Category: коронавирус

Category was added automatically. Read all entries about "коронавирус".

завтрак аристократа

Андрей ШИТОВ «Смерть! Где твое жало?!» Почему умирать не страшно 01.05.2021

О том, что говорят о послесмертии американские и российские ученые.

«Умирать очень просто. Я видел смерть и взаправду знаю. Если бы я умер, для меня бы это было совсем легко. Самое легкое, что мне доводилось делать».

Это выдержка из письма Эрнеста Хемингуэя родным после тяжелого ранения, полученного в Италии во время Первой мировой войны. Написано оно было в Милане 18 октября 1918 года. Тремя месяцами ранее автору исполнилось 19 лет.

Американский нейробиолог Кристоф Кох, возглавляющий Алленовский институт головного мозга в Сиэтле, считает, что именно обретенный тогда опыт воплотился со временем в концовку одного из самых знаменитых рассказов Хемингуэя — «Снега Килиманджаро». А цитату Кох использовал в заходе собственного эссе в журнале Scientific American, озаглавленного «Что околосмертный опыт раскрывает о мозге» и содержащего много исторических и культурологических экскурсов.

Напомню, что в финале рассказа гибнущий от гангрены герой чувствует, как на него наваливается смерть, сдавливая ему грудь, а потом он словно летит со знакомым пилотом сквозь грозовую тучу и густой ливень, «будто сквозь водопад», и вдруг перед ним предстает «целиком застилающая взор, заслоняющая весь мир, громадная, уходящая ввысь, немыслимо белая под солнцем, квадратная вершина Килиманджаро». И понимает, что туда-то он и направляется.

«Это описание содержит элементы классического околосмертного опыта: темноту, прекращение боли, появление света и затем ощущение умиротворения», — пишет Кох, считающийся одним из самых авторитетных в мире специалистов по изучению мозга и человеческого сознания.

Запятнанный галстук

Под Пасху в США вышла из печати книга «Потом: врач изучает, что околосмертный опыт раскрывает о жизни и последующем» (After: A Doctor Explores What Near-Death Experiences Reveal about Life and Beyond). Автор, профессор-медик Вирджинского университета Брюс Грейсон, в частности, вспоминает, как заинтересовался полвека назад изучением околосмертного опыта (ОСО).

Он работал в больнице и закусывал там в столовой, когда ему на пейджер поступил срочный вызов в реанимацию — к студентке, экстренно госпитализированной из-за передозировки наркотиков. Вздрогнув от громкого гудка, врач нечаянно заляпал себе галстук томатным соусом. Переодеваться было некогда; наглухо застегнув халат, чтобы скрыть пятно, он поспешил на вызов.

Девушка Холли была без сознания, привести ее в чувство Грейсону не удалось. После осмотра он уже без халата вышел в коридор, чтобы опросить ее подругу Сюзан; та ответила на его вопросы и ушла. На следующее утро Холли пришла в себя, но была еще слаба и лежала, не открывая глаз.

Однако, когда Грейсон наклонился к ней и заговорил, она вдруг ответила: «Я вас еще со вчерашнего вечера помню». Он удивился: «Не знал, что вы меня видите». «Не в палате, — пробормотала девушка. — Видела, как вы сидели с Сюзан на кушетке и разговаривали. На вас еще был полосатый галстук с красным пятном». И пересказала разговор, упоминая подробности.

Врач, по его словам, поначалу «пришел почти в ужас: этого не может быть!» Заподозрил подвох, нелепый розыгрыш, но подтверждений не нашел. Мысли о случившемся не отпускали, и он принялся изучать проблему с научной точки зрения. Он, кстати, вырос в семье ученых и не религиозен.

Полстраны имеет опыт?

С тех пор Грейсон собрал великое множество не менее поразительных историй, напечатал сотни научных работ и стал сооснователем Международной ассоциации околосмертных исследований (International Association for Near-Death Studies). Одним из неожиданных итогов этой работы стало осознание того, что ОСО распространен гораздо шире, чем принято думать. Его, как утверждают исследователи, переживают от 10% до 20% людей, оказывающихся на пороге жизни и смерти. В США доля таких людей оценивается примерно в 5% от численности населения.

Цифры эти сразу показались мне сомнительными. 5% от населения США — это по меньшей мере 16 млн человек. Если это лишь пятая или десятая часть общего числа, то, выходит, с реальной угрозой жизни сталкиваются от 80 млн до 160 млн американцев?

Я решил, что чего-то недопонял или неправильно посчитал. Написал Грейсону, а он подтвердил, что ошибки нет.

«Согласен, что оценка в 80–100 млн американцев, подходящих вплотную к смерти, выглядит высокой, но она, скорее всего, верна, - ответил специалист. — В ходе профильного общенационального исследования (The US National Comorbidity Survey) примерно половина всех американцев указывают, что по меньшей мере однажды приближались к смерти (а это 165 млн человек); около четверти (82 млн) утверждают, что с ними такое случалось не единожды».

По мнению Грейсона, дело в том, что все по-разному представляют себе, как они однажды «чуть не умерли». «Когда мы задумываемся об этом абстрактно, нам приходит на ум что-то вроде внезапной остановки сердца, что случается с меньшим процентом американцев, — написал он. — Но обычный человек, когда его об этом спрашивают, включает и такие вещи, как автомобильная авария или падение с высоты. Многие описывают околосмертный опыт в ситуациях наподобие ДТП, когда им казалось, что они умрут, но сердце у них при этом не останавливалось».

Я, кстати, только что понял, что могу подтвердить сказанное и на своем личном опыте. С раннего детства помню эпизод на пляже в Сочи: поднырнул под какой-то погруженный в воду помост, а там вдруг запаниковал и, хотя ясно различал кромку света и тени, вдруг решил, что не выберусь. Тыкался снизу макушкой в эту преграду, хоть и понимал, что не сдвину. В глазах темнело, но все же как-то выплыл и даже ничего не сказал маме, спокойно загоравшей на берегу, — чтобы не запретила купаться. До сих пор думаю, что мог тогда утонуть; просто всегда воспринимал это как заурядный жизненный урок — из тех, которые никакому статистическому учету не подлежат.

Сверху вниз

У Грейсона же в коллекции имеются воистину удивительные примеры. Так, некий Ал Салливан, водитель грузовика из штата Коннектикут, в 1988 году внезапно угодил на операционный стол для аортокоронарного шунтирования. По его словам, в ходе операции он как бы увидел себя со стороны. Точнее, он словно смотрел сверху вниз на то, как сам лежит на столе, а вокруг хлопочут медики, причем один из них странно взмахивает руками – как курица крыльями.

Позже исследователь поговорил с бригадой врачей. Выяснилось, что у хирурга была привычка для соблюдения стерильности держать кисти рук прижатыми к груди, а на нужные ему инструменты указывать локтями. Эти жесты пациент и принял за «хлопанье крыльями». Вот только как он их разглядел, если все время находился под наркозом с заклеенными глазами?

В целом подобный внетелесный опыт, причем, как правило, из положения «под потолком», — весьма распространенное явление при ОСО. О нем говорится примерно в 80% случаев, изученных американцами.

Приблизительно две трети перенесших ОСО сообщают о встречах с другими людьми, обычно — но не только — умершими ранее родными и близкими. Порой они и сами не знают, что те, с кем они как бы виделись, уже скончались.

Так, в 1972 году южноафриканец Джек Байби чуть не умер от пневмонии. Он долго лежал без сознания, а очнувшись, рассказал медсестре, что видел ее коллегу Аниту, которая пожаловалась, что «разбила красную машину», и велела ему «возвращаться обратно». Сиделка в слезах выбежала из палаты: оказывается, пока Байби боролся с болезнью, эта самая Анита получила в подарок красный спортивный автомобиль и разбилась на нем насмерть.

Примеры эти приводятся для указания на типичные особенности ОСО. К числу их относится также быстрое воспоминание событий собственной жизни, часто сравниваемое с «перемоткой пленки» вплоть до младенческих лет. Многие указывают на обострение восприятия, повышенную яркость цвета и четкость звука.

Позитивный опыт

Наконец, едва ли не самое существенное: подавляющее большинство переживших ОСО считают этот опыт безусловно позитивным (правда, Кох из Алленовского института считает, что о позитиве просто больше упоминают). В практике Грейсона был пациент, некий Генри, который после смерти и похорон отца и матери пытался застрелиться на их могиле, но выжил и как бы увиделся в предсмертном состоянии с родителями посреди прекрасного цветущего луга.

Врач боялся повторения попытки суицида, но Генри ему сказал: «Да я теперь об этом даже и не думаю. Все еще тоскую по маме, но при этом и счастлив, поскольку знаю, где она».

Исследователь утверждает, что подобное переосмысление всей прежней жизни — одно из типичных последствий ОСО. Большинство переживших такое состояние говорят, что перестали бояться смерти. А автор, обобщая их опыт, пишет: «Когда вы теряете страх перед смертью, уходит и страх перед жизнью. Перед тем, чтобы жить полной мерой, использовать свои шансы».

Ломая голову над тем, как точнее перевести последнюю фразу, я вспомнил песню Владимира Высоцкого про «случаи», которые «летают, словно пули». А заодно — и биографический фильм о нем, в котором делается попытка воспроизвести его собственный околосмертный опыт.

Грейсона, кстати, радует, что в последнее время тема эта все больше выходит из тени. «В 1980-е годы, когда у кого-то появлялся такой опыт, им казалось, будто они единственные, с кем такое произошло, — говорит он. — А теперь люди все чаще чувствуют себя достаточно комфортно для того, чтобы это обсуждать».

«Пора ли отказываться от материализма?»

Правда, если это и так, то до наших краев эта тенденция, похоже, еще не добралась. Я пытался обращаться к российским специалистам по работе мозга, но ответа не получил. Зато нашел в прошлогоднем академическом журнале «Вопросы философии» статью «Результаты современных научных исследований околосмертного опыта: пора ли отказываться от материализма?».

