Category: корабли

Category was added automatically. Read all entries about "корабли".

завтрак аристократа

Я. К. НОМЕН ЗАПИСКИ НОМЕНА - 2

 Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2989890.html



I

[Путешествие Петра Великого за границу в 1697 и 1698 гг.](окончание)



Приехав на своем буере в Амстердам, он причалил к Ост-Индской верфи и выгрузил тут же свой багаж.

Директора Ост-Индской компании пригласили его царское величество работать и спокойно жить на их верфи. На этой закрытой площади он был защищен от любопытства народа. Здесь ему представился случай участвовать при сооружении судна в сто футов длиной. Он принялся за дело и выразил желание, чтобы его здесь называли Pieter timmerman van Zaandam (Питер, плотник Зандамский).

Один правдивый амстердамский торговец рассказывал мне, что какой то купец в Амстердаме пожелал видеть великого князя за работой и поэтому обратился к корабельному мастеру верфи с просьбою, чтобы тот допустил его и дал ему возможность удовлетворить свое любопытство. Его просьба была исполнена, но чтобы он наверное узнал великого князя, мастер предупредил его, что тот, кому он скажет: "Питер, плотник зандамский, сделай это или то", и есть великий князь. Любопытный купец посетил верфь и видел, как несколько рабочих несли тяжелое бревно; вдруг мастер крикнул: "Питер, плотник зандамский, что же ты не пособишь нести этим людям"? Он сейчас же послушался, подбежал к ним, подставил плечо под дерево и понес его вместе с другими плотниками на назначенное место, к великому удивлению зрителя.

Раз провинился его священник; говорят, что он выпил лишнее. В наказание за это великий князь приказал ему отправиться на канатный двор Ост-Индской компании и крутить там канаты. Вследствие этого он стер на руках кожу, что, конечно, причиняло сильную боль такому человеку, руки которого имели нежную кожу и не привыкли к подобной работе. Он показал своему государю свои жалкие руки, горько жаловался на боль и покорнейше просил освободить его от этой, причиняющей страдания, работы. На это последовал ответ: "не беда, ступай на работу"; итак, он должен был работать еще несколько дней, несмотря на то, что руки были повреждены.

Один князь и один вельможа его государства говорили с царем, по его мнению, слишком смело; они, как передают, советовали ему и уговаривали его побольше думать о своей славе и репутации. Но он за это так сильно рассердился, что велел обоих заковать в кандалы и посадил их под арест в старый Герен-ложемент в Амстердаме, решив отрубить им головы; но бургомистры Амстердама объяснили ему, что в нашем государстве этого сделать нельзя. Они приводили разные доводы, стараясь отговорить его от исполнения этого жестокого намерения, и убеждали его освободить вышеупомянутых князя и вельможу. Однако они достигли лишь того, что он повелел одному отправиться в Ост-Индию, а другому в Суринам, и, говорят, это, в самом деле, было исполнено. Кажется, у этого государя очень суровый нрав; впрочем, и лицо у него весьма суровое.

Один правдивый шкипер из Акерслота, предпринимавший в течение многих лет плавания в Московию, рассказывал здесь в Зандаме, что он сам видел в Московии, как его царское величество собственноручно отрубил топором на плахе голову одному человеку.

2-го сентября уведомили его царское величество о том, что на следующий день в Зандаме будут перетаскивать через Офертом судно, и пригласили его присутствовать. Между тем, распространяли слух, что его не будет; это делали нарочно для того, чтобы не знали о предстоящем его приезде, надеясь, что тогда наплыв народа из окрестных деревень и местечек не будет так велик, как 24-го августа.

3-го сентября приехал великий князь на своей буер-яхте сюда, в Зандам, и причалил у Зейддейка к верфи тяжущихся наследников покойного Класа Гарбрандса. Он пошел к Офертому и осмотрел внимательно большой блок и канаты, при помощи которых перетаскивают корабли через Офертом. Отсюда он отправился к высокому Зедейку к Гендрику фан де Зану и, далее, ко вдове Якова Корнелиссона Омеса, купил здесь разные плотничные инструменты, положил их в тачку и повез ее. Когда он подошел к Офертому, рабочие подняли тачку с плотничьими инструментами и перенесли ее через канаты на плотину. Затем русские повезли ее дальше до буеры-яхты, на которую ее и поставили.

В то время, когда великий князь находился в доме вдовы Я. К. Омеса, туда собралось довольно много народа, чтобы его видеть. Он все время ходил по лавке и осматривал разные инструменты; но любопытные не смели подходить к нему слишком близко. Ян же Г. Кроненбурх и Ян Якобсон Номен, которые, кажется, подошли к нему слишком близко и смотрели на него не стесняясь, должны были оба оставить дом.

Между тем, на дороге, по которой шел царь, собралось много народа. Его царское величество  —  человек высокого роста, статный, крепкого телосложения, подвижной, ловкий; лицо у него круглое, со строгим выражением, брови темные, волосы короткие, кудрявые и темноватые. На нем был надет саржевый инноцент, т. е. кафтан, красная рубашка и войлочная шляпа. Он шел быстро, размахивая руками, и в каждой из них держал по новому топорищу. Таким видели его тысячи людей, а также - моя жена и дочь.

Возвратясь к Офертому, он, вторично, с особенным вниманием осмотрел, как производится перетаскивание судов, и отсюда пошел к своей буер-яхте, намочил паруса, стал опять у руля и, по обыкновению, выехал рулевым в Амстердам, не дождавшись окончания перевозки корабля через Офертом.

5-го сентября приехали сюда, в Вест-Зандам, три лица, принадлежавшие к великому посольству; двое из прибывших были определены к Герриту Янсону Стюрману для изучения мачтового дела, а третий к Паувельсу Тейвиссону для изучения ботового дела. Их переводчик сказал Паувельсу Тейвиссону: "ты должен хорошо обращаться с этим господином, так как он один из самых знатных лиц, именно князь из Московии". Один из двух вышеупомянутых знал немного по-голландски и сказал переводчику по-русски: "напрасно ты сообщаешь об этом, ведь таким образом станет известно, что он князь". Переводчик, не предполагая или не зная, что здесь, в Зандаме, кто-либо понимает и говорит по-русски, ответил на том же языке: "ну это нисколько не повредит этому господину, по крайней мере теперь будут знать, какая он важная особа, и будут его больше почитать и уважать, а мастер ботового дела будет с ним лучше обращаться" 41. То, что я здесь сообщил, передал мне лично Ян П. Брур, который был свидетелем этого разговора; он понимал и даже кое-как говорил по-русски, так как 19 лет прожил в Московии, занимаясь там торговыми делами.

9-го числа вышеупомянутые лица приехали сюда, в Вест-Зандам, с своим багажом, поселились в домах местных обывателей и приступили к работе. В начале они все, и особенно первые два, жаловались на сильную боль в руках, а это, собственно, было понятно, так как руки их были мягки, как шелк, и не привыкли к такой работе; но со временем и это уладилось.

Геррит Янсон Стюрман рассказал нам, что, однажды, великий князь навестил на верфи этих учеников мачтового дела, сам взял плотничий топор и работал им не хуже любого мачтового мастера.

11-го числа его царское величество имел в Утрехте свидание с Вильгельмом, королем Английским. Там, в отдельной комнате они вели длинную беседу, продолжавшуюся, говорят, два или два с половиною часа; затем они очень любезно расстались.

Несколько дней спустя, его царское величество отправился на о. Тессель на яхте Ост-Индской компании, в сопровождены нескольких знатных господ. Там он посадил на корабль одного князя из Москвы, которого посылал в Ост-Индию, и одного знатного господина, отправляемая в Суринам.

Это были именно те два вельможи, которые сидели так долго в кандалах в старом Герен-ложементе, и о которых я говорил выше 42.

28-го числа, когда царь был на о. Тесселе и в Гельдере, прибыли с Божьей помощью благополучно корабли из Гренландии с хорошим уловом; большая часть из них вошла во Фли, а остальные в Тессель. Дул сильный северо-западный ватер, и, говорят, что с кораблями легко могло бы случиться несчастье, если бы они пришли тремя часами позже, так как тогда прилив как раз уж кончился бы.

Его царское величество наблюдал с удивлением и удовольствием, как корабли в такую бурю входили в Тессель.

Благодаря прибыли воды, многие из этих кораблей пришли, не останавливаясь, из Тесселя и Фли с полным грузом сюда в Керкрак и Форзан, где причалились к верфям и остались зимовать, к удивлению зандамских жителей, так как никто не запомнил, чтобы это прежде случалось когда-либо.

Раз великий князь с немногими из своей свиты катался по Эй для своего удовольствия в ботике, купленном у маляра Виллема Гарменсона за 40 гульденов и кружку пива. Он плыл мимо верфи и магазина Адмиралтейства по направлению к юго-востоку от Амстердама, а за ним следовало много других ботиков и лодок, чтобы видеть его; но многие из них слишком близко подплывали к нему, и это вызвало его неудовольствие. Он начал скорее грести, направляясь к высокому Зедейку, перетащил там ботик и поехал по Биннен-Амстелю в город. Любопытным же пришлось воротиться.

Был и такой случай: великий князь катался на парусах на своей буер-яхте здесь по Керкраку, а по близости находилось одно из наших амстердамских пассажирских судов, где на палубе собралось много людей, горевших желанием видеть царя. На судне присутствовали, между прочими, Квинтейн Кунен, Ост-Зандамский схаут и, кажется, некоторые почтенные дамы. Судно это подошло слишком близко к царю, а он, желая отделаться от назойливости любопытных, схватил две пустые бутылки и бросил их, одну за другой, на пассажирское судно прямо в толпу, но, к счастью, никого не задел.

В субботу [20-го сентября] бургомистры Амстердама поручили многим маклерам 43 сообщить (не как предписание или просьбу, а просто в форме уведомления) шкиперам, стоявшим со своими судами на реке, что их высокоблагородиям будет очень приятно, если на другой день, т. е. в воскресенье, в 8 часов утра, все подымут свои флаги и вымпела. (Этим они, конечно, доказали как мало, к сожалению, они заботились о почитании воскресенья). Они предполагали в назначенный день доставить его царскому величеству удовольствие и устроить для него катанье на городской яхте по Эй мимо города Амстердама и дальше, в сопровождении многих больших и маленьких яхт, находившихся в городе. Прогулка эта состоялась. О приготовлениях заблаговременно узнали в Зандаме, и поэтому буер-яхт участвовало в прогулке столько, что зрители могли любоваться очень живописной картиной. Приехало столько яхт, что они неоднократно сталкивались. Сколько тогда было осушено бутылок! Но все старались держаться на известном расстоянии от великого князя, во избежание недоразумений, которые, как он уже доказал, могли бы иначе случиться.

Его царское величество и всю его свиту содержали на общий счет государства и говорят, что бургомистр Николай Витсен в Амстердаме получил для этой цели из казначейства наличными деньгами сто пять-десять тысяч гульденов. Если столько израсходовано в одном Амстердаме 44, то, в общем, не дешево обошелся этот гость нашей страны.

5-го октября 45 состоялась аудиенция его великого посольства у господ генеральных штатов.

Великий князь желал незаметно присутствовать на аудиенции и с этой целью поехал в Гагу. Но как странно он вел себя дорогой и в самой Гаге, видно из нижеследующего.

Фан дер Гейде младший 46, мастер пожарных насосов в Амстердаме, рассказывал в нашей деревенской ратуше в Вест-Зандаме в собрании магистрата, что сам г. Витсен сообщил ему следующее, уверяя, что все это действительно случилось:

Великий князь, бургомистр Николай Витсен 47 и еще два лица сели в Амстердаме в коляску, чтобы ехать в Гагу; но царь захотел посадить с собой еще своего карлика. Упомянутые выше лица возразили ему, что тогда будет слишком тесно; но он ответил: "в таком случае, пусть он сядет ко мне на колени", так что пришлось взять карлика. Царь выразил желание ехать не прямо через город, а кругом и, замечая по дороге много мельниц, справлялся о назначении каждой из них. Подъезжая к мельнице для шлифовки камней, он спросил: "что это за мельница?" Получив объяснение, он сказал: "это я хочу видеть". Коляску остановили, но оказалось, что мельница не работала и никого там не было. Послали за мастером; но его не могли найти так скоро, и потому поехали дальше. На Гарлемской дороге он увидел маленькую водяную мельницу, спросил: "что это такое," и, выслушав объяснение, сказал: "я хочу ее осмотреть". Его спутники уверяли, что он промочит себе там ноги, так как место было болотисто; но не смотря на это, пришлось остановиться. Он отправился к мельнице; а на дороге оказалось столько воды, что он, пройдя несколько шагов, должен был вернуться с мокрыми ногами. Подъезжая к Гарлему, он сказал: "я не хочу ехать через город". Бургомистр Витсен объяснил ему, что другой дороги нет. На шее у него был платок бургомистра Витсена, а лицо он закрыл своим плащом, и таким образом они ехали через город.

Вскоре после того они проезжали мимо большого, прекрасно устроенного имения. Он спросил: "кому оно принадлежит?" Витсен ответил, что хозяин этой усадьбы амстердамский купец. Он сказал: "я хочу ее осмотреть". Тогда спросили разрешения, и хозяин согласился на это; но царь потребовал, чтобы все люди удалились из дома. Витсен ответил: "я постараюсь это устроить, но приказать им не могу, так как хозяин и хозяйка сами находятся в доме". Из уважения к бургомистру хозяева, действительно, удалились на время. Царь осмотрел постройки и усадьбу и затем поехали дальше.

При спуске на паром коляска получила толчок, вследствие чего он спросил: "это что такое?" Когда ему объяснили, что это переправа, он сказал: "это я хочу посмотреть"... Наступил уже темный вечер, так что пришлось зажечь фонарь, и он измерял длину, ширину и вышину парома, пока свечка не погасла от ветра. Тогда они продолжали путь.

В 11 часов вечера приехали в Гагу, остановились в квартире Амстердамских господ 48, и на его вопросы "где я буду спать?" ввели его в красивую комнату с удобной кроватью; но он поднялся по лестнице, вошел в комнату, где стояла постель служанки, и объявил: "тут я хочу спать".

Несколько минут спустя, он сказал: "хочу отправиться к моему великому посольству", и, хотя его уговаривали остаться, ничто не помогло: не смотря на то, что было уже 12 часов ночи, запрягли коляску и отвезли его в Дулен, где помещалось его великое посольство. Тут он опять спросил: "где я буду спать?" Ему показали хорошую кровать, но он пробежал по всем комнатам, наткнулся, наконец, на грязного простого слугу, который спал на медвежьей шкуре, толкнул его и крикнул: "вставай, вставай!" Русский проснулся, но не успел еще опомниться от сна, как великий князь уже крикнул снова: "вставай, вставай, тут я хочу спать". Простой москвитянин понял, наконец, кто собственно его так бесцеремонно будит, и поторопился оставить свою медвежью шкуру.

На этой медвежьей шкуре расположился его царское величество, чтобы провести ночь. На другой день он пожелал видеть аудиенцию, назначенную его великому посольству г.г. генеральными штатами, и с этой целью присутствовал инкогнито в соседней комнате. Сидеть в ней ему, однако, скоро надоело, и он сказал бургомистру Витсену, что прием слишком долго продолжается и что он желает уйти, но не хочет, чтобы г.г. члены генеральных штатов его видели, вследствие чего и требует, чтобы они отвернулись. Витсен ответил, что он этим господам предписывать ничего не может, так как они представители страны, но что он передаст им, в чем дело. Так он и сделал и возвратился с ответом, что господа штаты согласны встать, повертываться же к царю спиной не намерены. В этот день на его величестве был большой парик; им он закрыл себе лицо и быстро выбежал из комнаты.

Вот все, что рассказал Фан дер Гейде младший.

Вышеупомянутые ученики ботового и мачтового дела и некоторые другие московитяне наняли у Дирка Классона Гейнеса, недалеко от Финкепада 49, "каменную комнату" т. е. заднее помещение дома, в котором жил и схаут П. фан Бекестейн.

Там они поселились все вместе и держали своего собственного грязного повара и музыканта; последний, говорят, хорошо играл. Ученики мачтового дела потом уехали и занимались на мачтовой верфи адмиралтейства в Амстердам, а князь-мастер ботового дела ездил раз в Утрехт 50, чтобы навестить своего брата, который учился там пиротехнике.

В ноябре месяце, во время Зандамского кермиса 51, его царское величество приезжал сюда, чтобы навестить своих людей. Он прошел по рядам лавочек, выстроенных по случаю кермиса, и остановился у своих подданных в упомянутой каменной комнате, где его отлично угощали. Через два или три дня он уехал в Амстердам на своей буер-яхте, которая стояла здесь у Остеркаттегата 52. До отъезда он еще раз ходил на одну из лесопильных мельниц и осматривал ее подробно, причем он своими собственными руками спустил тормоз и таким образом остановил мельницу; затем он опять поднял его и пустил мельницу в ход.

Если б мы захотели описывать все выдумки и странные затеи, которыми он тешился здесь, в Амстердаме и, вообще, в нашем отечестве, то пришлось бы исписать еще много бумаги.



завтрак аристократа

В.Веретенников Как датчанин спас Петербург от шведов 06.11.2021

Могила Александра Круза утеряна, но память о нем жива


Имя адмирала Александра Ивановича Круза сейчас известно только историкам – хотя его обладатель в грозный для России час спас ее свободу и независимость. Почему адмирал Круз пользовался особым расположением Екатерины Великой, какой случай перевернул его отношение к матросам и какие важнейшие сражения он выиграл для России?

Александр Круз появился на свет ровно 290 назад, 6 ноября 1731 года. Родом Александр Иванович происходил из датчан. Отец его, моряк по профессии, в свое время приехал в Россию, вместе с тысячами других полезных иностранцев, по призыву Петра Великого – и сделал неплохую карьеру, из унтер-лейтенантов выслужившись в капитан-командоры.

Юный Александр продолжил родительскую стезю – тем более что его крестным отцом тоже был моряк: вице-адмирал русского флота Джеймс Кеннеди, этнический шотландец. Покровительствовавший Александру Кеннеди за свой счет отправил его на практику в Великобританию. По возвращении в 1753 году в Россию Александр начал служить на Балтийском флоте. Постепенно рос в званиях: унтер-лейтенант – лейтенант (1758-й) – капитан-лейтенант (1763-й) – капитан 2-го ранга (1766-й).

Круз прекрасно зарекомендовал себя в ходе Семилетней войны, получив в 1761-м ранение при осаде Кольберга. А в апреле 1767-го Александр Иванович получил судьбоносное назначение, во многом определившее его дальнейшую судьбу – его определили командиром 66-пушечного линкора «Евстафий Плакида», ставшего флагманским кораблем адмирала Григория Андреевича Спиридова, поведшего русскую эскадру с Балтики в Греческий архипелаг в Средиземном море. Шла русско-турецкая война.

Круз считался в эскадре одним из самых лучших офицеров. Было у него, впрочем, одно качество, нередкое в то суровое время – он жестоко обращался с матросами. Александр Иванович получил выучку в британском флоте, где было принято обходиться с нижними чинами как со скотиной.

Вскоре, однако, жизнь преподала ему чувствительный урок. 5 июля 1770 года эскадра Спиридова сошлась с турецким флотом в сражении у острова Хиос. Кульминационным моментом битвы стало сближение и столкновение «Евстафия» с турецким 80-пушечником «Бурдж-у-Зафер», где находился турецкий адмирал Мустафа. Завязалась абордажная свалка, хотя после многочисленных попаданий «Бурдж-у-Зафер» уже горел. Пылающая мачта турецкого флагмана рухнула на «Евстафий», горящие обломки и искры пламени угодили в открытый люк порохового погреба – и оба корабля исчезли в огненном смерче. Большинство команды «Евстафия» погибло, но Александру Ивановичу посчастливилось уцелеть.

