Category: корабли

Category was added automatically. Read all entries about "корабли".

завтрак аристократа

Дм.Володихин Вице-адмирал Сенявин и солдат Ефимов: морское братство как главное оружие в бою

В 1807 году русская эскадра вошла в Эгейское море. Все тамошние острова и все побережья материка в ту пору принадлежали Османской империи. Эгейское море, в сущности, являлось "турецким внутренним озером". Эскадра с небольшим десантом выглядела как маленький Давид, идущий биться с чудовищным Голиафом.
А. П. Боголюбов "Афонское сражение 19 июня 1807 года". 1853 г. Фото: Родина
А. П. Боголюбов "Афонское сражение 19 июня 1807 года". 1853 г. Фото: Родина

Турецкие адмиралы дважды выводили главные силы империи в море. И были обращены в бегство у пролива Дарданеллы, а затем разгромлены наголову между островом Лемнос и Свято-Афонской горой.

Давид сразил Голиафа!

Командовал соединением российского флота вице-адмирал Дмитрий Николаевич Сенявин.


Командный характер



Он был, несомненно, харизматичной личностью. С юности проявлял непокорный, независимый характер. Бешено конфликтовал со знаменитым флотоводцем Федором Федоровичем Ушаковым. И в то же время имел яркий талант командира. Тот же Ушаков дал ему лучшую рекомендацию: "...Он отличный офицер и во всех обстоятельствах может с честию быть моим преемником в предводительствовании флотом".

Историк Д.Н. Бантыш-Каменский писал о характере Сенявина, уже получившего известность: "Он... со строгостью по службе соединял справедливость; подчиненными был любим не как начальник, но как друг, как отец: они страшились более всех наказаний - утраты улыбки, которою он сопровождал все приказания свои и с которою принимал их донесения. Кроме того, он был исполнен преданности к престолу и дорожил всем отечественным". Чудесный человек, блистательный командир! Но для того, чтобы выковать подобный характер, Сенявин много ломал себя. В юные годы Дмитрий Николаевич вел себя как сущий буян. Родня смиряла его юную дурь побоями.

Неизвестный автор. Портрет адмирала Дмитрия Сенявина. / РИА Новости
Неизвестный автор. Портрет адмирала Дмитрия Сенявина. Фото: РИА Новости

С годами из драчливого гадкого утенка вырос прекрасный лебедь военно-морского искусства.

К началу кампании в Архипелаге Сенявин имел за плечами колоссальный боевой опыт. Он участвовал в двух эскадренных баталиях с турками - при Фидониси (1788) и Калиакрии (1791), захватил французскую крепость на острове Лефкас (1798), успешно командовал действиями русской эскадры против наполеоновской Франции в Адриатическом море (1806). Но помимо собственного тактического дарования Сенявин располагал еще одним сильным козырем, который помогал побеждать. Этот козырь - блистательное содружество офицеров его эскадры, отличных профессионалов, командиров, которые держались законов морского братства.

В их тесном дружеском кругу, по отзыву современника, "...Дмитрий Николаевич казался быть окруженным собственным семейством. Беседа его была разнообразна и для всех приятна, каждый в ней участвовал, ибо он разговорами своими обращался к каждому, так что казалось, забывая себя, помнил только других... Когда же разговор переходил к России, взор его оживлялся; все слушали со вниманием и, казалось, только в сем случае опасно было противоречить его мнению"1.


Подарок солдату Ефимову



Один из младших офицеров эскадры, Владимир Броневский, оставил воспоминания о своем вице-адмирале.

Однажды простой солдат Иван Ефимов получал от командующего неприятельскими силами французов Мармона 100 золотых наполеондоров как награду за то, что выкупил у турок за 13 червонцев французского офицера (тому собирались отрезать голову). Ефимов отсчитал свои 13 червонцев, прочее же забирать отказался. Тогда Сенявин заменил отвергнутые наполеондоры на российскую золотую монету, добавил своих и сказал: "Возьми, не французский генерал, а я тебе дарю; ты делаешь честь русскому имени", - а сверх того пожаловал солдату унтер-офицерский чин.

В другом случае Сенявин оплатил долг врачу, излечившему самого Броневского от тяжелой раны, которую тот получил при обороне от турок русской базы на острове Тенедос. Дав денег, Дмитрий Николаевич счел это недостаточным и подарил лекарю перстень с бриллиантом. Восхищенный доктор сейчас же попросился на российскую службу. Адмирал принял его. "Такими средствами, - пишет Броневский, - Дмитрий Николаевич приобрел любовь от своих подчиненных, и сия любовь, нелегко приобретаемая, вопреки превратности случаев, сохранит ему то уважение, которое заслужил он делами добрыми и заслугами знаменитыми. Внимание к подчиненным, всегда готовая от него помощь... никогда не истребятся из памяти всех, имевших честь и счастье служить под его начальством"2.

Подчиненные отвечали преданной службой и безусловным доверием к начальнику. Они выполняли даже те приказы Сенявина, которые полностью противоречили их боевому опыту. И это отношение к вице-адмиралу как к отцу и другу оказалось спасительным в кровавой битве у Афонской горы 19 июня 1807 года.


Одиннадцать надежд Сенявина

В тот день у Сенявина под командой находилось 10 линейных кораблей. Роль младшего флагмана исполнял контр-адмирал Алексей Самуилович Грейг. Список командиров кораблей состоял из капитан-лейтенанта Александра Малыгина и девяти капитанов 1-го и 2-го рангов. Это Дмитрий Лукин, Роман Шельтинг, Вильям Кровве, Петр Рожнов, Михаил Ртищев, Даниил Малеев, Федор Митьков, Иван и Михаил Быченские. Таковы 11 высших офицеров эскадры. На них Дмитрий Николаевич Сенявин должен был возлагать главную свою надежду.

И всем им - всем до единого - недоставало боевого опыта.

Никто из этих 11 персон не командовал линейным кораблем в эскадренном сражении. Да и никаким другим кораблем - тоже. Кровве и Грейг вообще ни в каких сражениях не участвовали. Михаил Быченский имел лишь негативный опыт - в Гогландской битве корабль, где он служил, оказался пленен шведами; это, конечно, лучше, чем совсем никакого опыта, но все же могло оставить скверный след на его боевой подготовке...

Что же касается остальных, то все они имели однотипный опыт участия в больших сражениях. Будучи молодыми лейтенантами, они сражались со шведами в морских битвах 1788-1790 гг. Но какие это были баталии? Медленно-величавые менуэты, неспешные движения эскадренных линий, стрельба, главным образом, со средних и больших дистанций. Сенявин должен был действовать в совершенно других условиях. Оборонительная тактика не могла привести его к успеху: турки бы просто ушли, избежав баталии. Следовательно, требовалось атаковать. Более того, гарантированную победу Дмитрий Николаевич мог обрести, лишь сблизившись на короткую дистанцию с неприятелем.

До 1807 года никто, кроме Сенявина, не вступал в бой с султанским флотом. Тактическим планам вице-адмирала могли даже помешать навыки офицеров-балтийцев: опыт сражений при Гогланде, Эланде, Ревеле, Красной горке и Выборге учил их совсем не тому, чего желал от подчиненных Дмитрий Николаевич. Но он верил в них. И они не подвели командира и друга.

Кадр из фильма
Кадр из фильма Фото: Родина


Главный козырь

Перед Афонской баталией эскадра получила приказ вице-адмирала Сенявина: "Покуда флагманы неприятельские не будут разбиты сильно, тогда ожидать должно всегда сражения весьма упорного. И так по сим обстоятельствам предполагаю я сделать атаку следующим порядком. По числу неприятельских флагманов, чтобы каждого атаковать двум нашим, назначаются корабли: "Рафаил" с "Сильным", "Мощный" с "Ярославлем", а "Селафаил" с "Уриилом"... Спускаться прописанным кораблям на флагманов неприятельских и атаковать их по назначению двум одного со всевозможною решительностию. Прошедшее сражение 10 маия (Битва при Дарданелльском проливе. - Д. В.) показало нам: чем ближе к неприятелю, тем от него менее вреда, следовательно, есть ли бы кому случилось и свалиться с неприятельским кораблем, то и тогда можно ожидать вящаго успеха. Впрочем, по множеству непредвидимых случаев невозможно на каждой сделать положительных наставлений; я не распространяю оных более, надеюсь, что Вы почтитесь выполнить долг Ваш славным образом..."3

Ставя перед своими офицерами задачи на бой, Сенявин вновь рискнул: он избрал тактический рисунок, предполагавший очень большую самостоятельность для младших флагманов и командиров кораблей. Командующий эскадрой отчетливо понимал, что не сможет жестко контролировать ход баталии от начала до конца: разработанный им план предполагал действия несколькими самостоятельными отрядами, притом часть их должна была вести бой в отдалении, а значит, отдать ей какой-либо приказ с помощью флажных сигналов представлялось затруднительным.

Столь же хорошо Сенявин понимал, в какое опасное положение ставит себя самого и флагманский корабль: ему предстояло сражаться на изрядном расстоянии от основных сил эскадры. Следовательно, Дмитрий Николаевич рассчитывал на то, что его распоряжения будут выполнены офицерами даже в тот момент, когда он не сможет контролировать их выполнение; его замысел на бой будет реализован, даже если он сам погибнет; его офицеры проявят достаточно инициативы и командирских навыков, если сражение пойдет "не по плану".

Рассчитывал не напрасно!

Сработал главный козырь Сенявина: офицерское братство, которое он создал вокруг себя, пошло за ним как за истинным вождем и вырвало победу у турок.


Примечания
1. Бантыш-Каменский Н. Словарь достопамятных людей русской земли. Т. 5. М., 1836. С. 200.
2. Броневский В.Б. Записки морского офицера. М., 2015. С. 487.
3. РГА ВМФ. Ф. 194. Оп. 1. N 104. Л. 61-61об.


https://rg.ru/2016/05/12/rodina-druzhba.html


завтрак аристократа

Олег Галицких Сражение при Калиакрии: самая громкая победа Черноморского флота 11.08.2021

Разгром объединенной турецко-алжирской эскадры соединением русских кораблей под командованием контр-адмирала Ф.Ф. Ушакова заставил Османскую империю поспешить с заключением Ясского мирного договора, который положил конец русско-турецкой войне 1787-1791 годов.

Сражение при Килиакрии. Фото: Депальдо А. Н. / wikipedia.orgСражение при Килиакрии. Фото: Депальдо А. Н. / wikipedia.org
Сражение при Килиакрии. Фото: Депальдо А. Н. / wikipedia.org



11 августа (31 июля по старому стилю) 1791 года у мыса Калиакрия (ныне мыс Калиакра, расположенный на побережье современной Болгарии), русский флот встретил стоящую на рейде объединенную турецко-алжирскую эскадру.

Появление русских кораблей, идущих с большой скоростью благодаря попутному ветру и полностью развернутой парусной оснастке, стало для турков полной неожиданностью: ведь всего каких-нибудь три дня назад эскадра Ушакова стояла в бухтах Севастополя!


Впрочем, поначалу столь неожиданный визит "северного врага" особой тревоги у турецкого командования не вызвал: в его распоряжении было 18 линейных кораблей, 17 фрегатов и множество вспомогательных судов. Общая численность турецкого флота у Калиакрии составляла 78 кораблей. У Ушакова в эскадре имелось 15 линейных кораблей, 2 фрегата и пара десятков малых судов.

Главное, на что рассчитывали турецкие адмиралы - это мощь артиллерии. У них было около 1600 пушек (не считая береговых батарей) против 998 русских орудий.

Удар походной колонной

Но главное достоинство этой морской баталии даже не в том, что сравнительно малыми силами был атакован противник, имевший значительное численное преимущество: такое в истории русской армии и флота случалось не раз.

Главное в тактике Ф.Ф. Ушакова, примененной у мыса Калиакрия, был совершенно новый прием атаки. Можно смело утверждать, что ранее нигде в мире флотоводцы его не использовали. Военно-морская доктрина, господствовавшая в те времена, предписывала производить специальное, довольно сложное перестроение кораблей перед началом сражения. Атака сходу считалась авантюрой с непредсказуемыми последствиями.

Но русская эскадра, шедшая тремя походными кильватерными колоннами, вопреки правилам, не стала выстраиваться в так называемую "батальную линию", а на полном ходу буквально врубилась в ряды турецких кораблей. Тем самым Ушаков выиграл не только время, но и морально подавил неприятеля неожиданностью нападения. Одновременно он нарушил другое устойчивое правило: никогда не вести корабли между вражеским флотом и береговыми батареями. Турецкие адмиралы решили было, что "Ушак-паша", как они именовали между собой русского флотоводца, сошел с ума и сам загнал себя в ловушку, где его эскадру легко можно будет перемолоть встречным огнем с моря и с берега. Батареям был отдан приказ палить из всех орудий, но русский флот это не остановило, и он стремительно приближался к турецким судам. Те же, из-за "неправильной" атаки Ушакова, оказались в крайне невыгодном положении: у них не было попутного ветра, и адмиралы пытались выстроить батальную линию, пустив корабли левым галсом. А это, как известно морякам, чревато столкновениями судов при пересечении курсов.

Именно так и случилось: турецкие корабли сгрудились и стали сталкиваться друг с другом. Русским же кораблям, идущим с попутным ветром на всех парусах, левый галс, напротив, был благоприятен: он помог быстро выставить суда в батальную линию.

Между тем турецкие береговые батареи смолкли: артиллеристы боялись попасть в свои же суда. И в этом расчет Ушакова оправдался: еще один плюс в копилку удачных решений той битвы.

Кроме того, адмирал вовремя заметил попытку турков совершить маневр, дабы тоже "поймать" ветер, и не дал им сделать этого. Самый скоростной корабль русской эскадры - флагман "Рождество Христово", управляемый Ушаковым, вырвался вперед колонны и атаковал головной линейный корабль "Капудания" алжирской эскадры, которым командовал адмирал Сеид-Али-паша, бывший магрибский пират, захвативший немало судов. Двигаясь поперек курса неприятельского флота, флагман "Рождество", вооруженный 84 пушками, открыл огонь с близкой дистанции. Группа из трех кораблей, возглавляемая Сеидом-Али-Пашой, также ответила огнем. Тем временем Ушаков приблизился к "Капудании" и применил маневр, который можно назвать "палочкой над буквой "т". Он встал бортом к носу гиганта турецко-алжирской эскадры, что сразу дало русскому флагману огромное преимущество в мощи залпа. То есть, он мог стрелять 42 пушками, в то время как "Капудания" могла ответить только несколькими носовыми орудиями.

Русский адмирал понимал, что поражение самого большого корабля турецкого флота, на борту которого находится авторитетный турецкий флотоводец - это уже половина победы, остальные "капуданы" (капитаны) наверняка будут деморализованы. После нескольких залпов на "Капудании" начался пожар, и Ушаков скомандовал перевести огонь на турецкий вице-адмиральский корабль, который вместе с другими судами пытался прикрыть собой загоревшийся флагман.

Одно время носитель адмиральского вымпела - "Рождество Христово", даже вынужден был вести бой сразу с четырьмя турецкими кораблями. По сигналу с флагмана ему на помощь пришли еще три русских судна - "Александр Невский", "Феодор Стратилат" и "Иоанн Предтеча". Однако к моменту их подхода ушаковский корабль уже сам отогнал наседавшего неприятеля, и подоспевшим судам осталось только начать погоню за ним.

