный балтийский ледок, а то и бешеный темперамент этакого знойного мачо. И недругов-хулителей у него хватает – особенно после 2014 года, когда он стал завсегдатаем политических ток-шоу, где запом­нился активным участием в дискуссиях, порой чреватых плавным перерастанием в драку… Итак, наш собеседник – актёр и продюсер Андрис Лиелайс.

– Андрис, начало вашей биографии никак не предвещало актёрского будущего?

– Я вырос в лютеранской семье, мой дед, священник, был расстрелян в 1941 году. Мама и четыре её сестры бежали из деревни, когда у них реквизировали дом Советы, а вскоре этот дом разбомбили немцы. Дед и бабушка знали, кажется, все европейские языки, и бабушка, дожившая до 98 лет, даже переводила Новый Завет и записывала истории людей, поверивших в Бога. По иронии судьбы она работала комендантом Высшей партшколы в Риге, а за её спиной на стене висел крест... Бабушка водила меня в собор, где был орган, я мог часами слушать его волшебные звуки, а потом маму вызвали в школу и сделали внушение за то, что ребёнок ходит в церковь…

– Вы ведь росли без отца?

– Когда я учился во ВГИКе, оказалось, что в нашей группе все, кроме ленинградца Шевелькова, росли без отцов, да и нашего мэтра, Евгения Матвеева, тоже вырастила только мама. Словом, не курс, а сплошная безотцовщина… Жили мы с мамой небогато, в типичной советской коммуналке, и я начал работать, едва закончив восемь классов. Трудился грузчиком в рижском ЦУМе, на книжном складе, в ресторане. После работы бежал в вечернюю школу.

– Как вы получили первую роль в кино?

– В 1970 году приехавшая поднимать Рижскую киностудию режиссёр Ада Неретниеце готовилась снимать фильм о революции 1905 года «Республика Вороньей улицы» и искала мальчика на роль рижского Гавроша. По совету тётки я пошёл на киностудию, и Неретниеце сразу сказала, что в роли Луриха буду сниматься я. Неретниеце очень тепло ко мне относилась, и я тогда впервые почувствовал, что кино – это моё.

– И поехали поступать во ВГИК?

– Нет, сначала была народная киностудия в Риге, театральный факультет Рижской консерватории и работа в Рижском художественном театре, где играла сама Вия Артмане. Но мне было на театральном факультете неуютно. У нас учились дети народных артистов, жившие в больших квартирах в центре города, они были элитой. А когда по факультету пошёл слух, что я стукач, – мол, с чего бы это ему играть главные роли? – не выдержал и ушёл. Из открытых в прошлом году архивных документов я узнал, что трое моих однокурсников сотрудничали с КГБ, и это были самые активные мои обвинители... В марте 1980 года мне позвонил друг, учившийся во ВГИКе на режиссёрском факультете, и сказал: «Приезжай в Москву, сядешь на 14-й троллейбус, доедешь до общежития ВГИКа, поживёшь у меня и будешь сдавать экзамены». И я поехал в Москву. Сначала, правда, хотел поступать в МГИМО, но я не был комсомольцем. Я был критически настроен – не по отношению к Союзу и тем более не по отношению к русскому народу, а к системе, порождавшей ложь и ханжество, построенной на насилии и двойной морали.

– Если честно, неужели советские времена вы вспоминаете как время оккупации?

– Я всю жизнь испытывал чувство унижения от того, что случилось с моей страной в 1939-1941 годах. Мы не смогли дать отпор Советам, потом – немцам. Нам не хватило характера и воли биться за свою землю до конца. Нас обманули, и мы проиграли всем. Мне было обидно, когда в пионерском лагере мои русские друзья кричали мне: «Латыш, латыш, куда летишь?!» Мне было обидно, когда один мой русский друг рассказал, что до войны был плакат, где латыш раздвоенным языком лижет зад немецкому и советскому солдату. А мне нечего было ответить. Но, повторюсь, я никогда не переносил свои обиды на русский народ, также пострадавший от тоталитарной системы. И русская культура близка мне так же, как латышская, и русский язык я считаю родным, как и латышский.

– Вы же поступили во ВГИК с первого захода?

– Первый экзамен был 1 апреля 1980 года. Захожу в аудиторию, а там сидит… Брежнев! Это был Евгений Матвеев, но сходство было поразительное. Не знаю, от волнения ли, от наглости ли, но я сразу брякнул: «Евгений Семёнович, вам привет от Вии Фрицевны!» Матвеев улыбнулся и стал вспоминать, как играл с Артмане в фильме «Родная кровь» и как поначалу сомневался, что вот эта лощёная немка-латышка способна сыграть простую бабу-паромщицу, стирающую бельё в речке. Матвеев вспомнил, как читал Артмане своего любимого Яна Райниса, роль которого он играл в Малом театре, а она читала ему стихи Райниса по-латышски. На вступительном экзамене я читал все того же Райниса, на латышском и русском, и Матвеев сказал, чтобы я приезжал в начале осени на третий тур.