В вышедшей в Петербурге в 1909 году книге «Русские портреты XVIII и XIX столетий» этот случай описывался следующим образом: «Скоро оба корабля взлетели на воздух, причем спаслись немногие; сам Круз упал среди обломков корабля в воду и был спасен. При этом с ним случилось происшествие, оставившее след на всю жизнь. Когда он, держась за мачту, плавал недалеко от шлюпки с его же корабля, он, вместо помощи, сначала получил удар веслом по голове: матросы, доведенные до озлобления чрезмерной строгостью Круза, хотели с ним теперь посчитаться; однако, один матрос вступился за своего командира, и Круз был все-таки вытащен в шлюпку. Он обещал матросам не помнить их поступка и не только всегда покровительствовал своим спасителям, но и вообще после этого переменил свое обращение с подчиненными и заслужил всеобщую любовь».

Надо полагать, что катастрофа «Евстафия» и последующее чудесное спасение сильно потрясли Круза, полностью переменив его характер. Он проявил благородство, не став мстить своим обидчикам – хотя тем за попытку убийства своего офицера во время боя угрожала смертная казнь.

Жизнь продолжалась. В последующие двадцать лет Круз служил то на Балтике, то на Черном море, много плавал, рос в чинах. Судьбоносный для него и России 1790 год застал 58-летнего уже Александра Ивановича вице-адмиралом – и он опять нес службу в Балтийском море.

Шведская гроза

Разразившаяся в 1788-м война России со Швецией была начата по инициативе последней – причем шведский король Густав III планировал высадку десанта под Петербургом. Взятие российской столицы должно было, по мысли короля, сломить Россию – после чего он намеревался продиктовать ей жесткий мирный договор, лишив империю петровских завоеваний и сведя ее до статуса второстепенного государства. Важнейшую роль в королевских замыслах играл флот, который, само собой, и должен был обеспечить высадку. Но в самом начале войны российский Балтийский флот под началом адмирала Самуила Карловича Грейга нанес шведам поражение у острова Гогланд – впрочем, отнюдь не фатальное.

Вторично флоты сошлись в битве лишь спустя год с лишним, 26 июля 1789 года – на сей раз у острова Эланд. К тому времени у русских оказался уже иной командующий – умелый и отважный Грейг скончался в Ревеле от брюшного тифа. На замену ему был назначен 62-летний адмирал Василий Яковлевич Чичагов – человек старательный, усердный, но нерешительный. Эландский бой, ведшийся примерно равными силами, носил вялый характер, после чего эскадры разошлись в разные стороны. Кампанию следующего, 1790 года шведский командующий герцог Карл Сёдерманландский (будущий король Карл XIII) начал с набега на Балтийский порт (ныне Палдиски).

Полтора месяца спустя шведский флот появился у Ревеля, где стоял со своими силами Чичагов. Никудышный флотоводец Карл Сёдерманландский повел 23 своих линейных корабля и восемь фрегатов в лоб на русскую линию. Общий результат оказался для шведов плачевен: потеря двух кораблей, 51 человек убит, 81 ранен, 520 взяты в плен. Через два дня произошло сражение в Фридрихсгамской бухте у берегов Южной Финляндии. Шведский гребной флот, которым руководил лично Густав III, нанес большой урон россиянам – и те, потеряв 26 галер и 240 человек, отступили под защиту крепости Фридрихсгам (ныне Хамина). Прознав, что в крепости совсем небольшой гарнизон, король Густав предложил русским сдаться, но комендант Фридрихсгама Левашёв наотрез отказал. Шведы три часа обстреливали город с кораблей, а потом попытались высадить десант – безуспешно.

Тогда Густав решил идти в Выборгский залив и дожидаться там своего парусного флота. Далее он рассчитывал высадить десант у русской столицы.

Тем временем герцог Сёдерманландский, пытаясь реабилитироваться за поражение под Ревелем, повел свою армаду на Кронштадт, чтобы атаковать русские силы там. Судьба империи повисла на волоске. Но напротив форта Красная Горка неприятеля 3 июня встретила резервная русская эскадра под командованием адмирала Круза. Силы, которыми располагал Александр Иванович, уступали шведским: 17 линкоров, четыре фрегата и восемь мелких судов – всего 1760 орудий (у шведов 2000). Невзирая на превосходство шведов в пять линейных кораблей, Круз, воспользовавшись попутным ветром, атаковал противника. Русским авангардом командовал старый друг Круза вице-адмирал Яков Филиппович Сухотин, бывший командующий Черноморским флотом.

Сблизившись, враги осыпали друг друга ядрами. «Мало спустя со швецкой кордебаталии открыли огонь по нашим кораблям, а вице-адмиральский корабль «Иоанн Креститель», приведя к ветру правого галса, открыли огонь по неприятелю и арьергардия неприятельская начала стрелять по нашим кораблям и весь швецкий флот находился в бою, а вице-адмиральский корабль «Иоанн Креститель», прекратя пальбу, спустился к неприятельской линии, потом вскоре приведя на линию вступил в бой и остались вскоре от линии корабли «Принц Густав», «Св. Николай» и «Всеслав» и от швецкого флота происходила пресильная пальба, однако ядра ложились за наш корабль. Тогда на корабле «3-х Иерархов» сигналом велено вступить в его кильватер в скорости вступили в кильватер и привели корабль в линию правого галса и открыли огонь по неприятельским кораблям», – гласил вахтенный журнал русского корабля «Константин», в спешке заполнявшийся прямо во время боя.

Наученный горьким опытом, Карл Сёдерманландский на сей раз старался держаться на дальних дистанциях – по словам Круза, неприятель «спускался на такое расстояние, что ядра едва доставать могли, что заставило меня запретить стрелять». Но противники постепенно сближались, стрельба с обеих сторон делалась все эффективнее.

Самым трагическим моментом сражения стало смертельное ранение Сухотина – в тот момент, когда он прогуливался по шканцам своего флагмана «Двенадцать Апостолов», вражеское ядро оторвало ему ногу. Умирающего Сухотина отправили на катере в Кронштадт, однако авангард продолжал двигаться под его флагом, дабы противник не знал о русской потере.

По свидетельству историка Владимира Шигина, прогуливавшийся по палубе «Иоанна Крестителя» Круз внешне был спокоен: курил свою любимую глиняную трубку и шутил с подчиненными. «На адмирале был простой камзол с красной анненской лентой через плечо. Столь заметная мишень привлекла внимание шведских стрелков, около адмирала то и дело свистели пули. Оставаясь совершенно безучастным к личной безопасности, Круз весьма внимательно следил за безопасностью своих кораблей, то и дело отдавая необходимые приказания. Один лишь раз побледнел командующий – когда сообщили ему о ранении Сухотина», – пишет Шигин.

«Громами отражая гром, он спас Петровы град и дом»


Пока шла эта битва, жители Петербурга пребывали в состоянии жуткой тревоги. Советник императрицы Екатерины II Александр Храповицкий отмечал: «Ужасная канонада слышна с зари почти во весь день в Петербурге и Царском Селе». Тревожиться петербуржцам пришлось долго, ведь Красногорское сражение затянулось на два дня – 3–4 июня. Русские, будучи значительно слабее неприятеля, так и не допустили его до Кронштадта. А утром 5 июня на горизонте показались паруса кораблей Чичагова, двигавшихся из Ревеля. Поняв, что ему грозит окружение, герцог спешно отдал приказ отступать.

Оказавшись в виду неприятеля, Чичагов велел лечь в дрейф, а затем, ожидая шведской атаки, стал в боевом порядке на якорь. Тем самым он позволил шведам уйти.

Круз в донесении императрице с горечью писал: «Принужден признаться Вашему Императорскому Величеству, что уход неприятеля не только весьма чувствителен для меня, но и для всех моих храбрых подчиненных, так как, по дошедшим до меня известиям, шведы находились в чрезмерном унынии и опасались несказанно этого двуогненного положения, от которого, надо думать, один только туман мог избавить неприятеля, без успеха со мной сражавшегося».

Шведы спешно укрылись в Выборгском заливе. Там они соединились со своей гребной флотилией. Таким образом, в заливе сгрудились значительные шведские силы: 22 линейных корабля, 13 фрегатов и 366 более мелких судов – галеры, скампавеи, бригантины и боты. В распоряжении Густава III, принявшего на себя общее командование всем флотом, оказалось три тысячи орудий и свыше 30 тысяч солдат и матросов. Однако Чичагов и Круз, соединившись, блокировали шведов в заливе, плотно закрыв оба ведущих из него прохода. Совместно у них было 30 линейных кораблей, 11 фрегатов и 80 гребных судов, на которых размещались 21 тысяча матросов и солдат. Опасность грозила шведам и на суше, где встали русские береговые батареи.

Запасы воды и провианта у гордых скандинавов стали истощаться – и Густав велел начать операцию прорыва. 3 июля подул благоприятный для шведов северный ветер, и ночью они начали обстрел русских береговых батарей. 22-го в 7 утра шведская колонна устремилась в направлении западного выхода из залива.

Увидев движение неприятеля, Василий Чичагов приказал своим кораблям встать на шпринг (способ постановки на якорь, позволяющий зафиксировать судно в определенном положении) и приготовиться к битве. В завязавшемся Выборгском сражении шведов ожидал разгром – они потеряли семь линкоров, три фрегата, 57 мелких судов – и до семи тысяч убитыми, ранеными и пленными. Значительная доля заслуг принадлежит Крузу, командовавшему в этой битве русским авангардом. Увы, из-за ошибок нерешительного Чичагова сам король Густав III сумел вырваться из окружения и спастись бегством. Однако угроза захвата шведами Петербурга окончательно миновала.

Екатерина II осыпала Александра Ивановича наградами. «Усердие ваше к службе Нашей, искусство в деле, отличная храбрость и мужественные подвиги, оказанные вами как в сражении с неприятелем во время когда вы были в последних числах мая месяца быв ими атакован в превосходных силах, в троекратном бое отразили его, принудили к отступлению и главнейше способствовали к загнатию в Выборгский залив, положив тем основание к победе над ним одержанной, так и в самый тот день при погоне за неприятелем и поражении его, приобретают вам особливое Наше Монаршее благоволение», – гласил императорский рескрипт.

Последние свои годы жизни Круз провел в ореоле славы, но отнюдь не в добром здравии.

«Он был очень толст. Так толст, что в зрелые адмиральские годы уже не мог взбираться по трапам на корабли. Для него вырубали в бортах специальные порты и через них втаскивали на палубу. Вспыльчивый и прямой характер толстяка был причиной многих скандалов с вельможами, а личная отвага вызывала восхищение всего российского флота. О нем, герое многих морских баталий, ходили легенды», – такие подробности о внешности и характере Александра Ивановича приводит Шигин.

Увы, ожирение, к которому добавилась болезнь ног, а также частые неполадки с сердцем в итоге его и сгубили. Скончался Круз 16 мая 1799 года, а похоронили его на лютеранском кладбище в Кронштадте. Могила с годами оказалась утеряна, но на предполагаемом ее месте установили кенотаф...





https://vz.ru/society/2021/11/6/1127750.html

завтрак аристократа

Арсений Замостьянов Властелин Севера: как Отто Шмидт подарил России Арктику 30 сентября 2021

ВЫХОДЕЦ ИЗ БЕЛОРУССКОЙ ГЛУШИ СТАЛ ВЕЛИКИМ УЧЁНЫМ И ЛЕГЕНДАРНЫМ ПОЛЯРНИКОМ




130 лет назад, 30 сентября 1891 года, в Могилеве родился Отто Шмидт — будущий академик, полярник. Для целого поколения ему удалось стать живым воплощением настоящих приключений, таких, о которых до того доводилось разве читать в романах Жюля Верна. «Известия» вспоминают легендарного ученого и исследователя.

В 1930-е к нему относились, как тридцать лет спустя — к первым космонавтам. Безусловно, это была часть продуманной государственной политики, если угодно — пропагандистской кампании. Но многое, очень многое зависело и от человеческого обаяния Шмидта, от его неуемной энергии, которую можно было разглядеть даже на тусклых газетных фотографиях. В любой ситуации он был живым, необычным, удивительным, даже эксцентричным. В «современных былинах» (их называли «новинами») повествовали о подвигах Богатыря Поколен-Бороды. А родители называли детей необычными именами — Оюшминальда и Лагшмивара. Они расшифровывались так: «Отто Юльевич Шмидт на льдине» и «лагерь Шмидта в Арктике». Мало кому доставалась такая слава! Правда, ближе к совершеннолетию девушки, одаренные такими именами, как правило, меняли их на Олю и Ларису.

Алгебра Шмидта

Будущий полярник родился в тихом и далеком от северов провинциальном белорусском городе Могилеве. Среди предков Шмидта — немцы (по отцовской линии) и латыши (по материнской). Он учился в Могилевской мужской гимназии, потом — в престижной Киевской 2-й гимназии, которую окончил с золотой медалью. В юности амбициозный гимназист Шмидт сам себе казался человеком эпохи Возрождения. Ему легко давались и гуманитарные дисциплины, и, конечно, математика. Но последняя перевесила. В университете он стал любимым учеником выдающегося математика, будущего академика Дмитрия Граве. Потом его многое интересовало и отвлекало от научной работы, и всё-таки он не забывал свою первую любовь: в 1930-е Шмидт основал и курировал московскую алгебраическую школу, ставшую всемирно известной.

Отто Юльевич Шмидт (1891-1956) - исследователь Севера, руководитель арктической экспедиции на ледоколе «Челюскин». Кадр кинохроники, 1933 год

Отто Юльевич Шмидт (1891–1956) — исследователь Севера, руководитель арктической экспедиции на ледоколе «Челюскин». Кадр кинохроники, 1933 год

Фото: РИА Новости



После 1917 года Шмидт не растерялся, не впал в депрессию: он сочувствовал социалистическим идеям. Переехал в Москву, стал работать в системе наркомпроса, преподавать. В 1918-м вступил в РКП(б) и стал одним из организаторов новой, советской науки. Именно Шмидт был инициатором издания Большой советской энциклопедии и, как считается, даже ввел в оборот слово «аспирант» от латинского aspirantis — стремящийся к знаниям. Но будущий академик занимался не только наукой, но и, например, распределением продовольствия и финансовой политикой. Всюду нужно было уметь считать и просчитывать.

От Памира к бухте Тихой


Его арктическая эпопея, как ни странно, началась с туберкулеза. Отто Юльевич смолоду страдал от этой болезни — и врачи посоветовали ему в качестве терапии занятия альпинизмом. Шмидт принялся штурмовать горы во время поездки по Европе и проявил немалые способности. А поскольку он всё стремился делать «всерьез», превратил терапию и развлечение в научный эксперимент. Его экспедиция на Памир получила всесоюзный резонанс. Путешественники изучили географию огромной горной системы, дали неведомым вершинам новые названия — пик Ленина и так далее. Шмидтовские исследования ледников Памира стали основой советской гляциологии — науки обо льдах. Потом Шмидт говаривал: «Хочешь стать хорошим полярником — полезай сначала в горы».

Советский Союз готовился к большому рывку на Север. К тому времени самыми авторитетными отечественными полярниками заслуженно считались Рудольф Самойлович и Владимир Визе. Но в 1929 году именно Шмидта — математика — неожиданно назначили начальником экспедиции, которая должна была вывести на новый уровень изучение Арктики. Он погрузился в книги о северных путешествиях, внимательно проштудировал Нансена... И убедился — сначала в теории, — что Северный морской путь может оживить огромную малозаселенную территорию. Открыть регулярную морскую трассу вдоль северных берегов России мечтали со времен Петра Великого и Ломоносова.

123

Фото: РИА Новости
Отто Юльевич Шмидт (слева) на Памире


«Первым подвигом Геракла» было изучение Земли Франца-Иосифа. В то время этот архипелаг стал объектом международных споров. Итальянский дуче Бенито Муссолини был не прочь создать итальянскую колонию в Арктике. Рим располагал лучшими в мире дирижаблями, они облетали северные пустыни, высаживались там... Советский Союз должен был раз и навсегда закрепить эти земли за собой. Плавание на стареньком ледокольном пароходе «Седов» вышло продолжительным и опасным, но Шмидт эффектно установил над ледяным архипелагом флаг СССР. С тех пор серьезных территориальных дискуссий по поводу этих островов не случалось.

Там, в бухте Тихой Шмидт создал уникальную полярную геофизическую обсерваторию, на территории которой в наше время открыт замечательный арктический музей. Заодно в той экспедиции шмидтовцы побили мировой рекорд плавания в евразийском секторе Арктики. «Всего лишь» 700 км отделяли тогда путешественников от Северного полюса. Возвращение из первой экспедиции выдалось опасным — как в фантастических романах. Пароход мог попасть в ледовый плен. Шмидт предложил кружной путь — на юг через север, — оказавшийся спасительным. 11 сентября 1929 года изношенный, но не раздавленный айсбергами «Седов» вернулся в Архангельск.

Начальник Главсевморпути

С тех пор арктические экспедиции Шмидта стали регулярными. Георгия Ушакова он оставил на зимовку на Северной Земле, поручив ему исследование этого архипелага — наименее изученного.

В 1932 году Шмидт официально стал начальником Главного управления Северного морского пути. Аббревиатура ГУСМП в те годы звучала как романтическое волшебное заклинание. Он считался влиятельнее большинства наркомов, а по народной популярности в те годы уступал, возможно, только Иосифу Сталину, Климу Ворошилову да летчику Валерию Чкалову. Его сразу запомнили не только по фамилии, но и в лицо. Пожалуй, в то время Шмидт был единственным бородачом в советской элите.

123

Фото: ТАСС/ Сергей Лоскутов
Начальник дрейфующей станции «Северный полюс – 1» Иван Дмитриевич Папанин и Герой Советского Союза, действительный член Академии наук СССР, начальник Главного управления Северного морского пути Отто Юльевич Шмидт (слева направо) на ледоколе «Ермак».



В том же году ледокол «Сибиряков» впервые в истории за одну навигацию осуществил проход из Архангельска в Тихий океан, хотя и получил серьезные повреждения во льдах, даже винт потерял... Это было выдающееся достижение, о котором писали все газеты мира. В СССР каждый школьник знал о «покорении Севера». Стало ясно, что Шмидту удалось перехватить инициативу по освоению Арктики у норвежцев и американцев. Какими-то пятью годами ранее это казалось невозможным.

Он умел не только совершать открытия, но и отчитываться о них — и перед начальством, и перед обществом. Умел красиво преподнести свои достижения — и даже сомнительные победы подчас превращались в триумфы Севморпути. Хотя хватало и побед безусловных... Шмидт заботился и о собственном авторитете, и об авторитете отрасли, не скрывая бурного темперамента. И заставил всю страну поверить, что нет на свете более важного дела, чем освоение Севера. А Шмидта, несомненно, считали «главным по Арктике».

Любимец женщин, острослов и мечтатель, отчасти он был авантюристом, хотя умел «включать» и математический ум. Предпочитал необычные ходы, иногда позволявшие ему выпутаться из тупиковых ситуаций. Бросаясь в омут приключений, он забывал о советах врачей — и, может быть, потому рано состарился. Но до поры до времени сам себе в этом не признавался.