Вскоре турецкий флот фактический попал в окружение русской эскадры. Часть кораблей пошла на прорыв, пытаясь рассеяться. За ними также началась погоня, продолжавшаяся до полной темноты, когда вдруг на море установился полный штиль. Однако около полуночи паруса снова надулись ветром, и преследование продолжилось. Остатки турецкого флота поспешили укрыться в Босфоре. Часть судов ушла на север к румелийским берегам. Все это означало, что туркам более не суждено господствовать в Черном море.

Калиакрия - морской Измаил

Трудно переоценить победу эскадры Ушакова у Калиакрии. Если говорить о той войне, то ее можно сравнить со случившимся годом ранее победоносным штурмом мощной турецкой крепости Измаил, где отличился другой военный герой того времени - А.В. Суворов. Эти две победы - сухопутная и морская, стали ключевыми. Именно они подвигли турецкого султана просить мира: в столице османов на фоне успехов русского оружия боялись скорого появления "северян" на берегах Босфора, чреватого захватом Константинополя (Стамбула).

Через несколько месяцев после обмена посланиями и ряда встреч был подписан мирный договор, который носил вот такое пышное и пафосное название - "Трактат вечного мира и дружбы заключенный между Империею Всероссийскою и Оттоманскою Портою в Яссах в 29 день Декабря 1791-го года чрез назначенных к тому с обеих Сторон Полномочных и подтвержденный обоюдными Государскими Ратификациями размененными между взаимными Полномочными в Яссах в 29 день Генваря 1792 года". Теперь историки называют его просто Ясским миром.

По этому договору к России отошло все северное Причерноморье вместе с Крымом, территория между Днестром и Южным Бугом, а кавказская граница империи установилась по реке Кубань. Кроме того, усилились позиции российского государства в Закавказье, где Турция обязалась больше не претендовать на Грузию. Укрепились позиции империи также на Балканском полуострове.

Прямым следствием Ясского договора, среди прочих благ, стало освоение причерноморских земель и строительство портов и городов - Одессы, Херсона и др.

Что же касается военно-исторического значения сражения у Калиакрии, то только два факта дают основание назвать его одной из самых выдающихся морских баталий. Первый: тактику Ушакова впоследствии перенял знаменитый британский флотоводец Нельсон в битвах при Абубакире (1798) и Трафальгаре (1805). А второй - это самое успешное и впечатляющее сражение российского Черноморского флота за всю его историю.

В память об этой баталии ровно 15 лет назад, 11 августа 2006 года, в Болгарии у мыса Калиакра (Калиакрия) был установлен 8-метровый памятник Ф.Ф. Ушакову. В этой стране Калиакрийское сражение считают предвестником освобождения Балкан от османского ига. Что случилось почти век спустя - уже в ходе другой войны.



https://rg.ru/2021/08/11/srazhenie-pri-kiliakrii-samaia-gromkaia-pobeda-chernomorskogo-flota.html

завтрак аристократа

Андрей Смирнов Неординарный адмирал 1 августа 2021

20 лет назад флотоводца Федора Ушакова причислили к лику святых


Адмирала Федора Федоровича Ушакова (1745-1817) канонизировали фактически дважды.


Адмирал Федор Федорович Ушаков (1745-1817). Фото: РИА Новости
Адмирал Федор Федорович Ушаков (1745-1817). Фото: РИА Новости

В 2001 году его причислила к лику святых - как праведного христианина - Русская православная церковь. Но еще в конце 1940-х адмирала фактически превратили в "святого" советские военно-морские историки - изображая Ушакова непогрешимым и превознося каждый его шаг, каждое решение.

Обилие славословий, трескучих фраз, приличествующих пропаганде, а не науке, побуждает заново задаться вопросом: а чем, собственно, славен Федор Ушаков?

Победитель



Начать с того, что он одержал больше морских побед, чем абсолютное большинство русских флотоводцев. Формально три (у Керченского пролива 8 июля* 1790 г., у Тендровской косы 28-29 августа 1790 г. и у мыса Калиакрия 31 июля 1791 года), а фактически четыре. Ведь сражение у острова Фидониси 3 июля 1788 года (тоже на Черном море) было выиграно благодаря действиям не командующего эскадрой графа Марка Ивановича Войновича, а возглавлявшего авангард эскадры капитана бригадирского ранга Ушакова.

Формально трех, а фактически четырех морских побед добился и Василий Яковлевич Чичагов - в Керченском проливе 9 и 28 июня 1774 года (под конец боя 28-го командование принял Алексей Наумович Сенявин), у Ревеля 2 мая 1790-го и у Выборга 22 июня 1790 года. А Карл Генрих принц Нассау-Зиген даже и пяти - в Днепровском лимане 7 июня, 17-18 июня и 1 июля 1788-го, в проливе Роченсальм 13 августа 1789-го и в проливе Бьёркезунд 21 июня 1790 года.

Однако побед ушаковского масштаба у них только по две (Ревель, Выборг, вторая из лиманских и Роченсальм 1789 года). Прочие - это бои, а не сражения.

Самуил Карлович Грейг, Иоганн Генрих Кинсберген и Дмитрий Николаевич Сенявин морских сражений либо боев выиграли по два.

А прочие успешные русские флотоводцы (Петр I, Наум Алексеевич Сенявин, князь Михаил Михайлович Голицын, Григорий Андреевич Спиридов, Александр Иванович фон Круз, Павел Степанович Нахимов, Андрей Августович Эбергард и Михаил Коронатович Бахирев) - по одному бою либо сражению.

Причем в активе Ушакова не только морские победы, но и сухопутные. В Средиземноморском походе, подготавливая огнем судов** атаки высаженной с них морской пехоты на приморские крепости, он выбил в сентябре 1798 - феврале 1799 года французов с населенных греками Ионических островов - Цериго, Занте, Св. Мавры, Видо и Корфу.

А 30 сентября 1799 года, силами морской же пехоты - и из города Рима.

Икона святого воина Феодора (Ушакова) Санаксарского.

Воспитатель



Скажут: но морские-то победы Ушаков одержал не в войну с Францией в 1798-1800 годах, а в Русско-турецкую 1787-1791 годов. Над турками!

С их необученными матросами, которых подчас хватали из первых попавшихся на улице. С их бестолковыми канонирами, регулировавшими угол возвышения орудия, подкладывая под казенную часть не клин, а просто кусок дерева. С их неграмотными капитанами, купившими должность за деньги, не знавшими, как пользоваться компасом. С отсутствием элементарной дисциплины...

Союзники турок, алжирские и тунисские моряки, которых Ушаков разбил при Калиакрии, - это пираты Магриба. Отважные, но в регулярных флотах не служившие.

Одолеть таких - велика ли заслуга?

Но подготовка оставляла желать лучшего и у моряков Ушакова.

Часть его матросов составляли вчерашние морские пехотинцы.

Командиры его судов опасались подходить к "турку" на дистанцию эффективной стрельбы - на кабельтов (185 метров) и меньше. Вот, например, сражение при Тендре.

...14.15. Вместе с сигналом "Спуститься под ветер сколько надобность требует" (т.е. подойти на дистанцию эффективной стрельбы) контр-адмирал Ушаков приказывает поднять брейд-вымпел. Это особое напоминание командующему авангардом капитану бригадирского ранга Гавриле Голенкину - на грот-брам-стеньге его флагманского корабля "Мария Магдалина" реет именно такой вымпел. А то будет как в предыдущем сражении - где "авангардия" "спущалась под ветер" слишком "тихо"...

Около 14.30. Теперь понукать приходится арьергард эскадры. Причем дважды.

Около 15.00. А теперь опять авангард - и аж тремя сигналами! Отдельно авангарду, отдельно "Марии Магдалине" и отдельно линейному фрегату "Иоанн Богослов".

15.15. Приходится подгонять линейный фрегат "Св. Георгий".

Около 16.30. И еще раз!

16.45. "Спуститься под ветер" "велено" и "Георгию", и "Марии", и кораблю "Владимир"...

И это не считая сигналов "Прибавить парусов", адресуемых то арьергарду, то "Владимиру" и "Иоанну Богослову", то кораблю "Св. Павел", то "всему флоту", то опять "Павлу", то опять "Иоанну"1...

И все равно подвести эскадру к неприятелю получалось не ближе чем на 200-250 метров2. А на такой дистанции точность огня гладкоствольных орудий и кинетическая энергия их ядер отнюдь не максимальные.

На 60-90 метров подходил только сам Ушаков на своем флагманском корабле "Рождество Христово"3.

М. Иванов. Российская эскадра под командованием вице-адмирала Ф.Ф. Ушакова, идущая Константинопольским проливом 8 сентября 1798 года. Акварель. 1799 год.

Моряк



Не лучшего качества были и ушаковские суда.

Их, спешки ради, строили из непросушенной древесины. Детали набора (каркаса) и доски обшивки высыхали - уменьшаясь при этом в объеме! - уже будучи смонтированными в корпусе судна. Между деталями появлялись зазоры, и набор терял жесткость, судно расшатывалось. Из разошедшихся пазов между "обшивными досками" вываливалась пеньковая конопать - и судно текло и загнивало...

Скверным было и качество постройки. Слишком тонкие гвозди быстро ржавели до того, что рассыпались; крепившиеся ими доски второго слоя обшивки отваливались; обнажалась "настоящая обшивка" - пазы между досками которой вообще не конопатили! - и судно опять-таки начинало течь.

В разгар Средиземноморского похода, в Ионическом море в марте 1799 года вице-адмирал Ушаков "фактически остался без флота": половина его кораблей и большая часть фрегатов имели "великую течь"4. И это в ожидании встречи с многократно превосходящими силами неприятельских флотов - французского и испанского!

В Адриатике весной и летом 1799-го - высаживая десанты в Италии, блокируя Анкону - русские линейные фрегаты действовали вообще "на честном слове".

"Навархия Вознесение Господне", "Сошествие Св. Духа" и "Казанская Богородица" - почти без орудий: большую часть их пришлось спустить в трюм. Иначе даже при "посредственном ветре и волнении" эти тяжести на верхней палубе и надстройках могли развалить расшатанное судно!

На "Григории Великия Армении" в крепкий (риф-марсельный) ветер воды в трюме прибывало по 61 сантиметру в час5...

С таким флотом побеждал моряк Ушаков.

А. Депальдо. Вид морского сражения между турецким и русским флотами близ Варны и Калиакрии. 31 июля 1791 г. (фрагмент). Флагман контр-адмирала Ушакова "Рождество Христово" (в центре) обстреливает продольным огнем с кормы флагман алжирского вице-адмирала Сейди-Али "Муккаддиме-и Нусрет" (справа). Акварель. Конец XVIII в.

Творец



Главное, однако, не в том, что Ушаков побеждал, а в том, почему побеждал.

Потому что воевал творчески, не по шаблону!

Устав ориентировал его на то, чтобы не мудрствовать лукаво.

Построить "линию-де-баталии" - сиречь выстроить суда в кильватерную (одно за другим) колонну... "Спуститься" с нею на неприятеля, то есть совершить поворот "все вдруг" и приблизиться к линии неприятеля... Лечь на параллельный с ней курс... Открыть огонь... И ждать, кто кого в артиллерийской дуэли...

"Без нарушения учрежденного ордера"6 ("линии-де-баталии")!

Но Ушаков осознавал, что цель - не соблюсти "ордер", а разбить неприятеля. И если этому мешает "ордер" - значит, тем хуже для "ордера"!

Это был в прямом смысле слова неординарный флотоводец.

Уже при Фидониси он приказал передовым фрегатам "Стрела" и "Берислав" выйти (разрывая линию!) вперед, охватить голову турецкого флота и поставить его в два огня.

Затем вывел свой корабль "Св. Павел" из линии (!) и довернул на неприятеля, чтобы отрезать его авангард.

И заставил тем выйти из боя корабль командующего авангардом вице-адмирала! А за ним (как и следовало ожидать) отступил и весь турецкий флот...

В сражении у Керченского пролива Ушаков уже не просто выдвигает фрегаты вперед, а выводит их для этого из линии. И снова разрывает линию, ускоряя движение кордебаталии (центра), чтобы подкрепить авангард.

В сражение при Тендре вступает, уже выведя фрегаты из линии заранее.

Саму линию строит не до, а после сближения с неприятелем: так быстрее.

При Калиакрии сближается с врагом еще быстрее. Не маневрируя долго и сложно в открытом море, а зайдя в походном порядке между турецко-алжирско-тунисским флотом и берегом, у которого стоит на якорях этот флот.

И не просто выходит на "Рождестве Христове" из линии, а прорезает алжирскую линию. Громя при этом корабль вице-адмирала Сейди-Али продольным огнем - из пушек всего борта вдоль корабля (который может отвечать лишь из 4 - из тех, что смотрят вперед или назад).

Маневр повторяют линейные фрегаты "Александр" и "Федор Стратилат", корабль "Иоанн Предтеча" - и вот уже алжирский авангард отрезан и окружен7!

Памятник Федору Ушакову в Саранске. Фото: РИА Новости

Самородок



Да, все эти приемы Ушаков применил не первым. Авангард неприятельской линии отрезал еще голландский адмирал Михиэль де Рюйтер в сражении при Текселе в 1673 году. Он же поставил тогда неприятеля в два огня. Датский адмирал Нильс Юэль прорезал неприятельскую линию еще в 1677-м (при Кьеге), а французский Анн граф де Турвиль - в 1690-м (при Бичи-Хед).

А в русском флоте Ушакова опередил капитан 2 ранга Наум Сенявин. В бою при Эзеле 24 мая 1719 года он смело вышел из линии и отрезал два шведских судна.

Да, потом адмиралы долгое время предпочитали воевать осторожно, лежа в "линии-де-баталии" на курсе, параллельном неприятелю. Но в январе 1782 года шотландец Джон Клерк издал книгу, где доказал, что так вести морское сражение неэффективно. Что линию можно и нужно разрывать! "Ломать"! Прорезать ею неприятельскую, отрезая часть неприятельского флота, ставя ее в два огня!

И уже в апреле 1782-го - за шесть лет до Фидониси - английский адмирал Джордж Родней успешно применил идеи Клерка в Доминикском сражении.

Но Ушаков пришел к тем же идеям самостоятельно.

Об опыте адмиралов XVII века он знал вряд ли: в Морском корпусе, когда он там учился, историю военно-морского искусства не преподавали.

Книгу Клерка не читал однозначно: в 1782-м ее напечатали лишь в 50 экземплярах, и до 1801 года с ней был мало кто знаком даже и в английском флоте[8].

Подробности Эзельского боя обнародовали в 1770-м, опубликовав "Журнал, или Поденную записку Петра Великого". Но вероятность того, что эту книгу - ценную для историков, а не для моряков - приобрел и прочел вернувшийся в 1775-м с Черного моря в Кронштадт капитан-лейтенант Ушаков, близка к нулю.

К лету 1782-го до итальянского Ливорно, откуда ушел тогда на Балтику на фрегате "Проворный" капитан 2 ранга Ушаков, вряд ли успели дойти и подробности о Доминикском сражении. Но даже если и дошли (не до Ливорно, так до Кронштадта), вряд ли информация об одной лишь "баталии" так перевернула сознание офицера.

Просто Ушаков думал. Потому и рос над собой от сражения к сражению.

Адмирал Дмитрий Николаевич Сенявин (1763-1831).

Неоцененный



Исключительность его личности ясно видна и из того, что после него в русском флоте нашелся еще лишь один нестандартно мыслящий адмирал - Дмитрий Николаевич Сенявин (1763-1831).