– Латышский акцент не мешал?

– А у меня его и тогда не было. Вы будете смеяться, но сейчас я с трудом могу спародировать латышский акцент – для этого мне надо долго разговаривать с «натуральным» латышом. А вот эстонский акцент пародирую легко.

– Были в вашей актёрской карьере какие-то мистические случаи?

– Первый съёмочный день фильма Инессы Селезнёвой «Воспитание жестокости у женщин и собак» выпал на 19 августа 1991 года – утром мы ехали на съёмку, а навстречу шли танки. Я тогда работал стрингером на CBS, снимал репортажи о советской жизни, и получилось, что днём снимался в последнем советском фильме, а вечером рассказывал западным телезрителям о последних днях Союза…

– Вы как-то сказали, что в России имеет место «балтофобия»…

– Думаю, она показная, её пытается разжечь пропаганда, но россияне – никак не «балтофобы». И в Латвии простые люди вовсе не считают русских заклятыми врагами. Все эти «фобии» культивируются искусственно, нас просто хотят «отодвинуть» друг от друга.

– Сейчас у вас есть новый проект?

– Да, есть две новые картины в производстве. А вообще я вдруг открыл, что могу выразить себя через поэзию. Был такой латвийский поэт-футурист Александрс Чакс, друживший с Маяковским и написавший поэму о латышских стрелках «Прикоснувшиеся к вечности». В СССР она не публиковалась – там рассказывается, как латышские стрелки покинули Советскую Россию, сняли красный флаг и повесили латвийский красно-белый, а чекиста, пытавшегося помешать этому, сбросили с поезда. «Эта земля – ваша, эти камни – ваши, и биться за них вы должны до последнего вздоха», – говорится в поэме.

– А русская поэзия в вашем репертуаре есть?

– Конечно! Ко Дню Победы готовлю программу по стихам Наума Коржавина. У него есть пронзительное стихотворение «Братское кладбище Риги». На этом кладбище рядом лежат воевавшие в 1916 году за царскую Россию, в 1941 году – против Советов, и те, кто служил в Красной армии. Кусочки этой программы я показывал и в Риге, и в Москве – и везде люди очень хорошо это воспринимали.

– На ток-шоу вы мало напоминаете «холодного прибалта». Это актёрская игра?

– Нет, не игра, и, к сожалению, мне далеко не всегда удаётся сдерживать эмоции, когда я вижу несправедливость и ложь. Так было и в студии Соловьёва в мае прошлого года, когда меня буквально спровоцировал экс-депутат Европарламента от Латвии Мамыкин. Не надо было поддаваться на провокацию, но я вспылил…

– Вы прожили уже 63 года – что посоветовали бы себе, двадцатилетнему?

– Знаете, в душе мне всё те же двадцать. Просто я научился держать удар. Я бы сказал: будь собран, не раскисай, оставайся собой, верь в себя и иди до конца.

– Какой свой недостаток вы считаете главным?

– Слабохарактерность. Как принято сегодня выражаться – у меня «низкая культура отказа». Этим часто пользуются, я это понимаю, но всё равно неловко отказывать. Даже в ущерб себе.

– Какая черта в человеке импонирует вам больше всего?

– Умение сопереживать, остро чувствовать несправедливость.

– Ваше самое большое потрясение в жизни?

– Это было в 1985 году на съёмках военного фильма «Имя» в Белёве, между Тулой и Калугой. Съёмки шли с февраля по апрель, мы сидели в окопах, с Оки дул ледяной ветер, и мы согревались спиртом, подаренным нам военными. Местные рассказывали, что до революции в этих местах было 37 церквей и два монастыря, а после 1938 года осталось только две церквушки. Однажды я «в пасмурном» настроении подошёл к одной из уцелевших церквей, рядом с которой был погост. А напротив стоял типичный советский памятник – солдат с автоматом в руке. И меня как громом поразило: несовместимое совместилось, смерть уравняла всех, и все наши слова и дела – ничто по сравнению с вечностью. А забывать о вечности нельзя, мы все с ней когда-нибудь встретимся.



https://lgz.ru/article/-10-6728-11-03-202/andris-lielays-kogda-nibud-my-vse-vstretimsya-s-vechnostyu/

завтрак аристократа

В.В.Леонидов Прекрасная авантюра… 26.02.2020

От Дзержинского до Шаламова: актерская и человеческая исповедь Игоря Класса




7-15-1350.jpg
Человек необыкновенной искренности
и таланта Игорь Класс.  Иллюстрация из книги







Его узнают сразу, хотя, к великому сожалению, этот замечательный мастер часто играл лишь в эпизодах. Одна из первых его работ – атаман Ангел в знаменитой одноименной картине Андрея Смирнова, на годы положенной на полку. И надо же, одна из последних ролей также была у Смирнова в фильме «Жила-была одна баба», рассказывающем об Антоновском восстании 1920–1921 годов в Тамбовском крае. Но в окончательный вариант ленты персонаж артиста, увы, не вошел.