Эпопея «Челюскина»

Весной 1933 года Главсевморпуть получило новое судно, построенное в Дании. Назвали его в честь выдающегося русского полярника — «Челюскин». На этом пароходе Шмидт решил еще раз поразить страну, за одно лето проделав путь из Мурманска во Владивосток. На борт он взял множество грузов и 112 человек, включая художника Федора Решетникова и кинооператора Марка Трояновского, которые увековечили это драматическое путешествие. В Чукотском море пароход оказался в ледовой блокаде, начался пятимесячный дрейф. «Челюскин» почти вышел в открытые воды. Но 13 февраля 1934 года льдины так сжали пароход, что он за два часа затонул. Шмидту удалось оперативно эвакуировать пассажиров на льдину: тут-то и сказался его командирский дар. Последними покинули гибнущий «Челюскин» Шмидт и капитан Владимир Воронин.

123

Фото: ТАСС/Василий Федосеев
Начальник экспедиции на пароходе «Челюскин» академик Отто Юльевич Шмидт


Шмидтовцы возвели настоящий лагерь во льдах — из досок, которые удалось спасти во время катастрофы «Челюскина». Радист Эрнст Кренкель держал связь с Большой землей. Шмидт читал зимовщикам лекции и выглядел невозмутимым. Ученые проводили геофизические исследования. Академик держался так, как будто никакой катастрофы нет и они просто проводят важный научный эксперимент. И в Москве ситуацию представили именно так. Кренкель получил послание из Кремля: «С восхищением следим за вашей героической борьбой». Стало ясно, что решено не наказывать Шмидта за потерю «Челюскина». Наоборот, о шмидтовцах писали как о героях.

Лучшие полярные летчики около месяца во льдах и туманах искали «лагерь Шмидта». В зимнее время в эти края не добирался ни один самолет, ни один ледокол... Повезло летчику Анатолию Ляпидевскому: он вывез на Большую землю первую партию женщин и детей. К операции подключились другие летчики — и всех полярников удалось спасти. Семеро пилотов, участвовавших в спасении челюскинцев, стали первыми Героями Советского Союза. И шмидтовцев, и полярных асов чествовали в Кремле как триумфаторов.

Остряки между тем напевали на мотив «Мурки»:

Здравствуй, Ляпидевский, Здравствуй, Леваневский,

Здравствуй, лагерь Шмидта, и прощай!

Капитан Воронин судно проворонил,

А теперь червонцы получай...

Весь мир ахнул: русские сумели даже катастрофу представить исторической победой! «Вы поразительная страна! Полярную катастрофу превратили в национальное торжество и в качестве главного героя нашли человека с бородой Санта-Клауса», — говорил Бернард Шоу — то ли язвительно, то ли восторженно. Но челюскинская эпопея показала, что Советский Союз комплексно осваивает Север. Самолеты, ледоколы, научные станции — всё работало слаженно. И создал эту индустрию Отто Шмидт. К тому же исследователи получили опыт месячного существования на льдине — и в будущем Арктику исследовали на основе этого опыта.

Недолгий век жизнелюба


Впрочем, академику после испытаний на льдине пришлось долго лечиться. Увы, на опасные экспедиции Шмидту больше не хватало здоровья. Он мечтал поруководить первой в мире дрейфующей полярной станцией, но был вынужден уступить эту роль Ивану Папанину. Правда, Шмидт вместе с многочисленной свитой высадился на льдине в районе Северного полюса, выступил там с яркой речью, но вскоре вернулся на материк, а «дрейфовать в далеком море» осталась папанинская четверка. Шмидт за организацию этого дрейфа получил звание Героя Советского Союза. Но, несмотря на высокую награду, тосковал по путешествиям...

Высокий взлет Шмидта оказался недолгим. Станция «Северный полюс – 1» прославила Папанина, простецкого парня, который вскоре и сменил бородатого математика на посту главы Севморпути.

Ходили слухи, что академика ждет опала, а может быть, и нечто более страшное. Недоброжелателей у него хватало. И всё-таки они не решились поднять руку на всенародного любимца, на живой символ арктических побед Советского Союза. Шмидт на несколько лет стал вице-президентом Академии наук — и не номинальным, а самым что ни на есть деятельным. Но потом из-за обострившегося туберкулеза он отошел от управленческой работы. Но не от науки!

Океанографическое судно - ледокол «Отто Шмидт».

Океанографическое судно — ледокол «Отто Шмидт»

Фото: РИА Новости/Николай Зайцев


В годы Великой Отечественной Шмидт выдвинул новую космогоническую гипотезу о появлении Земли и планет Солнечной системы. От льдов его потянуло к небу. Академик считал, что эти тела некогда сформировались из твердых холодных частиц вещества. С ним вместе работала группа преданных соратников. К 60 годам здоровье его было разрушено напрочь. Академик всё чаще болел, месяцами жил в санаториях, но работал увлеченно. Кстати, к шмидтовской теории происхождения планет вполне серьезно относятся и в ХХI веке. А век великому жизнелюбу выпал недолгий — 64 года.

В наше время любимое слово академика Шмидта — Севморпуть — снова звучит с высоких трибун. Россия возвращается в Арктику — с атомным ледокольным флотом, с новыми проектами, смелыми — в стиле Шмидта. И его опыт снова необходим исследователям и морякам. Тем, кого мы называем шмидтовским словом «полярник».



https://iz.ru/1220605/arsenii-zamostianov/vlastelin-severa-kak-otto-shmidt-podaril-rossii-arktiku

завтрак аристократа

ИВАН ИВАНОВИЧ НЕПЛЮЕВ ЗАПИСКИ - 2

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2894420.html



Родился я, Иван Неплюев, в 1693 году, ноября 5 числа, в воскресенье поутру, пополуночи в 7 часов, в Новгородском уезде, в усадище Наволоке.

По неудачном под Нарву приступе отец мой, Иван Никитич, был при одном случае на службе и, возвратясь в дом, занемог, от которой болезни в 1709 июля 10-го умер, в среду поутру, на 38 году от рождения своего, оставя по себе одного меня, сына 16 лет, и недвижимого имения 80 душ.

Женился я по воле матери моей 1711 года сентября 9 дня, в воскресенье, на племяннице родной новгородского наместника Ивана Юрьевича Татищева, девице Федосье Федоровне Татищевой, получа за нею в приданое с небольшим 20 душ.

В 1712 году, августа месяца 19 дня, во вторник, родился мне сын, Адриан, в том же Новгородском уезде, в селе Поддубье (Который от рождения своего на 38 году, будучи статским советником и резидентом в Константинополе, в 1750 году ноября 8 дня скончался — Примеч. авт.).

В 1713-м, ноября месяца, оставив жену мою беременну, отшел я по обещанию в монастырь.

В 1714 году, июля 14 дня, в четверток, родилась в мое отсутствие дочь Марья (Которая, быв в замужестве за вице-адмиралом Римским-Корсаковым, оставшись после его вдовою, в 1769 году скончалась — Примеч. авт.).

1715-го, марта в первых числах, возвратился я в дом свой и в том же марте месяце взят на службу и, быв на смотре марта в 24 день у князя Меньшикова, написан в число назначенных обучаться в Новгороде начальных оснований математики.

Того ж года, июня в 29 день, присланным в Новгород указом повелено: выбрав 84 человека из тех начавших обучаться, отправить в Нарвскую школу, в которой учителем был навигатор Митрофан Михайлов, сын Кашинцов, а директорами над оной были обер-комендант Кирила Алексеевич Нарышкин, комендант Василий Григорьевич Титов

В том же 1715 году, мая 4 дня во вторник, умерла в отсутствие мое мать моя Марфа Петровна, по отце из фамилии князей Мышецких, от рождения своего 43 лет.

Того же года, октября 1 дня, по присланному указу перевели нас всех в школу в Санкт-Петербург, которой школы был содержателем француз Баро; оная была под ведением адмирала Федора Матвеевича Апраксина и генерал-майора и обер-штер-кригс-комиссара Григорья Петровича Чернышева; потом она поручена была Андрею Артамоновичу Матвееву. В той школе было нас обучающихся 300 человек.

1716-го, по указу царского величества, ведено выбрать из той школы 20 человек и отослать в Ревель ко флоту, в числе коих был и я, Неплюев. На дорогу каждому из нас дано по 30 рублей. А жена моя осталась беременною и 1 числа родила сына Ивана.

По прибытии нашем в Ревель, марта 31 дня, определены мы адмиралом во флот гардемаринами, при чем выданы нам из казны парусинные бостроки, а жалованья определено на месяц по 2 рубля по 40 копеек; порция ж производилась нам: сухарей по 2 пуда по 10 фунтов каждому, гороху по 15 фунтов, круп по 15 фунтов, соли 2 фунта с четвертью, муки ржаной на квас один четверик, вина 25 чарок, уксусу полторы кружки, рыбы вялой по 6 фунтов, ветчины по 19 фунтов.

Апреля первого дня определен я на корабль Архангела Михаила, на коем капитан был англичанин Рю, а со мною на том же корабле были гардемарины: Василий Квашнин-Самарин, Василий Татищев, Семен Дубровский, Степан Коновницын, Семен Мордвинов, Ефим Цимерманов, Петр Кашкин, Иван Алексеев, Петр Порохов и Алексей Арбузов. Тот корабль Архангела Михаила был о 52 пушках, в воде ходу 161/' фут; матросов на нем было 300, солдат 200 человек.

Апреля 17 дня выплыли мы из гавани.

В мае 19 числа выступили в поход под командою капитан-командора Сиверса к Копенгагену.

29 числа того же месяца от острова Борнгольма принуждены были поворотиться, потому что шведский флот лежал у острова Ругена.

Июня 30 дня прислан от его царского величества капитан Румянцев с указом, дабы флоту неотменно плыть в Копенгаген, почему оный от Ревеля опять в путь отбыл, а в сей эскадре находились корабли следующие: Ингермоландия, Екатерина, Полтава, Михаил, Гавриил, Рафаил, Фортуна, Арендель, Илия, Иланедоф.

Июля 18 дня остановились мы в виду Копенгагена и бросили якорь, и того же числа соизволил приехать его царское величество к нам на флот и был некоторое время у командора на корабле Екатерины

19 числа приезжал к нам вторично и, сев на корабль Ингермоландию, поплыл весь флот ближе к Копенгагену, и стали на якоре против оного, а там уже находилось 12 новых наших кораблей, пришедших от города Архангельского, где оные прибытия нашей эскадры ожидали. В то ж время тут же на рейде были 6 голландских военных кораблей при их командире и 15 английских при их адмирале, и множество купеческих.

Августа 5 дня его царское величество повелел на корабле своем поднять императорский штандарт, при чем с того же корабля выпалено из 27 пушек; равные ж сему выстрелы и со всех наших кораблей производились, чему последовали как датские, так английские и голландские военные корабли. И все наши, как и иностранных наций, военные и купеческие корабли выступали от Копенгагена в поход под командою его царского величества. Доплыв до Борнгольма, бросили якори, откуда голландские военные и торговые корабли отпущены в Ревель.

Того ж августа 14 дня повелел его царское величество снять императорский штандарт и, выпалив притом из одной пушки, возвратился на корабль Ингермоландия в Копенгаген, а в конвое за ним отправились корабли Фортуна и Арендель; прочие ж наши корабли перешли под шведский берег и стояли при оном до 2 числа сентября, которого прислано повеление всем нашим кораблям приближаться к Копенгагену.

28 числа того ж месяца его царское величество, будучи на корабле Ингермоландии, изволил смотреть всех нас, гардемаринов, и выбрал для посылки в Венецию (в числе коих находился и я, Неплюев) 30 человек для обучения мореплаванию на галерах да во Францию для обучения мореплаванию на кораблях 20 человек, туда ж для обучения архитектуры 4 человека.

29 числа перевезли всех нас, выбранных с кораблей, в Копенгаген, где его величество повелел послу своему, князю Василию Лукичу Долгорукому, выдать нам на дорогу по 6 ефимков сверх прежнего жалованья и отправить в Амстердам, а сам изволил отбыть, и с ее величеством государыней царицей, в Голландию.

Августа в последних числах отшедшие от нашего флота голландские корабли возвратились обратно из Ревеля, почему мы 2 числа октября отправлены флота того к командору, именуемому Граве, который находился на военном корабле Бутлер, а тот был о 64 пушках. Командор приказал нас разделить по всем своим кораблям; я достался на корабль 52-пушечный Браколь; капитан на том корабле назывался Флознек, а всех людей было 270 человек, и с офицерами.

14 числа отплыли мы в море 20 миль, а потом, за противным ветром, стали на якоре близ датского берега и против шведского города Готенбурга, где, простояв трои сутки, принуждены были назад поворотиться к Гельзенгеру (а между тем шведский капер взял в полон 3 купеческих голландских судна), где мы, простояв до 26 числа и не надеясь получить способного ветра, послали от нашей компании Петра Салтыкова в Копенгаген просить от посла дозволения ехать в Голландию сухим путем, что нам было дозволено, с тем чтобы ехали, буде желаем, на своем коште. Будучи на голландских кораблях, платили мы за пищу каждый на неделю по полтора ефимка, а за порцию выдано нам было деньгами.

27 числа перебрались мы с кораблей на берег и, получив пашпорт, выехали из Копенгагена на почте. Накануне ж нашего отъезда бежал от нас один из наших товарищей, Кастюрин, в датскую службу, в солдаты. На каждой почтовой фуре сидело нас по 4 человека и, уговорясь с датским почтмейстером, заплатили ему до Гамбурга по 15 рейхстарелов с каждого, с тем чтоб как довезти до оного города, так и в пути кормить в сутки по однажды, а за постой и ни за какие другие расходы более ничего не требовать. Путь наш был через Голштинию.

В Гамбург прибыли мы 11 числа того ж месяца. В Гамбурге за квартиры платили мы на сутки каждый по две гривны и, наняв тут подводы до Амстердама, с каждого человека по 12 ефимков, кроме пищи, выехали 15 числа.

В Амстердам прибыли мы декабря 27 числа и немедленно явились у его царского величества.

1717 года генваря с 1 числа соизволил он определить нам на каждого человека кормовых денег по червонному на неделю, которых денег нам на пищу и довольно было, а за квартиру платили мы каждый на неделю по 20 алтын. При его величестве тогда в Амстердаме были министры: Гаврила Иванович Головкин, Петр Андреевич Толстой, Петр Павлович Шафиров, посол князь Борис Иванович Куракин, генерал-лейтенант и кавалер князь Василий Володимирович Долгорукий, генерал-лейтенант же Иван Иванович Бутурлин, его царского величества кабинет-секретарь Алексей Макаров да Московского денежного двора комиссар Тимофей Тимофеев сын Левкин, а по простому прозванию Топор, а был он для продажи государевых припасов.

Февраля 8 числа послано нас в Венецию 27 человек, и двух изволил оставить в Амстердаме, а третий, Иван Воробьев, в Амстердаме умер. На дорогу дано нам по 25 червонных каждому; с нами послан указ к агенту в Венецию, за рукою Шафирова, и паспорт, за рукою агента Фандебурга.

В Венецию прибыли мы 23 числа, издержав в пути каждый на все расходы и на пищу по 24 червонных, — где явились у господина агента Петра Ивановича Беклемишева. А в то же время в Венеции находился его царского величества тайный советник Савва Владиславович Рагузинский.

Мая 10 дня Венецианская республика, по старанию его, агента, определила нас в свою службу, и дан был указ в определении во флот генерал-капитану, с коим нас к оному и отправили. На пищу в пути дал нам агент 20 цехинов.

Мая 30 числа прибыли мы в Корфу и тут на имя агента заняли у грека Арсения Квартана 80 цехинов.

Июня 1 дня подали мы от республики Венецианской указ генерал-капитану, который, по прочтении оного, объявил нам, что он прикажет принять нас на галеры по два человека, и чтоб мы дали ему известие, кто с кем на галере быть желает; почему я и определен на галеру, именуемую Жентела, с Васильем Татищевым, а из нашей компании три человека: Шипилов, Аничков и Абрютин — остались на галерах. В Жентеле пушек было 21, весел 50; кондана-дов, скованных для гребли, было 200, матросов 15 человек; на ней же один писарь, который был вместо комиссара, лекарь один, унтер-офицеров морских 2, комит 1, карон 1, песта 1, подкомит, парондин 1, капо-дапо-школя 1, который имел команду над конданадами, солдат италиянцев 64 человека, при них капитан 1, подпоручик 1, прапорщик 1, славян 18 человек, при них два прапорщика. Флот состоял из 19 галер венециянских, 9 галиотов, 6 фуст, 4 бригантин; папежских галер было 4, малтийских 5, флорентийских 2 галеры; малтийский генерал шел с своими по правую сторону генерал-капитана, а венециянские галеры по левую. Сверх того, при нашем флоте было португальских 7 кораблей, малтийских 2, венециянский 1. О вояже нашем, бывшем в сем походе, описано мною пространнее в особом журнале.

1718-го генваря 10-го князь Михаила княж Андреев сын Прозоровский бежал от нас с иеромонахом Филиппом, монастыря Святого Павла, бывшим в Корфу для собирания милостыни, в Афонскую гору. Через некоторое время вышедший из турецкого плена россиянин Яков Иванов и бывший в той Афонской горе отдал нам от него, Прозоровского, письмо следующего содержания:

“Мои государи, предражайшие братия и други! Понуждающая мя ревность моя до вас и не оставляет усердия сердца моего любви вашей и приятности, сущие являемые многие в прешедшую довольную бытность мою завсегда с вами конечно удостойте забвению сице, ныне Господу моему тако Своими праведными судьбами изволившу устроити о моем недостоинстве; обаче от горячести любви моея к вам понудихся при отшествии моем от вас и отлучении сопребывания вас, моих предражайших другов, сию малую хартию начертати, не яко да оскорбитеся о мне, но любовь да познаете, юже имех к вам; вас же молю любезно и прошу Самим Господом моим, да устроити тако и исполнити все яко же при сем конечная и последняя моя всепокорная просьба до вас явилась. Егда Господу содействующу и по воле Его Божеской благоволите получить неколикое число денег ко мне от отца моего, пожалуйте сотворите знамение совершенныя любви вашея со мною и не токмо ради моея сея до вас просьбы, но за любовь Бога, всех заповедавшего друг друга преискреннее любити и обещавшего Самому между оных пребывати и любви Его совершенной быти в нас; аще ту заповедь Его и заочно соблюдаем ко другу, вем, яко угодное Ему в том будем творити, за что оное мое слово повторяю и прошу: не точию меня ради самого, но и требующа сотворити милость в том святому монастырю преподобного отца Павла Афонского, которого молитвами да дарует вам Господь Всемилостивый во всем богатую Свою милость. А наипаче всех тебя прошу о том, мой государь и прелюбезный друг Семен Леонтьевич, изволь по своей ко мне являемыя прежния любви и сущия приятности оныя мои деньги препроводити, улуча некий благоприятный случай с приключающимися некоторыми корабельники, хотящими путь свой иметь до наших Святыя Афонския горы, а наибольше согласясь о той посылке с Яковом, который вам сие письмо мое вручит; а он, надеюсь, в том вашей милости учинит помощь совершенную в оном. О деньгах так же прошу все по росписи моей, которую я дам ему за деньги его; по той упомянутой все пожалуйте ради Самого Бога, не издержав ничего от того, соизволите отдать, в чем на вашу милость и приятность остаюсь во благой надежде. О мне ж всепокорно молю, да не возымеете яковую скорбь или сомнение о мне, понеже бо отлучихся от всех вас без всякого вашего о том совета, хотящему всем человекам спастися сицевым образом, и о мне содеявшу, да не вящше вам скорбь на скорбь очевидным разлучением с вами и некоторым сетованием, но сугубо прошу и усердием моего сердца молю купно всех моих предражайших другов и прелюбезных клеврет. А еще кого в чем оскорбил или прогневал кого из вас буйством моим и невежеством во время моего пребывания с вами, да оставите весь оный долг мой за послушание и за исполнение глаголющего: “остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим”. При всех сих препоручая вас Богу, в Троице единому, изливающему благодать Свою изобильно на вся человеки, Который есть Всевидящее Око, а еще провидя каждого человека ревность и желание ко благу от младенства суще, устрояет по судьбам Своим праведным оное ко исполнению и совершению во время Своея к тому содействительныя божественныя воли содевати, якоже и ныне и на мне сотворив, не отринув прошения моего и всегдашнего сердца моего желания, не лишив мя, на Него же и во всем и во веки уповаю и благодарю Его сим о мне неизреченную отеческую благость; желаю вам всем, при окончании моего писания сего, от Господа во многие лета во благосостоятельном здравии пребывати, и дабы Царь царствующих и Господь господствующих сподобил вас коегождо во изрядном веселии присных своих родителей, по возвращении вашем в отечество, лицем к лицу видети и в радостном пребывании завсегда быти, при котором моем до вас желании сущем остаюся препокорным к вам, моим милостивым приятелям и прелюбезным друзьям, слугою князь Михаиле Прозоровской, а Богу соозволившу во иноцех недостойный Сергий, должное мое поклонение купно всем вам пресмиренно отдаю”.