И из того, что кумирами русских моряков стали не Ушаков и Сенявин, а геройски павшие адмиралы Нахимов и Корнилов. Не те, кто умел "побеждать", а те, кто умел "свято умирать"9.

Нет, побеждал и Нахимов - при Синопе в 1853-м. Но - не применив эффективных тактических приемов, просто засыпав турок градом ядер и бомб.

А смерти не боялся и Ушаков. Сказавший команде, когда в сентябре 1787-го шторм вынес его "Св. Павел" - разваливающийся, без двух мачт из трех! - к обиталищу воинственных горцев, побережью Абхазии: "Дети мои! Лучше будем в море погибать, нежели у варвара быть в руках"10. И приведший-таки - под единственным парусом на последней мачте - корабль в Севастополь.

Стоявший на юте "Рождества Христова", ругая Сейди-Али, под пулями алжирцев...

Однако заложенные в 1865-м башенные фрегаты назвали в честь адмиралов Спиридова, Грейга, Чичагова, Лазарева, но не Ушакова и не Сенявина.

Два крейсера в 1884-1886 годах - в честь Нахимова и Корнилова.

Лишь в августе 1892-го Александр III дал новым броненосцам береговой обороны названия "Адмирал Ушаков" и "Адмирал Сенявин".

Но после потери их в Цусиме - снова забвение. Заложенные в 1913-м крейсера получили имена Спиридова, Грейга, Лазарева, Нахимова, Корнилова, адмиралов Истомина и Бутакова, но не Ушакова и не Сенявина.

В 1915-1916-м в честь ушаковских побед назвали черноморские эсминцы "Фидониси", "Керчь", "Гаджибей", "Калиакрия", "Цериго", "Занте", "Корфу" и "Левкас"***. Но имени самого победителя не дали никому.

Того, что выделяло Ушакова - творческий ум, - не оценили.

Орден Ушакова I степени. Фото: РИА Новости

Невостребованный



Не оценил и Александр I, назначивший в 1802 году того, кто имел самый большой в России опыт вождения корабельного (парусного) флота, командующим Балтийским... гребным флотом!

Флот Ушаков любил не меньше легендарного в этом отношении Нахимова.

Это многих его сверстников "написали" в моряки против воли. (И они стали теми командирами судов, которых в бою приходилось подгонять.)

А уроженец нынешнего Рыбинского района Ярославской области Федор Ушаков на смотру дворянских недорослей 7 февраля 1761 года (за шесть дней до своего 16-летия) сам заявил, что "желает-де он, Федор, в Морской кадетский корпус в кадеты"11.

"Он кажется суровым и сдержанным", - писал французский офицер, плененный на Корфу12. Таким и должен быть человек, думающий лишь о своем ремесле, суровом и нужном. Заложивший свой дом в Севастополе, чтобы добыть денег на ремонт эскадры перед кампанией 1791 года...

Только в декабре 1806 года, почти 62-летний, он устал от явной невостребованности.

И подал в отставку.

Мемориал адмиралу Федору Ушакову в городе Керкира на острове Корфу. Фото: РИА Новости

Фактически широко известным его сделал капитан 1 ранга Борис Михайлович Хомич (1905 - 1992), читавший в детстве про Ушакова и предложивший в 1943 году назвать флотский орден в его честь. Нарком ВМФ адмирал Николай Герасимович Кузнецов запросил мнение историков - и Ушакова оценили наконец по достоинству13.

"Федор Ушаков" - многофункциональное ледокольное судно обеспечения добывающих нефтяных платформ. Фото: РИА Новости


1. См.: Лебедев А.А. Морские сражения русского парусного флота. Полный путеводитель. СПб., 2020. С. 71, 195-196.

2. Лебедев А.А. Тактическая парадигма русского парусного флота XVIII - середины XIX века // Гангут. Вып. 82. СПб., 2014. С. 67.

3. Адмирал Ушаков. Документы. Т. 1. М., 1951. С. 299, 512.

4. Лебедев А.А. "Если завтра война..." О некоторых особенностях состояния русского корабельного флота в конфликтах XVIII - первой половины XIX вв. СПб., 2018. С. 425.

5. Там же. С. 426.

6. Устав морской. О всем, что касается к доброму управлению в бытности флота на море. СПб., 1763. С. 28.

7. Материалы для истории русского флота. Ч. XV. СПб., 1895. С. 401.

8. Доценко В.Д. Тайны Российского флота. М.; СПб., 2005. С. 66.

9. Терещенко С. Петр Великий, Ушаков и Сенявин // Часовой (Париж). N 53. 15 апреля 1931. С. 8.

10. "Род мой и происхождение". Краткие автобиографические записки офицера Черноморского Флота Ивана Андреева Полномочного (1764-1833) // Записки Императорского Одесского общества истории и древностей. Т. 15. Одесса, 1889. С. 696.

11. Цит. по: Овчинников В.Д. Федор Ушаков. М., 1998. С. 22.

12. Цит. по: Тарле Е.В. Адмирал Ушаков на Средиземном море (1798-1800) // Тарле Е.В. Соч. В 12 тт. Т. Х. М., 1959. С. 164.

13. Овчинников В.Д. Указ. соч. С. 340-341.


* Все даты даны по старому стилю.

** Кораблями в русском флоте именовали только линейные корабли.

*** Сражение при Тендре называли еще сражением при Гаджибее (турецкая крепость, стоявшая на месте Одессы). А Левкас (Лефкас) - это греческое название острова Св. Мавры.


https://rg.ru/2021/08/12/20-let-nazad-flotovodca-fedora-ushakova-prichislili-k-liku-sviatyh.html

завтрак аристократа

В.Веретенников Как русские открыли Антарктиду вопреки всем препятствиям 24 июля 2021

Русская экспедиция у берегов Антарктиды


Бесстрашный капитан пускается в кругосветку на сомнительного качества судне, всю дорогу кое-как преодолевает тридцать три несчастья, но в итоге добивается успеха. История вымышленного капитана Врунгеля и его яхты «Беда» чем-то напоминает плавание первой русской антарктической экспедиции. Ровно 200 лет назад, 24 июля 1821 года, из плавания вернулись первооткрыватели Антарктиды Фаддей Беллинсгаузен и Михаил Лазарев.

Проект первой русской антарктической экспедиции утвердил император Александр I по совету кругосветных мореплавателей Отто Коцебу и Ивана Крузенштерна. Полярные широты всё ещё были неисследованными и оставалась надежда на существование у южного полюса неизвестного материка (Terra Australis Incognita). Экспедиции поручалось спуститься насколько получится дальше к югу, отыскивая неизвестные земли – и возвращаться на север лишь при обнаружении непреодолимых препятствий. Руководство решили отдать 30-летнему капитану 2-го ранга Фаддею Беллинсгаузену, служившему в тот момент на Чёрном море.

«Судно сие казалось мне вовсе неудобное»

Путешествие готовилось в большой спешке. Это выразилось, в частности, в том, что Беллинсгаузена так и не снабдили кораблём с усиленной обшивкой, специально предназначенным для плавания среди льдов. В путешествие решили отправить спущенный в 1818 году со стапеля верфи Охтинского адмиралтейства шлюп «Восток». Капитан жалуется в своём путевом дневнике на выстроенный из некачественного сырого соснового леса корпус, на излишне высокие мачты, поднимавшие центр тяжести корабля, делая его чересчур валким. Беллинсгаузен, по его словам, «предполагал уменьшить рангоут и сделать некоторые другие перемены, но по причине позднего времени уже некогда было к сему приступить...»

В недостатках своего шлюпа он винит инженера Вениамина Стоке, англичанина на русской службе. Моряк с грустью отмечает: «Таковые и другие встречающиеся ошибки в построении происходят более от того, что корабельные мастера строют корабли, не быв никогда сами в море, и потому едва ли одно судно выйдет из их рук в совершенстве». Слова своего начальника о «Востоке» дополняет и второй капитан экспедиции Михаил Лазарев: «Судно сие казалось мне вовсе неудобное к такому предприятию по малой вместительности своей и тесноте, как для офицеров, так и для команды». Маленькое судёнышко водоизмещением в 985 тонн и длиною в 39 метров взяло на борт 117 человек – в том числе шестерых офицеров, лекаря, астронома, художника, 36 унтер-офицеров, артиллеристов и мастеровых и 71 матроса. Шлюп «Мирный» был еще меньше (530-тонн, 36 метров) и нёс на себе 73 человек.

Для первой русской кругосветной экспедиции Крузенштерна крепкие шлюпы «Надежда» и «Нева» (1803 г.) были закуплены в Великобритании. Экспедицию же Беллинсгаузена снабдить судами заграничной постройки не сочли нужным.

Ведь в период правления в морском министерстве выходца из Франции маркиза Ивана (Жана) де Траверсе (1811-1828) русский флот страдал от сильнейшего недофинансирования, большинство плаваний из соображений экономии ограничивалось «Маркизовой лужей» – восточной частью Финского залива. Российская империя в ту пору вела много войн на суше, а флот снабжался по остаточному принципу. В таких условиях не нашлось денег и на качественные зарубежные суда для Беллинсгаузена.

Так или иначе, но выйдя в путь 4 июля 1819 года, «Восток» и «Мирный» достигли Копенгагена, Портсмута, острова Тенерифе, экватора, Бразилии, Южных Сандвичевых островов без особых приключений. По мере продвижения всё дальше и дальше на юг тёплый климат и щадящая погода сменяются ударами стихии: наваливаются шторма, холод. Вокруг оказывается всё больше ледяных глыб, порою внушительных размеров. Мореплавателям выпали условия жизни, близкие к экстремальным: постоянный мокрый снег и туман, мешающая сушить одежду и постели сырость.

«Нерадение корабельного мастера»

16 января 1820 года корабли впервые приблизились к Антарктиде – в районе современного шельфового ледника Беллинсгаузена у берега, ныне носящего имя Принцессы Марты. В тот день стояла пасмурная погода, сопровождавшаяся снегопадом – это помешало однозначно идентифицировать встретившееся кораблям препятствие как берег. «Мы встретили льды, которые представились нам сквозь шедший тогда снег в виде белых облаков», – отмечает в своем дневнике Беллинсгаузен. Австралийский полярник Фрэнк Дебенхем в 1945-м по этому поводу писал, что Беллинсгаузен «видел материк, но не опознал его, как таковой».

5 февраля мореплаватели вновь увидели континентальный ледник – теперь Берег Принцессы Астрид. По словам Беллинсгаузена, морской лёд здесь примыкал к «льду гористому, твёрдо стоящему». 13 февраля «Восток» и «Мирный» вновь почти достигли материка – в той его части, что сейчас называется Землей Эндерби. Но к концу февраля на кораблях начали истощаться запасы дров и воды, паруса и такелаж от постоянной сырости стали приходить в негодность. К тому же, поскольку флагманский шлюп был построен из сырого леса, бороться с сыростью в помещениях оказалось бесполезно. Матрос «Востока» Егор Кисилев 19 февраля в своём дневнике записал: «Была большая погода, пресильные бури, снег с дождем, и тут у нас были закреплены все паруса, и тут повредило у нас румпел». 20 февраля удары волн оторвали на «Востоке» несколько досок от обшивки.

27 февраля Беллинсгаузен велел извлечь с целью осмотра повреждённый бурей корабельный румпель. Это рычаг, соединенный с баллером – осью руля, идущей вверх, сквозь корпус. Таким образом, румпель служит для поворота пера руля. При извлечении румпель «Востока» развалился – «половина конца от гнилости осталась в руле». Фаддей Фаддеевич с гневом пишет: «Неблагонадёжность румпеля, столько нужного для безопасности судна, доказывает нерадение корабельного мастера, который, забыв священные обязанности службы и человечества, подвергал нас гибели». К счастью, моряки успели быстро заменить румпель, заново изготовив его из имевшегося на борту запаса железа.

Этим число проблем не ограничилось. Чрезмерно большие мачты обусловили слишком сильную качку, особенно во время штормов. Люки, через которые экипаж поднимался изнутри корабля на верхнюю палубу, тоже оказались неудачной конструкции. Их комингсы (деревянные брусья, окаймляющие дверцу люка) были чересчур низкими. От этого вода постоянно проникала во внутренние палубы, затапливая жилые помещения. 4 марта Беллинсгаузен решает взять передышку, идти на север в тёплые моря и там чиниться. А уже потом с новыми силами возвращаться на юг – но следовать уже под другим меридианом, чем прежде, там, где ледовая обстановка, быть может, окажется более благоприятной.

К слову, шлюп «Мирный», хоть и был значительно крепче и надёжнее «Востока», оказался куда его медленней. И это тоже создавало проблемы и трудности, так как суда могли в любой момент разлучиться. Впрочем, до австралийского Порт-Джексона корабли и так добирались порознь. Беллинсгаузен с Лазаревым договорились, что «Восток», как более ненадёжное судно, пойдёт в порт напрямую, а «Мирный» дорогой обследует практически неизученную акваторию к югу от Тасмании.

С 8 по 10 марта «Востоку» пришлось выдержать жесточайший шторм. «Восток» прибыл в Порт-Джексон 29 марта, а «Мирный» – 7 апреля. Последовала стоянка в Австралии, где моряки просушили паруса, запаслись провиантом и излечили цинготных. Затем экспедиция достигла Новой Зеландии, где мореплаватели смогли нарубить достаточно качественной новозеландской древесины. Её использовали для ремонта «Востока» – усовершенствовали корабельные люки, сделав их более высокими, и изготовили новые реи для мачт.

«Отважность иногда ведёт к успехам»

Далее им предстояло путешествие по Тихому океану, открытие и исследование архипелага Россиян. Потом экспедиция побывала на Таити и вторично посетила Австралию, чтобы произвести ещё один ремонт – некоторые части мачт и бушприт снова нуждались в замене. Затем наступило время опять идти в полярные широты и экспедиция покинула Порт-Джексон 31 октября. Причём исправление недостатков шлюпа «Восток» не прекращалось даже в пути. На корабле была оборудована кузница, где изготавливали металлические части, требовавшие замены. Моряки, дабы уменьшить качку, создаваемую чрезмерно большими мачтами, убрали пушки в трюм, подкрепили корпус изнутри. От гнили периодически ломались части рангоута, их тоже меняли.

8 ноября обнаружилась новая напасть: открылась течь в носовой части. «Капитан-лейтенант Завадовский осматривал оную, вода входила так сильно, что слышно было её журчание, но в какое место, невозможно было видеть за обшивкою», – записал Беллинсгаузен. Плотники пытались найти щели, через которые поступала вода, но в условиях путешествия это оказалось невозможно. Отныне капитан даже не мог поставить дополнительных парусов, «дабы рез то, умножая ход, не увеличить течи в носовой части». И это на судне, идущем в антарктические воды! Капитан пытался смотреть на дело философски: «Не имея средства сему помочь, я имел одно утешение в мысли, что отважность иногда ведёт к успехам».

Даже лёгкие удары небольших льдин приводили к порче бортов. Пазы в обшивке расходились, их конопатили, но внутри становилось всё более сыро и мокро. 25 декабря 1820-го случился самый драматический момент за всё путешествие – льдина ударила в нос корабля. «Случилось в самый праздник Рождества Христова и ударились правым скулом обо льдину в 12 часов дни, было богослужение, и стояли на коленях, и так ударились, что никто на ногах устоять не мог», – свидетельствует Егор Кисилев.