Фильмографию Игоря Иосифовича Класса, как правило, открывает картина «Заговор послов» (1965), где он сыграл «рыцаря революции» – Феликса Дзержинского. При помощи мастеров грима удалось добиться поразительного внешнего сходства с Железным Феликсом . У зрителя рождалось необходимое идеологам доверие к образу вождя революции, не знавшего никакой жалости.

Вообще странно, что этот замечательный актер не играл древнерусских святых. Весь его какой-то изможденный облик, острый взгляд наводят на мысль о правде, о людях, готовых за свои убеждения на любой костер. Впрочем, была небольшая роль... Режиссер Николай Досталь пригласил Класса в свой сериал «Раскол». Эпизод маленький, но какой! Актер сыграл монаха Ферапонтова монастыря.

В жизни актера, конечно, бывали и главные роли. К примеру, в замечательной и совершенно чуждой идеологической тупости картине Александра Сурина «Дорога домой» (1969). А еще в сериале того же Досталя «Завещание Ленина», где Класс сыграл Варлама Шаламова, блестяще показав писателя, с исполинской силой раскрывшего трагедию ГУЛАГа. Он довел до нас драму старости Варлама Тихоновича, сохранившего непримиримость ко злу и лжи. А какой достоверный, незабываемый образ партизана-эстонца Класс создал в картине Алексея Германа «Проверка на дорогах»!

За годы службы театру и кинематографу Игорь Иосифович исколесил всю нашу страну, работал режиссером в театрах Тобольска и Абакана, снимался на киностудиях союзных республик. Он знал многих, и многие знали его. И всегда, насколько было можно в те времена, отстаивал свое понимание правды искусства и правды жизни. Он снимался у Говорухина, Мотыля, Хуциева, Климова, Губенко и многих других. Попадал в аварии, стихийные бедствия, помогал друзьям, выкарабкивался из разных трудных, порою практически непреодолимых ситуаций. И все фиксировала его цепкая память.

И вот сегодня мы имеем возможность развернуть широкое полотно этой искрометной жизни. Стараниями его учеников увидела свет рецензируемая книга.

7-15-11250.jpg
Игорь И. Класс. «Что он Гекубе?»
(Записки неприкаянного артиста).
– М.: 2020, – 374 с.
«Какая разница, главная эта роль или минутный эпизод. Надел другой костюм, гримеры нарисовали тебе другое лицо, и началась новая жизнь. Вот как случилось, что прожил я восемьдесят лет своей неприкаянной жизни и еще сотню жизней в придачу», – пишет мастер в предисловии. Язык книги – яркий, острый, четкий. К примеру, вот так Игорь Иосифович размышляет над «Ивановым детством» Андрея Тарковского: «Сам собой напрашивается образ: война в виде эпидемии. Это она пронеслась над деревней и сожрала все ее дома вместе с жителями, она пронеслась над лесом и обглодала деревья, выжгла поля, выпила ветер, исказила пространство. Вирус не виден простым глазом. Видна его губительная «работа». Но самое страшное то, что вирус поразил людей. Они еще живы, но уже заражены войной. Они все погибнут, один за другим...»

Или вот, к примеру, его мысли об операторе Сергее Урусевском, задумавшим снимать фильм о Сергее Есенине. Как и везде, почти на каждой странице Класс пытается объяснить поступки героев своих воспоминаний, причем объяснить их именно как художник: «Переплетение есенинских стихов не полагало связного рассказа о жизни Поэта. А факты биографии не особенно волновали Урусевского. Для него важнее было окунуться в поэтику Есенина, найти ей адекватное экранное изображение. Это была, несомненно, авантюра, но авантюра прекрасная: уловить тончайший образ стиха и живописать его на экране».