О всем вышеписанном донесли мы господину агенту Беклемишеву.

17 числа увидели мы из печатных авизий (Avviso (итал.) — известие — Здесь и далее примеч. Л. Н. Майкова.), что государь царевич Алексей Петрович поехал из Неаполя в Петербург.

23 февраля фельдмаршал на галере Дунае поехал от Корфу в Превезу.

Марта 4 числа, на первом часу дня, нашли мы на улице российского гардемарина Василья Федоровича Квашнина-Самарина заколота шпагою, а кто его заколол, того хотя никто и не видел, но явились многие прилики на нашем же гардемарине Алексее Афанасьеве сыне Арбузове. И по тем приликам я, Иван Неплюев, со всеми своими товарищами его, Арбузова, отдали под караул и донесли о сем генерал-капитану; почему он приказал Арбузова отвезть на галеру и, сковав в железо, держать под караулом, а наш словесный извет записать в канцелярии. Тело убитого Самарина погребли мы в тот же день при церкви Святого Спиридона; а потом Арбузов был допрашивай и осматривай; а что в допросах он и другие показали и в коей силе, мы о сем писали к господину агенту, то значит ниже сего.

Копия с письма нашего к господину агенту Беклемишеву

“Милостивый к нам государь Петр Иванович! Доносим вашему благородию: сего марта 4 числа, на первом часу дни, пришел на квартиру к Ивану Алексеевичу солдатский капрал и сказал, что ваш-де один русский дворянин лежит заколот на улице, а кто его заколол, того я не ведаю. И по оным словам Иван Алексеев с товарищи своими Петром Пороховым и Алексеем Белосельским пошли на оное место и пришед увидели, что лежит заколот наш гардемарин Василий Федоров сын Квашнин-Самарин, а снято у него только парук, шпага, шляпа, запонки и пряжка от башмаков, — о чем они объявили по другим нашим квартирам. И Иван Алексеев в другой раз пришел с Иваном Неплюевым к телу Василия Самарина; тут же был и Алексей Арбузов и некоторые офицеры и солдаты, и тогда Иван Неплюев разодрал на мертвом рубашку и, подняв его за голову для осмотрения ран, увидел рану в правом боку близ грудей, и в той ране его нашли шпажной конец клинка. Потом собрались и другие наши товарищи, и Алексей Арбузов говорил всем, что “вечер-де он, Василий Самарин, был со мною в редуте (Ridotto (итал.) — игорный дом.), и вышли-де мы из редута вместе в 3 часу ночи и, на дороге с ним разлучась, пошли на свои квартиры, а кто его, Василья, заколол, про то он, Алексей, не ведает”. И потом с того места тело мертвое перенесли на квартиру его, Васильеву, и доложили в канцелярию; а из канцелярии прислан был подьячий для осмотру мертвого тела, и тогда осмотрели на нем 7 ран шпажных. И потом поговорили мы меж собою все, чтоб нам собраться в один дом и показать друг другу свои шпаги, для всякого себе оправдания, что у всех ли целы клинки шпажные. И тогда Иван Павлов, сын Зиновьев, сказал: “Вечор-де, в 3 часу ночи, пришел на квартиру Алексей Арбузов и лег с нами спать” (понеже он, Иван, и брат его Петр Зиновьевы стояли тогда с ним, Алексеем, на одной квартире). Он же, Иван Зиновьев, сказал: “А сего-де утра Алексей Арбузов встал очень рано и замывал свой кафтан и полотенцем отирал руки и кафтан, и он, Иван, его, Алексея, спросил: “Чего ради ты, Алексей, замываешь свой кафтан?” И он, Алексей, сказал: “Вечор-де я был пьян и облил свой кафтан красным вином”. И потом мы, Василий Татищев, Степан Коновницын, Ефим Цимерманов, Семен Дубровский, Иван Алексеев, Петр Порохов, Алексей Белосельский, Тимофей Щербатой, Иван Кайсаров, Иван Кукарин, Артемий Толбухин, Яков Рославлев, Иван Зиновьев, Петр Зиновьев и Алексей Арбузов, пошли на квартиру Ивана Алексеева и показывали друг другу свои шпаги. И как Алексей Арбузов вынял свою шпагу, тогда увидели все, что у его шпаги клинка конец отломлен и притачиван вновь, и тогда тот конец, который вынели из раны у Самарина, примерили к его, Алексеевой, шпаге и к ножнам, и означило, что тот конец от его шпаги. И он, Алексей, сказал тогда, будто у него, как сломана шпага и приточена, тому прошло дней 15. И потом осмотрели на кафтане его, Алексея, напереди и на рубашке назади у ворота кровь. Потом пошли из той квартиры вон, и тогда мы, нижеподписавшиеся, поговорили меж собою, что явились на Алексее Арбузове многие прилики; и опасаясь гнева его царского величества, о сем умолчать мы не смели. И того ж часу мы, нижеподписавшиеся, Алексея Арбузова взяли, отдали под караул у градских ворот и донесли на словах господину генерал-капитану о Алексее Арбузове, и какие на нем явились прилики; и его превосходительство генерал-капитан Алексея Арбузова приказал взять и отвести на галеру и сковать в железа, где он, Алексей, и доныне сидит; а наш словесный извет приказал записать в канцелярию. И того ж часа шпага Алексея Арбузова и конец шпажный, который вынят из мертвого тела, приняты в канцелярию, а вышеписанные наши изветные слова записаны именем Ивана Неплюева. При оной записке его, Ивана Неплюева, допрашивали: бывали ль у Алексея Арбузова с Васильем Самариным наперед сего какие ссоры и драки или какие похвальные меж ими слова; и он, Иван Неплюев, сказал, что у них наперед сего ссоры и драки были в Венеции, в Корфу сея зимы, и Алексей Арбузов после драки в Корфу говорил: “Ежели-де Василий Самарин напредки будет меня бить, то я его заколю, понеже я с ним драться не смогу”. И того ж 4 числа, в 10 часу дня, Алексей Арбузов против вышеписанного нашего словесного извету допрашивай и осматривай, а что он, Арбузов, в допросе своем сказал, и что по осмотру на нем явилось, то явствует в деле. И того же числа, в 10 часу дни, Иван Павлов, сын Зиновьев, нашел на квартире своей то полотенце, которым Алексей Арбузов отирал свои руки и кафтан того утра, а то полотенце было в 6 местах в крови; и он, Иван, отдал то полотенце Василью Татищеву при свидетелях, и того ж часа оное полотенце взято к делу в канцелярию. Один балбир (Barbiere (итал.) — цирюльник.) грек сказал Ивану Неплюеву при свидетелях, что: “сего числа, на первом часу дни, пришел ко мне в лавку один ваш русский дворянин в зеленом кафтане и говорил мне, чтоб я ему заточил конец шпаги, а я ему ответствовал: “господин, весьма рано, не могу вам сего сделать для того, что не имею другого человека, кто б вертел точило”; и он мне сказал, что “я сам буду вертеть”; потом тот ваш московский дворянин вынял свою шпагу без конца и дал мне, а сам вертел точило, и я ему конец у шпаги приточил и взял с него за работу две шолты” (Soldo (итал.) — копейка.). Потом Иван Неплюев оного балбира вышеписанные слова записал в канцелярии. Вышеписанный балбир в канцелярии допрашивай и в допросе своем не запирался. Потом Василий Татищев да Степан Коновницын допрашиваны были, по каким приликам взяли Алексея Арбузова и отдали под караул и были ль у Алексея Арбузова с Васильем Самариным наперед сего какие ссоры и драки или какие похвальные между ими слова; и они в допросах своих сказали против вышеписанного. И о том же допрашиваны Андрей Сухотин да Ефим Цимерманов, и они в допросах своих сказали против того ж. 7 числа в том же допрашивай Семен Дубровский и все прочие, и они в допросах своих сказали то же. По всему вышепрописанному докладывали мы еще генерал-капитану 18 числа сего месяца, на что его превосходительство нам отвечал, что “сие дело еще не кончено, а когда окончится, тогда я прикажу вам дать знать”. Апреля 1 числа уведомились мы, что генерал-капитан о сем происхождении писал в Венецию в сенат. Остаемся вашего благородия всепокорные слуги, гардемарины Иван Неплюев, Василий Татищев, Степан Коновницын, Семен Дубровский, Андрей Сухотин, Ефим Цимерманов. От Корфу, апреля 2 дня 1718 года”.

Выписка из экстракта по сему делу

"1. В допросе сиделец из трактира показал: Сего-де марта 3 числа были в трактире двое московских дворян, один в зеленом, а другой в сером кафтанах; сидя за особым столом, двое играли в карты, а в какую игру, того он не знает; денег у них на столе не было и крику между ими не происходило; а как пробило ночи 2 часа, то один другому махнув рукою, пошли вместе, а куда, того он не ведает.

2. Жители у того места, где найдено мертвое тело, показали: кто заколол оного московского дворянина, того они не видали и не знают.

3. Один русский человек, Дмитрий Федоров, который находится в венециянской службе в папежском полку солдатом, показал: был-де он, Дмитрий, на галере Баштард, и ему, Дмитрию, Алексей Арбузов сказывал, что он заколол Самарина.

4. По присланному из венециянского сената указу ведено генерал-капитану Алексея Арбузова допросить против вышеписанного;

а в допросе он показал: “Василья Самарина я, Алексей Арбузов, заколол по сей причине: пошли-де мы оба из трактира в третьем часу ночи, и Самарин звал меня на свою квартиру табаку курить, а на дворе схватил он меня за уши и, ударив кулаком в лоб, повалил под себя и потом зажал рот, дабы не кричал; а как его, Васильев, перст попался мне в рот, то я его кусал из всей силы; а потом просил у Самарина, чтобы меня перестал бить и давить, понеже он пред ним ни в чем не виновен, на что ему Самарин ответствовал: “Нет, я тебя не выпущу, а убью до смерти”. Почему я, Алексей, принужден был, лежа под ним, левою рукою вынуть мою шпагу и, взяв за клинок возле конца, дал ему три раны, а потом и четвертую; почему он, Самарин, с меня свалился на сторону, от чего и шпага моя тогда переломилась; а я, вскоча и забыв на том месте парик и шляпу, побежал прочь, а потом для забрания сих вещей назад воротился и, увидев Самарина лежаща бездыханна, побежал на свою квартиру и, пришед на оную, кафтан мой замывал и назавтрее к балбиру шпагу затачивать ходил”. И прибавил: “А прежде я в том для того не винился, что не надеялся, чтобы меня здесь судить стали, а думал, что отошлют к моему государю, пред которым я бы ни в чем не заперся. Когда же меня судить ведено, то я во всем вышеписанном признаюсь и винюсь по сущей правде”.

Копия с письма к матери покойного Самарина

“Моя государыня Наталья Алексеевна! Не можно умолчать, чтоб вам не донести, хотя то и опечалит старость вашу, что случилось здесь в Корфу: сего марта 4 числа нынешняго года, во вторник вторыя недели Великого поста, в первом часу дни, сына вашего Василья Федоровича нашли на улице заколота, а кто его заколол, того никто не ведает; однако же того ж числа явились многие прилики на торопчанине, дворянине Алексее Арбузове, по коим мы его, Арбузова, взяли и, отдав под караул, донесли о нем господину генерал-капитану, и его превосходительство приказал его, Арбузова, взять на галеру, где он и поныне сидит скован; а наш извет записан в канцелярии моим именем; и он, Арбузов, допрашивай, о чем здесь дело производится. Пространнее же сего дать вам знать не можно, понеже еще дело не кончилось; а чем оно вершено будет, о том до вашей милости писать не оставлю. Тело же сына вашего погребено у греческой церкви, в коей лежат мощи святого Спиридона Тримифунтского; денег по смерти сына вашего ничего не осталось, а что было его скарбу, также кафтан и рубашки, то все продано за 10 червонных, которые и роздал я на поминовение души его по греческим церквам; в прочем пребываю ваш слуга Иван Неплюев”.

Прошедшего марта 1 дня состоялся указ, чтоб цехину быть по 31 фунту, почему с того числа давали нам жалованье на месяц по 2 цехина без фунта.

В ту нашу бытность в Корфу получили мы из Венеции от господина агента Петра Ивановича Беклемишева от 1 числа мая 1718 года письмо следующего содержания:

“Писание ваше, писанное ко мне из Корфу, я здесь получил во всякой целости, из которого выразумел о приключившемся случае, а именно чрезвычайном несчастии умершего господина Квашнина-Самарина, который был заколот и найден на улице, и по суспекции на Алексея Арбузова некоторых прилик в том приключении оный г. Арбузов взят за арест по повелению его превосходительства господина генерал-капитана Пизани; и ваша милость о приключившемся случае, здесь выше помянутом, в своем известии, писанном ко мне, с некоторою подробностию дали знать, о котором приключении происшедшем, при оказии обыкновенной почты, по моей рабской повинной должности доносил ко двору его царского величества, и какой указ на то получу, об том к вам буду писать; а между тем ваша милость не извольте оставить меня без известия, что будет впредь чиниться. По сем извествую вам, что извольте всей своей компании объявить вообще, что по сие время ни писем, ни векселей никому не получил, и как получу, не удержав ни моменту, к вам отправлю. Сим сокращая, остаюсь вашей милости готовым слугою Петр Беклемишев”.

Копия с атестату, каков дал мне, Неплюеву, супракомито Виценца Капелло

“Господин Иван Неплюев, один от дворян московских, был на моей галере в общей кампании прошедшей и во всем показал себя в науке галерного мореплавания способным и искусным; таков усмотрел я его существенный кураж, показанный от него в случае корабельной баталии с флотом турецким, бывшей 10 июля 1717 года, в порте Пагания в голфе Елеус, понеже тогда была куннона баталии и армата Сутиля, и при взятии фортец Привезы и Вонницы, как были осаждены от венециян, такоже и при осаде города Дульцина (Пагания, Превеза, Воница и Дульциньо — укрепленные города на турецком берегу Адриатического и Ионийского морей.), нынешнего 1718 года. И о показанных его изрядных делах я усмотрел сам во всех оных случаях и даю ему сие на справедливости основанное свидетельство для доказательства о его службе и достоинстве. Дан в Корфу, генваря 1 дня 1718 года, штиль новый, Маре Венето”. Подписал оной Жентелеи своею рукою Виценцо Капелло супракомито во уверение.

(В Венеции год начинается с марта 1 числа).



Текст воспроизведен по изданию: Империя после Петра М. Фонд Сергея Дубова. 1998



http://drevlit.ru/texts/n/nepluev_text1.php

завтрак аристократа

Наталья Островская Адмирал Макаров. Лекция о своей смерти 2019 г.

За десять лет до гибели "Петропавловска" великий моряк предсказал подробности будущей трагедии


115 лет назад началась Русско-японская война 1904-1905 гг. Ее называли фатальной для России, катастрофической, роковой. С катастрофы она и началась. 31 марта (13 апреля по новому стилю) 1904 года на рейде Порт-Артура взорвался на мине и в считаные мгновения затонул флагманский броненосец "Петропавловск".


Вице-адмирал Степан Осипович Макаров. Фото: РИА Новости
Вице-адмирал Степан Осипович Макаров. Фото: РИА Новости

Вместе с сотнями военных моряков погиб командующий флотом России на Тихом океане вице-адмирал Степан Осипович Макаров.


Эскадренный броненосец "Петропавловск".
Эскадренный броненосец "Петропавловск".

Последнее письмо

Именно тогда зазвучало впервые: "Рок, фатализм, зловещий признак..." Как будто трагедия с "Петропавловском", как и исход всей Русско-японской войны, были кем-то предопределены.

...Порт-Артур. Борт броненосца. Каюта командующего. Раннее утро 31 марта. Макаров пишет письмо сыну: "Вадим, тут идет жестокая война, очень опасная для Родины, хоть и за пределами ее границ. Нет, не временный перевес неприятеля ... тревожит меня. Русский флот, ты знаешь, творил и не такие чудеса. Но я чувствую, ...что нам - и мне в том числе - словно бы мешают. Не адмирал Того (Хэйхатиро Того, командующий Объединенным флотом Японии. - Авт.), нет, а как бы сбоку подталкивают, как бы подкрадываются сзади. Кто? Не знаю. Душа моя в смятении, чего я никогда не испытывал... Вот такое у меня настроение..."

В конце, словно прощаясь: "Обнимаю тебя, сынок. Учись старательно, помогай маме и сестре. Бога бойтесь. Царю служите. Твой Макаров-старший."


Панорама Порт-Артура с горы Перепёлки. Лето 1904 года.
Панорама Порт-Артура с горы Перепёлки. Лето 1904 года.

Пир во время войны

В то неуютное дождливое мартовское утро наша эскадра вышла на бой. Сама эта решимость, готовность к честному морскому сражению Адмирала и воспрянувшего с его прибытием в Порт-Артур русского флота воспринимались как сенсация. Ведь еще какой-то месяц назад наши были "мальчиками для битья": японцы активно нападали - мы, неловко обороняясь, подсчитывали потери в людях и боевых кораблях. Скорбный счет начался с крейсера "Варяг" и канонерской лодки "Кореец"...

"Верхи" еще хранили величавое, почти могильное, безмолвие; канцелярии работали заведенным порядком, словно ничего особенного не случилось, а по низу, словно поземный пожар по сухому застоявшемуся бору, уже неслась радостная весть: "Макаров выехал из Петербурга!" - вспоминал герой Порт-Артура, капитан 2 ранга и автор трилогии "Расплата" В.И. Семенов.

На смену специалистам по парадам Государь Император командировал в Порт-Артур того, кто умел воевать.

Уже после катастрофы с "Петропавловском" Макарова посмертно обвинят в том, что неоправданно рисковал, лично бросался на выручку гибнущим в бою с японцами разведчикам-миноносцам. Но был ли другой способ разбудить порт-артурское болото? Было ли что-то еще, чем можно смутить уверенного и всегда готового к смерти противника?