В свою очередь, астроном Иван Симонов рассказывал, что экипаж во время этого ЧП сохранил самообладание. «Помню я то мгновение, когда в день Рождества Христова во время молебна мы стояли на коленях: вдруг шлюп «Восток» ударился о льдину и зашатался. Шлюп зашатался, а капитан Беллинсгаузен с непоколебимым духом остался на коленях, и все предстоящие молились, не вставая с места, кроме капитан-лейтенанта Завадовского, который вышел на шканцы, узнал обстоятельства дела, доложил капитану и опять стал подле него на колени. Таким образом, все офицеры и матросы, кроме вахтенных, оставались на коленях до конца молебна – и молились», – писал Симонов.

Беллинсгаузен констатировал: «Удар последовал весьма сильный, и ежели бы при тогдашней качке не ослаблен был якорным штоком и подъякорными нижними досками, то проломил бы судно, ибо льдина наперед упёрлась в шток и силою своею приподняла оный с веретеном на фут, раздробила подъякорные доски и сверх того оторвала медь под водою на 3 фута и вырвала из настоящей обшивки малую наделку, которая при построении шлюпа положена корабельным мастером на место вынутой гнилой части».

Капитан отмечает, что шлюп не пошёл ко дну только потому, что удар произошёл, когда судно спускалось по волне носом вниз, отчего якорный шток (поперечная перекладина якоря) несколько смягчил силу удара.

Однако экспедиция продолжалась и 10 января 1821 года был обнаружен остров Петра I, находящийся в 400 километрах от западного побережья Антарктиды. А 17 января состоялось открытие Земли Александра I. Таким образом, Беллинсгаузен и Лазарев трижды смогли пробиться к Антарктиде – у нынешнего Берега Принцессы Марты, у Берега Принцессы Астрид, у Земли Александра I.

Затем начальник экспедиции решает взять курс к Южным Шетландским островам, чтобы провести их обследование. «Восток» приходит во всё более плохое состояние. В конечном итоге, Беллинсгаузену приходится 30 января прервать путешествие и взять курс на Рио-де-Жанейро. Лазарев так описывает причины этого шага: «Беспрестанное отливание воды изнуряло людей чрезвычайно, которые, впрочем, были еще здоровы. Гнили показалась в разных местах, притом и полученные от льдов толчки принудили капитана Беллинсгаузена оставить поиски слишком месяцем прежде и думать о возвращении».

Шторм 4 февраля 1821 года едва не отправил «Восток» на дно. На корабле не осталось места, куда бы не просачивалось море. «Вода непрерывно прибывала в трюме, и в продолжении бури беспрерывно оную помпами выкачивали», – фиксирует хронику тех дней дневник Беллинсгаузена. В Рио-де-Жанейро, которого достигли 27 февраля, пришлось вновь произвести основательный ремонт, затянувшийся на месяц: конопатили пазы в корпусе, укрепляли расшатанный штормами корпус изнутри. Только это сделало возможным возвращение судна в Россию – шлюпы прибыли в Кронштадт 24 июля 1821 года. Задача экспедиции считалась выполненной – русские моряки обследовали обширные пространства, где до них никто не бывал, стёрли с них «белые пятна».



https://vz.ru/society/2021/7/24/1110254.html


завтрак аристократа

А.Г.Волос из романа-пунктира "Хуррамабад" - 2

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2719269.html




                                                              Глава 1. Восхождение (окончание)




Она снова вспомнила, как стучал и подрагивал катеришка, поднимаясь все выше и выше по ослепительной золотой реке. На корме стоял деревянный ящик с помидорами, и они эти помидоры ели. Даже и не мыли. А что их мыть, когда все было чистым — никакой химии. А может быть, и мыли. Да, наверное, мыли. А Шура, с которой они двое суток просидели на одном тюке, оказалась болтушкой. Все время говорила о муже. Прямо без конца. Ей уже стало казаться, что она о Шурином муже все знает, не меньше, чем сама Шура. И что он курит папиросы, а махорку не курит. И что он младший командир, и все его уважают. И что он в Айвадже уже три года, а Шура к нему приехала два года назад — так же, как едет сейчас она сама. И что Айвадж — самая маленькая погранзастава. И что потолок в кибитке затянут ситцем. Чтобы всякая нечисть на голову не падала — скорпионы, например.

Она слушала, улыбаясь в тех местах, которые вызывали у нее сомнение в достоверности. Вот про ситец на потолке. Где это такое видано, чтобы с потолка скорпионы падали! Должно быть, Шура привирала. Что такое кибитка, она тоже не знала, но легко догадалась. Шура была годом старше. Впрочем, она и сама в свои годы много чего повидала. Однако помалкивала — ее слова были приехавшими издалека, пришедшими из другой жизни, выглядели новичками здесь и к этим шершавым серым склонам, страшным в своем жарком однообразии, никакого отношения пока не имели. Потому она и помалкивала.

Шура на каждом втором слове расширяла глаза. Будто именно это слово было самым важным. Глаза на ее худом скуластом лице казались очень большими. И блестели. Шура вся была худенькая, даже слишком, пожалуй. Уже не Амударья, а Пяндж шипел, расходясь крутыми струями из-под форштевня. Шура смотрела на тот берег. Она сказала, что оттуда раньше часто налетали отряды басмачей. И еще совсем недавно. Сказала, что у ее мужа есть орден. И опять заговорила о своем муже, а она не могла в ответ почти ничего рассказать, потому что со своим собственным и знакома была совсем недолго, и теперь уже давно не видела, и сейчас, думая о том, как он ее встретит, с робостью понимала, что почти забыла, какой он. Они сидели на тюке, смеркалось, зудели москиты. Шура сказала вдруг: «Наверное, он тебя очень любит. Ты красивая».

И неожиданно заплакала, негромко всхлипывая, но скоро успокоилась…


Рассказ этот он слышал далеко не впервые, наперед знал, что будет дальше и чем все кончится, и мог бы сам продолжить с любого места или просто пропускать мимо ушей, сосредоточившись, например, на том, чтобы идти по петляющей между оградами тропе именно с той очень небольшой скоростью, которая нужна опирающейся на его руку старухе. Ему казалось, что он и пропускает мимо ушей; в действительности же он, сам того не замечая, внимательно и ревниво следил за тем, правильно ли будут соединены все элементы рассказа. Пока дело шло без сучка и задоринки.

Бабушка сильно опиралась на его руку и ступала мелкими, вынужденно торопливыми шагами. Все вверх и вверх.

Ему тоже стало жарко. Солнце лупило прямо в глаза, жарило кожу, и уже несло по склону тем сухим и трепещущим воздухом, который скоро начнет переливаться и дрожать.

Старуха втыкала клюку в землю и опиралась, и гравий поскрипывал, словно в него вкручивали сверло. Ей было тяжело идти и говорить одновременно, она придыхала на каждом слове, слова выпадали скомканными, недопроизнесенными, и тем не менее она продолжала говорить, а он, слыхавший эту чужую историю столько раз, что она успела стать своей, не смел ее остановить. Подол коричневого платья все так же плясал и закидывался. Он чувствовал, что предплечье начинает неметь, а она все шла — припадая, переваливаясь, орудуя клюкой, закусывая от боли губу и пересказывая ему давнюю страницу своей долгой жизни с таким упорством, словно от того, как он ее поймет и запомнит, что-то зависело.

Он подумал, что она сейчас похожа на мамонта — да, на одного из тех последних мамонтов, что всходили некогда на великие холмы, покрывающиеся льдом и тьмой; они шли и, должно быть, трубили в темное небо, и гул разносился далеко по испуганной величиною их слов земле. Так же вот и она трубила сейчас, ковыляя по разбитой тропе вверх, и капельки пота соединялись в капельки побольше, усеивая лоб и щеки.

— Фу, стой, — сказала она из последних сил, тяжело и прерывисто дыша и морщась от боли. — Подожди, постоим… Фу. Устала.


Он стоял и силился представить ту воду, ту давно утекшую воду Амударьи или Пянджа, темную, тяжелую, несущую в себе песок и глину дальних предгорий. Она хлюпала под днищем, катер стоял у берега, потому что была ночь, а плыть можно было только днем — фарватер то и дело менялся, как объяснила Шура, того и гляди угодишь в темноте на мель. На носу маячил красноармеец, и винтовка у него на плече казалась одной из веток, что отделялась от черных тел бесшумных деревьев. Иногда он прохаживался по палубе, и палуба отзывалась негромким гулом. Чуть позже оранжевая и кривобокая луна вылезла из-за горы и повисла косым плодом над причудливой линией вершин, река засеребрилась и потекла, выступили деревья, листва на них обрела форму; тогда и часовой на носу тоже стал виден весь, и ветка за его спиной превратилась в поблескивающую сталь. Сверчки и цикады гремели многоголосым хором, похожим на визг деревообделочной мастерской. Что-то пощелкивало в кронах. В конце концов она уснула и уже ничего этого не слышала.

Не слышала и того, как в зеленоватом зареве зябкого рассвета катер молчком отвалил от берега, покачался, потом фыркнул и застучал. Они, угревшись под откуда-то взявшимся среди ночи бушлатом, проснулись через час. Выползало солнце, палуба подрагивала, шипели волны. По берегу к серо-желтой воде сбегали корявые кусты. Из-за камней между валунами торчала стеклистая мертвая трава, дальше поднимался безжизненный бурый склон, а еще дальше лежал и уже начинал пошевеливаться в первом мареве великанский язык километровой осыпи. Катер шел к Айваджу, и Шура стала молчаливой, словно проснулась другим человеком…

— Фу, ноги мои, ноги. Собакам вас бросить…

Она стояла, уперев клюку в землю. На руке, сжимавшей рукоять, резко пульсировала неровная толстая жила.

— Может, попьешь? — спросил он. — Вода еще не согрелась.

Она отрицательно покачала головой, потом отпустила его руку и провела ладонью по лбу. Она смотрела вперед с какой-то безнадежностью во взгляде. Тропа тянулась вверх, вокруг них стояли ограды, покачивались высокие стебли травы, тени перемещались по плоскостям памятников. Листва на урючинах была сплошь дырявой, словно по каждому листу стреляли дробью. А сами урючины стояли криво, и корявые их стволы казались вырезанными из горелой пробки. Но под ними лежали осыпавшиеся плоды — довольно крупные темно-оранжевые абрикосы. Этот подъем никогда не кончится. Угораздило их сюда забраться. Есть же места, где хоть кладбища на равнине. А тут погост и тот на горе. Ноги, проклятые ноги.

— Уже недалеко, — сказала она неуверенно.

Внук с сомнением посмотрел вперед и кивнул. Они двинулись дальше. Вся лишняя вода из бидона уже повыплескивалась, и теперь по крайней мере не брызгало на ноги. Покатый холм вздымался перед ними. Он был сложен светлой глиной, лессом. Там, где каблук попадал на комок, глина крошилась и хрустела. Земля была бугристой и большой. Солнце висело над плечом. Этот холм был похож на огромную волну, вздыбившуюся и застывшую. «И общей не уйдет судьбы», — подумал он с непонятным для самого себя ожесточением. Рассказ следовало довести до конца, и поэтому он крикнул:

— Так что Айвадж?


Айвадж? Там была маленькая пристань. Невдалеке стояли какие-то бараки. Правее из пологого, заросшего кустами сая выбегала речушка. Пыльные деревья, площадка за жердевой оградой — плац, должно быть. Вот и весь Айвадж. Шура простилась и ушла. Было очень жарко. Потом с заставы пришли двое — командир и красноармеец. Командир был молодым и загорелым. Он помог красноармейцу взвалить на спину тюк, на котором они с Шурой сидели двое суток. Красноармеец потащил его к баракам. Тень его сжалась под ним небольшим пятном.

Командир должен был попасть на другую заставу. Откуда-то снизу, из люка, он принес скамейку и предложил ей сесть. Она села. На тюке было мягче, но на чем-то сидеть все равно нужно было. Катер уже отваливал. Айвадж спрятался за поворотом и пропал, словно и не было этих деревьев, бараков. Они разговорились. Если бы не смутное чувство тревоги, которое не покидало ее вот уже несколько дней, она бы с удовольствием немножко пококетничала с ним. Он был разговорчив и чуточку рисовался. Ее тревога была объяснимой — слишком много неизвестного вокруг. Ко всему ей предстояло привыкать.

У них была одна общая знакомая — Шура, и на третьей фразе они неизбежно заговорили о ней. «Она часто ездит в Термез», — сказал он. Она в ответ заметила, что Шура, по всему видно, очень любит мужа, а он, надо полагать, того заслуживает. «Да, — согласился он. — Это был человек что надо». Она машинально кивнула, недоумевая. Катер стучал мимо каких-то глыб на берегу, и командир, указав на них пальцем, сказал, что это соль. «Почему „был“?» — спросила она удивленно. И узнала, что мужа у Шуры давно нет — он был убит еще весной в перестрелке с бандой, переправившейся с того берега.

— Вон, я уже вижу! — перебила она сама себя, останавливаясь и тыча палкой куда-то вперед. — Давай передохнем, а потом уж… Постой.

— Давай, — согласился внук, вглядываясь туда, куда она показывала. Но ничего нового не увидел — по склону все выше и выше встекало все то же зеленое и пестрое переплетение древесных стволов, металла и гранита. Лично ему казалось, что еще долго придется топать. Может быть, он забыл. Дай бог, чтобы ошибся. Бабушка дышала громко, хрипло, пот струился по лицу, кривясь в морщинах. Непонятно, что она там смогла разглядеть. Впрочем, ей виднее. Она здесь вообще, должно быть, лучше видит.


Он оглянулся.

Горбатая земля была сухой и звонкой. Сюда, на эти криволинейные, взметенные к вечно ясному небу пространства они отправлялись когда-то, на эту желтую звонкую землю, — и упрямо жили на ней, треща своими тракторами, царапая плугами ее грудь, чувствуя при каждом шаге, как тянет ремень кобура, и получали порой пулю в лоб или темное лезвие уратюбинского ножа в загорелый бок. И, принимая в себя их мертвых, эта желтая земля, прежде чужая, мало-помалу становилась родной.

— Сейчас… — повторила она. — Уже близко. Вон, видно. Сейчас.

История не была закончена. Оставалось всего несколько десятков слов, но их нужно было произнести и связать, и она начинала было говорить, но сбивалась на фырканье, на лепет и повторяла снова: «Сейчас… уф… сейчас…».

Он мог представить себе тревогу, охватившую ее на катере. Мотор постукивал, катер упрямо скребся к самой дальней заставе, и все, кажется, было как и прежде, а она сидела под навесом, ошеломленная тем, что было сказано загорелым командиром лет двадцати пяти, не верить которому у нее не было ровно никаких оснований. Она не понимала, зачем этой несчастливой Шуре нужно было ее обманывать. Да, наверное, она и сама виновата, что не расслышала чего-то в ее словах. Наверное, можно было расслышать. Зато она вдруг отчетливо поняла, что тревога, не покидавшая ее несколько дней, имеет простое и ясное объяснение — ее никто не встретит, там тоже случилось какое-то несчастье, он тоже погиб или умер, она теперь снова одна и может, в сущности, даже не продолжать свой путь, а вернуться.


Катер стучал, командир, заметив, что она перестала вдруг отвечать на вопросы, пожал плечами, обиделся, скрутил папиросу и оставил ее, спустившись вниз, в чрево фанерного корабля. Там он разговорился со знакомыми, и было слышно, как они хохочут. Она сидела на жесткой качающейся скамье, кусала губы, смотрела на скользившие мимо берега, столь ярко освещенные бешеным солнцем, что изобилие света рождало в глазах рябь, похожую на рябь реки.