Словом, всем, кому повезет взять эту книгу в руки, предстоит окунуться в драматический, но прекрасный мир советского кино, по которому их проведет человек необыкновенной искренности и, несомненно, не только актерского и режиссерского, но и литературного таланта: Игорь Иосифович Класс. После таких страниц вспоминаешь слова незабвенного Александра Трифоновича Твардовского: «Тут не убавить, не прибавить,/ Так это было на земле».



http://www.ng.ru/non-fiction/2020-02-26/15_1019_class.html




завтрак аристократа

Эдуард Лимонов Портрет знакомого убийцы

Алешка Шнеерзон предстал передо мною впервые в отеле «Винслоу», в комнате соседа Эдика Брутта, — жирная и необыкновенно некрасивая экс-жертва советского режима. Он неряшливо жевал рис. Отерев руку о пышную ляжку в неопрятной джинсовой штанине, он протянул мне ее. Мы познакомились. Жопастый, животастый, косоглазый и кривозубый, он удивительным образом вписывался в пейзаж Нью-Йорка, и, встретив его на улице, я бы ни за что не подумал, что этот дядя Франкенстайн — из России. Деформированные люди его типа нередки в супергороде. Они как бы родились от соития пьяной клошарки с даун-тауновским мусорным баком. «Ну и монстр!» — подумал я тогда.


Между тем Алешка был сыном московского профессора. Он сидел вначале в шиздоме и потом в лагере. В лагере он познакомился с Владимиром Буковским. С тех пор Буковский стал для Шнеерзона просто «Володька». Мне недоступны ни диагноз Шнеерзона в больнице, ни статья, по которой он загудел в лагерь. У меня нет ни малейшего желания делать research, так как все происшедшее со Шнеерзоном до того, как я его встретил, не имеет никакого значения для данного исследования. Короче, в Москве Шнеерзон считался диссидентом, в Израиль он умудрился явиться в лагерной одежде. Как ему удалось протащить сквозь строгую советскую таможню лагерную одежду и что такое советская лагерная форма в любом случае? Да и существует ли она? Лагерная фуфайка, я знаю, существует, но ни единой пуговицей не отличается от рабочих хрущевских фуфаек славного времени пятидесятых и шестидесятых годов. Стеганая на вате черная куртка, которой позавидовал бы лет десять назад лондонский панк, а сейчас такие с успехом выпускает (ограниченным тиражом, однако), кажется, Пьер Карден. Я точно знаю, что никаких полосатых одежд, во всяком случае, заключенным в советском лагере не выдают, это вам не Гвиана времен «Papillon». Так что черт знает, в чем Шнеерзон сошел с самолета. Может быть, взял с собой обычную фуфайку и брюки и во время полета нашил на спину номер, намусоленный на белой тряпке химическим карандашом? Чувство publicity и изобретательность у него были, как я впоследствии убедился.


«Не следует лить кипящее масло на человека лишь на том основании, что он уродлив, пусть даже подозрительно, зловеще уродлив», — сказал я себе тогда. Это все кинофильмы виноваты! Большинство фильмов учат нас, что такие вот типчики, с одной ногой, громко и плоско хлопающей по асфальту, другая подтягивается к ней позлее более или менее нормальным образом, с такой вот талией шире задницы (а задница крива и необыкновенно широка) — кончик ремешка висит у кармана — в конце фильма совершают обязательно ужасные преступления. И лишь считанные кинофильмы говорят нам, что Квазимодо был способен на высокую любовь к Эсмеральде и Вуди Аллен был мужем Даян Китон.


Шнеерзон тотчас же опроверг свой невыгодный image. Узнав, что я лишился одновременно работы, квартиры и спутницы жизни, он повел меня в Главный welfare-центр и, нимало не смущаясь, на ужасном английском, скрежещущем, как медленно спрессовываемый автомобиль, объяснил запущенным дядям-функционерам и старым негритянским функционершам — толстым чудовищно теткам, — как плохи мои дела. «Этот парень don't know English, жена бросила его, и он пытался покончить с собой». Он подтолкнул меня вперед на функционеров — живое доказательство. Сейчас вэлферовские функционеры выгнали бы нас к такой-то матери, расхохотались бы нам в рожи, но тогда мы были необычными, диковинными птицами для них, они нас не хуя не понимали и давали нам welfare в мгновение ока.


Когда американцы закончили оформлять мои бумаги и мы вышли с ним из дурно пахнущего помещения (город находился на вершине депрессии, официальные учреждения не ремонтировались, воняли и разлагались изнутри), Шнеерзон ударом ноги забил за нами дверь и стукнул меня по плечу.

— Ну, Лимон, с первого вэлфэровского чека с тебя бутылка!

Я отметил, что выглядит он радостно, как адвокат, выигравший трудный процесс. В глубине рта светились в пене слюны полусъеденные металлические зубы.