Самурайский клич в японских газетах 1904 года: "Рано или поздно нужно умереть. Так не лучше ли испустить дух в борьбе за первенство Японии на Дальнем Востоке? Не лучше ли, чем покинуть мир, как ничтожное насекомое, пасть героями в битве против наглых варваров?!"

Пока вновь прибывший командующий вице-адмирал Макаров активно восстанавливал изрядно потрепанную боевую мощь порт-артурской эскадры, в "горячую точку" зачем-то прибыл двоюродный брат царя, великий князь Кирилл Владимирович, и устроил парад по случаю шестой годовщины занятия русскими Порт-Артура. Следом - Пасха...

"29 марта, - пишет в известной книге "Русско-японская война 1904-1905 г. Действия на море" советский военный историк П.Д. Быков, - Макаров вывел всю эскадру в море для маневрирования, а отчасти, по выражению одного из участников праздника, "и для протрезвления".

До трагедии оставалось два дня.

Команда "Петропавловска". Снимок из журнала "Нива", июль 1903 года.
Команда "Петропавловска". Снимок из журнала "Нива", июль 1903 года.

Катастрофа в 110 секунд

В разных источниках 31 марта 1904 года описывается по-разному. Но особую ценность представляют свидетельства непосредственных участников и очевидцев трагических событий. Среди них - контр-адмирал, граф Арчибальд фон Кейзерлинг, служивший тогда вторым штурманом на крейсере "Диана". Его воспоминания о гибели броненосца "Петропавловск" вошли в издание "Книга Кейзерлингов. На границе двух миров. Воспоминания о жизни одного поколения". Изданная в Берлине еще в 1936 году, эта книга на русском языке до сих пор не публиковалась. Воспоминания Арчибальда фон Кейзерлинга были переведены во Владивостоке и легли в основу научной публикации (коллектив авторов - Е.Н. Шолохова, А.А. Карюхин, В.Л. Осипенко, А.В. Савельев) "Новая версия трагических событий на русской эскадре у Порт-Артура 31 марта 1904 года и гибели вице-адмирала С.О. Макарова".

Вот несколько цитат из воспоминаний графа Кейзерлинга:

На рассвете 31 марта (13 апреля) мы увидели далеко на юге вспышки залпов и услышали гром орудий. На наше сообщение адмирал Макаров приказал крейсеру "Баян" немедленно выйти в море и поддержать наши миноносцы. "Баян" прошел мимо нас полным ходом и исчез в предрассветных сумерках. Скоро мы услышали, как низкий бас его восьми орудий заглушил малокалиберный огонь сражения. И снова все стихло.

Около 7 утра всем судам был отдан приказ выйти в море, первому - крейсеру "Диана". Мы двинулись вперед. Не прошли и двух миль, как я увидел на волнах множество деревянных ящиков - их японцы обычно использовали для постановки мин. Командир приказал немедленно стать на якорь и сигнализировал адмиралу: "Рейд заражен, не советую выходить в море".

Стали искать мины вокруг крейсера на двух паровых катерах "Дианы". Едва обошли корму, как в трале рвануло, столб воды обрушился на катер, мы промокли до нитки. Взрыв был такой, что на "Диане" остановились все динамо-машины. Трал чудом уцелел. Мы двинулись вдоль правого борта. И опять мины! Осторожно, на малом ходу мы их оттащили к берегу. По пути "поймали" еще три. Хороший улов! Уничтожили и вернулись к "Диане".

Несмотря на предупреждение, на рейд вышли все большие корабли нашей эскадры. Каждый становился на якорь, спускал катера и начинал поиск мин.То там, то тут слышались характерные взрывы и поднимались водяные столбы.

А. Ганзен. Гибель эскадренного броненосца "Петропавловск".
А. Ганзен. Гибель эскадренного броненосца "Петропавловск".

Около 8.30 на юге снова послышался гром орудий, показались несколько наших миноносцев, за ними следовали "Баян" и "Новик" - они вели огонь из всех кормовых орудий. "Баян" сигналил: "Вижу вражеские крейсера!" Адмирал приказал всем сниматься с якоря, и эскадра двинулась им навстречу. Теперь можно было сосчитать японские корабли: два бронированных и четыре эскадренных крейсера.

Вдруг на западе за мысом показались мощные клубы дыма. Эскадра адмирала Того шла полным ходом, пытаясь отрезать нас от Порт-Артура. Превосходство японцев было таким, что бой означал полное уничтожение русской эскадры. Поэтому адмирал Макаров направил ее на север, в Порт-Артур, дав сигнал "Имейте в виду дать бой с поддержкой береговых батарей!" Прибыв на рейд Порт-Артура, наши корабли легли на ост, повернувшись правым бортом к врагу.

"Петропавловск" не держал новый курс и пяти минут, как раздался сильный взрыв. Следом еще два. Поднялось гигантское облако пара, взорвались котлы, корабль начал крениться, пока не перевернулся. Я видел, как люди бегали сначала по палубе корабля, потом нос опустился, появились вращающиеся винты, и "Петропавловск" исчез в волнах.

Как второй штурман, я должен был все происходящее хронографировать. Посмотрел на часы при первом взрыве, сделал это и в конце. Гибель "Петропавловска" длилась 1 минуту 50 секунд. Миноносцы и тральщики устремились к месту катастрофы, чтобы спасти людей, плавающих в холодной воде. "Сейчас удобный момент для японцев", - подумал я и посмотрел в сторону противника. Но тот и не думал атаковать. Когда адмирал Того увидел, что русская эскадра встала на якорь, его флагман "Микаса" развернулся, и за ним все японские корабли ушли на юго-восток."

Авторы публикации воспоминаний графа Кейзерлинга увидели в последнем не благородство, но холодный расчет. Адмирал Того понял, что, двинув свои корабли вслед за нашими, он будет расстрелян огнем русских береговых батарей и, вполне вероятно, попадет на свои же мины.


Гибель вице-адмирала С.О. Макарова. Японская миниатюра.
Гибель вице-адмирала С.О. Макарова. Японская миниатюра.

"Адмирал стремился выйти на бой..."

Владивостокские исследователи считают, что приказ Макарова "двигаться на восток, когда можно было пойти тем же курсом, что час назад", был ошибочным. Принципиально не согласен с этим военный историк, автор книги по истории Тихоокеанского флота И.Ф. Шугалей:

- Ошибка была в самой тенденции. На корабль стремились "воткнуть" все виды оружия, в том числе и абсолютно ненужного. Так, на "Петропавловске" были два десятка мин заграждения. Рядом с ними находились торпедные аппараты. Именно сюда, в борт минного отсека, ударила японская мина. Торпеды сдетонировали. Следом рванули мины и находившийся выше зарядный погреб башни главного калибра. Роковое стечение обстоятельств: вражеская мина и несколько тонн взрывчатки сошлись в одной точке. Взрыв страшной силы буквально разнес корабль.

Но у современников был свой взгляд на последний бой вице-адмирала Макарова. Известны знаменательные слова Степана Осиповича из его первого приказа в Порт-Артуре:

"Я постараюсь избежать случайностей, если не увлекусь ... вместе со всем моим флотом".

А вот о том же - мичман В.П. Шмидт, спасшийся при гибели "Петропавловска". Цитирую по его воспоминаниям, изданным в Нью-Йорке в 1934 году:

"Несмотря на неравенство сил, Адмирал (именно так, с большой буквы! - Авт.) стремился выйти на бой с японцами. Чувство приподнятого духа передалось от него всем нам, и мы были сильно нервно возбуждены, наполнены сознанием, что настал момент отомстить врагу. Это чувство инстинктивно передалось всем".

Пойти и назло явной опасности дать бой - врагу, родному "болоту", политике глухой обороны, собственному смятению! "Если не увлекусь..." - нет, это не про Макарова и его флот!

"Есть упоение в бою и бездны мрачной на краю..." И бездна разверзлась.


Иллюстрированная летопись Русско-японской войны. Репринтное издание 1904 года.
Иллюстрированная летопись Русско-японской войны. Репринтное издание 1904 года.

"На форту солдаты навзрыд рыдали..."

"В 9 час. 43 мин. послышался глухой удар, - пишет мичман Шмидт. - У нас троих (капитана 2го ранга Кроуна, сигнальщика и у меня) сорвало фуражки, и в одно мгновение стол, диван, шкаф с книгами и картами - все обратилось в груду обломков. Мы бросились к выходу. "Петропавловск" сильно кренился на правую сторону и настолько быстро погружался, что казалось, ты не имеешь опоры и летишь в бездну. Рев пламени и всеобщего разрушения. Удушливый едкий дым. Здесь я заметил фигуру Адмирала, он прошел вперед, сбросив с себя пальто, и можно предположить, что был убит одним из сыпавшихся обломков.

Посмотрел на корму: шканцы усеяны людьми, которые без всякого удержа сплошною живою рекой бросались за борт, попадая в работавшие до последнего взрыва винты. Сердце сжалось от ужаса.

Несмотря на общее стихийное стремление броситься в воду, я вдруг ясно осознал, что этим погублю себя. Мостик уже скрылся под водой - она доходила мне до груди. Мое счастье в том, что я был обращен к корме лицом и находился у поручней - при быстром погружении броненосца меня к ним прижало. Держась всеми силами, я пошел с "Петропавловском" ко дну.

Глаза мои были открыты. Сознание и память работали ясно... Вдруг сильный и резкий толчок - это был удар носовой части о дно - оторвал меня от поручней, и какая-то сила вынесла меня на поверхность.

Выплыл. Взобрался на деревянную дверь, стал отхаркиваться кровью, стонать. Много плавающих людей, раненых, коченеющих (в воде было 5 градусов). Услышав общий беспрерывный стон, я замолчал.

Подошел переполненный вельбот. Нас подняли и доставили на плавучий госпиталь "Монголия". Три дня я был без сознания, как мне потом говорили".

Мичман Шмидт дает страшную статистику:

"Погибли 31 офицер и 624 матроса. Спасены 7 офицеров и 83 матроса. Впечатление было настолько потрясающим, что как бы оцепенение напало на команды остальных судов..., а на форту на Золотой Горе, под которой (недалеко, милях в 3х-5ти) и погиб "Петропавловск", один офицер сошел с ума, солдаты же навзрыд рыдали. Известие о гибели "Петропавловска" с Адмиралом Макаровым громом пронеслось по всей России, и многие тогда же поняли, что наша война с Японией проиграна".


Пророческая лекция Степана Макарова

Трагедия 31 марта 1904 года до деталей совпала с той, о которой за десять лет до этого говорил на публичной лекции в Санкт-Петербурге Степан Осипович Макаров. В качестве примера малой живучести броненосцев он привел гибель флагмана британской Средиземноморской эскадры, броненосца "Виктории" - тоже вблизи берега и на глазах целой эскадры, тоже с огромным количеством погибших и тоже во главе с лучшим адмиралом Великобритании Джорджем Трайоном...

Заметку об этой лекции хранят газеты 1904 года. "Как мог такой испытанный адмирал, как Трайон, дать так страшно фатально погибнуть себе и множеству подчиненных? - вопрошали "Санкт-Петербургские ведомости". - Как громадное судно могло погибнуть так неимоверно быстро? На модели судна в бассейне лектор показал как: "Виктория" внезапно нырнула носом, перевернулась и легла на дно. Гибель была мгновенной".

Осторожно листаю старые страницы. Им, как и Русско-японской войне, 115 лет. Хранящаяся в государственном архиве Дальнего Востока газета "Приамурские ведомости" по горячим следам перепечатала питерскую заметку о лекции адмирала Макарова - его доклад о собственной гибели...

Адмирал Хэйхатиро Того в день гибели "Петропавловска" объявил по японской эскадре траур. В тот же день в Токио прошло ночное траурное шествие в память Степана Осиповича Макарова.

Фрегат "Адмирал Макаров".
Фрегат "Адмирал Макаров".




https://rg.ru/2019/06/28/rodina-flot-admiral-makarov.html

завтрак аристократа

Дм.Володихин Вице-адмирал Сенявин и солдат Ефимов: морское братство как главное оружие в бою

В 1807 году русская эскадра вошла в Эгейское море. Все тамошние острова и все побережья материка в ту пору принадлежали Османской империи. Эгейское море, в сущности, являлось "турецким внутренним озером". Эскадра с небольшим десантом выглядела как маленький Давид, идущий биться с чудовищным Голиафом.
А. П. Боголюбов "Афонское сражение 19 июня 1807 года". 1853 г. Фото: Родина
А. П. Боголюбов "Афонское сражение 19 июня 1807 года". 1853 г. Фото: Родина

Турецкие адмиралы дважды выводили главные силы империи в море. И были обращены в бегство у пролива Дарданеллы, а затем разгромлены наголову между островом Лемнос и Свято-Афонской горой.

Давид сразил Голиафа!

Командовал соединением российского флота вице-адмирал Дмитрий Николаевич Сенявин.


Командный характер



Он был, несомненно, харизматичной личностью. С юности проявлял непокорный, независимый характер. Бешено конфликтовал со знаменитым флотоводцем Федором Федоровичем Ушаковым. И в то же время имел яркий талант командира. Тот же Ушаков дал ему лучшую рекомендацию: "...Он отличный офицер и во всех обстоятельствах может с честию быть моим преемником в предводительствовании флотом".

Историк Д.Н. Бантыш-Каменский писал о характере Сенявина, уже получившего известность: "Он... со строгостью по службе соединял справедливость; подчиненными был любим не как начальник, но как друг, как отец: они страшились более всех наказаний - утраты улыбки, которою он сопровождал все приказания свои и с которою принимал их донесения. Кроме того, он был исполнен преданности к престолу и дорожил всем отечественным". Чудесный человек, блистательный командир! Но для того, чтобы выковать подобный характер, Сенявин много ломал себя. В юные годы Дмитрий Николаевич вел себя как сущий буян. Родня смиряла его юную дурь побоями.

Неизвестный автор. Портрет адмирала Дмитрия Сенявина. / РИА Новости
Неизвестный автор. Портрет адмирала Дмитрия Сенявина. Фото: РИА Новости

С годами из драчливого гадкого утенка вырос прекрасный лебедь военно-морского искусства.

К началу кампании в Архипелаге Сенявин имел за плечами колоссальный боевой опыт. Он участвовал в двух эскадренных баталиях с турками - при Фидониси (1788) и Калиакрии (1791), захватил французскую крепость на острове Лефкас (1798), успешно командовал действиями русской эскадры против наполеоновской Франции в Адриатическом море (1806). Но помимо собственного тактического дарования Сенявин располагал еще одним сильным козырем, который помогал побеждать. Этот козырь - блистательное содружество офицеров его эскадры, отличных профессионалов, командиров, которые держались законов морского братства.

В их тесном дружеском кругу, по отзыву современника, "...Дмитрий Николаевич казался быть окруженным собственным семейством. Беседа его была разнообразна и для всех приятна, каждый в ней участвовал, ибо он разговорами своими обращался к каждому, так что казалось, забывая себя, помнил только других... Когда же разговор переходил к России, взор его оживлялся; все слушали со вниманием и, казалось, только в сем случае опасно было противоречить его мнению"1.


Подарок солдату Ефимову



Один из младших офицеров эскадры, Владимир Броневский, оставил воспоминания о своем вице-адмирале.

Однажды простой солдат Иван Ефимов получал от командующего неприятельскими силами французов Мармона 100 золотых наполеондоров как награду за то, что выкупил у турок за 13 червонцев французского офицера (тому собирались отрезать голову). Ефимов отсчитал свои 13 червонцев, прочее же забирать отказался. Тогда Сенявин заменил отвергнутые наполеондоры на российскую золотую монету, добавил своих и сказал: "Возьми, не французский генерал, а я тебе дарю; ты делаешь честь русскому имени", - а сверх того пожаловал солдату унтер-офицерский чин.

В другом случае Сенявин оплатил долг врачу, излечившему самого Броневского от тяжелой раны, которую тот получил при обороне от турок русской базы на острове Тенедос. Дав денег, Дмитрий Николаевич счел это недостаточным и подарил лекарю перстень с бриллиантом. Восхищенный доктор сейчас же попросился на российскую службу. Адмирал принял его. "Такими средствами, - пишет Броневский, - Дмитрий Николаевич приобрел любовь от своих подчиненных, и сия любовь, нелегко приобретаемая, вопреки превратности случаев, сохранит ему то уважение, которое заслужил он делами добрыми и заслугами знаменитыми. Внимание к подчиненным, всегда готовая от него помощь... никогда не истребятся из памяти всех, имевших честь и счастье служить под его начальством"2.

Подчиненные отвечали преданной службой и безусловным доверием к начальнику. Они выполняли даже те приказы Сенявина, которые полностью противоречили их боевому опыту. И это отношение к вице-адмиралу как к отцу и другу оказалось спасительным в кровавой битве у Афонской горы 19 июня 1807 года.


Одиннадцать надежд Сенявина

В тот день у Сенявина под командой находилось 10 линейных кораблей. Роль младшего флагмана исполнял контр-адмирал Алексей Самуилович Грейг. Список командиров кораблей состоял из капитан-лейтенанта Александра Малыгина и девяти капитанов 1-го и 2-го рангов. Это Дмитрий Лукин, Роман Шельтинг, Вильям Кровве, Петр Рожнов, Михаил Ртищев, Даниил Малеев, Федор Митьков, Иван и Михаил Быченские. Таковы 11 высших офицеров эскадры. На них Дмитрий Николаевич Сенявин должен был возлагать главную свою надежду.

И всем им - всем до единого - недоставало боевого опыта.

Никто из этих 11 персон не командовал линейным кораблем в эскадренном сражении. Да и никаким другим кораблем - тоже. Кровве и Грейг вообще ни в каких сражениях не участвовали. Михаил Быченский имел лишь негативный опыт - в Гогландской битве корабль, где он служил, оказался пленен шведами; это, конечно, лучше, чем совсем никакого опыта, но все же могло оставить скверный след на его боевой подготовке...

Что же касается остальных, то все они имели однотипный опыт участия в больших сражениях. Будучи молодыми лейтенантами, они сражались со шведами в морских битвах 1788-1790 гг. Но какие это были баталии? Медленно-величавые менуэты, неспешные движения эскадренных линий, стрельба, главным образом, со средних и больших дистанций. Сенявин должен был действовать в совершенно других условиях. Оборонительная тактика не могла привести его к успеху: турки бы просто ушли, избежав баталии. Следовательно, требовалось атаковать. Более того, гарантированную победу Дмитрий Николаевич мог обрести, лишь сблизившись на короткую дистанцию с неприятелем.

До 1807 года никто, кроме Сенявина, не вступал в бой с султанским флотом. Тактическим планам вице-адмирала могли даже помешать навыки офицеров-балтийцев: опыт сражений при Гогланде, Эланде, Ревеле, Красной горке и Выборге учил их совсем не тому, чего желал от подчиненных Дмитрий Николаевич. Но он верил в них. И они не подвели командира и друга.