Обрадовался, хотя, как выяснилось, несколько преждевременно. Работа оказалась обзором западных публикаций об ОСО, включая работы Грейсона, под критическим углом зрения «опирающимся на марксистскую философию».

Автор — научный сотрудник факультета психологии МГУ — видела свою задачу в том, чтобы «проанализировать и верифицировать факты, полученные при изучении ОСО, которые дали повод [западным ученым] обратиться за объяснением именно к идеалистическим теориям, а также попробовать объяснить эти факты с материалистических позиций». «В результате проведенной работы нами сделан вывод, что пока в этой области не получены эмпирические подтверждения идеалистических концепций сознания», — резюмировала она.

Сама по себе достоверность «фактов, полученных при изучении ОСО», сомнению в публикации не подвергалась. Правда, было довольно подробно объяснено, что понятие «видения», в том числе применительно к слепым от рождения людям, пережившим ОСО, может использоваться лишь условно. Кроме того, доказывалось, что цвет можно чувствовать чуть ли не кожей, а, скажем, дистанцию определять на слух. На этом и основывалось заключение, что от материализма отказываться все же рано.

«Объективная реальность»?

Честно говоря, мне эти доводы не кажутся убедительными. В свое время я уже обращался к теме ОСО и помню, например, уникальную историю американки Пэм Рейнолдс, приключившуюся в 1991 году.

У женщины была обнаружена огромная аневризма основной артерии, питающей головной мозг. Это грозило мгновенной смертью. Она решилась на редчайшую по тем временам операцию, при которой врачи охладили до низкой температуры ее тело, слили из головы кровь и устранили опавшую аневризму. Затем кровь закачали обратно, тело нагрели до нормальной температуры. Больная ожила — и, ко всеобщему изумлению, довольно подробно рассказала о том, что с ней происходило.

Она откуда-то знала, сколько врачей, мужчин и женщин, находились в операционной и как они располагались возле стола. Запомнила отдельные реплики, касавшиеся состояния ее кровеносных сосудов. Описала весьма необычный на вид хирургический инструмент, использовавшийся при операции.

Ни видеть, ни слышать ничего этого обычным образом она не могла. Она не просто находилась под анестезией, но глаза и уши у нее были заклеены, в уши к тому же подавалось очень громкое щелканье, сравнимое с ревом авиатурбин. Именно после того, как мозг перестал на него реагировать, начался основной этап операции.

Ко всему прочему рассказы Рейнолдс можно было легко проверить, поскольку все происходившее в операционной тщательно протоколировалось. Один из врачей, Майкл Сабом, позже провел такое сравнение и написал об этом книгу. Другой врач - главный нейрохирург Роберт Спецлер — подтвердил общественному радио США — NPR, что пациентка находилась в глубокой коме и воспринимать информацию извне не могла.

Спецлер признал, что не видит абсолютно никаких объяснений происшедшего с научной точки зрения и что сам стал после этого случая по-новому относиться к такому понятию, как объективная реальность.

Не телом единым

Собственно, примерно так же настроен и Грейсон. Он тоже признает, что не может строго научно объяснить то, что происходит при ОСО. Но при этом добавляет: «Думаю, имеющиеся данные в подавляющем большинстве свидетельствуют о том, что физическое тело — не все, что мы собой представляем. Существует, кажется, нечто такое, что в состоянии сохраняться после того, как тело умирает. Я не знаю, как это понимать».

Допуская, что мозг и сознание — не одно и то же, Грейсон уподобляет мозг мобильному телефону, который «принимает мысли и чувства и преобразует их в электрические и химические сигналы, которые тело в состоянии принимать и использовать». На его взгляд, нельзя исключать, что ОСО порождаются электрическими и химическими изменениями в головном мозге, «позволяющими сознанию ощущать отделение от тела в момент смерти». По-моему, это то, что в религиозном опыте именуется отделением от тела души.

Я спрашивал американца, что бы он ответил на возражения материалистов, и он прежде всего согласился с тем, что таковых немало по обе стороны океана. Но затем добавил: «Предположения, что некоторые редкие личности способны «видеть» цвет кожей или определять расстояние на слух, не приемлются большинством ученых, поскольку данные эти весьма сомнительны. Но даже если бы они и были верны, такие ощущения, как зрение через кожу, надо полагать, все равно обрабатывались бы мозгом, т.е. они не так уж и отличаются от зрения с помощью глаз. Хоть глазное, хоть кожное зрение должно быть невозможно, когда мозг не функционирует нормально, как при многих (хотя и не при всех) случаях околосмертного опыта».

Собственно, к тому я и привел пример с Рейнолдс.

Лестница в небо?

Остается добавить, что в ТАСС есть специалист одновременно и в духовной, и в научной сфере — руководитель редакции «Наука» и Гильдии научных журналистов СЖР, автор книг об истории и современности лютеранства в России Андрей Резниченко. Конечно, я не мог упустить возможность спросить его об ОСО и о том, почему эта тема кажется у нас если и не запретной, то как минимум сомнительной и не слишком пригодной для серьезного публичного обсуждения.

Коллега, правда, со мной не согласился и сослался прежде всего на труды выдающегося советского и российского ученого Натальи Бехтеревой, чье имя носит теперь академический Институт мозга человека. По его словам, концепция, которую при жизни развивала Бехтерева, «во многом совпадает с религиозной».

«Если говорить о самой теме, то ученые ведь зачастую спорят не с самим фактом, а с трактовкой и интерпретацией, — продолжал собеседник. — К примеру, научными методами невозможно ни доказать существование Бога, ни подтвердить, что Его нет. А вот попытаться развенчать ту или иную теорию, которую выдвигают креационисты, — это можно». Наглядным подтверждением служит британец Ричард Докинз, «который начинает спорить с собственными мифами о религии, а также с теми, кто сам подставляется» под критику.

Сам Резниченко исходит из того, что «области духовного и материального соприкасаются в сознании человека и в его жизни», но «не опознаются» и почти не могут быть разграничены «инструментарно — материальными методами». «Предположения о том, что посмертный опыт именно таков и это связано с завершением жизни и уходом человека в мир духовный, — это [лишь] концепция, — добавил он. — Но факт, что огромное количество людей испытывают такой опыт. И игнорировать его нельзя, он очень сильный». По словам коллеги, в России в ближайшее время тоже должна выйти в свет книга на эту тему.

«Все-таки наш мир материален», хотя вопрос возникновения материи и остается загадочным, сказал Резниченко, подводя итог разговору. «Но является ли околосмертный опыт лестницей в духовный мир, — пока еще вопрос», — подчеркнул он.

Что ж, будем уповать​, что со временем прояснится и эта тайна бытия. Пока же я думаю, молюсь и плачу о друге, умершем в Минске от ковида. И жду света и радости Пасхи.



https://portal-kultura.ru/articles/opinions/332778-smert-gde-tvoe-zhalo-pochemu-umirat-ne-strashno/

завтрак аристократа

Геннадий Кацов Фейк, ковид, антитрамписты 07.04.2021

История повторяется как фарш



сша, ссср, россия, ковид, трамп, байден, политика, демократы, партия, трагедия, оскар уайльд, бродский, гражданская война, депрессия, чернышевский, николай некрасов

То, что сегодня творится в Соединенных Штатах, в России уже проходили. Иван Владимиров. Взятие Зимнего дворца 25 октября 1917 года. 1918. Государственный музей политической истории России, Москва



До выхода книги в свет отдельные ее главы были опубликованы в американской и российской периодике, в том числе в «НГ-EL». Так что, еще не открывая фолианта, я знал: не будь такого названия в истории литературы – «Американская трагедия», политико-исторический труд писателя Владимира Соловьева можно было бы поименовать и без вводной приставки «Закат Америки».

Все последнее время в своих публикациях, а теперь и в книге Соловьев ведет речь о трагедии. Она разворачивается на наших глазах на Северо-Американском континенте по классическим канонам этого созданного древними греками жанра: партия хора и игра актеров находятся в таком тесном взаимодействии, что земля вкупе с остальными декорациями горит под ногами, а заодно и машины, припаркованные в театре «мирных протестов». И витрины бьют, и в полицейских стреляют, и городские районы громят, их захватывая, левые и разных мастей леваки; и выборы фальсифицируют, в результате чего выигрывает уличенный в коррупции политик с прогрессирующей деменцией. Словно мы не в США, а в загибающейся от авторитаризма Венесуэле либо в африканской Либерии, в которой никакого либерализма, кроме названия, не осталось. А дальше сюжет развивается по антиаристотелевской мысли Иосифа Бродского: «В настоящей трагедии гибнет не герой – гибнет хор». Что американцам, не дай бог, и предстоит на «закате Америки», после которого наступает вселенская всепоглощающая тьма. Трагедия действительно настоящая: задействованы в ней реальные персонажи и происходит она в настоящем времени. Если хотите, назовем это акционизмом, поскольку от происходящего могут погибнуть не только герои акции, но и оказавшаяся на нескончаемой премьере многомиллионная аудитория. Впечатление от книги усиливается еще и тем, что Владимир Соловьев не только политический аналитик, обозревающий происходящее на глобальном историческом фоне, но и прекрасный стилист, тонкий прозаик и мастер строить увлекательные фабулы со смертельно опасными финальными абзацами.