Сердце мое (или что там, какой орган тела отвечает за благодарность?) было переполнено благодарностью к Шнеерзону. Расцеловать монстра я бы и тогда не отважился, но я был очень-очень благодарен ему за то, что он спас меня от необходимости, нет, не работать… Работы я никогда не боялся и выполнял разнообразные работы в моей жизни с готовностью и энергичным самозабвением. Шнеерзон спас меня от необходимости видеть людей. Я никогда не мог находиться с людьми долго, они меня утомляли. С ними нужно было разговаривать, отвечать, видеть их, реагировать на них. Поэтому я обычно дольше удерживался на нелюдимых работах. Поэтому на заводе я всегда напрашивался на третьи смены. В несчастьях же я вообще предпочитал спрятаться. С welfare мне предстояло лишь два раза в месяц являться в оффис на Бродвее для получения чеков. И раз в шесть месяцев меня вызывали для краткой беседы, служившей целью поднять мою мораль, разбудить меня. «Ищете ли вы работу, мистер Савенко?»

— Sure, miss, I look for job. I very look for job.


Впоследствии мне пришлось скрывать от вэлферовских инспекторов свои неуклонно увеличивающиеся знания английского. «Я не понимаю». Инспектор, когда ему надоедала эта комедия, позволял себе заявить (впрочем, беззлобно, с улыбкой): «Вы врете, мистер Савенко, вы все понимаете». «No, I don't understand!» — гнул я свою линию…

Ни хуя я не «look for job». Я распил со Шиеерзоном бутылку, и позже мы распили с ним еще немало бутылок. Я стал называть его Леша, привык к его физиономии, не вздрагивал от его клокочущего смеха и даже стал участвовать в его аферах. «Раз мы уже здесь, надо делать деньги, ребята. В Америке все делают деньги!» Ребята, то есть я и полусонный Эдик Брутт — ниточка усов под носом, — сидели у Эдика на кровати, комната Эдика была угловая и потому, может быть, восемь квадратных метров, в то время как моя — шесть метров.

— Думайте! — Шнеерзон снял очки (они были перебинтованы у переносицы, и одно стекло пересекала лучистая трещина), чтобы пальцем смазать со стекла только что брызнувшую на них помидорную материю — сок и склизкие зернышки. Я забыл упомянуть, что он был не только косоглаз, но и близорук.

— Деньги — суета… Американцы — сумасшедшие, и ты, Лешка, хочешь стать таким, как они, — тихо сказал Эдик. — Не нужно это, Леша!

— Я уже сумасшедший! — загоготал, всхлипывая слюной, Шнеерзон. Он подсмеивался над Эдиком, но, мне кажется, втайне уважал его. Я, впрочем, тоже уважал Эдика. Он жил среди нас как святой. Мы все хотели чего-то: денег, женщин, водки, машин, костюмов, славы. А он себе варил рис и молчал, усмехаясь в отрастающие пегие усы. Единственной известной нам его страстью был кинематограф.

— Лимон, пойдешь со мной завтра перевозить жидовскую контору? Три доллара в час?

— Это тебе Аида Соломоновна устроила? — тихо спросил Эдик. — Хорошая женщина…

— Никакая не Аида Соломоновна… — обиделся Шнеерзон, — rabby Розенблюм.


И Эдик, и Шнеерзон в свое время находились под опекой еврейской организации «Наяна». Организация помогала советским евреям устроиться на работу, найти квартиру и попутно заманивала их в сети еврейских религиозных общин. Им даже платили за обрезание члена. Но, как подрастающий teenager стесняется появляться на улицах с морщинистой мамой, так Шнеерзон не любил, когда ему указывали на волочащуюся по полу пуповину, связывающую его с «Наяной». Аида Соломоновна (мне не пришлось увидеть ее) была сердобольной Jewish mother для всей этой буйной советской кодлы, для начинающих гангстеров и будущих честных жуликов-бизнесменов.

— Пойду, — ответил я. Денег от последнего чека уже нет.

— Контора находится на сорок второй, между авеню «Америка» и Пятой. Ничего тяжелого, я уже там был. Столы, стулья, file-cabinets.[28] Большой service-elevator… — Шнеерзон всегда утверждал, что тяжелых предметов не предвидится. На месте обнаруживалось, что все тяжелое. Столы оказывались сделанными из танковой брони, стулья из листовой стали…

— Тележки, надеюсь, будут? Не придется, как в прошлый раз, выносить все на руках?

— Тележки будут, Лимон, обещаю. Я теперь беру тележки на rent вместе с truck. Лучше заплатить пару лишних долларов, чем надрываться.