Кадр из фильма
Кадр из фильма Фото: Родина


Главный козырь

Перед Афонской баталией эскадра получила приказ вице-адмирала Сенявина: "Покуда флагманы неприятельские не будут разбиты сильно, тогда ожидать должно всегда сражения весьма упорного. И так по сим обстоятельствам предполагаю я сделать атаку следующим порядком. По числу неприятельских флагманов, чтобы каждого атаковать двум нашим, назначаются корабли: "Рафаил" с "Сильным", "Мощный" с "Ярославлем", а "Селафаил" с "Уриилом"... Спускаться прописанным кораблям на флагманов неприятельских и атаковать их по назначению двум одного со всевозможною решительностию. Прошедшее сражение 10 маия (Битва при Дарданелльском проливе. - Д. В.) показало нам: чем ближе к неприятелю, тем от него менее вреда, следовательно, есть ли бы кому случилось и свалиться с неприятельским кораблем, то и тогда можно ожидать вящаго успеха. Впрочем, по множеству непредвидимых случаев невозможно на каждой сделать положительных наставлений; я не распространяю оных более, надеюсь, что Вы почтитесь выполнить долг Ваш славным образом..."3

Ставя перед своими офицерами задачи на бой, Сенявин вновь рискнул: он избрал тактический рисунок, предполагавший очень большую самостоятельность для младших флагманов и командиров кораблей. Командующий эскадрой отчетливо понимал, что не сможет жестко контролировать ход баталии от начала до конца: разработанный им план предполагал действия несколькими самостоятельными отрядами, притом часть их должна была вести бой в отдалении, а значит, отдать ей какой-либо приказ с помощью флажных сигналов представлялось затруднительным.

Столь же хорошо Сенявин понимал, в какое опасное положение ставит себя самого и флагманский корабль: ему предстояло сражаться на изрядном расстоянии от основных сил эскадры. Следовательно, Дмитрий Николаевич рассчитывал на то, что его распоряжения будут выполнены офицерами даже в тот момент, когда он не сможет контролировать их выполнение; его замысел на бой будет реализован, даже если он сам погибнет; его офицеры проявят достаточно инициативы и командирских навыков, если сражение пойдет "не по плану".

Рассчитывал не напрасно!

Сработал главный козырь Сенявина: офицерское братство, которое он создал вокруг себя, пошло за ним как за истинным вождем и вырвало победу у турок.


Примечания
1. Бантыш-Каменский Н. Словарь достопамятных людей русской земли. Т. 5. М., 1836. С. 200.
2. Броневский В.Б. Записки морского офицера. М., 2015. С. 487.
3. РГА ВМФ. Ф. 194. Оп. 1. N 104. Л. 61-61об.


https://rg.ru/2016/05/12/rodina-druzhba.html


завтрак аристократа

Олег Галицких Сражение при Калиакрии: самая громкая победа Черноморского флота 11.08.2021

Разгром объединенной турецко-алжирской эскадры соединением русских кораблей под командованием контр-адмирала Ф.Ф. Ушакова заставил Османскую империю поспешить с заключением Ясского мирного договора, который положил конец русско-турецкой войне 1787-1791 годов.

Сражение при Килиакрии. Фото: Депальдо А. Н. / wikipedia.orgСражение при Килиакрии. Фото: Депальдо А. Н. / wikipedia.org
Сражение при Килиакрии. Фото: Депальдо А. Н. / wikipedia.org



11 августа (31 июля по старому стилю) 1791 года у мыса Калиакрия (ныне мыс Калиакра, расположенный на побережье современной Болгарии), русский флот встретил стоящую на рейде объединенную турецко-алжирскую эскадру.

Появление русских кораблей, идущих с большой скоростью благодаря попутному ветру и полностью развернутой парусной оснастке, стало для турков полной неожиданностью: ведь всего каких-нибудь три дня назад эскадра Ушакова стояла в бухтах Севастополя!


Впрочем, поначалу столь неожиданный визит "северного врага" особой тревоги у турецкого командования не вызвал: в его распоряжении было 18 линейных кораблей, 17 фрегатов и множество вспомогательных судов. Общая численность турецкого флота у Калиакрии составляла 78 кораблей. У Ушакова в эскадре имелось 15 линейных кораблей, 2 фрегата и пара десятков малых судов.

Главное, на что рассчитывали турецкие адмиралы - это мощь артиллерии. У них было около 1600 пушек (не считая береговых батарей) против 998 русских орудий.

Удар походной колонной

Но главное достоинство этой морской баталии даже не в том, что сравнительно малыми силами был атакован противник, имевший значительное численное преимущество: такое в истории русской армии и флота случалось не раз.

Главное в тактике Ф.Ф. Ушакова, примененной у мыса Калиакрия, был совершенно новый прием атаки. Можно смело утверждать, что ранее нигде в мире флотоводцы его не использовали. Военно-морская доктрина, господствовавшая в те времена, предписывала производить специальное, довольно сложное перестроение кораблей перед началом сражения. Атака сходу считалась авантюрой с непредсказуемыми последствиями.

Но русская эскадра, шедшая тремя походными кильватерными колоннами, вопреки правилам, не стала выстраиваться в так называемую "батальную линию", а на полном ходу буквально врубилась в ряды турецких кораблей. Тем самым Ушаков выиграл не только время, но и морально подавил неприятеля неожиданностью нападения. Одновременно он нарушил другое устойчивое правило: никогда не вести корабли между вражеским флотом и береговыми батареями. Турецкие адмиралы решили было, что "Ушак-паша", как они именовали между собой русского флотоводца, сошел с ума и сам загнал себя в ловушку, где его эскадру легко можно будет перемолоть встречным огнем с моря и с берега. Батареям был отдан приказ палить из всех орудий, но русский флот это не остановило, и он стремительно приближался к турецким судам. Те же, из-за "неправильной" атаки Ушакова, оказались в крайне невыгодном положении: у них не было попутного ветра, и адмиралы пытались выстроить батальную линию, пустив корабли левым галсом. А это, как известно морякам, чревато столкновениями судов при пересечении курсов.

Именно так и случилось: турецкие корабли сгрудились и стали сталкиваться друг с другом. Русским же кораблям, идущим с попутным ветром на всех парусах, левый галс, напротив, был благоприятен: он помог быстро выставить суда в батальную линию.

Между тем турецкие береговые батареи смолкли: артиллеристы боялись попасть в свои же суда. И в этом расчет Ушакова оправдался: еще один плюс в копилку удачных решений той битвы.

Кроме того, адмирал вовремя заметил попытку турков совершить маневр, дабы тоже "поймать" ветер, и не дал им сделать этого. Самый скоростной корабль русской эскадры - флагман "Рождество Христово", управляемый Ушаковым, вырвался вперед колонны и атаковал головной линейный корабль "Капудания" алжирской эскадры, которым командовал адмирал Сеид-Али-паша, бывший магрибский пират, захвативший немало судов. Двигаясь поперек курса неприятельского флота, флагман "Рождество", вооруженный 84 пушками, открыл огонь с близкой дистанции. Группа из трех кораблей, возглавляемая Сеидом-Али-Пашой, также ответила огнем. Тем временем Ушаков приблизился к "Капудании" и применил маневр, который можно назвать "палочкой над буквой "т". Он встал бортом к носу гиганта турецко-алжирской эскадры, что сразу дало русскому флагману огромное преимущество в мощи залпа. То есть, он мог стрелять 42 пушками, в то время как "Капудания" могла ответить только несколькими носовыми орудиями.

Русский адмирал понимал, что поражение самого большого корабля турецкого флота, на борту которого находится авторитетный турецкий флотоводец - это уже половина победы, остальные "капуданы" (капитаны) наверняка будут деморализованы. После нескольких залпов на "Капудании" начался пожар, и Ушаков скомандовал перевести огонь на турецкий вице-адмиральский корабль, который вместе с другими судами пытался прикрыть собой загоревшийся флагман.

Одно время носитель адмиральского вымпела - "Рождество Христово", даже вынужден был вести бой сразу с четырьмя турецкими кораблями. По сигналу с флагмана ему на помощь пришли еще три русских судна - "Александр Невский", "Феодор Стратилат" и "Иоанн Предтеча". Однако к моменту их подхода ушаковский корабль уже сам отогнал наседавшего неприятеля, и подоспевшим судам осталось только начать погоню за ним.

Вскоре турецкий флот фактический попал в окружение русской эскадры. Часть кораблей пошла на прорыв, пытаясь рассеяться. За ними также началась погоня, продолжавшаяся до полной темноты, когда вдруг на море установился полный штиль. Однако около полуночи паруса снова надулись ветром, и преследование продолжилось. Остатки турецкого флота поспешили укрыться в Босфоре. Часть судов ушла на север к румелийским берегам. Все это означало, что туркам более не суждено господствовать в Черном море.

Калиакрия - морской Измаил

Трудно переоценить победу эскадры Ушакова у Калиакрии. Если говорить о той войне, то ее можно сравнить со случившимся годом ранее победоносным штурмом мощной турецкой крепости Измаил, где отличился другой военный герой того времени - А.В. Суворов. Эти две победы - сухопутная и морская, стали ключевыми. Именно они подвигли турецкого султана просить мира: в столице османов на фоне успехов русского оружия боялись скорого появления "северян" на берегах Босфора, чреватого захватом Константинополя (Стамбула).

Через несколько месяцев после обмена посланиями и ряда встреч был подписан мирный договор, который носил вот такое пышное и пафосное название - "Трактат вечного мира и дружбы заключенный между Империею Всероссийскою и Оттоманскою Портою в Яссах в 29 день Декабря 1791-го года чрез назначенных к тому с обеих Сторон Полномочных и подтвержденный обоюдными Государскими Ратификациями размененными между взаимными Полномочными в Яссах в 29 день Генваря 1792 года". Теперь историки называют его просто Ясским миром.

По этому договору к России отошло все северное Причерноморье вместе с Крымом, территория между Днестром и Южным Бугом, а кавказская граница империи установилась по реке Кубань. Кроме того, усилились позиции российского государства в Закавказье, где Турция обязалась больше не претендовать на Грузию. Укрепились позиции империи также на Балканском полуострове.

Прямым следствием Ясского договора, среди прочих благ, стало освоение причерноморских земель и строительство портов и городов - Одессы, Херсона и др.

Что же касается военно-исторического значения сражения у Калиакрии, то только два факта дают основание назвать его одной из самых выдающихся морских баталий. Первый: тактику Ушакова впоследствии перенял знаменитый британский флотоводец Нельсон в битвах при Абубакире (1798) и Трафальгаре (1805). А второй - это самое успешное и впечатляющее сражение российского Черноморского флота за всю его историю.

В память об этой баталии ровно 15 лет назад, 11 августа 2006 года, в Болгарии у мыса Калиакра (Калиакрия) был установлен 8-метровый памятник Ф.Ф. Ушакову. В этой стране Калиакрийское сражение считают предвестником освобождения Балкан от османского ига. Что случилось почти век спустя - уже в ходе другой войны.



https://rg.ru/2021/08/11/srazhenie-pri-kiliakrii-samaia-gromkaia-pobeda-chernomorskogo-flota.html

завтрак аристократа

Андрей Смирнов Неординарный адмирал 1 августа 2021

20 лет назад флотоводца Федора Ушакова причислили к лику святых


Адмирала Федора Федоровича Ушакова (1745-1817) канонизировали фактически дважды.


Адмирал Федор Федорович Ушаков (1745-1817). Фото: РИА Новости
Адмирал Федор Федорович Ушаков (1745-1817). Фото: РИА Новости

В 2001 году его причислила к лику святых - как праведного христианина - Русская православная церковь. Но еще в конце 1940-х адмирала фактически превратили в "святого" советские военно-морские историки - изображая Ушакова непогрешимым и превознося каждый его шаг, каждое решение.

Обилие славословий, трескучих фраз, приличествующих пропаганде, а не науке, побуждает заново задаться вопросом: а чем, собственно, славен Федор Ушаков?

Победитель



Начать с того, что он одержал больше морских побед, чем абсолютное большинство русских флотоводцев. Формально три (у Керченского пролива 8 июля* 1790 г., у Тендровской косы 28-29 августа 1790 г. и у мыса Калиакрия 31 июля 1791 года), а фактически четыре. Ведь сражение у острова Фидониси 3 июля 1788 года (тоже на Черном море) было выиграно благодаря действиям не командующего эскадрой графа Марка Ивановича Войновича, а возглавлявшего авангард эскадры капитана бригадирского ранга Ушакова.

Формально трех, а фактически четырех морских побед добился и Василий Яковлевич Чичагов - в Керченском проливе 9 и 28 июня 1774 года (под конец боя 28-го командование принял Алексей Наумович Сенявин), у Ревеля 2 мая 1790-го и у Выборга 22 июня 1790 года. А Карл Генрих принц Нассау-Зиген даже и пяти - в Днепровском лимане 7 июня, 17-18 июня и 1 июля 1788-го, в проливе Роченсальм 13 августа 1789-го и в проливе Бьёркезунд 21 июня 1790 года.

Однако побед ушаковского масштаба у них только по две (Ревель, Выборг, вторая из лиманских и Роченсальм 1789 года). Прочие - это бои, а не сражения.

Самуил Карлович Грейг, Иоганн Генрих Кинсберген и Дмитрий Николаевич Сенявин морских сражений либо боев выиграли по два.

А прочие успешные русские флотоводцы (Петр I, Наум Алексеевич Сенявин, князь Михаил Михайлович Голицын, Григорий Андреевич Спиридов, Александр Иванович фон Круз, Павел Степанович Нахимов, Андрей Августович Эбергард и Михаил Коронатович Бахирев) - по одному бою либо сражению.

Причем в активе Ушакова не только морские победы, но и сухопутные. В Средиземноморском походе, подготавливая огнем судов** атаки высаженной с них морской пехоты на приморские крепости, он выбил в сентябре 1798 - феврале 1799 года французов с населенных греками Ионических островов - Цериго, Занте, Св. Мавры, Видо и Корфу.

А 30 сентября 1799 года, силами морской же пехоты - и из города Рима.

Икона святого воина Феодора (Ушакова) Санаксарского.

Воспитатель



Скажут: но морские-то победы Ушаков одержал не в войну с Францией в 1798-1800 годах, а в Русско-турецкую 1787-1791 годов. Над турками!

С их необученными матросами, которых подчас хватали из первых попавшихся на улице. С их бестолковыми канонирами, регулировавшими угол возвышения орудия, подкладывая под казенную часть не клин, а просто кусок дерева. С их неграмотными капитанами, купившими должность за деньги, не знавшими, как пользоваться компасом. С отсутствием элементарной дисциплины...

Союзники турок, алжирские и тунисские моряки, которых Ушаков разбил при Калиакрии, - это пираты Магриба. Отважные, но в регулярных флотах не служившие.

Одолеть таких - велика ли заслуга?

Но подготовка оставляла желать лучшего и у моряков Ушакова.

Часть его матросов составляли вчерашние морские пехотинцы.

Командиры его судов опасались подходить к "турку" на дистанцию эффективной стрельбы - на кабельтов (185 метров) и меньше. Вот, например, сражение при Тендре.

...14.15. Вместе с сигналом "Спуститься под ветер сколько надобность требует" (т.е. подойти на дистанцию эффективной стрельбы) контр-адмирал Ушаков приказывает поднять брейд-вымпел. Это особое напоминание командующему авангардом капитану бригадирского ранга Гавриле Голенкину - на грот-брам-стеньге его флагманского корабля "Мария Магдалина" реет именно такой вымпел. А то будет как в предыдущем сражении - где "авангардия" "спущалась под ветер" слишком "тихо"...

Около 14.30. Теперь понукать приходится арьергард эскадры. Причем дважды.

Около 15.00. А теперь опять авангард - и аж тремя сигналами! Отдельно авангарду, отдельно "Марии Магдалине" и отдельно линейному фрегату "Иоанн Богослов".

15.15. Приходится подгонять линейный фрегат "Св. Георгий".

Около 16.30. И еще раз!

16.45. "Спуститься под ветер" "велено" и "Георгию", и "Марии", и кораблю "Владимир"...

И это не считая сигналов "Прибавить парусов", адресуемых то арьергарду, то "Владимиру" и "Иоанну Богослову", то кораблю "Св. Павел", то "всему флоту", то опять "Павлу", то опять "Иоанну"1...

И все равно подвести эскадру к неприятелю получалось не ближе чем на 200-250 метров2. А на такой дистанции точность огня гладкоствольных орудий и кинетическая энергия их ядер отнюдь не максимальные.

На 60-90 метров подходил только сам Ушаков на своем флагманском корабле "Рождество Христово"3.

М. Иванов. Российская эскадра под командованием вице-адмирала Ф.Ф. Ушакова, идущая Константинопольским проливом 8 сентября 1798 года. Акварель. 1799 год.

Моряк



Не лучшего качества были и ушаковские суда.

Их, спешки ради, строили из непросушенной древесины. Детали набора (каркаса) и доски обшивки высыхали - уменьшаясь при этом в объеме! - уже будучи смонтированными в корпусе судна. Между деталями появлялись зазоры, и набор терял жесткость, судно расшатывалось. Из разошедшихся пазов между "обшивными досками" вываливалась пеньковая конопать - и судно текло и загнивало...

Скверным было и качество постройки. Слишком тонкие гвозди быстро ржавели до того, что рассыпались; крепившиеся ими доски второго слоя обшивки отваливались; обнажалась "настоящая обшивка" - пазы между досками которой вообще не конопатили! - и судно опять-таки начинало течь.

В разгар Средиземноморского похода, в Ионическом море в марте 1799 года вице-адмирал Ушаков "фактически остался без флота": половина его кораблей и большая часть фрегатов имели "великую течь"4. И это в ожидании встречи с многократно превосходящими силами неприятельских флотов - французского и испанского!

В Адриатике весной и летом 1799-го - высаживая десанты в Италии, блокируя Анкону - русские линейные фрегаты действовали вообще "на честном слове".

"Навархия Вознесение Господне", "Сошествие Св. Духа" и "Казанская Богородица" - почти без орудий: большую часть их пришлось спустить в трюм. Иначе даже при "посредственном ветре и волнении" эти тяжести на верхней палубе и надстройках могли развалить расшатанное судно!

На "Григории Великия Армении" в крепкий (риф-марсельный) ветер воды в трюме прибывало по 61 сантиметру в час5...

С таким флотом побеждал моряк Ушаков.

А. Депальдо. Вид морского сражения между турецким и русским флотами близ Варны и Калиакрии. 31 июля 1791 г. (фрагмент). Флагман контр-адмирала Ушакова "Рождество Христово" (в центре) обстреливает продольным огнем с кормы флагман алжирского вице-адмирала Сейди-Али "Муккаддиме-и Нусрет" (справа). Акварель. Конец XVIII в.

Творец



Главное, однако, не в том, что Ушаков побеждал, а в том, почему побеждал.

Потому что воевал творчески, не по шаблону!

Устав ориентировал его на то, чтобы не мудрствовать лукаво.

Построить "линию-де-баталии" - сиречь выстроить суда в кильватерную (одно за другим) колонну... "Спуститься" с нею на неприятеля, то есть совершить поворот "все вдруг" и приблизиться к линии неприятеля... Лечь на параллельный с ней курс... Открыть огонь... И ждать, кто кого в артиллерийской дуэли...

"Без нарушения учрежденного ордера"6 ("линии-де-баталии")!

Но Ушаков осознавал, что цель - не соблюсти "ордер", а разбить неприятеля. И если этому мешает "ордер" - значит, тем хуже для "ордера"!

Это был в прямом смысле слова неординарный флотоводец.

Уже при Фидониси он приказал передовым фрегатам "Стрела" и "Берислав" выйти (разрывая линию!) вперед, охватить голову турецкого флота и поставить его в два огня.

Затем вывел свой корабль "Св. Павел" из линии (!) и довернул на неприятеля, чтобы отрезать его авангард.

И заставил тем выйти из боя корабль командующего авангардом вице-адмирала! А за ним (как и следовало ожидать) отступил и весь турецкий флот...

В сражении у Керченского пролива Ушаков уже не просто выдвигает фрегаты вперед, а выводит их для этого из линии. И снова разрывает линию, ускоряя движение кордебаталии (центра), чтобы подкрепить авангард.