Оскар Уайльд как-то заметил: «Журналистику не стоит читать, а литературу и не читают». Вероятно, высказывание не только остроумное, но и злободневное на все времена, однако в случае с Соловьевым – мастером, журналистом и писателем одновременно – эта уайльдовская формула не работает: книга проглатывается залпом. Она начинается так, чтобы читатель сразу понял: он не имеет дело с сухой исторической летописью или скрупулезной политической аналитикой. «Я умер за пару месяцев до напасти, обрушившейся на мир, когда мой любимый город надкусанного желтого яблока стал эпицентром эпицентра глобальной беды. Обнулен, обезлюден, вымер, как после ядерной катастрофы – прекрасен, как никогда при жизни. Сбылось древнее проклятие, данное другому моему городу, городу моего детства, юности, любви, обиды, унижения, реванша: месту сему быть пусту. Пустота шла Нью-Йорку, как буря океану, как наводнение Петербургу, как траур Электре…»

Иными словами, перед нами, как характеризует «Американскую трагедию» в нескольких публикациях сам автор, – политикана, эссе, проза, но не сборник, а целевая и целеустремленная книга. Очевидно, дистопия, ведь хеппи-энда, по Соловьеву, в конце не предвидится, левые с правыми не сольются в объятиях, не пригласят на игру в покер консерваторы либералов, а расисты и антирасисты, трамписты и антитрамписты не прекратят охотиться друг на друга и с утра пораньше ненавидеть… Если все это проиллюстрировать известной картиной Дали «Предчувствие гражданской войны», то нагляднее не придумать. К всеобщему несчастью, американское общество настолько разобщено сегодня и раздираемо агитацией и пропагандой, что надежда на мирную ничью хоть теплится, но фитилек все тоньше и тоньше. Поэтому книга Соловьева сегодня, по моему глубокому убеждению, это памфлет-предупреждение, призыв человека, посетившего сей мир в его минуты роковые, и не однажды. И в той, советской своей биографии, которую перечеркнул в 1970-х, отправившись в иммиграцию без надежды на позитивные изменения в собственной стране; и в нынешней биографии с ужасом наблюдающий, как знакомые намерения и интенции принести миру – мир, всеобщее равенство и братство, уравнять бедных с богатыми, дать всем по потребностям, способны привести и эту страну, равно как и Россию, к пропасти, самоуничтожению, нищете и автократии на десятилетия.

Это страшно и больно наблюдать – то, что сегодня происходит в Соединенных Штатах Америки. «У меня спрашивают из Москвы, правда ли, что у вас в Нью-Йорке ад адский? Я отвечаю: хуже – двойной ад, извне и изнутри. Извне: устрашающая кривая ковидных заболеваний и смертей – впереди планеты всей, переполненные больницы, рефрижераторы-морги на колесах, массовые могилы невостребованных покойников в деревянных ящиках, экономическая стагнация, безработица, дефицит средств существования и другие риски и опасности. Коронакризис, короче. А внутри? Чувство одиночества и обреченности – тревога, страх, паника. Депрессия снаружи и на глубине – в подкорке и в подсознании. Вот я и говорю – два ада. Какой из них кошмарнее? А тут еще подоспела погромная вакханалия следом за смертью афроамериканца Флойда. Вот уж, беда не ходит одна – отворяй ворота. С далеко идущими политическими последствиями, гениально предсказанными питерцем Владимиром Уфляндом в стихотворении 1958 года «Меняется ли Америка»…» Собственно, пересказывать здесь увлекательную и трагическую книгу Соловьева не имеет смысла: приобретите и почитайте, не пожалеете. Основная же мысль этого беспафосного произведения: то, что сегодня творится в Штатах, мы, выросшие и воспитавшиеся в СССР, уже проходили. А если вернуться в розовое детство социалистической родины, то все начиналось с захватов отдельных российских городов, телеграфа, мостов и установления диктатуры одной партии – пролетариата. И если сегодня история повторяется, как гласит известная сентенция, как фарс, то до третьей стадии – фарша, вполне возможно, недолго ждать осталось.

Автор фактологичен и убедителен. Оспорить его могут пытаться лишь те, для кого не важны доказательства – важнее эмоциональное давление и расчет на впечатлительность окружающих. Так и работают фейк-ньюс. Кстати, это явление, распространенное сегодня в СМИ, давно уже получило философское определение: постправда (англ. post-truth). В 2016 году слово было названо Оксфордским словарем английского языка словом года, настолько высока была частотность его употребления в предыдущем году. Оксфордский словарь дает следующее определение постправды: «Слово описывает такую ситуацию, в которой объективные факты менее важны для формирования общественного мнения, чем обращение к эмоциям и личным убеждениям». Иными словами, не столько имеет значение достоверность факта, сколько его эффективность в деле оболванивания населения. Современные технологии способны выдавать псевдофакты, то есть то, что находится за пределами правды, за действительность, и если сконструированное новостное сообщение, профессионально выдуманное и смонтированное, укладывается в картину мира зрителей, то на второй план отходит правдивость самого сюжета. Здесь срабатывает известный мем из системы Станиславского, определяющий мастерство актера: актерская игра (да и уровень лицедейства газетной статьи) может быть настолько убедительной, что вызывают ощущение реально происходившего и актуально переживаемого события. После чего остается воскликнуть: «Я верю!» Как Чернышевский писал в своем почти пародийном косноязычии Некрасову: «...лично на меня Ваши пьесы без тенденции производят сильнейшее впечатление, нежели пьеса с тенденциею».

13-15-02250.jpg
Владимир Соловьев. Закат
Америки. Американская
трагедия – 2020.– Chicago:
Kontinent Publishing,
2021. – 380 с.


Это отдельная трагедия американского общества, отмечаемая Соловьевым: в обществе, где царит постправда, может произойти трагедия любого уровня; ему угрожает катастрофа национального масштаба. «Собственно, этот вирус ненависти начался в стране задолго до паники вокруг коронного вируса – с самого избрания Трампа на высший на Земле пост, а теперь, соприкасаясь, притягиваясь и переплетаясь, оба-два определяют пароксизмы общественного настроения в стране. В чем-то эти вирусы схожи. Несмотря на все объяснения, они носят таинственный, иррациональный, «уму непостижный» характер, с множеством икс-факторов, не говоря об универсальности обоих вирусов. Велик соблазн списать как на коронавирус, так и на носителя президентской короны все беды, настигающие теперь Америку – от экономического спада до растущей безработицы…»

Волна ненависти, захлестнувшая Америку летом прошлого года, не так заметна сегодня лишь по одной причине: Демократическая партия, летом поддерживавшая такие радикальные левые движения, как «Антифа», BLM и многие другие, вывела в президенты своего, демократа, и завоевала большинство в обеих палатах Конгресса. Теперь можно заняться зачисткой всего, что наработал и продвигал предыдущий президент-республиканец, после чего окончательно и бесповоротно завоевать Америку. Здесь и выступает на передний план персональный опыт автора, который подсказывает: все это мы в бывшем СССР познали на своей шкуре. Демократы ведут страну к однопартийной системе, а это направление отлично зарекомендовало себя для правящего режима и во времена сталинизма, и в годы гитлеризма, и в других странах, где одна партия давала или запрещала порулить другим – на время, образцово-показательно либо никак, поскольку другие были предварительно уничтожены. Соловьев четко видит динамику движения к однопартийной системе в США, о чем и предупреждает. Как писал Бунин, «Россия слиняла в два дня!» Никто не гарантирован, что и с США не произойдет того же в кратчайшие сроки. Вот несколько позиций из демократического четырехлетнего плана, которые видны невооруженным глазом и в поддержку которых Джозеф Байден уже подписал ряд указов:

– предоставить гражданство 11 млн нелегалов внутри страны: таким образом, Демпартия получит не только 11 млн избирательных бюллетеней в свою корзину, но и голоса их ближайших родственников, которые в невероятном количестве прибудут в США по закону об объединении семей, сядут на государственные пособия и за такую синекуру будут до своей смерти благодарить демократов. Хватит ли у государства денег, чтобы содержать всю эту многомиллионную армию десятилетиями, – вопрос, который в леволиберальной среде задавать неприлично;

– ослабить южную границу США, прекратив постройку стены и тем самым дав возможность около 140 тыс. мигрантов ежемесячно пересекать мексиканскую границу. За четыре года по меньшей мере президентства Байдена – это 7,2 млн потенциальных избирателей Демпартии.

И т.д. Все эти темы выставляет на читательский суд Владимир Соловьев, повторяя вновь и вновь, что нынешние США могут наступить второй раз на гипотетические грабли, о которые уже разбивали лбы иные страны. «Хуже всего, когда власти не просто на поводу у охлоса, но идут на опережение, потворствуя и угождая низким и низменным инстинктам быдла, предугадывая и провоцируя. Как теперь, например, когда волна буйств черни вроде выдохлась, слиняла, сдулась, сошла на нет. Зато власти предержащие из кожи вон лезут, чтобы доказать свою лояльность, и раскачивают – нет, не лодку, а корабль государства, который и без того накренился и дал течь, столкнувшись с айсбергом хаоса и анархии... Какого рожна надо этим вандалам и их кукловодам? Какова их цель? Если смотреть в корень, они покушаются на самое святое – американскую историю, которую хотят переписать наново. Украденная история, а взамен навязанная переформатированная история – фейк-история. Потеря национального айдентити, чудом возникшего из плавильного котла американского полиэтнического сообщества. Страна без истории – все равно что человек без памяти. Коллективная амнезия – вот что грозит Америке, если она подчинится императиву погромщиков и закулисных провокаторов…»

По звучанию и концепту книга Соловьева – произведение полифоническое. Главы, насыщенные рассуждениями о будущем Америки, перемежаются художественными рассказами, лейтмотив которых – американский быт, явленный в сценках, в диалогах из городской и провинциальной жизни. А в финале книги в жанре интервью автор делится опытом, накопленным за десятилетия проживания в США, и рассуждает о писательском труде, который не только тяжел, но и в нынешней напряженной ситуации в перспективе может быть опасен. В нынешней Америке, которую мы то ли теряем, то ли уже потеряли на долгие годы, если не навсегда. «Кто мог предсказать эту клятую пандемию, а в ее разгар – гражданскую междоусобицу, расколовшую Америку на две Америки? Вот именно, бездна бездну призывает голосом водопадов Твоих, и неизвестно, какая еще бездна ждет, усталую, растерянную, измученную Америку в ближайшее время. Не применимо ли к моей стране имя известного фильма Говорухина, переадресовав его через океан, – Америка, которую мы потеряли? Только с обязательным знаком вопроса в конце. Или – Америка, которую мы теряем? Закат Америки? Найдем ли мы снова утраченную Америку? Есть ли у Америки будущее? Устаканится? Дай-то бог. По-честному, у меня нет больше прежней уверенности, хоть я и предпочитаю не впадать в уныние и эсхатологию…»

Нью-Йорк




https://www.ng.ru/ng_exlibris/2021-04-07/15_1073_fake.html

завтрак аристократа

М.Недюк Смех и не только: юмор положительно влияет на иммунитет, сосуды и легкие 01.04.21.