Пристань Пяндж выплыла к ним из умопомрачительного марева четырехчасовой жары. Ей помогли спустить на пристань короб с вещами, она постояла возле, не зная, что предпринять. Пристань-то была не пристань — так, мостки. Командир, которого она обидела, проводил ее до агропункта, и все вдруг сложилось неожиданно удачно.

Этот Кузнецов, которого они нашли там, собирался ехать завтра утром, но хоть и нехотя, а согласился отправиться прямо сейчас, не откладывая. Вещи? Вещи потом отправят арбой, завтра или через несколько дней — с этим тоже удачно сложилось. Двор агропункта плыл в волнах ослепительного жара. «Скоро будет значительно прохладней», — оптимистично заявил Кузнецов. Она стояла в куцей тени кибитки и смотрела, как седлают лошадей. Кузнецову было лет тридцать, он был черен, брит наголо и имел на голове брезентовую панаму. Время от времени он засматривался на нее — замирал на несколько секунд, но потом спохватывался и продолжал заниматься делом. Она ловко села на лошадь, благодаря бога, что на ней длинная широкая юбка да еще трикотажные рейтузы ниже колен.

Шагом выехали на пыльную дорогу. Тревога не покидала ее. Она уже немного сжилась с ней. «В конце концов живет же Шура одна», — думала она, слушая Кузнецова. Лошади шли бок о бок, тропа была широкая, почти как дорога, с которой свернули. Кузнецов толковал что-то о вредителях хлопчатника, размахивал руками, словно не на лошади сидел, а в кресле. Солнце садилось, Кузнецов смотрел на нее искоса, и было видно, что он, к счастью, человек довольно робкий. Ей нужно было приехать и убедиться, убедиться — и все. Потом она поедет назад. Темнело быстро. Она заикнулась было о привале, но Кузнецов воспротивился.


Она устала. Воздух стал сиреневым, показались звезды. Скоро стало совсем темно. Луна должна была вылезти к середине ночи. Копыта стучали по камню, скрежетала иногда подкова, задев краешком. Они двигались берегом какого-то ручья, и он угрюмо шумел в темноте, словно катил камни. Может быть, так оно и было.

Кузнецов молчал, спина его покачивалась, он слился с лошадью, и было не понять — где лошадь, где Кузнецов. Ей казалось, что в глазах полно песку. Где-то очень вдалеке послышался лай, и она подумала, что близится какое-то жилье, но седло под ней все качалось и качалось, и этому не было конца. Потом она увидела — точнее, угадала, — сливавшиеся с темнотой приземистые строения… какие-то заборы… ни огонька… остервенелый лай собак… Несколько раз сворачивали… она обреченно качалась в седле, с отчаянием понимая, что никогда уже отсюда не выберется. Луна сегодня была тусклой, багровой. Вот ее закрыли ветви деревьев. Вдруг Кузнецов остановился, и тогда ее лошадь тоже стала. Тьма кромешная. «Все, приехали», — сказал Кузнецов и растворился в темноте. Она ничего не видела, кроме нескольких неярких звезд над головой. Тени, тени ночи — и больше ничего. «Слезать?» — спросила она. Ей показалось, что Кузнецов что-то буркнул из темноты. Она помедлила, потом спешилась, взяла повод покороче и стояла так, беспомощно всматриваясь в темноту. Лошадь переступила передними ногами, фыркнула. Послышался громкий лай. Потом она повернулась и вдруг увидела огонек. Больше огней не было, но один она все-таки отчетливо увидела. Это не была звезда. Она не знала, куда делся Кузнецов. Ей уже все было безразлично. Послышались голоса, и один из них был голосом ее мужа. «Где?! где?!» — спрашивал он; что-то загремело, будто уронили ведро. Лошадь шарахнулась, когда он выбежал на них из темноты. Она бросила повод и обхватила его, прижавшись щекой к груди. От него пахло табаком и пылью. «Да что же ты плачешь?» — спрашивал он, целуя мокрые щеки…


— Ну, слава богу! Здравствуй, Коленька! — сказала она, опираясь об ограду и теребя проволочку, которой была замкнута калитка. — Пришли кое-как… Забрался ты на эту гору, не дойти до тебя. Фу…

Протиснувшись в калитку, она шагнула к плите и опустилась на колени, чтобы приложиться щекой к стоящему в ногах камню.

Внук поставил бидончик, сумку, вынул из нее банки.

Пока он разводил краску, она вымыла пыльную плиту, приспособила на влажный бетон цветы. Цветы вяли быстро, на глазах. Он красил ограду, кисть была тонкой, дело двигалось небыстро. Спешить особенно было некуда. Она сидела на скамеечке, рассказывала ему что-то, а иногда оборачивалась и смотрела на заснеженные пики, парившие в воздухе, и, как у всех людей, которые смотрят на вершины, у нее было печальное лицо.




http://flibusta.is/b/157918/read
завтрак аристократа

А.Самохин Потаенная сила: российский подводный флот создавался при Николае II 27.04.2021

01-BUBNOV-2.jpeg




Стремление преодолевать значительные расстояния под водой с помощью специальных аппаратов изначально было связано — в отличие от тяги человека в небо — с сугубо военными целями: требовалось скрытно подплыть к вражескому кораблю, чтобы его потопить. Россия в разные периоды истории то опережала конкурентов в данной области технологического развития, то отставала от них, но в итоге заняла в глобальном строю боевых субмарин достойное великой морской державы место.



Наш подводный флот в качестве отдельного рода военно-морских сил страны создавался еще в начале XX века, 115 лет назад, указом императора Николая II от 6 (19) марта 1906 года.

Первым в мире идею подводной лодки подал не кто иной, как Леонардо да Винчи. Причем она задумывалась как «приложение» к его штопорообразной механической торпеде, которая должна была вкручиваться в борт корабля, проделывая в нем дыру. Гений эпохи Возрождения чертежа субмарины после себя не оставил, объяснив это следующим образом: «Я не разглашаю мой метод по причине злобной природы людей, которые занялись бы предательскими убийствами на дне морей, разрушая корабли и топя их вместе с командой».

Великий изобретатель как в воду глядел. Подводное судно, построенное и успешно испытанное на Темзе в 1620 году голландцем Корнелиусом ван Дреббелем (он работал под личным покровительством короля Иакова), предназначалось для уничтожения в годы Тридцатилетней войны французского флота. Английский драматург Бен Джонсон в пьесе «Склад новостей» (1625) на сей счет сообщает: «Корнелий-сын голландцам выстроил незримого угря, чтоб потопить на рейде Дюнкерка весь флот».

«Подводная галера» мастера из Нидерландов так и не поучаствовала в бою, хотя, претерпев несколько модернизаций, ходила часами по реке на глубине нескольких метров с 12 гребцами и 3 пассажирами. У лодки не было дна, то есть она представляла собой разновидность водолазного колокола. Сегодня неизвестно, каковы были устройство весел для гребли под водой, особенности погружения, всплытия и дыхания подводников. Некоторые историки считают, что талантливый химик Дреббель изобрел, помимо всего прочего, способ регенерации воздуха внутри своей галеры. Придумал он также подводные петарды и мины со взрывателями ударного действия.

Преемник Иакова король Карл I отверг все эти разработки как «недостойные рыцарского сословия». Любопытно, что три века спустя их соотечественник адмирал Артур Вильсон назвал подводные лодки «подлым, бесчестным и, черт возьми, не английским оружием». Однако логика военных действия от этики рыцарства уходила безвозвратно.

С конца XVII и в течение всего XVIII века европейские умельцы — порой равняясь на Дреббеля, а иногда с опорой на собственные разработки — пытались сконструировать свои невидимые на поверхности рек и морей плавсредства. Чаще всего такие ноу-хау оставались на бумаге, а если и строилось нечто, то оно не могло передвигаться под водой или просто тонуло.

Поучаствовал в таких экспериментах и наш соотечественник, плотник Ефим Никонов. С отважностью и убежденностью шукшинских чудиков он, строивший доселе обычные корабли на царских верфях, подал челобитную самому Петру I, в которой обещал сделать судно, способное «ходить в воде потаенно», «на море в тихое время... из снаряду забивать корабли, хотя бы десять или двадцать».

Царь-новатор заинтересовался проектом и приказал Никонову реализовать оный, «таясь чужого глаза». Увы, «потаенное судно» (примитивная, укрепленная металлическими обручами шестиметровая бочка) при испытаниях на Неве в 1724 году сразу же пошло ко дну. Наблюдавший за этим государь, лично поучаствовав в спасении незадачливого изобретателя, повелел, чтобы тому «никто конфуза в вину не ставил», и разрешил Ефиму Прокопьевичу совершенствовать его детище. Но ни через год (уже после смерти Петра Великого), ни через три ничего толкового из бочки Никонова, продолжавшей упорно тонуть, не вышло. Адмиралтейств-коллегия прекратила опыты с «потаенным судном», а его автор был послан в Астрахань тюкать топором на строительстве кораблей для Каспийской флотилии.

Несколько иная судьба ждала созданную американским изобретателем-масоном Дэвидом Бушнеллом первую реальную боевую субмарину «Черепаха» (Turtle). Одноместная, в виде яйца, управляемая двухлопастным винтом с ручным приводом, она в этом деле стала значительным шагом вперед. Во время войны за независимость США, в 1776 году, на ней ночью пытались потопить (с помощью ручной мины) британские корабли. Но англичане ее заметили и обстреляли, после чего та в полузатопленном виде едва добралась до берега.

Едва ли можно назвать удачной и судьбу трех модификаций подлодки «Наутилус», построенных американцем Робертом Фултоном в начале XIX столетия во Франции. Несмотря на множество использованных передовых идей, удачные речные испытания и даже показательный подрыв корабля-макета, изобретателю так и не удалось «продать» субмарину ни Директории, ни пришедшей ей на смену администрации Наполеона. При переходе из Гавра в Шербург застигнутый штормом «Наутилус» утонул, наглядно доказав, что время подводного флота еще не пришло, хотя мощный импульс был задан и схожие попытки изобретателей отныне множились повсюду, в том числе в России. (Например, минский дворянин, политзаключенный Петропавловки Казимир Чарновский хотел своим проектом заинтересовать Морское министерство и тем самым переменить собственную участь — безрезультатно.)

В 1830-е в условиях строгой секретности была построена и испытана 6-метровая 10-местная подлодка конструкции генерал-адъютанта русской армии Карла Шильдера. Это была первая в мире цельнометаллическая субмарина, являвшаяся, по сути, и первым подводным ракетоносцем. Технологической новинкой стал прототип нынешнего перископа — труба, выполненная по концепции «горизонтоскопа» Ломоносова.

В 1834 году на Неве, в 40 верстах выше Санкт-Петербурга, в присутствии Николая I из-под воды были запущены зажигательные ракеты, уничтожившие несколько учебных парусных шаланд. Однако гребные «лапки» вместо винта и все тот же тихоходный мускульный привод закрывали подобным аппаратам путь в будущее. Сам Карл Андреевич это прекрасно понимал, а потому пытался экспериментировать с электродвигателем другого русского немца Бориса Якоби. Для изучения идей и предложений Шильдера в 1839-м был организован «Комитет о подводных опытах» из сотрудников инженерного и военно-морского ведомств.

И хотя все те «опыты» были в итоге прекращены, неизбежность появления подлодок для многих уже стала неоспоримой. Со второй половины века в лидеры вышла Франция, где в 1863 году спустили на воду огромную 43-метровую субмарину «Плунжер» (Plongeur) с первым в мире механическим приводом винта. А через семь лет с явной оглядкой на нее Жюль Верн сочинил свой знаменитый роман «Двадцать тысяч лье под водой». Описывая лодку капитана Немо, фантаст изящно обошел вниманием способ ее скоростного передвижения.

Над водой уже вовсю господствовал пар, но под нею он приживался плохо. Первая «паровая» субмарина Ictineo II испанца Нарсиса Монтуриоля (1865) в надводном положении вынуждена была «питаться» углем, а в подводном — котел разогревался без воздуха, с помощью химических реакций. Внутри лодки стояла адская жара, а выходящие из топки пузыри ее демаскировали. Похожие недостатки были у Resurgam британского священника-изобретателя Джорджа Гарретта и у детища «подводного брандера» генерал-майора инженерной службы Русской армии Оттомара Герна. В аппарате последнего горение в котле под водой поддерживалось распылением скипидара. Кстати, Оттомар Борисович первым предложил использовать в конструкции подлодок водонепроницаемые переборки.

В 1867 году российское Военное ведомство открыло финансирование прототипа военной подводной лодки на основе модели петербургского художника-фотографа Ивана Александровского. Его 33-метровая построенная на Балтийском заводе посудина хоть и неважно держала заданную глубину, однако шла под водой посредством пневматического движителя, легко погружалась и всплывала, могла маневрировать, имела массу иных преимуществ. Но 15 лет испытаний и усовершенствований завершились, как и прежде в подобных случаях, остановкой программы.

С одной стороны, необходимость подводного флота осознавалась военными все яснее, с другой — ни один проект не мог удовлетворить требованиям реальных боевых задач. В 1879 году успешный в других новациях, награжденный боевым Георгием за участие в морском сражении против турок Степан Джевецкий смог заинтересовать Александра III и его супругу испытанием своей миниатюрной лодки «Подаскаф» (позже — «Подводный минный аппарат»). Император велел построить полсотни таких аппаратов для прибрежной обороны Кронштадта и Севастополя.

Но ни эта первая отечественная «серия», ни ряд остроумных находок Степана Карловича, ни успешный подрыв учебного плашкоута на рейде не смогли спасти субмарину от уже ставшего традиционным фиаско. Мускульно-педальный движитель с приводом на гребной винт, мизерное время пребывания под водой, малая дальность хода, как и вооружение в виде всплывающих мин, являлись одним сплошным анахронизмом. В итоге в 1886-м Морское ведомство признало все построенные подлодки «не имеющими боевого значения». Восемь их них законсервировали, а остальные переделали в бакены. Впрочем, трубчатые торпедные аппараты системы Джевецкого стали штатным оружием российских субмарин через два десятилетия.

ХХ век дал старт возникновению эффективного — глубинного, быстроходного — подводного флота на двигателях внутреннего сгорания. Первопроходцами здесь были американцы и французы. Однако их керосиновые и бензиновые лодки слишком часто воспламенялись, а то и взрывались. В состязании конструкторов ДВС победил двухтактный двигатель Рудольфа Дизеля, давший название новому на тот момент виду топлива.

В 1904 году на Балтийском заводе была построена первая русская боевая подлодка «Дельфин» — водоизмещением 113 тонн, с бензиновым двигателем Даймлера и электромотором для подводного хода. Спроектировали ее корабельный инженер Иван Бубнов, конструктор Иван Горюнов и военный моряк Михаил Беклемишев. Именно они вместе с академиком-кораблестроителем Алексеем Крыловым заложили основы русской школы, признанной во всем мире классикой.

Развитием «Дельфина» стал подводный миноносец «Касатка», успевший немного повоевать в Русско-японскую войну. Но подлинным триумфом завершился спуск на воду в 1908-м первой в мире дизель-электрической «Миноги», определившей будущее одного из двух типов субмарин всех флотов. «Пескарь», «Стерлядь», «Белуга», «Лосось», «Сиг», «Макрель», «Окунь», мощные крупносерийные «Акулы» и «Барсы» — различные по назначению и водоизмещению подлодки обеспечили долгожданное торжество русского кораблестроения. Одна такая в составе ВМФ пережила не только своих конструкторов, но и Ленина со Сталиным, участвовала в двух мировых войнах и была списана лишь в 1955 году, в эпоху АПЛ!