Начинающий бизнесмен Шнеерзон выбрал самый анархический бизнес. Сотни объявлений грузоперевозочных компаний можно было увидеть в каждой нью-йоркской газете. Никто, слава богу, еще не додумался монополизировать этот бизнес, поэтому нашлось место и для Шнеерзона с его фантомной компанией «Flaying mover». Никакой компании не существовало, разумеется. Поработав некоторое время грузчиком у другого бизнесмена-дебютанта, экс-советского матроса, называющего себя Джоном, Шнеерзон решил открыть свой business. He имея денег, чтобы, подобно Джону, купить truck, он стал брать trunk в rent всякий раз, когда объявлялись клиенты. Пока что его единственными клиентами были еврейские религиозные общины и бизнесы, связанные с общинами. Отправляясь на операцию, Шнеерзон никогда не забывал приколоть на редкий волосяной покров черепа черную тюбетейку. «Больше заплатят», утверждал он и, по-моему, был прав. К тому же Шнеерзон в тюбетейке выглядел благопристойнее, не таким кино-mass murderer, как без тюбетейки. Первое время он даже пытался заставить меня покрыть затылок такой же тюбетейкой, но я наотрез отказался. Сейчас меня самого удивляет моя тогдашняя принципиальная глупость. Может быть, я помешал Шнеерзону заработать дополнительные десять долларов?


Я понял, что они мне вредны. И свалил из русского гетто в другой отель, где жили одни черные. В черное гетто. Однако время от времени Лешка Шнеерзон по-прежнему брал меня на работу. Большей частью он подъезжал к моему новому месту жительства на Верхнем Бродвее на truck и звонил мне из холла по телефону. Однажды он попросил меня приехать к нему — что-то у него произошло с truck, судя по его объяснениям, получалось, что truck не может ехать в мою сторону, вниз по Бродвею. Во все другие стороны может, но не в мою. Он тоже жил на Бродвее, но выше — на 127-й улице, в испанском Гарлеме.


Распахнутый настежь truck стоял, заехав колесами на тротуар, у самых дверей дома, обозначенного на моем клочке бумаги. Внутри truck возился, складывая одеяла и стягивая их ремнями, пыхтящий и сопящий громко Шнеерзон.

— Здорово, Лимон! — сказал он и поглядел на залитую солнцем 127-ю бедную улицу с отвращением. — Бляди черножопые, — выругался Шнеерзон и тяжело выпрыгнул из truck. — Ну, если я поймаю одного, пристрелю на самых законных основаниях. И хуй мне что сделают!

— Что случилось?

— Опять залезли в апартмент. Спиздили транзистор. Только что купил…

— На хуя ты поселился тут? Ты же говоришь, у тебя есть деньги. Снял бы квартиру в хорошем районе.

— Коплю money на truck. Хочу большую компанию. Чтоб самому ни хуя не делать.

Я уже перевидал немало мечтателей подобного рода. Они все готовы были втройне вкалывать сегодня, чтобы ничего не делать в будущем. Пока что им приходилось лишь вкалывать втройне. Бездельное будущее никак не проклевывалось из крепкого яйца сегодня.

— Страдай молча, — посоветовал я.

— Циник ты, Лимон. Пойдем заберем из апартмента тележки. — И, захлопнув двери truck, он ловко навесил на петли большой замок. Заметив мой взгляд, объяснил: — Ни хуя нельзя оставить на этой улице. Все стащат. Ты думаешь, я могу оставить здесь truck на ночь? Хуя! Утром не будет ни колес, ни мотора.


Он жил на первом, то есть на французском rez-de-chaussee. Двери обяты проржавевшим железным листом. Когда он начал отпирать многочисленные замки, за дверью раздалось скуление.

— Это папочка, папа идет, Леди… Спокойно…

— Бульдога завел, Леш?

— German shepherd. — Он осклабился. — Три месяца девочке. Вырастет — будет черножопых кусать.

— По-моему, у тебя тут в основном латиноамериканцы обитают?

— Все равно черножопые, Лимон… жопа-то черная.

В лица нам пахнуло собачьим дерьмом. Под ноги нам подкатилась рослая немецкая овчарка. Запрыгала на задних лапах, уперев передние в Лешку.

— Опять обосралась? — сказал он ласково. — Ты же только что на улице посрала, Леди… Что-то не то сожрала… Все жрет, — пожаловался он мне. — Даже банку с машинным маслом прогрызла. И вылакала. Может, это от машинного масла она срет?

— Не знаю, — сказал я. — Сведи ее к ветеринару.


Apartment напоминал гараж. На полу и на потертых поверхностях многочисленных диванов и пуфов покоились маслянистые части внутренностей автомобиля. Происхождение потертых диванов и пуфов было мне понятно — Шнеерзон свозил домой все, что выбрасывали его меняющие места жительства клиенты. Обилие же деталей автомобиля требовало разъяснения.

— Ты что, по совместительству теперь авто ремонтируешь?

— Хагэ-гэ-гэ, нет, Лимон! — Он выхватил из хаоса на подоконннике половину Big Mac и впился в слоеную мякоть, сплющивая ее. Майонез стек с обреза губ на подбородок.

— Ко мне тут парень приходит мотор перебирать. Хороший мотор. От старого студебеккера. Помнишь студебеккеры в послевоенных фильмах? Мотору износа нет. Навеки сделано. — Он прожевал. — Поставлю мотор на truck. Старый кузов купить можно задешево. Главное — мотор… Пошли… Бери вон тележку у стены…

— А на хуя ты держишь их в apartment?