Ученые выяснили, как с помощью эмоций можно улучшить состояние здоровья пожилых людей и онкобольных






Ученые из Турции показали, что смехотерапия способна снизить уровень депрессии среди пожилых, а специалисты из Южнокорейского университета Ча выявили благотворное влияние смеха на больных гинекологическим раком. Специалисты из России также отметили высокую роль смеха в нормальной работе организма. В частности, в Центре молекулярной диагностики ЦНИИ эпидемиологии Роспотребнадзора сообщили, что смех способствует выведению слизи из бронхов и благотворно влияет на кровеносную систему. В День смеха, 1 апреля, «Известия» публикуют последние научные данные о том, как чувство юмора и способность к веселью влияют на организм человека и его психоэмоциональное состояние.

Здоровая эмоция



Смех оказывает положительное влияние на здоровье пожилых и тяжелобольных пациентов. Ученые кафедры медсестер общественного здравоохранения факультета сестринского дела Университета Хаджеттепе (Турция) опубликовали обзорную статью, в которой показали, что смехотерапия (хасья-йога, представляющая собой практику группового смеха) положительно влияет на физические функции и психосоциальные показатели у людей преклонного возраста. Всего было изучено 3,2 тыс. исследований. Ученые обнаружили, что у практикующих йогу смеха пожилых людей лучше, чем у людей из контрольной группы, показатели физических функций (артериальное давление, уровень кортизола, качество сна) и психосоциального здоровья (удовлетворенность жизнью, качество жизни, одиночество, тревога смерти, депрессия, настроение, счастье).

Медики из психиатрического отделения Южнокорейского университета Ча выявили положительное влияние групповых сеансов смеха в сочетании с музыкотерапией на женщин с гинекологическими формами рака. В группу испытуемых вошло 17 онкобольных, показатели которых сравнивали с 19 пациентками из группы контроля. Восьминедельная программа смехотерапии включала 60-минутное групповое занятие каждые семь дней, состоящее из совместного смеха, глубокого дыхания, растяжки, медитации и занятий, связанных с музыкой (пение и танцы).

«Группа смеха продемонстрировала улучшения в отношении стресса и депрессии, а также улучшение эмоционального и функционального благополучия», — указано в статье.

Некоторые ученые склонны считать, что смех — лучшая профилактика коронавирусной инфекции. В журнале JAMA вышла колонка доктора медицины Девида Фэссэла из отделения радиологии Мичиганского университета, в которой сказано, что более высокий уровень юмора коррелирует с большим благополучием и меньшим количеством депрессии, беспокойства и отрицательных эмоций. «Хотя это определенно не панацея, есть веские доказательства того, что юмор может помочь нам справиться с пандемией», — сказано в статье.

Организм, который смеется



Как ни парадоксально, смех — серьезный феномен, и его изучением занимается новая область науки — гелатология. В 60-х годах ХХ века в Стэнфордском университете США ее основал Уильям Фрай, изучавший смех и его влияние на организм человека. Сейчас это направление продолжает развиваться. В США и Европе распространена смехотерапия как психотерапевтическая практика. Например, в детских клиниках практикуется медицинская клоунада. А отдельное направление йоги разработал индийский доктор Мадан Катария, он заложил основу для «клубов смеха», которых сейчас уже более 10 тыс.

Смех оказывает благотворное влияние на сосуды и органы дыхания, сказала «Известиям» ведущий эксперт Центра молекулярной диагностики CMD ЦНИИ эпидемиологии Роспотребнадзора Кира Глинка.

— Когда мы смеемся, наше дыхание учащается, вдох продлевается и становится глубже, а выдох короче. Частое и глубокое дыхание способствует выведению слизи из бронхов, в связи с чем смеющийся человек может начать кашлять. В несколько раз ускоряется газообмен. Улучшается кровоснабжение органов и тканей, — рассказала она.

По словам специалиста, смех благотворно влияет и на кровеносную систему. Он заставляет мозг вырабатывать эндорфины, которые, помимо прочего, стимулируют выработку оксида азота, обеспечивающего расслабление гладких мышц стенок сосудов и их расширение. Во время смеха сердце бьется чаще, мы дышим «полной грудью», что способствует интенсивному насыщению крови кислородом. Более того, в процесс вовлекаются мышцы гортани, шеи, межреберные мышцы, диафрагма, мускулатура спины, а при сильном хохоте — еще и мышцы конечностей, отметил владелец медицинской онлайн-лаборатории Lab4U Валерий Саванович.

Экспресс-средство



Во время сильного смеха люди резко выдыхают воздух — примерно со скоростью экспресса, около 120 км/ч, рассказал Валерий Саванович. Эти выдохи повторяются в среднем каждые 210 миллисекунд.

— При смехе мы дышим очень глубоко, а это ускоряет обновление запасов кислорода в клетках, расправляет бронхи и легкие, освобождает дыхательные пути. Так что после смеха буквально дышится легче. Диафрагмальное дыхание более глубокое, больше насыщает кислородом клетки, поэтому положительно влияет и на работу сердца. Смех прекрасно стимулирует пищеварение и все органы, расположенные в брюшной полости, — рассказал Валерий Саванович.

Кроме мышц на процесс смеха оказывают влияние нервная система и гормоны-нейромедиаторы. Они начинают действовать, когда появляется раздражитель (например, человеку рассказали анекдот), в ответ на него психика выдает определенные эмоции (радость, удовольствие, веселье, вызывающее смех). Эти эмоции как реакции организма возникают вследствие работы гормонов-нейромедиаторов, которые служат связующим звеном между телом и нервной системой.

Во время пандемии коронавируса сохранять позитивный настрой и как можно чаще смеяться важно как никогда, уверены эксперты.

— Я рекомендую всегда вспоминать классические и любимые анекдоты про пессимиста и оптимиста, про наполовину полный или наполовину пустой стакан — в любой ситуации есть две стороны медали. Везде можно найти позитивные моменты, — сказала «Известиям» кандидат психологических наук, доцент Института дизайна и урбанистики университета ИТМО Ирина Шмелева.

Что же касается терапии, то в России уже также начинают появляться тренинги по хасья-йоге. Смех защищает от стресса, формирует мотивацию, пробуждает любопытство, улучшает память и когнитивные функции, способствует обучению и даже обладает обезболивающим эффектом за счет образования дофамина, отметила Кира Глинка.



https://iz.ru/1144406/mariia-nediuk/smekh-i-ne-tolko-iumor-polozhitelno-vliiaet-na-immunitet-sosudy-i-legkie

завтрак аристократа

И.П.Смирнов Оглядываясь на эпоху - III

Начало см. https://zotych7.livejournal.com/2375856.html и далее в архиве



Корона.



То, что вирус, с которым успешно справляются панголины, перекинулся с них осенью 2019 года в китайском Ухане на людей, вредя нашему здоровью, было сугубой случайностью. Дальнейшее течение событий, по ходу которых локальная в Китае, разразившаяся на его Юге, эпидемия быстро переросла в планетарную катастрофу, хорошо объясняется теорией хаоса, сводящей воедино малые причины с широкими последствиями. В сочетании с природой социокультура (сама по себе восстающая против энтропии) образует хаотический мир. Поскольку натуральное и искусственное в нем не в состоянии вполне управлять друг другом, ведя борьбу без победы над противной стороной, постольку происходящие в этой внутренне агональной системе процессы могут нарастать по экспоненте в автодинамике самоподобия (фрактальности). Могут, впрочем, и не нарастать, захлебываясь на ранней фазе, что тоже относится к существу хаоса (знаменитое Лиссабонское землетрясение 1755 года вызвало резонанс в философии Просвещения, а отозвавшийся на это событие Вольтер был многократно отзеркален общеевропейским вольтерьянством, но, как правило, подземные толчки остаются событиями местного характера, не заслуживающими внимания со стороны той мысли, которая претендует на общезначимость). Теория хаоса растолковывает нам, как маргинальный фактор подчиняет себе целое или его большие области, но при всем том она недостаточна для того, чтобы дать понять, почему пандемии регулярно поражают большие массы людей тогда, когда социокультура переживает сломы в своем развитии.


Чума, опустошавшая в середине XIV столетия Европу, куда она пришла из Азии, маркировала заключительную стадию Средневековья и, породив неуверенность в спасительной мощи до того доминировавшей социокультуры, создала предпосылку для ее поворота к Предвозрождению и Ренессансу. Бедствие «испанки», выкосившей в 1918–1920 годах, по неточным подсчетам, пятьдесят миллионов человек в Северной Америке и Европе, предшествовало укоренению в повседневности культуры постсимволистского авангарда (давшее так называемые «золотые двадцатые»). «Моровое поветрие», разнесенное по санитарно неблагополучным средневековым городам мелкими грызунами, и смертельно опасный «испанский» грипп, вирусами которого первыми заразились от свиней на исходе мировой войны американские солдаты в канзасском сборном лагере для новобранцев, явились по своему происхождению, как и COVID-19, случайными вторжениями природы в людское общежитие. Социокультура в свою очередь прилагает усилия к тому, чтобы превратить чреватое хаосом сосуществование с естественным окружением, в порядок исторической смены устаревающих ансамблей смысла новыми. Становление нашей эпохи не исключение в этом ряду: оно было предварено в 1957–1958 годах унесшей как минимум миллион жизней пандемией, которая известна под названием «азиатского гриппа» (вирус H2N2). Социокультура не желает быть контингентно зависимой от биофизической среды и использует уступки ей с тем, чтобы обернуть свои поражения в победы, свои концовки – в начальные такты дальнейшего становления Духа. Нет никакой мистики в том, что пандемии раз за разом приходятся на переходные моменты идейной человеческой истории. Для истории они служат средствами, легитимирующими ее ускорения, оправдывающими ее право на значительные нововведения, которые возмущают социореальность, предпочитающую стазис в ущерб динамике. Подобно прежним повальным заболеваниям, нынешняя атипичная пневмония вспыхнула в финале эпохи, израсходовавшей свои смысловые запасы. Но очертания другого, чем теперешний, периода не видны на историческом горизонте. Может статься, что хаос, проникший в социокультуру из-за ее границ, окажется более непреодолимым, подточив хозяйственный базис нашего существования.