К 1914 году Россия практически не отставала от военно-морских держав по числу подводных лодок: в состав боевых соединений было включено 73 субмарины, половина — отечественной постройки по русским проектам. Увы, уже в ходе мировой войны это преимущество было упущено: немцы по инициативе адмирала Альфреда фон Тирпица, изучив наш опыт и развив бешеную деятельность, превзошли количеством и совершенством своих подлодок всех, что, впрочем, не спасло Германию от военного поражения.

Развитие советского подводного флота после революционного погрома пришлось начинать почти с нуля, хотя это уже иная страница истории. Что же касается памятной даты 1906 года, то в конце XX столетия она вернулась к нам в виде Дня российского подводника. Хочется верить, что на сей раз связь времен не прервется, что хорошую песню Юрия Визбора русские подводники XXI века будут слушать (и петь) с тем же чувством, что и их советские предшественники: «Подводная лодка — морская гроза. Под черной пилоткой — стальные глаза». А жены и невесты станут терпеливо ждать на берегу, сердцем чувствуя, «когда усталая подлодка из глубины идет домой».




https://portal-kultura.ru/articles/history/332689-potaennaya-sila-rossiyskiy-podvodnyy-flot-sozdavalsya-pri-nikolae-ii/
завтрак аристократа

В.ШАМБАРОВ Балтфлот не подведет: как Россия становилась великой морской державой 09.04.21

01-NESTERENKO-1.jpeg


Даты исторических начинаний и свершений иногда выбираются субъективно. Так, рождение Флота Российского принято отсчитывать с 20 октября 1696-го, с того дня, когда Боярская дума постановила: «Морским судам быть», хотя к тому времени русские моряки уже поучаствовали во взятии Азова. День Балтфлота отмечается 18 мая, в соответствии с датой победы над шведами в устье Невы в 1703 году, при том что указ о строительстве кораблей для борьбы за Балтику Петр I издал 320 лет назад, 2 февраля 1701-го.


Ну а вообще, начало истории русского мореплавания (включающей, естественно, военные операции) на балтийских просторах теряется в глуби веков.



Древние римляне называли это море Венедским (то есть славянским) заливом, поскольку бороздившие его на своих судах славяне населяли близлежащие берега. В IX веке словенский князь Гостомысл выдал замуж за Годолюба, правителя живших на южном берегу Балтики рарогов, свою дочь Умилу. Потом послы словен, кривичей и других племен ездили за море звать на княжение Рюрика. От тех времен до нас дошли былины про купца-морехода Садко. Новгородский архиепископ Василий Калика в XIV столетии ссылался на предания, в чем-то схожие с древнегреческими мифами о мореплавателях (некий Моислав на трех ладьях достиг края света и видел там райскую землю). Другие легенды рассказывали об островах, населенных чудовищами-песиголовцами. Рассказывалось и о вполне реальных военных походах, к примеру, в 1187 году в ответ на агрессивные вылазки шведов новгородская эскадра захватила их столицу Сигтуну, а трофейные медные ворота привезли для Софийского собора.

В 1230-м Новгород вступил в Ганзу — политический и экономический союз западных городов, который почти сразу же стал неравноправным: к нам свободно ездили европейские купцы, открывали свои представительства, а русских на свои рынки иноземцы не пускали. Дальние плавания наших северян на какое-то время прекратились. Походы против шведов — на тех же ладьях и стругах, которые ходили по рекам, — ограничивались десантами в Финляндии. Между тем западное кораблестроение развивалось, появлялись крупные суда, и их стали вооружать артиллерией.

Борьбу за свободу мореплавания начал Иван III. Невыгодную для Руси торговлю через Новгород он пресек, на судоходной Нарове основал в 1492 году порт Ивангород. Транзит и перепродажа русских товаров приносили огромные прибыли Ганзе, Ливонскому ордену, Швеции, Польше. За выход на Балтику пришлось драться. Иван Васильевич велел своему послу в Венеции Дмитрию Ралеву нанять специалистов по строительству галер, заключил союз с датским королем Хансом и в 1495-м начал войну со шведами. Те после обмена ударами быстро нашли выход: передали датчанину свой престол. А выигрышем русских по условиям мира стала возможность свободно торговать в датских и шведских городах — балтийские пути для наших предков вновь были открыты. Но ненадолго.

Право ходить по тем или иным морям тогда (как, впрочем, и в наши дни) требовалось подкреплять силой, военным флотом, которого у России не было. Поэтому договоры чужеземцами постоянно нарушались, а Ивангород был напрочь задавлен обосновавшимися в Нарве ливонцами. Борьбу за Балтику возобновил Иван Грозный. В 1557-м по его указу окольничий Дмитрий Шастунов и военный инженер Иван Выродков построили новый порт в устье Невы (его так и назвали — Невское устье). Уже в следующем году царские войска взяли Нарву, куда заходили до 170 кораблей в год. Теперь шедшие туда суда стали на пути перехватывать Швеция и Польша.

Русский монарх ответил симметрично. Он снова заключил союз с Данией, выдал каперскую грамоту капитану Карстену Роде. Команда хорошо оснащенного военного корабля состояла из датчан, русских поморов, наших стрельцов и пушкарей. Царские корсары захватили 22 неприятельских судна, за счет трофеев образовалась полноценная эскадра, а в Вологде для действия на Балтике начали строить новые плавсредства. Датский король Фредерик II оказался союзником ненадежным: помирился со шведами, а причалившего в Копенгагене капитана Роде арестовали, его корабли и грузы конфисковали.

В ходе последующей войны неприятель захватил Нарву и русские Ивангород, Копорье, Ям, Корелу. По Плюсскому перемирию 1583 года стороны удерживали занимаемые позиции, у нашей страны оставался лишь узкий выход к Балтике на Неве (в документах о Невском устье упоминаются гостиный двор, православный храм, корабельная пристань). В 1590–1595 годах царь Федор Иоаннович отвоевал потерянные города и берега Финского залива. Но вскоре грянула Смута, на Россию, подорвавшую силы в междоусобицах, полезли и польские, и шведские завоеватели.

Скандинавы вознамерились подчинить себе весь Русский Север, однако пыл Густава II Адольфа охладили сгубившая две трети вражеской армии героическая оборона Пскова и партизанская война «шишей», истреблявших оккупантов. Король удовлетворился тем, что удержал все те же Ивангород, Копорье, Ям, Корелу (кроме них — Орешек на Неве), а возле Невского устья была построена шведская крепость Ниеншанц. Выход на Балтику нашему государству опять основательно перекрыли, в связи с чем Густав Адольф радостно заявил: «У русских отнято море!» Ослабленная Россия была вынуждена принять и такие условия мира.

Очередной раунд борьбы разыгрался при государе Алексее Михайловиче. Окрепшая после Смуты страна громила Польшу, придя на помощь повстанцам Богдана Хмельницкого. Однако в схватку вмешался шведский король Карл X.

В 1656 году Россия выступила против него, наш царь со своей армией двинулся вдоль Двины на Ригу. Во взятом Кокенгаузене была основана верфь для постройки морских кораблей. Вспомогательная рать Петра Потемкина ударила на Неве, взяла Ниеншанц. В это войско специально включили 570 донских казаков, чтобы действовали так же, как на Черном море против турок. На своих челнах станичники вошли в Финский залив, у острова Котлин атаковали и разгромили отряд шведских военных кораблей, захватив с помощью абордажа 6-пушечную галеру. Затем высадились на берег и разорили шведские поселения. Да, наша первая морская победа на Балтике была одержана как раз по соседству с будущим Кронштадтом. Но эти успехи послужили всего лишь репетицией перед грандиозными свершениями.

Дания вновь проявила себя ненадежной союзницей, обещанные эскадры не прислала, а без военного флота взять Ригу было невозможно: шведы провозили туда припасы и подкрепления. Потом случились измены гетманов на Украине, и в 1661-м со Швецией пришлось замириться, вернуться к старым границам. Балтика по-прежнему оставалась закрытой для России, заложенные в Кокенгаузене морские корабли пришлось разобрать.

На решительный, исторический прорыв пошел сын Алексея Михайловича Петр I. Сперва он планировал действовать по старой схеме, намеревался захватить город и порт Нарву. Союзниками выступили Дания и курфюрст Саксонии, король Польши Август Сильный. Однако изначальные планы сразу же были перечеркнуты. Шведский король Карл XII погромил датчан, заставив их выйти из войны. Русские под Нарвой в ноябре 1700-го также потерпели тяжелое поражение. Карл увел свою армию — гнать и бить третьего союзника, Августа. А Петр после неудачи выбрал другое направление главного удара — на Неве.

На Балтике господствовали шведы, чей флот по своей мощи занимал четвертое место в мире: 38 линейных кораблей, 10 фрегатов, множество мелких судов, контролировавших не только море, но и подступы к нему. Неприятельские флотилии осуществляли рейды по Ладожскому и Чудскому озерам. У русских уже появились кое-какие военно-морские силы, но только на Азовском море (плюс несколько посудин на Белом). На западном театре войны — ничего. Царь Петр окончательно уяснил: в борьбе за Балтику военно-морской фактор — главный.

В такой обстановке, всего через пару месяцев после Нарвской конфузии, 2 февраля 1701 года, русский монарх подписал указ об основании судоверфи на Ладоге и строительстве военных кораблей. Одновременно были мобилизованы все частные суда на Ладожском и Онежском озерах, а также на Свири и Волхове. На тех же реках и верфях Новгорода развернулось широкое строительство стругов и лодок.

В конце 1701-го армия фельдмаршала Бориса Шереметева начала наступление в Эстонии. Закипели схватки и за водное пространство, хотя у русских еще не было ни одного боевого корабля. Вражеская эскадра командора Карла Густава Лешерна, состоявшая из пяти судов, перекрывала пролив между Псковским и Чудским озерами. 31 мая 1702-го ее атаковали на лодках и карбасах солдаты полковника Федота Толбухина, взяли на абордаж 4-пушечную яхту, заставив отступить неприятеля и открыв себе путь в Чудское озеро. Вскоре отряд генерала Андрея Гулица еще раз подстерег эскадру Лешерна (возле устья реки Эмайыги) и захватил 12-пушечную яхту.

Примерно такие же бои шли на Ладожском озере — с эскадрой шведского вице-адмирала Гидеона фон Нумерса (у того было шесть бригантин и галиотов с вооружением от пяти до 14 орудий).

15 июня 400 солдат подполковника Петра Островского сильно потрепали его в устье реки Вороны, однако швед сумел увести свою флотилию. Ее в августе разгромил возле Кексгольма полковник Иван Тыртов на 30 карбасах: два вражеских корабля захватили, два сожгли, один потопили. С остатками сил Нумерс ушел в Выборг, а русские взяли все озеро под свой контроль, что дало возможность беспрепятственно исполнять указ Петра о строительстве флота. В 1702 году была основана верфь на впадающей в Ладожское озеро реке Сясь, здесь заложили шесть 18-пушечных кораблей и девять вспомогательных судов. Вскоре построили Олонецкую судоверфь на Свири, здесь произошла закладка семи фрегатов, пяти шняв, семи галер и ряда других кораблей.

По приказу царя к Ладоге выдвинулась армия Шереметева. Петр в это время находился в Архангельске, налаживая оборону города, а потом совершил неожиданный для противника бросок к Неве. Начало операции было необычным для «просвещенного» XVIII века: царь и его гвардейцы совершили паломничество в Соловецкий монастырь и получили благословение у прозорливого старца Иова. Вместе с монахами и солдатами построили церковь на Заячьем острове.

16 августа 4 тысячи воинов выступили по вновь прорубленной в лесах «осударевой дороге» от пристани Нюхчи на Белом море к Повенецкому погосту на Онежском озере. Катили волоком 160 км малые фрегаты «Святой Дух» и «Курьер». Соединившись с Шереметевым, внезапно для шведов появились в конце сентября у крепости Нотебург (древнего русского Орешка), которую взяли штурмом. Здесь наши воины получили еще одно благословение — верный знак того, что сражаются за правое дело. В Нотебурге, переименованном теперь в Шлиссельбург, часовой заметил загадочное свечение из стены. Ее вскрыли и нашли чудотворную Казанскую икону Божией Матери, замурованную погибавшими защитниками Орешка в 1611 году.

Весной 1703-го государь со своими войсками взял Ниеншанц. Адмирал Нумерс, еще не зная об этом, направил в Неву два корабля, которые Петр и солдаты в шлюпках взяли на абордаж. Именно с этой виктории у нас отсчитывают историю Балтийского флота. Хотя та победа — без собственных боевых кораблей и матросов — не сильно отличалась от предыдущих. Трофейные шведские суда стали первыми в составе новоиспеченного флота. Мастеровые тем временем продолжали выполнять царский указ, в августе на Олонецкой верфи был спущен на воду первый 28-пушечный фрегат, который назвали «Штандартом», поскольку на нем подняли новый флаг. Раньше на морских стягах изображали двуглавого орла, державшего в лапах карты Белого, Азовского и Каспийского морей, теперь к ним добавилось Балтийское.

Начиналось строительство Санкт-Петербурга, в 1704 году здесь была заложена Адмиралтейская верфь. А уже построенные судостроительные предприятия начали выдавать продукцию. К этому моменту в строю насчитывалось 10 фрегатов и 19 других военных кораблей.

Балтфлот становился реальностью, причем крайне неприятной для врагов России. После того как армию Карла XII удалось похоронить под Полтавой, наши моряки своими победами у Гангута, острова Эзель, Гренгама, высадками десантов в самой Швеции ускорили полную победу в Северной войне и прочное утверждение нашей державы на балтийских берегах.





https://portal-kultura.ru/articles/history/332400-baltflot-ne-podvedet-kak-rossiya-stanovilas-velikoy-morskoy-derzhavoy/
завтрак аристократа

Американский коммодор Павел Иванович: отец-основатель флота США дрался за Новороссию

Кирилл ПРИВАЛОВ

23.03.2021

08-JONES-1.jpeg



На углу Гороховой и Большой Морской есть малоприметное по питерским меркам здание, которое привлекает туристов и случайных прохожих установленной на нем мемориальной доской с надписью на русском и английском: «Джон Пол Джонс, контр-адмирал российского флота, национальный герой и основатель флота США жил в этом доме в 1788–1789 годах».
Многие ли из наших соотечественников знают о выдающемся флотоводце сразу двух великих держав?



ПЕРВЫЙ ВРАГ КОРОЛЯ



— Сколько тебе полных лет, парень? — спросил его помощник капитана.

— Восемнадцать, сэр! — уверенно солгал Джон.

— Вижу, что врешь, — осклабился моряк, оглядывая рослую, прекрасно сложенную фигуру. — Клянусь, ты никогда не выходил в море...

— Так точно, сэр, — на этот раз юноша сказал правду и, чтобы умилостивить морского волка, добавил: — Готов на любую работу!

Так тринадцатилетним подростком сын садовника графа из Шотландии нанялся юнгой на британский корабль. Джон Пол (так его звали с рождения) несколько лет ходил по Атлантике на бригантине «Два друга», перевозившей негров-рабов. Работа была денежная, но «грязная»: дослужившийся до поста третьего помощника капитана молодой шотландец испытывал жалость к чернокожим.