В сражение при Тендре вступает, уже выведя фрегаты из линии заранее.

Саму линию строит не до, а после сближения с неприятелем: так быстрее.

При Калиакрии сближается с врагом еще быстрее. Не маневрируя долго и сложно в открытом море, а зайдя в походном порядке между турецко-алжирско-тунисским флотом и берегом, у которого стоит на якорях этот флот.

И не просто выходит на "Рождестве Христове" из линии, а прорезает алжирскую линию. Громя при этом корабль вице-адмирала Сейди-Али продольным огнем - из пушек всего борта вдоль корабля (который может отвечать лишь из 4 - из тех, что смотрят вперед или назад).

Маневр повторяют линейные фрегаты "Александр" и "Федор Стратилат", корабль "Иоанн Предтеча" - и вот уже алжирский авангард отрезан и окружен7!

Памятник Федору Ушакову в Саранске. Фото: РИА Новости

Самородок



Да, все эти приемы Ушаков применил не первым. Авангард неприятельской линии отрезал еще голландский адмирал Михиэль де Рюйтер в сражении при Текселе в 1673 году. Он же поставил тогда неприятеля в два огня. Датский адмирал Нильс Юэль прорезал неприятельскую линию еще в 1677-м (при Кьеге), а французский Анн граф де Турвиль - в 1690-м (при Бичи-Хед).

А в русском флоте Ушакова опередил капитан 2 ранга Наум Сенявин. В бою при Эзеле 24 мая 1719 года он смело вышел из линии и отрезал два шведских судна.

Да, потом адмиралы долгое время предпочитали воевать осторожно, лежа в "линии-де-баталии" на курсе, параллельном неприятелю. Но в январе 1782 года шотландец Джон Клерк издал книгу, где доказал, что так вести морское сражение неэффективно. Что линию можно и нужно разрывать! "Ломать"! Прорезать ею неприятельскую, отрезая часть неприятельского флота, ставя ее в два огня!

И уже в апреле 1782-го - за шесть лет до Фидониси - английский адмирал Джордж Родней успешно применил идеи Клерка в Доминикском сражении.

Но Ушаков пришел к тем же идеям самостоятельно.

Об опыте адмиралов XVII века он знал вряд ли: в Морском корпусе, когда он там учился, историю военно-морского искусства не преподавали.

Книгу Клерка не читал однозначно: в 1782-м ее напечатали лишь в 50 экземплярах, и до 1801 года с ней был мало кто знаком даже и в английском флоте[8].

Подробности Эзельского боя обнародовали в 1770-м, опубликовав "Журнал, или Поденную записку Петра Великого". Но вероятность того, что эту книгу - ценную для историков, а не для моряков - приобрел и прочел вернувшийся в 1775-м с Черного моря в Кронштадт капитан-лейтенант Ушаков, близка к нулю.

К лету 1782-го до итальянского Ливорно, откуда ушел тогда на Балтику на фрегате "Проворный" капитан 2 ранга Ушаков, вряд ли успели дойти и подробности о Доминикском сражении. Но даже если и дошли (не до Ливорно, так до Кронштадта), вряд ли информация об одной лишь "баталии" так перевернула сознание офицера.

Просто Ушаков думал. Потому и рос над собой от сражения к сражению.

Адмирал Дмитрий Николаевич Сенявин (1763-1831).

Неоцененный



Исключительность его личности ясно видна и из того, что после него в русском флоте нашелся еще лишь один нестандартно мыслящий адмирал - Дмитрий Николаевич Сенявин (1763-1831).

И из того, что кумирами русских моряков стали не Ушаков и Сенявин, а геройски павшие адмиралы Нахимов и Корнилов. Не те, кто умел "побеждать", а те, кто умел "свято умирать"9.

Нет, побеждал и Нахимов - при Синопе в 1853-м. Но - не применив эффективных тактических приемов, просто засыпав турок градом ядер и бомб.

А смерти не боялся и Ушаков. Сказавший команде, когда в сентябре 1787-го шторм вынес его "Св. Павел" - разваливающийся, без двух мачт из трех! - к обиталищу воинственных горцев, побережью Абхазии: "Дети мои! Лучше будем в море погибать, нежели у варвара быть в руках"10. И приведший-таки - под единственным парусом на последней мачте - корабль в Севастополь.

Стоявший на юте "Рождества Христова", ругая Сейди-Али, под пулями алжирцев...

Однако заложенные в 1865-м башенные фрегаты назвали в честь адмиралов Спиридова, Грейга, Чичагова, Лазарева, но не Ушакова и не Сенявина.

Два крейсера в 1884-1886 годах - в честь Нахимова и Корнилова.

Лишь в августе 1892-го Александр III дал новым броненосцам береговой обороны названия "Адмирал Ушаков" и "Адмирал Сенявин".

Но после потери их в Цусиме - снова забвение. Заложенные в 1913-м крейсера получили имена Спиридова, Грейга, Лазарева, Нахимова, Корнилова, адмиралов Истомина и Бутакова, но не Ушакова и не Сенявина.

В 1915-1916-м в честь ушаковских побед назвали черноморские эсминцы "Фидониси", "Керчь", "Гаджибей", "Калиакрия", "Цериго", "Занте", "Корфу" и "Левкас"***. Но имени самого победителя не дали никому.

Того, что выделяло Ушакова - творческий ум, - не оценили.

Орден Ушакова I степени. Фото: РИА Новости

Невостребованный



Не оценил и Александр I, назначивший в 1802 году того, кто имел самый большой в России опыт вождения корабельного (парусного) флота, командующим Балтийским... гребным флотом!

Флот Ушаков любил не меньше легендарного в этом отношении Нахимова.

Это многих его сверстников "написали" в моряки против воли. (И они стали теми командирами судов, которых в бою приходилось подгонять.)

А уроженец нынешнего Рыбинского района Ярославской области Федор Ушаков на смотру дворянских недорослей 7 февраля 1761 года (за шесть дней до своего 16-летия) сам заявил, что "желает-де он, Федор, в Морской кадетский корпус в кадеты"11.

"Он кажется суровым и сдержанным", - писал французский офицер, плененный на Корфу12. Таким и должен быть человек, думающий лишь о своем ремесле, суровом и нужном. Заложивший свой дом в Севастополе, чтобы добыть денег на ремонт эскадры перед кампанией 1791 года...

Только в декабре 1806 года, почти 62-летний, он устал от явной невостребованности.

И подал в отставку.

Мемориал адмиралу Федору Ушакову в городе Керкира на острове Корфу. Фото: РИА Новости

Фактически широко известным его сделал капитан 1 ранга Борис Михайлович Хомич (1905 - 1992), читавший в детстве про Ушакова и предложивший в 1943 году назвать флотский орден в его честь. Нарком ВМФ адмирал Николай Герасимович Кузнецов запросил мнение историков - и Ушакова оценили наконец по достоинству13.

"Федор Ушаков" - многофункциональное ледокольное судно обеспечения добывающих нефтяных платформ. Фото: РИА Новости


1. См.: Лебедев А.А. Морские сражения русского парусного флота. Полный путеводитель. СПб., 2020. С. 71, 195-196.

2. Лебедев А.А. Тактическая парадигма русского парусного флота XVIII - середины XIX века // Гангут. Вып. 82. СПб., 2014. С. 67.

3. Адмирал Ушаков. Документы. Т. 1. М., 1951. С. 299, 512.

4. Лебедев А.А. "Если завтра война..." О некоторых особенностях состояния русского корабельного флота в конфликтах XVIII - первой половины XIX вв. СПб., 2018. С. 425.

5. Там же. С. 426.

6. Устав морской. О всем, что касается к доброму управлению в бытности флота на море. СПб., 1763. С. 28.

7. Материалы для истории русского флота. Ч. XV. СПб., 1895. С. 401.

8. Доценко В.Д. Тайны Российского флота. М.; СПб., 2005. С. 66.

9. Терещенко С. Петр Великий, Ушаков и Сенявин // Часовой (Париж). N 53. 15 апреля 1931. С. 8.

10. "Род мой и происхождение". Краткие автобиографические записки офицера Черноморского Флота Ивана Андреева Полномочного (1764-1833) // Записки Императорского Одесского общества истории и древностей. Т. 15. Одесса, 1889. С. 696.

11. Цит. по: Овчинников В.Д. Федор Ушаков. М., 1998. С. 22.

12. Цит. по: Тарле Е.В. Адмирал Ушаков на Средиземном море (1798-1800) // Тарле Е.В. Соч. В 12 тт. Т. Х. М., 1959. С. 164.

13. Овчинников В.Д. Указ. соч. С. 340-341.


* Все даты даны по старому стилю.

** Кораблями в русском флоте именовали только линейные корабли.

*** Сражение при Тендре называли еще сражением при Гаджибее (турецкая крепость, стоявшая на месте Одессы). А Левкас (Лефкас) - это греческое название острова Св. Мавры.


https://rg.ru/2021/08/12/20-let-nazad-flotovodca-fedora-ushakova-prichislili-k-liku-sviatyh.html

завтрак аристократа

В.Веретенников Как русские открыли Антарктиду вопреки всем препятствиям 24 июля 2021

Русская экспедиция у берегов Антарктиды


Бесстрашный капитан пускается в кругосветку на сомнительного качества судне, всю дорогу кое-как преодолевает тридцать три несчастья, но в итоге добивается успеха. История вымышленного капитана Врунгеля и его яхты «Беда» чем-то напоминает плавание первой русской антарктической экспедиции. Ровно 200 лет назад, 24 июля 1821 года, из плавания вернулись первооткрыватели Антарктиды Фаддей Беллинсгаузен и Михаил Лазарев.

Проект первой русской антарктической экспедиции утвердил император Александр I по совету кругосветных мореплавателей Отто Коцебу и Ивана Крузенштерна. Полярные широты всё ещё были неисследованными и оставалась надежда на существование у южного полюса неизвестного материка (Terra Australis Incognita). Экспедиции поручалось спуститься насколько получится дальше к югу, отыскивая неизвестные земли – и возвращаться на север лишь при обнаружении непреодолимых препятствий. Руководство решили отдать 30-летнему капитану 2-го ранга Фаддею Беллинсгаузену, служившему в тот момент на Чёрном море.

«Судно сие казалось мне вовсе неудобное»

Путешествие готовилось в большой спешке. Это выразилось, в частности, в том, что Беллинсгаузена так и не снабдили кораблём с усиленной обшивкой, специально предназначенным для плавания среди льдов. В путешествие решили отправить спущенный в 1818 году со стапеля верфи Охтинского адмиралтейства шлюп «Восток». Капитан жалуется в своём путевом дневнике на выстроенный из некачественного сырого соснового леса корпус, на излишне высокие мачты, поднимавшие центр тяжести корабля, делая его чересчур валким. Беллинсгаузен, по его словам, «предполагал уменьшить рангоут и сделать некоторые другие перемены, но по причине позднего времени уже некогда было к сему приступить...»

В недостатках своего шлюпа он винит инженера Вениамина Стоке, англичанина на русской службе. Моряк с грустью отмечает: «Таковые и другие встречающиеся ошибки в построении происходят более от того, что корабельные мастера строют корабли, не быв никогда сами в море, и потому едва ли одно судно выйдет из их рук в совершенстве». Слова своего начальника о «Востоке» дополняет и второй капитан экспедиции Михаил Лазарев: «Судно сие казалось мне вовсе неудобное к такому предприятию по малой вместительности своей и тесноте, как для офицеров, так и для команды». Маленькое судёнышко водоизмещением в 985 тонн и длиною в 39 метров взяло на борт 117 человек – в том числе шестерых офицеров, лекаря, астронома, художника, 36 унтер-офицеров, артиллеристов и мастеровых и 71 матроса. Шлюп «Мирный» был еще меньше (530-тонн, 36 метров) и нёс на себе 73 человек.

Для первой русской кругосветной экспедиции Крузенштерна крепкие шлюпы «Надежда» и «Нева» (1803 г.) были закуплены в Великобритании. Экспедицию же Беллинсгаузена снабдить судами заграничной постройки не сочли нужным.

Ведь в период правления в морском министерстве выходца из Франции маркиза Ивана (Жана) де Траверсе (1811-1828) русский флот страдал от сильнейшего недофинансирования, большинство плаваний из соображений экономии ограничивалось «Маркизовой лужей» – восточной частью Финского залива. Российская империя в ту пору вела много войн на суше, а флот снабжался по остаточному принципу. В таких условиях не нашлось денег и на качественные зарубежные суда для Беллинсгаузена.

Так или иначе, но выйдя в путь 4 июля 1819 года, «Восток» и «Мирный» достигли Копенгагена, Портсмута, острова Тенерифе, экватора, Бразилии, Южных Сандвичевых островов без особых приключений. По мере продвижения всё дальше и дальше на юг тёплый климат и щадящая погода сменяются ударами стихии: наваливаются шторма, холод. Вокруг оказывается всё больше ледяных глыб, порою внушительных размеров. Мореплавателям выпали условия жизни, близкие к экстремальным: постоянный мокрый снег и туман, мешающая сушить одежду и постели сырость.

«Нерадение корабельного мастера»

16 января 1820 года корабли впервые приблизились к Антарктиде – в районе современного шельфового ледника Беллинсгаузена у берега, ныне носящего имя Принцессы Марты. В тот день стояла пасмурная погода, сопровождавшаяся снегопадом – это помешало однозначно идентифицировать встретившееся кораблям препятствие как берег. «Мы встретили льды, которые представились нам сквозь шедший тогда снег в виде белых облаков», – отмечает в своем дневнике Беллинсгаузен. Австралийский полярник Фрэнк Дебенхем в 1945-м по этому поводу писал, что Беллинсгаузен «видел материк, но не опознал его, как таковой».

5 февраля мореплаватели вновь увидели континентальный ледник – теперь Берег Принцессы Астрид. По словам Беллинсгаузена, морской лёд здесь примыкал к «льду гористому, твёрдо стоящему». 13 февраля «Восток» и «Мирный» вновь почти достигли материка – в той его части, что сейчас называется Землей Эндерби. Но к концу февраля на кораблях начали истощаться запасы дров и воды, паруса и такелаж от постоянной сырости стали приходить в негодность. К тому же, поскольку флагманский шлюп был построен из сырого леса, бороться с сыростью в помещениях оказалось бесполезно. Матрос «Востока» Егор Кисилев 19 февраля в своём дневнике записал: «Была большая погода, пресильные бури, снег с дождем, и тут у нас были закреплены все паруса, и тут повредило у нас румпел». 20 февраля удары волн оторвали на «Востоке» несколько досок от обшивки.

27 февраля Беллинсгаузен велел извлечь с целью осмотра повреждённый бурей корабельный румпель. Это рычаг, соединенный с баллером – осью руля, идущей вверх, сквозь корпус. Таким образом, румпель служит для поворота пера руля. При извлечении румпель «Востока» развалился – «половина конца от гнилости осталась в руле». Фаддей Фаддеевич с гневом пишет: «Неблагонадёжность румпеля, столько нужного для безопасности судна, доказывает нерадение корабельного мастера, который, забыв священные обязанности службы и человечества, подвергал нас гибели». К счастью, моряки успели быстро заменить румпель, заново изготовив его из имевшегося на борту запаса железа.

Этим число проблем не ограничилось. Чрезмерно большие мачты обусловили слишком сильную качку, особенно во время штормов. Люки, через которые экипаж поднимался изнутри корабля на верхнюю палубу, тоже оказались неудачной конструкции. Их комингсы (деревянные брусья, окаймляющие дверцу люка) были чересчур низкими. От этого вода постоянно проникала во внутренние палубы, затапливая жилые помещения. 4 марта Беллинсгаузен решает взять передышку, идти на север в тёплые моря и там чиниться. А уже потом с новыми силами возвращаться на юг – но следовать уже под другим меридианом, чем прежде, там, где ледовая обстановка, быть может, окажется более благоприятной.

К слову, шлюп «Мирный», хоть и был значительно крепче и надёжнее «Востока», оказался куда его медленней. И это тоже создавало проблемы и трудности, так как суда могли в любой момент разлучиться. Впрочем, до австралийского Порт-Джексона корабли и так добирались порознь. Беллинсгаузен с Лазаревым договорились, что «Восток», как более ненадёжное судно, пойдёт в порт напрямую, а «Мирный» дорогой обследует практически неизученную акваторию к югу от Тасмании.

С 8 по 10 марта «Востоку» пришлось выдержать жесточайший шторм. «Восток» прибыл в Порт-Джексон 29 марта, а «Мирный» – 7 апреля. Последовала стоянка в Австралии, где моряки просушили паруса, запаслись провиантом и излечили цинготных. Затем экспедиция достигла Новой Зеландии, где мореплаватели смогли нарубить достаточно качественной новозеландской древесины. Её использовали для ремонта «Востока» – усовершенствовали корабельные люки, сделав их более высокими, и изготовили новые реи для мачт.

«Отважность иногда ведёт к успехам»

Далее им предстояло путешествие по Тихому океану, открытие и исследование архипелага Россиян. Потом экспедиция побывала на Таити и вторично посетила Австралию, чтобы произвести ещё один ремонт – некоторые части мачт и бушприт снова нуждались в замене. Затем наступило время опять идти в полярные широты и экспедиция покинула Порт-Джексон 31 октября. Причём исправление недостатков шлюпа «Восток» не прекращалось даже в пути. На корабле была оборудована кузница, где изготавливали металлические части, требовавшие замены. Моряки, дабы уменьшить качку, создаваемую чрезмерно большими мачтами, убрали пушки в трюм, подкрепили корпус изнутри. От гнили периодически ломались части рангоута, их тоже меняли.

8 ноября обнаружилась новая напасть: открылась течь в носовой части. «Капитан-лейтенант Завадовский осматривал оную, вода входила так сильно, что слышно было её журчание, но в какое место, невозможно было видеть за обшивкою», – записал Беллинсгаузен. Плотники пытались найти щели, через которые поступала вода, но в условиях путешествия это оказалось невозможно. Отныне капитан даже не мог поставить дополнительных парусов, «дабы рез то, умножая ход, не увеличить течи в носовой части». И это на судне, идущем в антарктические воды! Капитан пытался смотреть на дело философски: «Не имея средства сему помочь, я имел одно утешение в мысли, что отважность иногда ведёт к успехам».

Даже лёгкие удары небольших льдин приводили к порче бортов. Пазы в обшивке расходились, их конопатили, но внутри становилось всё более сыро и мокро. 25 декабря 1820-го случился самый драматический момент за всё путешествие – льдина ударила в нос корабля. «Случилось в самый праздник Рождества Христова и ударились правым скулом обо льдину в 12 часов дни, было богослужение, и стояли на коленях, и так ударились, что никто на ногах устоять не мог», – свидетельствует Егор Кисилев.

В свою очередь, астроном Иван Симонов рассказывал, что экипаж во время этого ЧП сохранил самообладание. «Помню я то мгновение, когда в день Рождества Христова во время молебна мы стояли на коленях: вдруг шлюп «Восток» ударился о льдину и зашатался. Шлюп зашатался, а капитан Беллинсгаузен с непоколебимым духом остался на коленях, и все предстоящие молились, не вставая с места, кроме капитан-лейтенанта Завадовского, который вышел на шканцы, узнал обстоятельства дела, доложил капитану и опять стал подле него на колени. Таким образом, все офицеры и матросы, кроме вахтенных, оставались на коленях до конца молебна – и молились», – писал Симонов.