Небывалый страх перед коронавирусом, разлившийся по планете, был опричинен прежде всего тем, что у современной социокультуры не имелось в резерве своего идейного ответа на угрозу, исходящую от природы, нового образа будущего, которое не сводилось бы только к пролонгированию настоящего, а манило бы к себе ранее не известной концепцией спасения человека. Чем опаснее обстоятельства, тем мы изобретательнее (вот почему войны делаются катализаторами технического прогресса). Реакцию нашей современности на пандемию никак нельзя назвать творческой. Меры, принятые для борьбы с болезнью, были вынужденными, не наступательными, а защитными, парализовавшими производство и общественную жизнь (как тут быть креативным?), нацеленными на пассивное сопротивление бедствию в данный момент и в данном его проявлении, а не на победоносное предвосхищение такого рода кризисов, которое могло бы устранить их из дальнейшей истории или хотя бы ослабить их отрицательный эффект (подобно тому, как атомная бомба преобразовала «горячий» мировой конфликт в «холодную войну»). Надо думать, что паника, спровоцированная коронавирусом, не была бы заходящей столь далеко, что пошатнула фундамент социокультуры, если бы атипичная пневмония, выбирая себе в жертву по преимуществу лиц преклонного возраста, не нанесла удара по главной эпохальной ценности – по долгожительству, которое стало критерием благоденствия обществ и утешительным эрзацем религиозной веры в бессмертие души. Эпоха, идущая на закат, сделала людей, этот катагенез неосознанно чующих, спонтанно солидарными со старшим поколением, попавшим в гибельное положение. Футуристы усмотрели бы в атаке коронавируса на пожилых «гигиенический» акт по очистке социокультурного поля от тех, кто не заинтересован в инновациях («Стар – убивать. / На пепельницы черепа!» – как предлагал Владимир Маяковский в поэме «150 000 000»). Наше же время, пекущееся о плоти, оказалось готовым послать на заклание экономику, торговлю, социальные связи индивидов, школьное обучение, туризм, спорт, зрелищные искусства и закрыть церкви для прихожан ради того, чтобы только не дать сгинуть телам, растянувшим период своего ветшания.

Пишу этот кусок текста в середине апреля 2020 года. Что будет далее – за семью печатями. Пока же кажется несомненным, что мероприятия по обузданию пандемии решительно изменили наш образ жизни, превратив ее в выживание в неблагоприятных условиях. Но не склонны ли мы, посаженные под домашний арест и из этого места заключения наблюдающие system shutdown, несколько преувеличивать экстраординарность аварийной ситуации? Все, что происходит сейчас в мире, усугубляет до того наметившиеся в социокультуре тенденции, не совсем уж необычно, если приглядеться, – пусть vita activa и не застывала прежде до такой степени, как ныне. Домашняя изоляция и отрыв от работы (не будем брать в расчет работу в home office) гасят нашу предприимчивость. Но разве это подавление волеизъявлений не доводит до полноты то вытеснение субъектности с ее суверенной позиции, которое было начато внедрением в труд и в быт всяческих автономно действующих автоматов и принятием на себя многими аскезы, мотивированной экологическими соображениями? Принуждение к досужему времяпрепровождению на дому представляет собой карнавальный переворот подневольного труда в сталинских и гитлеровских концлагерях. Теперешнее чрезвычайное положение, объявленное ввиду пандемии во множестве стран, конечно же, мало сходно с тем, что пропагандировал в 1920-х Карл Шмитт, коль скоро оно не отменяет действенности существующего законодательства, а лишь дополняет его распоряжениями по нужде. И тем не менее усиление контроля над поведением граждан, которое не обошло стороной либерально-демократические общества, несет на себе печать тоталитарного опыта. Разве он не послужил прецедентом – и помимо защиты от COVID-19 – для авторитарных государств наших дней, попытавшихся реставрировать режим всеобщей мобилизации? Закрытию государственных границ с целью приостановить распространение коронавируса предшествовали предпринятые странами Восточной Европы и США меры, призванные обезопасить эти регионы от притока мигрантов. Еще до того, как пандемия расстроила международное торгово-индустриальное сотрудничество, глобализация экономики испытала откатное движение под влиянием финансового кризиса 2008 года, который вверг промышленность в состояние неуверенности в себе и заставил ее вернуть рассредоточенное по разным странам производство товаров в национальные границы, где оно было менее подвержено воздействию непредвиденных факторов. И разве засилье виртуальной реальности не убавило уже давным-давно наших непосредственных контактов друг с другом и коммуникацию face to face, предвосхитив мировой карантин?

Сущность шока, вызванного новым «моровым поветрием», заключается не в том, что оно застало нас ментально не подготовленными к обстановке борьбы с ним, а в том, что фетишизировавшееся в течение более, чем полустолетия, тело вдруг и сразу обнаружило свою, не восполнимую ничем, кроме санитарных и фармацевтических средств, слабость, неосновательность своей претензии быть аттрактором социокультуры. Эпоха схлопнулась. Ее имплозия и потрясает нас.


Не с той ноги.


 Пожалуй, я не хотел бы жить ни в каком ином времени, кроме того, что мне досталось. Оно самое поучительное из всех бывших стадий истории – может быть, даже единственно поучительное. Справедливость максимы «Historia Magistra Vitae» сомнительна и была неоднократно оспорена. Но если заменить в этом изречении, идущем от Цицерона, «историю» на «постисторию», то с такой формулой нельзя будет не согласиться. История мало чему может научить, потому что она как раз тем и занята, что убегает от накопленного опыта, имеющего педагогическую ценность, к неизвестному, не вписанному ни в какие образовательные программы. Тогда, однако, когда путь в terra incognita оказывается запертым, когда история длится по инерции, растеряв свою генеративную энергию, и становится временем, не покидающим пределов настоящего, она преподает нам урок, из которого мы узнаем, что она такое и чем мы обязаны ей. Иссякнув, она предстает перед нами в полноте своего опыта, у которого нет альтернативы и который – раз иной источник знания отсутствует – должен быть усвоен, если мы не собираемся остаться невеждами.

Мы обязаны истории всем, потому что она единственная форма вéдения жизни, которая отличает человеческое существование от эволюции, господствующей над анималистическим миром. В качестве противостоящей природной эволюции, каковая есть усовершенствование организмов применительно к среде, история, наше все, – головной продукт, произведение ума, не удовлетворяющегося достигнутым здесь и сейчас. В опустошительных войнах, в разнообразном терроре, в геноциде, в практике пыток, в расовой ксенофобии, в виктимизации, на которую общество обрекает своих членов, в эпидемиях самоубийств, в рискованных авантюрах, в биополитике, позволяющей государству быть властнее, чем самоорганизующийся социум, и во многом подобном история демонстрирует свойственное ей пренебрежительное отношение к человеческой плоти, вынуждаемой идти на уступку головным проектам. По своей негативной интенции они требуют от тел капитуляции, по позитивному содержанию они утверждают примат активного мыслительного конструирования над пассивным восприятием вещей, субъектного – над объективно данным. Но диалектика умозрения такова, что его победа над соматикой означает его поражение, его вхождение в бестелесную небытность. История чередует поэтому эпохи, в которых она объявляет телесность поверженной мыслью, и такие периоды, когда эта установка берется назад и за живой материей признается ее первостепенная значимость для социокультуры. Признание такого рода, однако, делается умом, перехитряющим своего оппонента – плоть. Она ставится во главу угла социокультуры мыслью, выбирающейся из тупика, набивает себе цену, понятно, не сама, а делается высоко релевантной в результате поворота, совершаемого умствованием. Войны и прочие способы расточать плоть отнюдь не сходят на нет и тогда, когда ее почитают, как идола.

К числу тех отрезков истории, на которых ментальное доминировало над соматическим, принадлежал, к примеру, fin de siècle – та пора, когда творческое сознание представило себе все вещественное в качестве таящего в себе несобственное содержание, доступное для умопостижения, а не для перцепции. Это мировидение сменилось в 1910-х апологией тела, проведенной постсимволистским авангардом и вслед за ним тоталитарной социокультурой. От нашей эпохи, зародившейся на обломках тоталитаризма, следовало бы ожидать, что она, как и fin de siècle, но на новом, чем прежде, уровне сделает – в отталкивании от ближайших предшественников – упор на мыслимое, поставив в функциональную зависимость от него биофизическую реальность. Этого не случилось. Периодичность в канонизации и квазидеканонизации умозрительных построений дала сбой. История утратила будущность, сломав свой ритм. Она явилась в симулятивном обличье, перестав возвращаться к выявляющему ее сущность выдвижению мыслимого на главенствующую в социокультуре позицию. Социокультура начинается сотни тысяч лет тому назад с одухотворения мертвых тел, с анимирования прошлого, продолжается как профетическое духовидение, выдающее время от времени откровения ума за выкликаемые плотью, и приходит к концу, когда плоть выступает безальтернативной, непревозмогаемой интеллектуально, не покидающей историческую сцену и после того, как на ней после завершившегося спектакля разыгрывается следующий.