— Чтоб не спиздили, я же тебе объяснил.

Ясно стало, что если он не мог притащить truck в apartment, то счастлив был хранить в нем хотя бы четыре доски на подшипниках.

— Где у тебя туалет, Леша?

Он все еще жевал, посему показал головой. Туалет у него был в одном помещении вместе с ванной. В ванне, наполненной керосином, лежала груда ржавого железа. Я догадался, что это была основная часть знаменитого мотора «Студебеккер». Муть от растворенной ржавчины не позволяла увидеть очертания мотора. Лишь высовывались из едкой жидкости завитые, как у самогонного аппарата, трубы.

— Ванную загадил, никогда не отмоешь, — констатировал я, выйдя в living-room.

— Чистюля ты, Лимон… хэгх… Я же засранец. Мне положено быть засранцем. Каждому свое.

— Но ты уж слишком. Девушку, например, пригласить к себе захочешь. Она же испугается и сбежит немедленно.

— Не сбежит, я ее — за жопу, — захохотал он. — Ко мне ходит тут одна пуэрториканка… Мария-Долорес. Не сбегает.


Я взял тележку, и мы пошли вон из apartment. Я попытался представить себе голого Шнеерзона, но тотчас пожалел себя и попытался представить Шнеерзона в трусах… Но даже Шнеерзон в трусах был необыкновенно противным зрелищем… Потому, когда, садясь с ним в кабину truck, я попытался представить себе Марию-Долорес, она вышла из мастерской моего воображения пропойцей старухой с деревянной ногой. А вообще-то пуэрториканки бывают необыкновенно красивыми. Когда они молоденькие.


Познакомившись с Дженни Джаксон, я совсем перестал видеть русских. Я как бы перешел в следующий класс жизни (или в другую школу). Они все, и Шнеерзон среди прочих, судя по всему, никуда не перешли, остались в том же классе, в той же школе. Однажды я увидел на Бродвее сутулого Леню Косогора. В новой шляпе и плаще, с галстуком, Косогор выглядел принарядившимся. Занятый рассматриванием мира сквозь очки, Косогор меня не заметил, прошел мимо. Бывший узник Гулага помог мне выжить в самые тяжелые времена, я испытывал к нему теплые чувства, я его выделял, потому я последовал за ним и на углу 47-й и Бродвея схватил его за плечо.

— В бордель идете, comrad Косогор?

— Ты? Уф, чокнутый, испугал как…

— Кого боимся, comrade Косогор?..

— Задумался я, вот что… А ты где же это пропадал столько времени? Говорят, ты подженился, бабу богатую себе нашел…

— Глупости говорят ваши корреспонденты. Американку нашел, но не богатую. А вы очень спешите, Леня? Может, зайдем куда-нибудь, выпьем по drink и попиздим?
мой, от меня свалил. Живет с бабой старше его. Так что меня и разбудить некому.

— Купите будильник.



Из сборника "Коньяк "Наполеон"

http://flibustahezeous3.onion/b/114320/read
завтрак аристократа

М.А.Артемьев  Рязанов навсегда 04.03.2020

Знаменитый режиссер был организатором и лидером, он обладал многомерным видением пространства и разбирался в людях




8-14-1350.jpg
Эльдар Рязанов, главный по Новому году
в советском кино. Иллюстрация из книги
После книги о Гайдае у Евгения Новицкого вышла следующая – об Эльдаре Рязанове, главном по Новому году в советском кино (он снял об этом празднике три фильма). Обращение к биографии архисоперника Гайдая выглядит вполне логичным, жизнеописание двух режиссеров закрывает вопрос кинокомедии в СССР процентов на девяносто.

В самом начале книги у автора имеется блестящее сравнение Рязанова с Гайдаем. При равной любви к обоим персонажам Новицкий отдает предпочтение второму: «Рязанов, вероятно, был не настолько талантлив, как Гайдай». Однако все последующее повествование парадоксальным образом опровергает этот тезис.

Рязанов предстает во всеоружии качеств, необходимых режиссеру, – он организатор и лидер, он обладает многомерным видением пространства для создания мизансцен, великолепно разбирается в людях и знает цену каждому артисту, понимает музыку, он дипломат и царедворец. Рязанов реализуется не только в кино, но и как писатель, как телевизионный ведущий. При этом уровень его лучших комедий никак не ниже гайдаевских, а диапазон как кинорежиссера шире, чем у его соперника, – «серьезный» жанр дается ему так же, как и комедийный.