В 1768 году, будучи на Ямайке, он уволился с работоргового судна. Разочаровавшись в морской карьере, отправился на первой попутной посудине домой. Однако в море от какой-то заразы умерли капитан, его первый и второй помощники. Корабль мог остаться вообще без штурмана, если бы на мостик не встал Джон. Ему, двадцатилетнему, предстояло привести судно в Англию, и он прекрасно справился с задачей, за что вскоре был назначен капитаном.

Древние говорили, что судьба человека — его характер. Нравом Джон Пол обладал весьма крутым. В 1773-м на судне, которым он командовал, начался бунт. Молодой шотландец счел необходимым повесить зачинщиков на рее, однако впоследствии расправа была расценена трибуналом как чрезмерное наказание: обвиненный в превышении полномочий капитан был вынужден бежать в Америку. Там, в штате Вирджиния, незадолго до этого умер его старший брат, в связи с чем довелось унаследовать не только плантацию, но и новую фамилию, стать Джоном Полом Джонсом.

Хорошее соседство бывает ценнее родственных связей. Поместье новоявленного плантатора располагалось недалеко от усадьбы Томаса Джефферсона. Джонс быстро завязал дружбу с будущим автором Декларации независимости США. Неудивительно, что с началом войны за ту самую независимость шотландец, относившийся, как и большинство его соплеменников, к англичанам без особой приязни, присоединился к повстанцам, встал в их ряды в качестве капера (так называли частных лиц, которые с разрешения властей громили военные суда неприятеля и захватывали его торговые корабли). Соединенные Штаты выдали Джону Полу Джонсу «привативный патент»: корсар обязан был делиться с государством захваченной у англичан добычей, отдавать ему десятую часть трофеев. Он захватил и уничтожил более 40 британских судов, несколько раз высаживался на побережье Британии, грабил портовые города.

Легендарной стала его победа, одержанная 23 сентября 1779 года. Джонс командовал 42-пушечным кораблем «Простак Ричард» (Bonhomme Richard), названным так благодаря французскому прозвищу посланника американцев в Париже Бенджамина Франклина. Увидев богатый английский конвой, капитан не побоялся вступить в бой с охранявшими его 50-пушечным фрегатом «Серапис» и 20-пушечным шлюпом. В ходе трехчасовой баталии «Простак» потерял почти все орудия и половину команды. Преимущество британцев выглядело подавляющим, и они предложили Джону Полу Джонсу сдаться. В ответ тот произнес фразу, вошедшую позже в анналы: «А я еще и не начинал сражения».

«Ричард» пробитым бортом обреченно черпал воду, а его капитан пошел со своими матросами на абордаж! Уже начавшие было праздновать победу англичане не ожидали атаки смертников, которые захватили «Серапис» и расстреляли из его пушек соседний шлюп. Командир фрегата, отдавая свой кортик израненному шотландцу, видел, как все ниже проседает «Простак» и одновременно поднимается американский флаг на британском корабле. На нем Джонс с триумфом привел в порт союзников ставший трофеем конвой. Этой победой мореход заслужил в Америке медаль, отчеканенную в ее честь, а в Англии удостоился титула «первого врага короля».



ЛАСКИ И ИНТРИГИ СЕВЕРА



Залечивая раны в Париже, моряк еще больше сблизился с братом-масоном Франклином. Тот в ложе «Девять сестер» познакомил Джонса с русским посланником в Копенгагене Алексеем фон Крюденером, который по заданию Екатерины II набирал в Европе профессионалов для армии и флота России. Дипломат сделал предложение и шотландцу. Сомневался он недолго, тем более что правительство Соединенных Штатов запретило к тому времени каперство. Кипучий темперамент требовал новых приключений, и в 1788 году бывший пират отправился в Санкт-Петербург.

25 апреля его приняла императрица. Запланированная на полчаса аудиенция продлилась втрое дольше. По ее окончании американский коммодор вышел от Екатерины II контр-адмиралом российского флота. Ставший у нас Павлом Ивановичем Джонесом он отправился воевать с османами в Днепровском лимане, где получил под командование эскадру из 13 линейных кораблей и фрегатов.

На пути к турецкой крепости Очаков познакомился с Григорием Потемкиным и Михаилом Кутузовым. Вместе с ними был принят в казаки Запорожской Сечи, коим присягнул, выпив чарку, поданную на лезвии шашки. Шотландец и в этой компании быстро стал своим. Ночью, после застолья, подплыл на лодке-чайке к флагманскому судну турок, начертал мелом на его борту слово «сжечь» и подписался. Наутро, 17 июня 1788-го, завязалась жестокая битва. На каждый русский корабль приходилось по пять турецких. Вместе с гребной флотилией под командованием еще одного экспата, французского принца Карла Генриха Нассау-Зигена, Павел Иванович разбил османский флот, чей командующий капудан-паша Эски Хасан по прозвищу Отважный Крокодил едва спасся бегством.

В тот день турки потеряли около 1800 моряков. Вслед за этой викторией последовали и другие. Смелая атака флотилии Джона Пола Джонса позволила овладеть Очаковом, за что Александр Суворов сердечно поблагодарил контр-адмирала. Заслужил он похвал и от командующего российским флотом Осипа де Рибаса. Последний руководившему всей кампанией Потемкину писал про шотландца следующее: «Этот человек удивительно кроткий и деятельный, и, сказать правду, я не нахожу здесь никого, который может с ним сравниться».

Впрочем, с определением «кроткий» трудно согласиться, Джон Пол Джонс отличался редкой вспыльчивостью, и это качество быстро сделало его недругом многих коллег, прежде всего — принца Нассау-Зигена. Успевший послужить едва ли не всем монархам Европы авантюрист видел в Павле Джонесе карьерного соперника, наговорил про него Потемкину столько гадостей, что Светлейший отозвал Павла Ивановича в столицу под предлогом перевода на Балтику. Тем не менее в 1789 году он был принят Екатериной и предложил ей проект по установлению союза между Россией и Соединенными Штатами. Моряк видел в этих державах гарантов мира в Европе, выдвинул идею создания русско-американской эскадры, которая базировалась бы на Средиземном море.

Но царица вела свою игру. Наслышанная о революционном кипении во Франции, она знала и о связях шотландца с парижскими бунтарями. К тому же англичане, с которыми у России наладились отношения, продолжали считать его «предателем и пиратом» и не стеснялись наушничать на него императрице. Чтобы добить адмирала, его обвинили в сексуальных домогательствах. В апреле 1789 года Павла Джонеса арестовали по обвинению в изнасиловании. Хорошо, что на помощь пришел посол Франции в Санкт-Петербурге Луи Филипп де Сегюр. Этот, наверное, последний его друг в русской столице провел собственное расследование и доказал Потемкину, что обвинения были сфабрикованы принцем Нассау.

Слишком горячий и простодушный Джон Пол Джонс плохо вписывался в дворцовые реалии. Разочарованный в очередной раз, он испросил двухгодичный отпуск и в мае 1790 года отбыл во Францию, продолжавшую воевать с Британией. Именно этих сражений искал для себя адмирал, но не случилось... 18 июля 1792 года Джон Пол Джонс скончался в Париже в возрасте 45 лет. Врачи сочли причиной смерти болезнь почек, хотя друзья флотоводца были уверены, что его отравили англичане. Шотландец успел составить весьма своеобразное завещание: просил поместить свое тело в герметичный гроб и залить тот спиртом.

После смерти заслуженный вояка долго пребывал в забвении. Тот, кого в американских энциклопедиях именуют «отцом-основателем ВМФ США», был перезахоронен лишь в 1905 году. Последнее пристанище флотоводец нашел в часовне-усыпальнице военно-морской академии в Аннаполисе. Сегодня у его могилы принимают присягу будущие морские офицеры Соединенных Штатов. Вряд ли им рассказывают о том, что по вскрытии саркофага Джон Пол Джонс лежал в нем как живой. Он был в парадной форме адмирала русского флота, с орденом Святой Анны на груди и с зажатым в руке петровским граненым стаканом (который еще называли «морским»). Ничего не попишешь, русская водка была его излюбленным напитком...



завтрак аристократа

А. САМОХИН Плывет корабль, как лебедь громовержец: как начинался в России век пароходства

03-BOGOLYUBOV-1.jpg





Век больших железных посудин, изрыгавших черный дым из труб, толкавших себя по воде лопастями гребных колес, был недолог, но славен. Впрочем, непродолжительность эта относительна. По сравнению со многими веками парусников в России у стимботов, или пироскафов, как их когда-то называли, действительно довольно короткая судьба. При этом пароход-колесник «Н.В. Гоголь» 1911 года рождения до сих пор ходит в круизы по Северной Двине. А начиналась отечественная история таких судов как масштабный аттракцион.



ХОЛОДНЫМ петербургским утром 3 ноября одна тысяча восемьсот пятнадцатого года на набережную Невы высыпали любопытные жители имперской столицы — посмотреть, как по реке бодро, без парусов идет судно с колесами по бортам и адски дымящей железной трубой на палубе. Это был премьерный рейс первого русского стимбота (паровой лодки) с пассажирами в Кронштадт. Дойдя до пункта назначения за три с половиной часа (со скоростью от 5 до 11 км/ч), судно было триумфально встречено жителями крепости и ее комендантом. Особенно поразили наблюдателей маневры в акватории с резкой остановкой и разворотом.

Столичные издания оперативно опубликовали статьи о доселе невиданном чуде техники. «Уже несколько недель, как сей бот доставляет петербургской публике приятнейшее зрелище, гуляя по Неве и взморью до Кронштадта с величайшей легкостию, — сообщалось в «Духе журналов». — Прекрасно видеть, с какою силою колеса перебирают воду, оставляя за собою две длинные бразды пенящейся воды». «Обширнейшее поприще открывается сему изобретению во внутреннем судоходстве России», — восклицал автор.

Мать Александра I, вдовствующая императрица Мария Федоровна и сестра монарха Анна Павловна удостоили «сей первый в России стимбот своим присутствием и катались на нем около получаса. Государыня императрица изволила рассматривать с величайшею подробностию состав и строение всех частей машины», — писали газеты.

Как был устроен первый русский пароход? Паровая машина и котел, в топке коего жгли дрова, были помещены в трюм посередине деревянного судна. Там же стоял насос, качавший забортную воду (для обеспечения процесса парообразования). Машина приводила в действие бортовые колеса диаметром около двух с половиной метров с шестью гребными лопастями. На корме находились пассажирские скамьи, над которыми трепетала на ветру крыша из парусины. Высокая железная труба на верхней палубе при попутном ветре могла служить мачтой для паруса.

Создатель лодки не скрывал ее устройства не только перед августейшими персонами, но и перед всеми желающими хоть что-то о ней узнать, хотя права на паровое судоходство по русским рекам он добьется лишь два года спустя. Ставка на рекламу и максимальную популярность была абсолютно верной. Талантливый механик и заводчик, обер-гиттенфервальтер 8-го класса, российскоподданный шотландец Чарльз (Карл Николаевич) Берд оказался весьма деловит и предприимчив, хотя назвать его стимбот изобретением было бы неверно.

Судно, движимое энергией сжигаемого топлива и силой горячего пара, толкающего поршни (а те, в свою очередь, обеспечивают вращение лопаток гребных колес), еще в 1783 году сконструировал маркиз Клод Жоффруа д’Аббан. Впервые воплотил это ноу-хау в технически и коммерчески удачный проект в 1807-м американец Роберт Фултон. Ну а Берд на своем заводе в Петербурге «просто» поставил выпускавшуюся серийно вертикальную паровую машину (мощностью в 16 л. с.) собственной конструкции на восемнадцатиметровую тихвинскую баржу, приспособив сбоку гребные колеса. Кавычки к слову «просто» вполне уместны: чтобы оснастить ладью паровым двигателем, понадобилась масса технических решений, в осуществлении которых шотландцу помогали адмиралтейский мастер Константин Глазырин и другие.

За возможность превратить технический успех в коммерческий еще предстояло побороться. Ведь первая Привилегия (исключительное право) на создание и эксплуатацию паровых судов в России была дана Роберту Фултону, и именно он во всех, по крайней мере англоязычных, энциклопедиях значится изобретателем парохода.

О таких судах, бороздящих Гудзон, в нашей стране впервые узнали благодаря статьям литератора и путешественника Павла Свиньина в журнале «Сын Отечества». Павел Петрович в свое время предложил американцу внедрить паровое судоходство в России, не зная, что Фултон и сам в 1813 году запросил Привилегию у русского правительства на строительство стимботов и использование их на здешних реках. Исключительное право ему было дано на три года с условием постройки за это время и «употребления хотя одного судна». Однако этого не произошло, иностранец бездействовал, а в 1815-м умер, что побудило Берда активизироваться в данном направлении. Карлу Николаевичу было известно, что к лакомому пирогу новейшего производства рвутся и другие предприимчивые иноземцы, а на уральских Пожвинских заводах камергер и предприниматель Всеволод Всеволожский уже начал испытания своего варианта пироскафа.

Мастерские Берда находились в столице, и возможностей у него было несравнимо больше. Широкая предварительная реклама, работа с императорским двором (как сейчас сказали бы, «GR-менеджмент»), особенно заметная акция с рейсами в Кронштадт сыграли свою роль. По указу Александра I Привилегия Фултона и его наследников была аннулирована в 1816-м, и уже в следующем году шотландцу удалось своего добиться. Министр внутренних дел Осип Козодавлев подписал на его имя вожделенную бумагу, которая оказалась поистине царской: предоставляла десять лет исключительного права на строительство паровых судов и использование их практически на всех крупных реках, озерах и морских акваториях империи. Были, правда, и вполне разумные ограничения: «Если на котором из тех мест в течение трех лет от означенного числа приступа к действительному введению парового судоходства не будет им сделано, то... сия привилегия... на ту часть водоходства прекращается».

Берд, времени не тратя даром, развил бешеную активность. Его паровые суда предназначались для перевозки людей и товаров через реки и заливы, а также для буксирования других посудин. Любопытно, что министр путей сообщения Франц де Воллан, согласившись (в 1815 году) с полезностью пироскафов для водной системы Российской империи, сделал оговорку: «Они, однако же, по опасению от огня могут быть употребляемы на больших судоходных реках, а не в каналах и других подобных местах, где суда идут весьма близко одно подле другого».

Кстати, довольно скоро по предложению российского адмирала, ученого, писателя и кораблестроителя Петра Рикорда англицизм «стимбот» и грецизм «пироскаф» уступили место русскому слову «пароход». Эту подсказку с восторгом подхватил издатель «Северной пчелы» Николай Греч, впервые назвавший так паровые суда в одной из своих статей.

В 1816-м был спущен на воду второй пароход Берда — улучшенной конструкции, а со следующего года пассажирские рейсы стали совершаться по два раза в день. Помимо исключительно выгодной линии Петербург — Кронштадт, Карл Николаевич наладил пароходное сообщение с Ревелем, Ригой и другими городами. Вскоре трубы его судов дымили уже на Волге, Каме и иных российских реках, перевозя купеческие товары и пассажиров разных классов. Даже первый русский боевой пароход «Метеор», построенный в 1823–1825 годах на верфях Николаевского адмиралтейства полковником Корпуса корабельных инженеров Ильей Разумовым, получил свои паровые машины общей мощностью 60 «лошадей» с петербургского завода Берда (как и последующие пароходы военных моряков).

По официальной справке, к 1820-му по нашим рекам ходили или были готовы к спуску пятнадцать паровых судов, а к двадцатилетнему юбилею первого рейса стимбота Берда в России насчитывалось 52 парохода.

Имя этого инженера и предпринимателя стало синонимом бизнес-успеха и предметом зависти. Не зря до сих пор жива задорная питерская поговорка: «Как дела? Да как у Берда, только труба пониже, да дым пожиже».