Постмодернистская ситуация – перверсия истории, ритм которой запнулся, но не ее преодоление; преддверие ее финала, но не реальность, возникшая за ее последним рубежом (как то хотели бы видеть maitres de la pensée нашей эпохи). Постмодернизм подошел к телесности иначе, чем социокультура 1910–1950-х, повторяя предыдущую фазу истории со сдвигом.

В обрисовке авангарда, грезившего о вторичном генезисе всего сущего и сотворенного, тело значимо в той степени, в какой оно подвержено перерождению, метаморфозе, в какой ему удается стать инобытийным в биофизической действительности. Оно трансцендируется в бессмертие, не лишаясь имманентных ему свойств. Регенеративное, оно являет собой conditio sine qua non любых порождающих процессов, будь они эстетическими, эпистемологическими или социально-политическими. Что до последних, то в тоталитарной социокультуре новый общественный строй имеет предпосылкой отбор из людской массы тел, производимый по расовому признаку или по признаку их участия в физическом труде во благо народа. Тогда как ранний авангард имел дело с пересоздающей себя и тем самым показывающей пример миру индивидуальной плотью, тоталитаризм занялся мобилизацией и нивелировкой коллективных тел. Но в обеих подсистемах постсимволистского сознания, несмотря на их разницу, помимо тела, нет одинаково желаемого ими всеединства. Другое-в-себе тело сопричастно всему что ни есть, Другому как таковому, Другому, которое не может быть ничем иным, кроме тела же. Если мир когерентен, то тела в нем должны быть сомкнуты, связаны по смежности – касанием. Постсимволизм в разных своих версиях равно метонимичен (переходя от авангардистского принципа pars pro toto к принципу totum pro parte).

В противоположность авангарду/тоталитаризму эпоха, заявившая о себе поначалу как о постмодернистской, установила культ тел, очутившихся по ту сторону Другого, в трансцендентной пустоте (Мишель Фуко), в позиции, в которой неопределенны их желания (Жиль Делёз и Феликс Гваттари) и их гендерная идентичность (Джудит Батлер), в царстве Танатоса, где все же можно бытовать и после смерти человека и субъекта. Собственное Другое в этих телах не перерождает их, а делает их монструозными потому уже, что они асимметричны (так осмыслил праворукость Жак Деррида). Если они не устремляются за границу Другого, то обречены вместе со своим знаковым хозяйством на промежуточное существование, на совмещение в себе своего и чужого в качестве гибридных образований (Хоми Бхабха). Соматика за пределом своей инобытийности перестает генерировать новое (оригинальность – химера, по единодушному мнению мыслителей наших дней) и вообще теряет порождающую силу. Автор не выражает собранного им опыта в тексте, а реализует одну из возможностей дискурса (который как бы богоподобен, предчеловечен). Прокреативность ушла в тень, на авансцену социокультуры выступили непроизводительные отклонения от сексуальной нормы. Тело, наслаждающееся досугом, заслонило собой трудовое тело. Тогда как в авангардно-тоталитарной социокультуре человек, обновляющий свою телесную оболочку, был неистребимо молодым («Коммунизм – это молодость мира…»; «Wir sind jung, und uns gehört das Leben»), наша современность проявляет повышенный интерес к материи, уже разрушившейся, но еще не исчезнувшей, не канувшей в небытие, – к руинам, к отбросам, подвергаемым ресайклингу, к приходящей в негодность среде обитания, упадок которой следует приостановить, сократив производство. Место тесной телесной смычки, которая была прежде сама собой разумеющейся, занял образ такого чаемого социального формирования, в котором особое и индивидное, не поступаясь своим качеством, вместе с тем будет частью общественной жизни. Общество как «генерализованное Другое» (по меткому определению Джорджа Герберта Мида) заходит за свою инаковость, где оно наталкивается на индивидное, и у Юргена Хабермаса («Структурное изменение публичной сферы», 1962), и у Жан-Люка Нанси («Непроизводная община», 1986), и у Жака Деррида («Политика дружбы», 1994), и у Джорджо Агамбена («Грядущее сообщество», 2001). Раздельно-совместное, суверенное и со-бытное существование тел – результат негативно метонимического подхода к ним (страх прикосновения ко всяческим поверхностям, вызванный вспышкой коронавирусной инфекции, претворил этот троп во всеобщую повседневную практику). Здесь не место вдаваться в то, как идеи раннего постмодернизма трансформировались по мере изнурения духа теперешней эпохи. Замечу только, что половинчатое воскрешение тоталитарных режимов в авторитарном правлении, сменившее шестидесятнические модели плюралистического общества, не состоялось бы, если бы наше время, не замешкавшись, безоговорочно отмежевалось от периода 1910–1950-х. Но оно не антитетично авангарду/тоталитаризму, а сопротивопоставлено этой диахронической системе. Уже в первых своих манифестациях оно сразу и дистанцировалось от недавнего прошлого, и расписалось в неспособности избавиться от его влиятельности окончательно, как, например, в московском соцарте. Мы доживаем период не только безбудущностный, но и заключивший компромисс с минувшим (подобный трехдневной щетине на современных мужских лицах – ни бородатых, ни выбритых).


[9] Jullien F. Du «temps». E´lements d’une philosophie du vivre. Paris, 2001.

Журнал "Неприкосновенный запас" 2020 г. № 3

https://magazines.gorky.media/nz/2020/3/oglyadyvayas-na-epohu.html

завтрак аристократа

Светлана Голикова Александр Орлов. "Встреча Чумы с Холерой" 1 января 2021 г.

Эпидемия 1830 года принесла бойкому сочинителю всенародную славу


"Пандемия коронавируса с нами навсегда", - пугают нас с экранов телевизоров. Однако наши предки жили в условиях постоянных эпидемий веками. В том числе и в XIX веке, когда развитие медицины значительно ушло вперед, а общий уровень образованности населения оставался крайне низким. Поэтому, чтобы избежать вспышек эпидемии, требовалось доступным для населения языком объяснять сложные вещи. Тогда-то, 190 лет назад, Александр Орлов сочинил для простых людей сказку об одной из самых страшных болезней того времени - холере.



А.А. Орлов.
А.А. Орлов.

Холере времена покорны

"Меня поняли, поняли, что я есмь... но ты еще непроницаема. Самые опытные врачи, самые, так сказать, гении медицины, не могут утвердительно сказать, что ты есть. Меня узнали... но о тебе еще спорят... Хотя нас породили одни и те же разгневанные небеса, но ты - загадка, да и загадка-то премудреная; скажи, пожалуй, что такое ты, Холера?" - говорит Чума в сочинении А.А. Орлова "Встреча чумы с холерой". Книжка эта увидела свет в холерную эпидемию 1830 г.1 Почти двести лет назад ситуация весьма напоминала нынешнюю: лучшие умы человечества тоже ломают голову над природой вируса, породившего пандемию.



Графоман и холера

Отечественное литературоведение невысоко оценивало Орлова, полагая, что А.С. Пушкин и В.Г. Белинский использовали этого графомана для сведения счетов с Ф.В. Булгариным. Однако его фигура привлекала их в связи со становлением "массовой литературы", с появлением читателя из народа. "Кстати о черни, - писал Н.В. Гоголь в 1831 г. Пушкину, - знаете ли, что вряд ли кто умеет лучше с нею изъясняться как наш общий друг Александр Анфимович Орлов"2. Человек, умеющий говорить с обывателем на его языке и писать понятные ему "предохранительные афишки", оказался нужен московским властям, столкнувшимся с эпидемией холеры. Уже 7 октября 1830 г. они разрешили опубликовать "Встречу". Повесть "с невероятной быстротой распространилась по Москве и понравилась особенно простому народу", выдержав второе издание3.

Орлов был родом из духовного сословия, воспитывался дедом и бабкой. Последняя "в изобилии" снабжала мальчика сведениями "о ведьмах, о водяниках, о лесовиках, о дворовых". Дед-священник пытался развить у внука фантазию. Детскую привычку "видеть в каждой рощице нимф и дриад" у пылкого юноши не вытравило обучение в духовной семинарии и в московском университете (который Орлов не окончил)4. Живость его воображения способствовала интересным поворотам сюжетов, разнообразным замыслам повестей и романов, которые ради заработка начал писать Орлов и которые приобрели популярность в полуграмотной среде.


Труд писателя о чуме и холере.


Как предотвратить панику

Холера - бич XIX века. В начале столетия эта давняя обитательница долины Ганга вырвалась за пределы Индии и победно шествовала по миру, дойдя в 1830 г. до России. Эпидемии 1848, 1872, 1892 гг. показывают, что противохолерные средства искали долго, и болезнь оставалась угрозой мирового масштаба.

Первое же столкновение с ней вышло особенно тяжелым. Азиатскую гостью поначалу приняли за чуму. Пушкин признавал, что в 1830 г. в его воображении "холера относилась к чуме, как элегия к дифирамбу". Возбудителя болезни и фекально-оральный механизм заражения обнаружили не сразу. Только в 1910 г. микробиолог Н.Ф. Гамалея заявит: "Холерный сфинкс... разгадан".

Сам по себе вибрион холеры оказался безвредным, но выделяемый им токсин вызывал видимые симптомы заболевания: диарею, рвоту, обезвоживание организма, судороги и цианоз (синюшная окраска кожи и слизистых). Его жертвами в первую эпидемию стали брат царя Константин Павлович, командующий действующей армией И.И. Дибич и многие другие высокопоставленные лица, но уязвимыми, в основном, оказались социально незащищенные слои общества.

Популяризация знаний о холере начиналась в условиях ее быстрого распространения и высокой смертности. Коллективное ощущение угрозы приводило к тревоге и панике, рождало нелепые слухи об отравителях, сметало карантины, вызывая, как тогда писали, "печальные сцены" - вплоть до холерных бунтов. Врачи не могли помочь "благонамеренному начальству" разъяснительной работой с встревоженными народными массами.