Беллинсгаузен констатировал: «Удар последовал весьма сильный, и ежели бы при тогдашней качке не ослаблен был якорным штоком и подъякорными нижними досками, то проломил бы судно, ибо льдина наперед упёрлась в шток и силою своею приподняла оный с веретеном на фут, раздробила подъякорные доски и сверх того оторвала медь под водою на 3 фута и вырвала из настоящей обшивки малую наделку, которая при построении шлюпа положена корабельным мастером на место вынутой гнилой части».

Капитан отмечает, что шлюп не пошёл ко дну только потому, что удар произошёл, когда судно спускалось по волне носом вниз, отчего якорный шток (поперечная перекладина якоря) несколько смягчил силу удара.

Однако экспедиция продолжалась и 10 января 1821 года был обнаружен остров Петра I, находящийся в 400 километрах от западного побережья Антарктиды. А 17 января состоялось открытие Земли Александра I. Таким образом, Беллинсгаузен и Лазарев трижды смогли пробиться к Антарктиде – у нынешнего Берега Принцессы Марты, у Берега Принцессы Астрид, у Земли Александра I.

Затем начальник экспедиции решает взять курс к Южным Шетландским островам, чтобы провести их обследование. «Восток» приходит во всё более плохое состояние. В конечном итоге, Беллинсгаузену приходится 30 января прервать путешествие и взять курс на Рио-де-Жанейро. Лазарев так описывает причины этого шага: «Беспрестанное отливание воды изнуряло людей чрезвычайно, которые, впрочем, были еще здоровы. Гнили показалась в разных местах, притом и полученные от льдов толчки принудили капитана Беллинсгаузена оставить поиски слишком месяцем прежде и думать о возвращении».

Шторм 4 февраля 1821 года едва не отправил «Восток» на дно. На корабле не осталось места, куда бы не просачивалось море. «Вода непрерывно прибывала в трюме, и в продолжении бури беспрерывно оную помпами выкачивали», – фиксирует хронику тех дней дневник Беллинсгаузена. В Рио-де-Жанейро, которого достигли 27 февраля, пришлось вновь произвести основательный ремонт, затянувшийся на месяц: конопатили пазы в корпусе, укрепляли расшатанный штормами корпус изнутри. Только это сделало возможным возвращение судна в Россию – шлюпы прибыли в Кронштадт 24 июля 1821 года. Задача экспедиции считалась выполненной – русские моряки обследовали обширные пространства, где до них никто не бывал, стёрли с них «белые пятна».



https://vz.ru/society/2021/7/24/1110254.html


завтрак аристократа

А.Г.Волос из романа-пунктира "Хуррамабад" - 2

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2719269.html




                                                              Глава 1. Восхождение (окончание)




Она снова вспомнила, как стучал и подрагивал катеришка, поднимаясь все выше и выше по ослепительной золотой реке. На корме стоял деревянный ящик с помидорами, и они эти помидоры ели. Даже и не мыли. А что их мыть, когда все было чистым — никакой химии. А может быть, и мыли. Да, наверное, мыли. А Шура, с которой они двое суток просидели на одном тюке, оказалась болтушкой. Все время говорила о муже. Прямо без конца. Ей уже стало казаться, что она о Шурином муже все знает, не меньше, чем сама Шура. И что он курит папиросы, а махорку не курит. И что он младший командир, и все его уважают. И что он в Айвадже уже три года, а Шура к нему приехала два года назад — так же, как едет сейчас она сама. И что Айвадж — самая маленькая погранзастава. И что потолок в кибитке затянут ситцем. Чтобы всякая нечисть на голову не падала — скорпионы, например.

Она слушала, улыбаясь в тех местах, которые вызывали у нее сомнение в достоверности. Вот про ситец на потолке. Где это такое видано, чтобы с потолка скорпионы падали! Должно быть, Шура привирала. Что такое кибитка, она тоже не знала, но легко догадалась. Шура была годом старше. Впрочем, она и сама в свои годы много чего повидала. Однако помалкивала — ее слова были приехавшими издалека, пришедшими из другой жизни, выглядели новичками здесь и к этим шершавым серым склонам, страшным в своем жарком однообразии, никакого отношения пока не имели. Потому она и помалкивала.

Шура на каждом втором слове расширяла глаза. Будто именно это слово было самым важным. Глаза на ее худом скуластом лице казались очень большими. И блестели. Шура вся была худенькая, даже слишком, пожалуй. Уже не Амударья, а Пяндж шипел, расходясь крутыми струями из-под форштевня. Шура смотрела на тот берег. Она сказала, что оттуда раньше часто налетали отряды басмачей. И еще совсем недавно. Сказала, что у ее мужа есть орден. И опять заговорила о своем муже, а она не могла в ответ почти ничего рассказать, потому что со своим собственным и знакома была совсем недолго, и теперь уже давно не видела, и сейчас, думая о том, как он ее встретит, с робостью понимала, что почти забыла, какой он. Они сидели на тюке, смеркалось, зудели москиты. Шура сказала вдруг: «Наверное, он тебя очень любит. Ты красивая».

И неожиданно заплакала, негромко всхлипывая, но скоро успокоилась…


Рассказ этот он слышал далеко не впервые, наперед знал, что будет дальше и чем все кончится, и мог бы сам продолжить с любого места или просто пропускать мимо ушей, сосредоточившись, например, на том, чтобы идти по петляющей между оградами тропе именно с той очень небольшой скоростью, которая нужна опирающейся на его руку старухе. Ему казалось, что он и пропускает мимо ушей; в действительности же он, сам того не замечая, внимательно и ревниво следил за тем, правильно ли будут соединены все элементы рассказа. Пока дело шло без сучка и задоринки.

Бабушка сильно опиралась на его руку и ступала мелкими, вынужденно торопливыми шагами. Все вверх и вверх.

Ему тоже стало жарко. Солнце лупило прямо в глаза, жарило кожу, и уже несло по склону тем сухим и трепещущим воздухом, который скоро начнет переливаться и дрожать.

Старуха втыкала клюку в землю и опиралась, и гравий поскрипывал, словно в него вкручивали сверло. Ей было тяжело идти и говорить одновременно, она придыхала на каждом слове, слова выпадали скомканными, недопроизнесенными, и тем не менее она продолжала говорить, а он, слыхавший эту чужую историю столько раз, что она успела стать своей, не смел ее остановить. Подол коричневого платья все так же плясал и закидывался. Он чувствовал, что предплечье начинает неметь, а она все шла — припадая, переваливаясь, орудуя клюкой, закусывая от боли губу и пересказывая ему давнюю страницу своей долгой жизни с таким упорством, словно от того, как он ее поймет и запомнит, что-то зависело.

Он подумал, что она сейчас похожа на мамонта — да, на одного из тех последних мамонтов, что всходили некогда на великие холмы, покрывающиеся льдом и тьмой; они шли и, должно быть, трубили в темное небо, и гул разносился далеко по испуганной величиною их слов земле. Так же вот и она трубила сейчас, ковыляя по разбитой тропе вверх, и капельки пота соединялись в капельки побольше, усеивая лоб и щеки.

— Фу, стой, — сказала она из последних сил, тяжело и прерывисто дыша и морщась от боли. — Подожди, постоим… Фу. Устала.


Он стоял и силился представить ту воду, ту давно утекшую воду Амударьи или Пянджа, темную, тяжелую, несущую в себе песок и глину дальних предгорий. Она хлюпала под днищем, катер стоял у берега, потому что была ночь, а плыть можно было только днем — фарватер то и дело менялся, как объяснила Шура, того и гляди угодишь в темноте на мель. На носу маячил красноармеец, и винтовка у него на плече казалась одной из веток, что отделялась от черных тел бесшумных деревьев. Иногда он прохаживался по палубе, и палуба отзывалась негромким гулом. Чуть позже оранжевая и кривобокая луна вылезла из-за горы и повисла косым плодом над причудливой линией вершин, река засеребрилась и потекла, выступили деревья, листва на них обрела форму; тогда и часовой на носу тоже стал виден весь, и ветка за его спиной превратилась в поблескивающую сталь. Сверчки и цикады гремели многоголосым хором, похожим на визг деревообделочной мастерской. Что-то пощелкивало в кронах. В конце концов она уснула и уже ничего этого не слышала.

Не слышала и того, как в зеленоватом зареве зябкого рассвета катер молчком отвалил от берега, покачался, потом фыркнул и застучал. Они, угревшись под откуда-то взявшимся среди ночи бушлатом, проснулись через час. Выползало солнце, палуба подрагивала, шипели волны. По берегу к серо-желтой воде сбегали корявые кусты. Из-за камней между валунами торчала стеклистая мертвая трава, дальше поднимался безжизненный бурый склон, а еще дальше лежал и уже начинал пошевеливаться в первом мареве великанский язык километровой осыпи. Катер шел к Айваджу, и Шура стала молчаливой, словно проснулась другим человеком…

— Фу, ноги мои, ноги. Собакам вас бросить…

Она стояла, уперев клюку в землю. На руке, сжимавшей рукоять, резко пульсировала неровная толстая жила.

— Может, попьешь? — спросил он. — Вода еще не согрелась.

Она отрицательно покачала головой, потом отпустила его руку и провела ладонью по лбу. Она смотрела вперед с какой-то безнадежностью во взгляде. Тропа тянулась вверх, вокруг них стояли ограды, покачивались высокие стебли травы, тени перемещались по плоскостям памятников. Листва на урючинах была сплошь дырявой, словно по каждому листу стреляли дробью. А сами урючины стояли криво, и корявые их стволы казались вырезанными из горелой пробки. Но под ними лежали осыпавшиеся плоды — довольно крупные темно-оранжевые абрикосы. Этот подъем никогда не кончится. Угораздило их сюда забраться. Есть же места, где хоть кладбища на равнине. А тут погост и тот на горе. Ноги, проклятые ноги.

— Уже недалеко, — сказала она неуверенно.

Внук с сомнением посмотрел вперед и кивнул. Они двинулись дальше. Вся лишняя вода из бидона уже повыплескивалась, и теперь по крайней мере не брызгало на ноги. Покатый холм вздымался перед ними. Он был сложен светлой глиной, лессом. Там, где каблук попадал на комок, глина крошилась и хрустела. Земля была бугристой и большой. Солнце висело над плечом. Этот холм был похож на огромную волну, вздыбившуюся и застывшую. «И общей не уйдет судьбы», — подумал он с непонятным для самого себя ожесточением. Рассказ следовало довести до конца, и поэтому он крикнул:

— Так что Айвадж?


Айвадж? Там была маленькая пристань. Невдалеке стояли какие-то бараки. Правее из пологого, заросшего кустами сая выбегала речушка. Пыльные деревья, площадка за жердевой оградой — плац, должно быть. Вот и весь Айвадж. Шура простилась и ушла. Было очень жарко. Потом с заставы пришли двое — командир и красноармеец. Командир был молодым и загорелым. Он помог красноармейцу взвалить на спину тюк, на котором они с Шурой сидели двое суток. Красноармеец потащил его к баракам. Тень его сжалась под ним небольшим пятном.

Командир должен был попасть на другую заставу. Откуда-то снизу, из люка, он принес скамейку и предложил ей сесть. Она села. На тюке было мягче, но на чем-то сидеть все равно нужно было. Катер уже отваливал. Айвадж спрятался за поворотом и пропал, словно и не было этих деревьев, бараков. Они разговорились. Если бы не смутное чувство тревоги, которое не покидало ее вот уже несколько дней, она бы с удовольствием немножко пококетничала с ним. Он был разговорчив и чуточку рисовался. Ее тревога была объяснимой — слишком много неизвестного вокруг. Ко всему ей предстояло привыкать.

У них была одна общая знакомая — Шура, и на третьей фразе они неизбежно заговорили о ней. «Она часто ездит в Термез», — сказал он. Она в ответ заметила, что Шура, по всему видно, очень любит мужа, а он, надо полагать, того заслуживает. «Да, — согласился он. — Это был человек что надо». Она машинально кивнула, недоумевая. Катер стучал мимо каких-то глыб на берегу, и командир, указав на них пальцем, сказал, что это соль. «Почему „был“?» — спросила она удивленно. И узнала, что мужа у Шуры давно нет — он был убит еще весной в перестрелке с бандой, переправившейся с того берега.

— Вон, я уже вижу! — перебила она сама себя, останавливаясь и тыча палкой куда-то вперед. — Давай передохнем, а потом уж… Постой.

— Давай, — согласился внук, вглядываясь туда, куда она показывала. Но ничего нового не увидел — по склону все выше и выше встекало все то же зеленое и пестрое переплетение древесных стволов, металла и гранита. Лично ему казалось, что еще долго придется топать. Может быть, он забыл. Дай бог, чтобы ошибся. Бабушка дышала громко, хрипло, пот струился по лицу, кривясь в морщинах. Непонятно, что она там смогла разглядеть. Впрочем, ей виднее. Она здесь вообще, должно быть, лучше видит.


Он оглянулся.

Горбатая земля была сухой и звонкой. Сюда, на эти криволинейные, взметенные к вечно ясному небу пространства они отправлялись когда-то, на эту желтую звонкую землю, — и упрямо жили на ней, треща своими тракторами, царапая плугами ее грудь, чувствуя при каждом шаге, как тянет ремень кобура, и получали порой пулю в лоб или темное лезвие уратюбинского ножа в загорелый бок. И, принимая в себя их мертвых, эта желтая земля, прежде чужая, мало-помалу становилась родной.

— Сейчас… — повторила она. — Уже близко. Вон, видно. Сейчас.

История не была закончена. Оставалось всего несколько десятков слов, но их нужно было произнести и связать, и она начинала было говорить, но сбивалась на фырканье, на лепет и повторяла снова: «Сейчас… уф… сейчас…».

Он мог представить себе тревогу, охватившую ее на катере. Мотор постукивал, катер упрямо скребся к самой дальней заставе, и все, кажется, было как и прежде, а она сидела под навесом, ошеломленная тем, что было сказано загорелым командиром лет двадцати пяти, не верить которому у нее не было ровно никаких оснований. Она не понимала, зачем этой несчастливой Шуре нужно было ее обманывать. Да, наверное, она и сама виновата, что не расслышала чего-то в ее словах. Наверное, можно было расслышать. Зато она вдруг отчетливо поняла, что тревога, не покидавшая ее несколько дней, имеет простое и ясное объяснение — ее никто не встретит, там тоже случилось какое-то несчастье, он тоже погиб или умер, она теперь снова одна и может, в сущности, даже не продолжать свой путь, а вернуться.


Катер стучал, командир, заметив, что она перестала вдруг отвечать на вопросы, пожал плечами, обиделся, скрутил папиросу и оставил ее, спустившись вниз, в чрево фанерного корабля. Там он разговорился со знакомыми, и было слышно, как они хохочут. Она сидела на жесткой качающейся скамье, кусала губы, смотрела на скользившие мимо берега, столь ярко освещенные бешеным солнцем, что изобилие света рождало в глазах рябь, похожую на рябь реки.

Пристань Пяндж выплыла к ним из умопомрачительного марева четырехчасовой жары. Ей помогли спустить на пристань короб с вещами, она постояла возле, не зная, что предпринять. Пристань-то была не пристань — так, мостки. Командир, которого она обидела, проводил ее до агропункта, и все вдруг сложилось неожиданно удачно.

Этот Кузнецов, которого они нашли там, собирался ехать завтра утром, но хоть и нехотя, а согласился отправиться прямо сейчас, не откладывая. Вещи? Вещи потом отправят арбой, завтра или через несколько дней — с этим тоже удачно сложилось. Двор агропункта плыл в волнах ослепительного жара. «Скоро будет значительно прохладней», — оптимистично заявил Кузнецов. Она стояла в куцей тени кибитки и смотрела, как седлают лошадей. Кузнецову было лет тридцать, он был черен, брит наголо и имел на голове брезентовую панаму. Время от времени он засматривался на нее — замирал на несколько секунд, но потом спохватывался и продолжал заниматься делом. Она ловко села на лошадь, благодаря бога, что на ней длинная широкая юбка да еще трикотажные рейтузы ниже колен.

Шагом выехали на пыльную дорогу. Тревога не покидала ее. Она уже немного сжилась с ней. «В конце концов живет же Шура одна», — думала она, слушая Кузнецова. Лошади шли бок о бок, тропа была широкая, почти как дорога, с которой свернули. Кузнецов толковал что-то о вредителях хлопчатника, размахивал руками, словно не на лошади сидел, а в кресле. Солнце садилось, Кузнецов смотрел на нее искоса, и было видно, что он, к счастью, человек довольно робкий. Ей нужно было приехать и убедиться, убедиться — и все. Потом она поедет назад. Темнело быстро. Она заикнулась было о привале, но Кузнецов воспротивился.


Она устала. Воздух стал сиреневым, показались звезды. Скоро стало совсем темно. Луна должна была вылезти к середине ночи. Копыта стучали по камню, скрежетала иногда подкова, задев краешком. Они двигались берегом какого-то ручья, и он угрюмо шумел в темноте, словно катил камни. Может быть, так оно и было.

Кузнецов молчал, спина его покачивалась, он слился с лошадью, и было не понять — где лошадь, где Кузнецов. Ей казалось, что в глазах полно песку. Где-то очень вдалеке послышался лай, и она подумала, что близится какое-то жилье, но седло под ней все качалось и качалось, и этому не было конца. Потом она увидела — точнее, угадала, — сливавшиеся с темнотой приземистые строения… какие-то заборы… ни огонька… остервенелый лай собак… Несколько раз сворачивали… она обреченно качалась в седле, с отчаянием понимая, что никогда уже отсюда не выберется. Луна сегодня была тусклой, багровой. Вот ее закрыли ветви деревьев. Вдруг Кузнецов остановился, и тогда ее лошадь тоже стала. Тьма кромешная. «Все, приехали», — сказал Кузнецов и растворился в темноте. Она ничего не видела, кроме нескольких неярких звезд над головой. Тени, тени ночи — и больше ничего. «Слезать?» — спросила она. Ей показалось, что Кузнецов что-то буркнул из темноты. Она помедлила, потом спешилась, взяла повод покороче и стояла так, беспомощно всматриваясь в темноту. Лошадь переступила передними ногами, фыркнула. Послышался громкий лай. Потом она повернулась и вдруг увидела огонек. Больше огней не было, но один она все-таки отчетливо увидела. Это не была звезда. Она не знала, куда делся Кузнецов. Ей уже все было безразлично. Послышались голоса, и один из них был голосом ее мужа. «Где?! где?!» — спрашивал он; что-то загремело, будто уронили ведро. Лошадь шарахнулась, когда он выбежал на них из темноты. Она бросила повод и обхватила его, прижавшись щекой к груди. От него пахло табаком и пылью. «Да что же ты плачешь?» — спрашивал он, целуя мокрые щеки…


— Ну, слава богу! Здравствуй, Коленька! — сказала она, опираясь об ограду и теребя проволочку, которой была замкнута калитка. — Пришли кое-как… Забрался ты на эту гору, не дойти до тебя. Фу…

Протиснувшись в калитку, она шагнула к плите и опустилась на колени, чтобы приложиться щекой к стоящему в ногах камню.

Внук поставил бидончик, сумку, вынул из нее банки.

Пока он разводил краску, она вымыла пыльную плиту, приспособила на влажный бетон цветы. Цветы вяли быстро, на глазах. Он красил ограду, кисть была тонкой, дело двигалось небыстро. Спешить особенно было некуда. Она сидела на скамеечке, рассказывала ему что-то, а иногда оборачивалась и смотрела на заснеженные пики, парившие в воздухе, и, как у всех людей, которые смотрят на вершины, у нее было печальное лицо.




http://flibusta.is/b/157918/read