Несмотря на первоначальную оторопь, которую вызвали у простого люда «огнедышащие чертовы машины» на реках, невзирая на колебания консервативных купцов, не торопившихся использовать пароходы вместо привычных парусно-гребных судов, вопреки призывам некоторых журналистов запретить новый вид транспорта, «отбирающий хлеб у бурлаков», пароходство в России росло и ширилось. Кстати, бурлацкий труд и старые транспортные средства не были вытеснены с русских рек вплоть до конца ХIХ века (в качестве наглядного примера достаточно вспомнить хрестоматийную картину Репина). Как подсчитали специалисты, дело тут было не в дешевизне эксплуатации бурлаков, а в том, что дрова, которые пожирали пароходные топки, были дороги, особенно в степных районах. Пароходное дело обрело новое, мощное дыхание лишь после освоения угледобычи на Донбассе в промышленных масштабах.

В отсутствие разветвленного ремонтного сервиса починка сломавшегося парохода тоже поначалу сильно кусалась, а снятие его с мели, в отличие от деревянных барок, оказывалось целой проблемой. И все же именно пароходство на пару с разраставшейся железнодорожной сетью сыграли центральную роль в торговом и промышленном развитии страны во второй половине XIX столетия.

Положительно отразился на пароходостроении и финал слишком долгой монополии Берда. Многократно продлевавшаяся императорская Привилегия принадлежала Карлу Николаевичу до самой его смерти в 1843 году. В дальнейшем стали претворяться в жизнь идеи многих русских инженеров, инициативы отечественных предпринимателей, искусственно тормозившиеся монополистом.

Пароходы в России строились вплоть до 1959 года, пока их окончательно не вытеснили теплоходы, где использовались двигатели внутреннего сгорания. Но это, как говорится, уже совсем другая история.

Ну а в те времена, когда петербургская публика «с приятностию» каталась в Кронштадт на пироскафах Чарльза Берда, полюбил такие прогулки и Александр Сергеевич Пушкин. В первый раз он совершил таковую 25 мая 1828 года в компании с князем Петром Вяземским, дипломатами Александром Грибоедовым и Николаем Киселевым. С тех пор бывал на кронштадтском пароходе не однажды, а в 1834 году и вовсе встретил на его борту собственный день рождения.

Четырьмя годами ранее в своем неоконченном, оставшемся в рабочей тетради прозаическом произведении великий поэт представил образ пироскафа как символ свободного путешествия (возможности которого был лишен) в далекие края. Влюбленный в некую девушку пушкинский герой, опасаясь получить от ворот поворот, рисует себе план романтического отплытия на чужбину. «Если мне откажут, думал я, поеду в чужие края, — и уже воображал себя на пироскафе. Около меня суетятся, прощаются, носят чемоданы, смотрят на часы. Пироскаф тронулся — морской, свежий воздух веет мне в лицо».

А еще сохранилась совершенно замечательная строчка из черновиков Александра Сергеевича 1835 года, которую только недавно заметили и опубликовали: «Плывет корабль, как лебедь громовержец». Так красиво, кратко и точно мог описать пароход только Пушкин.



https://portal-kultura.ru/articles/history/332035-plyvet-korabl-kak-lebed-gromoverzhets-kak-nachinalsya-v-rossii-vek-parokhodstva/
завтрак аристократа

В.Шамбаров Черное море — русское море: Федор Ушаков и одна из его побед 14.03.2021

01-TIKHONOVSKY-1.jpeg


В древности это море называлось Русским, и, конечно же, не случайно. Чтобы в XVIII столетии его себе вернуть, нашей стране пришлось выдержать долгую и тяжелейшую борьбу. Войны за прорыв к южным просторам вели Софья Алексеевна, Петр I, Анна Иоанновна, и даже после победных екатерининских кампаний 1768–1774 годов с последующим присоединением Крыма и Тамани этот давний спор не решился.



230 лет назад, в июле 1790-го, состоялось одно из важнейших сражений в российской военной истории: в Керченском проливе наш флот одержал яркую и незабываемую победу.

Османская империя собирала большие силы, чтобы отбросить русских от черноморских берегов, причем ее активно поддерживали ведущие западные державы: Англия, Франция, Пруссия, Швеция. Противодействие России в этом регионе становилось основой чуть ли не всей европейской политики.

На море турки господствовали и русские корабли, шедшие с Балтики, через Босфор не пропускали. В 1783 году перебазировалась в Ахтиарскую бухту наша далеко не могучая Азовская эскадра, началось строительство Севастополя. Были основаны судоверфи в Херсоне, где в 1784-м спустили на воду первый большой корабль.

Султан Абдул-Хамид и его военачальники не собирались ждать усиления морских сил России, поспешили напасть, чтобы в полной мере использовать превосходство своего флота. В августе 1787-го — до русского правительства еще не дошло известие о начале войны — вражеская эскадра атаковала два корабля, дежуривших в Днепровско-Бугском лимане. Затем последовали бомбардировка крепости Кинбурн и попытка захватить ее десантом.

Изначально боевые действия сосредоточились вокруг Очакова, мощного турецкого форпоста, который с моря надежно прикрывали суда под командованием Гассана-паши (его называли «крокодилом морских сражений»). У России на Черном море еще не было признанных флотоводцев, в Севастополе стояли несколько кораблей под началом нерешительного адмирала Марко Войновича, и первый их поход к неприятельским берегам стал неудачным: один погиб в шторме, второй был захвачен врагом. Против турок, по сути, из ничего, из лодок, барок и прочих подручных плавсредств, создавалась гребная флотилия принца Карла Генриха Нассау-Зигена. В нее влились запорожские казаки, вербовавшие авантюристов и бродяг со всех морей, бывших пиратов. В июне 1788-го эта флотилия, умело наладив взаимодействие с батареями Кинбурна, которыми командовал Суворов, сумела крепко растрепать турок, потерявших восемь линейных кораблей, два фрегата и ряд мелких судов.

Гассан-паша увел остатки своих сил, а Севастопольская эскадра получила приказ Потемкина: найти противника, не дать ему оправиться от поражения, не позволить мешать осаде Очакова. Наши моряки обнаружили османский флот у мыса Тендра. Оказалось, что неприятель получил подкрепления. У него уже было 15 линейных кораблей, восемь фрегатов и два десятка мелких судов против двух русских линейных кораблей и десяти фрегатов. По числу орудий турки превосходили вдвое. Сперва Гассан-паша избегал сражения, однако, разобравшись, что наша эскадра малочисленна, дождавшись благоприятного ветра, бросил свой флот в атаку возле острова Фидониси. Адмирал Войнович, похоже, растерялся, но авангардом командовал бригадир Федор Ушаков. Он решительно принял бой, умелыми маневрами зажал в клещи и расстрелял вражеский флагманский корабль. Охваченный пожаром, тот устремился прочь. Другие суда неприятеля, которым тоже досталось, двинули за своим флагманом. Задача была выполнена: от Очакова турок прогнали, возвращаться они уже не смели.

Черноморский форпост был взят, как и еще несколько крепостей.

Наши войска двинулись на Дунай. Чудо-богатыри Суворова вдребезги разгромили противника при Фокшанах и Рымнике. За османов вступились западные державы. Швеция объявила России войну, намереваясь ударить в спину, двинуть прямо на Петербург. Англия и Пруссия заверяли Турцию в своей готовности помочь. Король Фридрих Вильгельм II подстрекал Польшу выступить против русских, стал выдвигать войска к нашим границам. А союзница России Австрия, потерпев ряд поражений от турок и испугавшись пруссаков, вступила с Портой в сепаратные переговоры.

В такой обстановке Османская империя воспрянула духом, наметила в 1790 году переломить ход войны в свою пользу, а вначале — открытием новых фронтов в глубоких тылах — отвлечь русских от дунайских крепостей и наступления на Балканы. Для этого опять же планировала использовать свое превосходство на море, ведь от Синопа или Самсуна было всего два дня хода до крымских берегов. От Анапы — несколько часов, здесь-то турки и стали сосредоточивать войска. Один десантный корпус предполагалось высадить в Крыму, где османская агентура работала эффективно и опыт мятежей был накоплен изрядный (татар поднимали уже трижды). При вторжении рассчитывали раздуть очередное общее восстание и уничтожить базу нашего флота в Севастополе. Второй десантный корпус от Анапы должен был вторгнуться на Кубань, взбунтовать кавказских горцев и бросить их на русских.

Соотношение сил на море тем временем менялось. Севастопольская и гребная эскадры были объединены в Черноморский флот, который пополнялся новыми боевыми единицами. Его командующим в марте 1790-го был назначен контр-адмирал Ушаков. Федор Федорович сразу же повел активную борьбу за морское господство. В мае вывел эскадру, бомбардировал Синоп, прошелся вдоль восточного побережья до Анапы, захватил и потопил два десятка транспортных судов. От пленных русские узнали: готовится крупная десантная операция. Потемкин же получал сведения о том, что турки собираются напасть на Крым. Полетел его приказ Ушакову — выйти навстречу неприятелю.

2 июля (ст.ст) из Севастополя отчалили десять линейных кораблей, шесть фрегатов и 17 мелких судов. Патрулируя у крымских берегов, флот встал на якорь близ Керченского пролива. Русский флотоводец рассчитал: турки пойдут со стороны Анапы, и здесь их удобно будет перехватить. Действительно, 8 июля дозорные доложили, что замечены «посторонние суда» — шла эскадра Гуссейна-паши: десять линейных кораблей, восемь фрегатов и 36 вспомогательных посудин с десантом. В артиллерии враг имел значительный перевес — 1100 орудий против 836 наших. Превосходил и калибрами пушек.

При таком соотношении и с учетом благоприятного для турок ветра правила того времени требовали от Ушакова принять бой, стоя на якорях. Но Федор Федорович, уверенный в превосходной выучке своих моряков, решил обеспечить себе преимущество в маневрировании. Приказал поднять паруса и идти на сближение.

Гуссейн-паша устремился в атаку. В полдень с обеих сторон загрохотали пушки. Турки навалились на авангард бригадира Голенкина, стремясь окружить его и взять под перекрестный обстрел. Русские моряки оправдали надежды Ушакова, действовали четко, без суеты, как на учениях, меткими, сокрушающими залпами отражали вражеские атаки. Гуссейн-паша занервничал, силясь все же сломить отряд Голенкина, подкреплял натиск вводом в бой новый кораблей.

Наши основные силы помогали авангарду огнем, однако выяснилось, что для кораблей в хвосте колонны, как и для фрегатов с относительно слабой артиллерией, дальность оказалась слишком велика, их ядра не долетали до цели. Тогда командующий принял неожиданное решение: приказал фрегатам выйти из общего строя, а линейным кораблям сократить образовавшиеся промежутки. Колонна настолько уплотнилась, что бушприты шедших позади судов почти упирались в кормовые надстройки идущих впереди. Зато огонь на турок обрушился массированный, сосредоточенный. Переменился и ветер, который теперь стал дуть в паруса, Ушаков продолжил сближение с неприятелем. Турок расстреливали в упор из всех калибров, даже из стрелкового оружия. На такой дистанции оказалась очень эффективной морская новинка — каронады, короткоствольные пушки, бившие на короткое расстояние, однако больших калибров и скорострельные.

Составившие отдельный строй фрегаты Федор Федорович использовал в качестве резерва, своевременно направил на помощь авангарду. Несколько вражеских кораблей удалось зажать между двумя русскими линиями, поливая их залпами с обеих сторон.

Гуссейн-паша отчаянно маневрировал, пытаясь вывести свои силы из-под губительного огня, оторваться, перестроиться. Но русский командующий не отпускал противника, вцепившись мертвой хваткой, продолжал трепать-громить новыми атаками. Наконец, около пяти часов вечера неприятель не выдержал и обратился в бегство. Ночная темнота позволила уцелевшим османам спастись от погони. Потери они понесли серьезные: два корабля, три вспомогательных судна; погибло около тысячи моряков и заполнявших суда десантников, 733 человека попали в плен.

Екатерина Великая высоко оценила результаты сражения, а Потемкину написала: «Победу Черноморского флота над Турецким мы праздновали вчера молебствием у Казанской... Контр-адмиралу Ушакову великое спасибо прошу от меня сказать и всем его подчиненным». Командующий флотом объяснил успех прекрасной подготовкой личного состава.

Правда, впечатление от этой победы получилось несколько смазанным. Двумя неделями ранее произошло более масштабное Выборгское сражение. Адмирал Василий Чичагов упустил возможность уничтожить шведский флот полностью, хотя противник потерял 64 судна, в том числе семь линейных кораблей и три фрегата. Остатки неприятельской эскадры были блокированы в Свеаборге, и Швеция взмолилась о мире, а турки лишились своей главной союзницы. Османский флот под Керчью также не был разгромлен, сохранил свои основные силы.

Тут следует понимать главное: Ушаков сорвал планы султанов и пашей, стремившихся взорвать русский тыл и изменить ход войны. Именно Керченское сражение стало переломным для всей обстановки на Черном море. Отныне на его просторах господство перехватил наш флот. Турки теперь боялись встреч с его офицерами и матросами, спешили удрать, укрыться, отсидеться по своим гаваням. Надломился дух гордых османских моряков, на себе ощутивших, что Россия сильнее, а значит, и море становилось для них чужим, опасным, неуютным.

Федор Ушаков такое положение вскоре закрепил, в августе 1790-го неожиданно застиг неприятельский флот у мыса Тендра. Турки опять имели значительное превосходство: 14 линейных кораблей против десяти, восемь фрегатов против шести, почти двойной перевес в орудиях. Но на сей раз они даже не думали атаковать, спешно рубили якорные канаты в надежде уйти к устью Дуная. Русский командующий этого не позволил. В двухдневном сражении Османская империя лишилась трех линейных кораблей, нескольких вспомогательных судов, 2 тыс. моряков. Остальные в панике и совершенно растрепанном виде бежали.

Османы и в других местах терпели поражения. Их второй десантный корпус под командованием Батал-паши все же перебрался в Анапу и выступил на Кубань. Однако на речке Тохтамыш его перехватил и разбил наголову отряд генерала Германа фон Ферзена. Одну за другой наши войска брали османские крепости: Килия, Тульча, Исакча, неприступный прежде Измаил... Пала и Анапа.

Дипломаты султана упрямились, продолжали увиливать от подписания мира. Уж очень не хотелось расставаться с привычными иллюзиями насчет «своего» Черного моря. Неприятель собирал силы, какие только мог привлечь, призвал свирепых пиратов Алжира и Туниса, державших в страхе все Средиземное море. Но Ушаков поставил окончательную точку в затянувшихся спорах, разметав эти эскадры у мыса Калиакрия. Причем потери у русских моряков во всех жесточайших баталиях оказывались ничтожными. В Керченском сражении — 29 погибших и 68 раненых, у Тендры —21 человек был убит и 25 получили ранения, Калиакрия — 17 павших и 28 раненых. Вот так умел воевать Ушаков! Наверное, и молитвы его много значили, не зря православная церковь признала Федора Федоровича святым.

Ну а на турок очередной разгром их флота навел такой ужас, что они поспешили заключить Ясский мирный договор, признали присоединение к России Крыма, Кубани, отдали земли от Буга до Днестра.

Теперь Черное море стало русским.




https://portal-kultura.ru/articles/history/331907-chernoe-more-russkoe-more-fedor-ushakov-i-odna-iz-ego-yarkikh-pobed/