Первым объяснением случившегося стало признание холеры Божьей карой за грехи. Орлов включает в повесть морализаторский компонент. Испорченную развратом природу человека он объявляет "матерью" холеры, а "нравственное развращение людей" - магнитом, влекущим ее. Однако пафос повести заключался в другом. "Медицина со всеми своими порошками, - сообщал автор от лица Холеры, - для меня не ужасна еще, ибо я еще не открыта, но опасно для меня необыкновенное попечение правительства с его предосторожностями". С учетом успеха повести у читателя из простонародья важно выяснить, какими же способами автор старался донести информацию о благих намерениях властей до деморализованного и потерявшего ориентиры обывателя.

В России борьба с той или иной эпидемией сводилась к молитвам, крестным ходам, оцеплениям очагов заражения, сжиганию тел и вещей зараженных.


В жанре видений

Писатель решил использовать широко известный в России жанр видений. Во второй половине XVII в. выросло число сообщений о людях, встречавших при измененных состояниях сознания (во "сне тонком") Богородицу или просто некоего "светлого мужа". Те были опечалены нарушением православными христианских заповедей и велели предупредить их о грядущем наказании. В число Божьих кар, как правило, входили моровые поветрия. В некоторых случаях (например, в "Сказании о древней иконе Успения Богородицы в селе Верх-Язвинском Соликамского уезда") эпидемическая тема получала дополнительное развитие: визионеру, устрашения ради, демонстрировали персонификации страшного мора.

В своей повести Орлов развивает это направление. У него главные персонажи - Чума и Холера: две женщины "вида чудовищного и величины необыкновенной" имели одинаковые змеиные головы и зияющие "на все стороны" "всепожирающие гортани". Различало же их наличие у Холеры "смертоносного взора" и тысячи крыл, а у Чумы - тысячи ног. Чудовища вступали в диалог. Сначала вещала Чума, как бы передавая Холере эстафетную палочку: "Страшна моя гортань, и я пожираю без пощады род человеческий, и я в сей самой столице лет за шестьдесят перед тобой истребила тысячи, но меня поняли...". Затем Холера приоткрывала "свою природу": "Я есть самое гнилое существо, или лучше сказать, самая гниль, самая нечистота, эссенция всего смрадного, тлетворного, ядовитого...". Откровения великанш случайно услышали два путешественника. Чтобы подчеркнуть мощь и силу болезнетворных духов, писатель своих героев Кручинина и Скудоумова сделал не москвичами, а жалкими провинциалами - чухломскими жителями, которым наскучило жить в своих деревушках и они, не придумав ничего лучшего, в то страшное время решили посетить Белокаменную.

Холерный молебен в Санкт-Петербурге.


Зараза с даром речи

Зарисовка Орлова, можно сказать, являлась репликой из упомянутого "Сказания", о видении земледельца Родиона 22 мая 1685 г. В лесу он узрел "к нему идущих изуверов страшных" и описал их следующим образом: "двоя возрастом великие и власами длинные, один черн вельми, а другой - огнеобразен..."5 Персонажи московской повести попали в схожие обстоятельства: "Лишь только стали они подвигаться к Москве, как лошади стали становиться на дыбы, тревожиться и пугаться... порасмотревши внимательнее, увидели они неслыханное и невиданное чудо, а именно двух необыкновенных женщин".

В 1685 г. земледелец рискнул спросить у чудищ: "Откуда они и какие они люди и куда грядут?" Те только "звероподобно рыкнуша", а на вопросы ответил появившийся "светлообразный человек в белой одежде", объяснив изумленному простецу, что первая из встреченных им "есть немочь черная", вторая же - "огневица лютая".

Скудоумов с Кручининым задавались подобными вопросами. Автор повести удалил лишь "светлообразного" посредника между людьми и монстрами, наделив Чуму и Холеру даром слова. Пара этих монстров позволяла провести образное сравнение двух недугов (и тем самым различить их, что поначалу оказалось трудно даже Пушкину), а также рассказать о симптомах нового заболевания через сопоставление их с более понятными людям того времени признаками чумы. Орлов напоминает, что последняя "прилипчива и живет прикосновением", а переносят ее "сами люди из страны в страну". Поэтому "уже за тысячи верст" готовили препоны для нее. К тому же медицина "изострила" против нее кое-какие орудия. В отличие от более знакомой тысяченогой чумной напасти, холеру писатель наделил летучей природой - ее переносили "ветреные крылья".

Образы сказочных чудовищ в народном эпосе чаще всего имели женское обличье.


Параллели в лубке и фольклоре

Русский лубок знал персонажей (даже парных), подобных Чуме и Холере. Это известный сюжет "Баба-яга едет с крокодилом драться". На народных картинках имелись еще Медуза (или Мелюзина) - чудовище с женской головой, рыбьим туловищем, заканчивающимся змеиным хвостом, и Гарпия - чудище с человеческим лицом, но с воловьими рогами, ослиными ушами, львиной гривой, крыльями летучей мыши, двумя хвостами, нижняя часть тела которого была покрыта чешуею, а в верхней имелись "две титки, похожие на женские"6. Явно не с красавцами сражались и излюбленные герои народных картинок: Бова Королевич с богатырем Полканом, Еруслан Лазаревич - со Змеем, Аника-воин - со Смертью. Прием удвоения (как в лубке) Орлов использует по-другому: его персонажи - не антагонисты друг другу. Образ Чумы играет роль фона, а главное внимание уделяется Холере. Ее образу Орлов придал черты агонизирующего холерного больного: "впалые глаза, мертвенно-багровый вид, судорожные движения". Болезнь у него изъясняется кратко и выразительно: "Свойство мое есть судороги, корча, рвота, понос"; "Я есмь чад, смертоносный угар, который входя в человека, сотрясает всю его нервную систему".

В пятитомной энциклопедии "Славянские древности" указано, что чаще всего народ представлял холеру именно в женском образе7. Вряд ли начало этому положила повесть Орлова (при всей ее популярности). Просто литератор Орлов попал в унисон с народной традицией, хрестоматийным примером которой может служить наречение олицетворенных лихорадок дочерьми Ирода.

Собирательный образ холеры народным воображением рисовался в виде огромной женщины с распущенными волосами и в белой одежде. Она размахивала над головой красным или черным платком, летала по воздуху, ходила по воде, разъезжала в телеге, а ее вой да крик и прикосновение к человеку предвещали тому гибель. Как и у Орлова, болезнь обычно бывала безобразной: имела один глаз, одно ухо, во рту два зуба и два языка, нос с тремя ноздрями и раздвоенные копыта. Ближе всего к созданному им образу - такой, в котором холера представала высокой, худой страшной женщиной в белом, с синим или желтым лицом, с большими глазами. Не всегда она была одинокой: ее делали сестрой чумы, наделяли дочерьми. Огромные размеры оставались отличительной чертой даже зооморфных образов холеры. Олицетворения болезни, созданные воображением народа и писательской фантазией, во многом перекликались.


Кругом Скудоумовы

Чудовищным женским фигурам в повести противопоставлены персонажи с говорящими фамилиями Кручинин и Скудоумов. Смельчак Кручинин доминирует, в том числе в социальном положении. Он человек военный, не пасующий перед опасностями и, по определению Орлова, "вожатай" осторожного и боязливого Скудоумова. Приятели глупостью и нелепостью своих поступков напоминают фольклорный тандем - Фому и Ерему: они неправильно выбрали время для визита в Первопрестольную, а затем, увидев, что все бегут из Москвы, решились-таки ехать туда. Скудоумов "поворотился было назад", но Кручинин настоял: "Вороти в Москву...".

Учтивость светского Скудоумова помогла получить от Холеры разрешение ступать туда безбоязненно. Но разве здравомыслящий человек верит болезни, которая уже "напугала и старого и малого, и бедного и богатого, и сильного и слабого"? Скудоумов не собирался полагаться на ее "ласки", однако уступил своему спутнику. Его фамилию автор сделал нарицательной для всех, кто, по его мнению, неправильно вел себя в условиях эпидемии: скудоумовы у него - и богачи, "уплетшиеся" в деревню, и неумолимые кредиторы, и паникеры-обыватели, которые вели себя как неразумные дети и восклицали: "Ой, боюсь! Не посадили бы в колымагу", "Не надобно холеры!". "Не хотим лекарей!"

По большому счету, читательская аудитория, на которую рассчитана книга, и была представлена такими скудоумовыми. Чтобы их ободрить, Орлов вводит в повествование сцену драки двух пьяных. Они между собой повздорили и один закричал: "Я холера!". Другой парировал: "А я доктор!" - и так сильно ударил собутыльника, что тот упал. Затем назидательно произнес: "Вот видишь: и доктор может побеждать холеру".

Этот эпизод, который автор окрестил странным анекдотом - кульминация повести. Странно, что пьяницы выступают глашатаями истины. Однако получилось доходчиво: присвоившему себе имя доктора принадлежит последняя "ударная реплика". Смысл ее - мы тысячекрылой холере еще покажем! Вернее, доктора покажут.


1. Орлов А.А. Встреча чумы с холерой, или Внезапное уничтожение замыслов человеческих: Московская повесть. М., 1830. С. 4-5.

2. Переписка Н.В. Гоголя. М., 1988. Т. 1. С. 137-138.

3. Шляпкин И.А. Из неизданных бумаг А.С. Пушкина. СПб., 1901. С. 154.

4. Смирнов А.С. Уроженцы и деятели Владимирской губернии, получившие известность на различных поприщах общественной пользы (материалы для биобиблиографического словаря). Владимир, 1910. Вып. 4. С. 72.

5. Порфирьев И. Древняя икона Успенья Пресвятой Богородицы в селе Верх-Язьвинском // Пермские епархиальные ведомости. 1888. N 48. Отд. неоф. С. 173.