Интересно сопоставить творческий путь Рязанова и Гайдая. Гайдай после первой удачи в 1961-м с короткометражками снимал одни шедевры вплоть до 1973-го – года «Ивана Васильевича». Рязанов же, шедеврально стартанув в 1956-м с «Карнавальной ночью», допускал затем провалы – «Девушка без адреса», «Дайте жалобную книгу», но удерживался на уровне вплоть до 1984-го – года «Жестокого романса». Таким образом, плодотворный период у Рязанова продлился дольше примерно на 15 лет.

Кое-что в описании начала жизни Рязанова вызывает удивление: про 1944 год – год его поступления во ВГИК – рассказывается так, словно и не идет война. Подробно перечисляются метания юного Элика – то ли поступать в одесскую мореходку, то ли еще куда, а то, что вообще-то он, 1927 года рождения, подлежал призыву, что сотни тысяч его сверстников попали в армию, остается за кадром. И нам остается непонятным – рвался ли Рязанов на фронт, работал ли он на оборонных предприятиях, как миллионы подростков (например, во время эвакуации в Нижний Тагил)? Невольно создается образ эгоистического мажора, озабоченного исключительно своей личной судьбой.

Имеются и фактические ошибки. Цитируется дневник Василия Катаняна – сокурсника Рязанова, якобы первых дней после поступления, и тут же в дневнике запись об августе 1945 года, причем уже в ретроспекции. Некритически используются воспоминания самого Рязанова – режиссер рассказывает о событиях 1969 года и упоминает о роли в них писателя Ильи Зверева, умершего в…1966 году. Вообще учеба во ВГИКе – а это целых шесть лет – затронута слишком кратко, и даже тема дипломной работы остается обойденной.

8-14-11250.jpg
Евгений Новицкий. Эльдар
Рязанов. – М.: Молодая гвардия,
2019. – 405 с. (Жизнь
замечательных людей).
Что очень важно и интересно в книге Новицкого, так это повествование об отношениях Рязанова с киношным советским истеблишментом и государственными структурами. Из него вырисовывается весьма непривычная фигура режиссера, совсем не вольнодумца, как это могло бы показаться. Сначала его плотно опекал Иван Пырьев, давший ему путевку в кинематографическую жизнь, – личность для либералов-антисоветчиков одиозная, но в книге он предстает человеком сложным и интересным.

Затем Рязанов тонко играл на колебаниях и предпочтениях в верхах, в том числе противоречиях между главами Госкино Филиппом Ермашом и Гостелерадио Сергеем Лапиным, что подробно описывается в книге. Оба этих консервативных «зубра» много помогали Рязанову. Несколько шокирующе для прогрессивной публики предстает рассказ, как режиссер сотрудничал с самыми «реакционными» изданиями, например с журналом «Молодая гвардия» или издательством «Советская Россия». Так что в борьбе либералов с патриотами в 60–80-е Рязанов вовсе не стоял однозначно на стороне «добра».

Очень интересный сюжет повествования в книге – история литературных проектов Рязанова–Брагинского, так и не ставших фильмами. Мы можем только догадываться, как выглядели бы на экранах «Родственники» или «Притворщики». Этот творческий дуэт вызывает восхищение способностью, во-первых, издавать и проталкивать свои, в общем-то, откровенно слабые в художественном отношении опусы, во-вторых, умением по нескольку раз использовать собственные замыслы – сперва напечатав их, затем пустив по театрам страны, а после уже поставив фильм. Читателю пощекочет нервы пикантная история о восприятии в роли лесби-иконы советской андеграундной культуры героини «Давным-давно» – фильма, сделавшего невольно Рязанова отцом популярнейшего героя анекдотов поручика Ржевского. То, как Рязанов беззастенчиво позаимствовал тройку Вицин–Никулин–Моргунов у Гайдая, наводит на размышления об авторском праве в советскую эпоху.

Вызывает сомнение употребление новомодного жаргона в отношении советского кино – все эти ребрендинги, мискастинги, камерамены, ремейки, сиквелы и прочий словесный мусор, доходящий до анекдотической «копродукции», хотя порой проскакивает как глоток родниковой воды «звукоряд» наряду с мутным «саундтреком». Зачем-то Новицкий обильно цитирует статьи кинокритика Дениса Горелова, написанные языком прессы 90-х.

Рассказывая о конкретных фильмах, Новицкий порой пропускает существенное, например роль Михалкова в «Вокзале для двоих» (ее он коснется позже) или то, что фильм «Берегись автомобиля» стал началом плодотворного сотрудничества с композитором Андреем Петровым, и роль его музыки в успехе этой ленты. Впрочем, все ошибки и недостатки книги искупает фраза о той же ленте «Берегись автомобиля» – «нетленный шедевр мирового кино». Написать так в наше время – дорогого стоит.



http://www.ng.ru/non-fiction/2020-03-04/14_1020_ryazanov.html