6. Ровинский Д. Русские народные картинки. СПб., 1881. Кн. 1: Сказки и забавные листы. С. 482, 483.

7. Белова О.В. Холера // Славянские древности. М., 2011. Т. 5. С. 451-452.


https://rg.ru/2021/01/14/epidemiia-1830-goda-prinesla-bojkomu-sochiniteliu-vsenarodnuiu-slavu.html

завтрак аристократа

А.Гальпер и М.Давыдова И убери коронавирус! 02.12.2020.

Не та фамилия и другие онлайн-истории



проза, рассказы, юмор, коронавирус, поэт, сибирь, америка, водка, урок, семья, чат, фейсбук Итак, ребята, ноги на ширине плеч, начинаем онлайн-гимнастику… Казимир Малевич. Спортсмены.1930–1931. Русский музей







Бесчеловечные люди

Мария Давыдова

Дзыыыынь. Дзыыынь-дзыыынь. Трррррр-дзыыынь.

– Петя, вставай!

– А-а-а-а-ы-ы-ы-ы....

– Петя, вставай, проспишь первый урок!

– Не-е-ет, не могу!

– Все равно вставай!

– Я плохо себя чувствую!

– Все равно вставай!

– У меня это... горло.

– Горло вчера было.

– Тогда голова.

– Голова позавчера.

– Тогда нога. Или рука. Глаз...

– Все равно вставай!

– Злые, бесчеловечные, жестокие люди!

– Вставай!

– А сама зато будешь спать, да?!

– А зато я ночью не спала.

– А я зато тоже.

– А ты спал.

– Я притворялся, может.

– Все равно вставай! Завтрак на подоконнике. То есть нет, завтрак на плите. Или на подоконнике, не помню. (Бормочет.) Завтрак на плите, плита на подоконнике... (Засыпает.)

– Итак, дети, что мы видим на экране? Правильно, это двудольные.

– Берем листочки и пишем. Кто ошибется, ничего страшного: мы все можем поправить. Лучше, конечно, сразу написать на хорошую оценку, но и в случае ошибки переживать не нужно...

– Вот этот плюс на вот этот плюс какой знак дает? Иванов, Петров и Сидоров – включили камеры. Козлов и Ослов – выключили микрофон. Еще раз – и вы меня знаете! Итак, пишем. Я всех вижу. Козочкина – подними глаза. Курочкина – опусти глаза, Носорогов – покинь чат. Только попробуйте мне неправильно оформить пример, вы меня знаете!

– Итак, это была великая победа. В честь этой победы князь Александр Ярославович получил прозвище... Какое прозвище он получил?

– Невский.

– Мама, прекрати, тебя слышно!

– Я не виновата, это я спросонья. Мне приснилось, что я сплю на уроке.

– Ты и так спишь на уроке...

– Кто это ответил? Это Петя ответил? Правильно, Петя, – Невский.

– Итак, с кем сражалась дружина князя?

– С тевтонцами.

– Мама, тебя слышно!

– Прекрати показывать матери кулак!

– Это кто сказал? Петя? Правильно, с тевтонцами.

– Артем Безобразников, вернись в свой обычный образ, или я тебя отключу! Артем, ты меня слышишь?! К сожалению, Артем в образе коронавируса покидает общий чат. Итак, продолжим...

– Мама, убери свою ногу! Весь класс видит твою ногу!

– Я не виновата, что проснулась и делаю гимнастику! Где мне ее еще прикажешь делать?

– Глаголы также делятся на переходные и непереходные. Приведите, пожалуйста, пример словосочетания с переходным глаголом.

– Ма-ам!

– Что-о?

– Приведи пример переходного глагола.

– Замучить маму.

– А непереходного?

– Издеваться над мамой.

– Мам, ты издеваешься?!

– Прослушайте, пожалуйста, рассказ Шукшина «Срезал» и ответьте на вопросы внизу параграфа.

– Артем Безобразников, верни свое лицо на место и убери коронавирус, или я тебя отключу от чата, а заодно поставлю два.

– Сегодняшняя работа, как вы знаете, посвящена теме «Past simple». Переведите на английский язык: «В прошлый понедельник я ходил в школу». Что вы смеетесь? Что вы смеетесь? Ах да, действительно...

– Итак, ребята, ноги на ширине плеч, открыли форточку, первое упражнение – прыжки с подскоками...

Артем Безобразников, не смешно!

Переходим к водным процедурам.

Ползком за водкой: Беседы с сибирским поэтом

Александр Гальпер

1.

Пил со старым другом-поэтом по мессенджеру. Он аж на другой части света, в небольшом сибирском городке:

– Что же твоя Америка не подготовилась к эпидемии коронавируса? Трампа надо было уволить! Россия вот послала самолет с помощью. Наш Путин лучше всех!

– Да кто же мог предсказать, что так будет?

– Все, я пошел. У нас в городе карантин. Жена с моим телефоном их отвлекает. Она идет в ближайший продуктовый магазин, потому что они пеленгуют расположение, но там алкоголь не продается. А я без всяких телефонов через лес и болото в дальний магазин, минуя блокпосты и патрули, где ползком, где перебежками, за водкой.

2.

Пил опять сегодня по Фейсбуку с поэтом из далекой Сибири. Перед тем как упасть лицом на клавиатуру, он рассказал, что было вчера:

– И вот, когда уже до водочного совсем немного осталось, я вижу: летит полицейский квадрокоптер. Ну, у меня же маскировочный халат, я в армии в десанте служил и знаю, как сливаться с зеленкой. Я вжался в болото, он покружился и полетел дальше патрулировать. А я быстро в магазин, взял бухла и назад – через другие дальние болота. Правда, когда стемнеет, опасно этим путем, шаг в сторону – и засосет, и никто твоих криков не услышит, но что делать?

3.

Проинтервьюировал меня один российский телеканал. Послал им ссылку на мою Википедию. Думал, упомянут меня как литератора. Раскручу себя как писателя заодно. И вот вышел эфир. В титрах, во-первых, я стал доктором, а во-вторых, Ивановым. Не знаю, что более волшебно. Жалуюсь на них сибиряку. А он, как настоящий патриот, не дает своих в обиду:

– Что ты расстраиваешься, что в титрах дали не ту фамилию? Что ты думаешь только о себе? Ты самый настоящий нарцисс! Они сейчас все на удаленке работают. Знаешь, как это сложно! Скажи спасибо, что имя хотя бы правильное – Александр. Что им мешало написать «Доктор Дормидонт Иванов»?




завтрак аристократа

Александр Гальпер Ты меня совсем не ценишь! 21.10.2020

Трудовые будни лучшего социального работника


проза, юмор, сша, нью-йорк, социальная работа, коронавирус, ночлежка, драка, охранники, перестрелка, трансгендеры, наркоманы, тюрьма, отпуск Драка! Ура! Ну хоть что-то происходит! Адриан ван Остаде. Драка. 1637. Государственный Эрмитаж, СПб.



Лучший соцработник

Направил клиента Рамона в ночлежку. Мимо «кубика» проходила директриса. Он остановил ее:

– Я хочу вас поблагодарить за Алекса. Он ваш лучший соцработник! А я сидел во всех тюрьмах Мичигана, лечился в половине нарколечебниц Огайо и даже один раз был в психушке штата Иллинойс. Так что я попутешествовал, повидал свет, и поверьте: мое слово что-то значит!

Отвертка или плоскогубцы

Сижу на рабочем месте. В мессенджере ругаюсь с девушкой. Она мне объясняет, какая я сволочь, а я оправдываюсь, что не такая. Уже дошли до момента истины. Тут звонит секретарша. Ко мне пришел Марио – прямо из тюрьмы. Только час назад выпустили. Клиент зашел в приемную и поднял штанину. На левой ноге виднелся GPS-браслет. Он начал с ним возиться:

– Алекс! У тебя нет отвертки или плоскогубцев? Они меня до суда по-другому выпускать не хотели.

Я сбегал за рабочий стол и принес ножницы. Он повозился еще минут 10, ничего не помогало. Браслет сидел на ноге намертво. Я говорю:

– Извини, Марио. У меня здесь нет инструментов. Давай я тебе дам лучше направление в ночлежку?

– Да кому эта ночлежка нужна? Я видел здесь недалеко автомастерскую. Я туда. Договорюсь с ними за стольник.

Марио вышел, и я вернулся к переписке с девушкой. Но она уже обиделась и не отвечала. Я обозлился на клиента. Ходят тут всякие, не дают с девушкой выяснить отношения.

Даже не уговаривайте

Зашел на работу. Прохожу через зал ожидания. Слышу, незнакомый мне клиент по телефону рассказывает, захлебываясь. Остановился и прислушался.

– Я сидел на ступеньках перед моим домом со своим лучшим друганом детства Стейком. Он мне как брат. Его так зовут потому, что он с раннего детства стейки любил. Попивали пивко, никого не трогали. Стейк только вернулся из армии. Воевал в Афганистане и Ираке. Знает, как обращаться с оружием. Идут два пацана через дорогу и начинают по нам палить из пистолетов. Какие-то у них проблемы со Стейком. Я их даже не знаю. Стейк по ним стреляет в ответ. Хорошо, никто ни в кого не попал. Я уже третий раз в этом месяце попадаю в перестрелку, когда тусуюсь со Стейком. Полное безобразие! Что он на районе со всеми ссорится? Еще раз такое повторится – и перееду жить в другой район. Даже не уговаривайте меня остаться!

Женская доля

Захожу на работу. Слышу, в зале ожидания женщина кричит на сидящего рядом человека:

– Ты негодяй! Сволочь! Ты меня совсем не ценишь! Думаешь, легко быть женой трансгендерного наркомана-рецидивиста? То тебе платье купи, то героин, то пистолет перепрячь!

Жестокая драка

Я сидел в своем рабочем «кубике», писал отчет и грустил по поводу бессмысленности моей жизни. В зале ожидания раздались крики и звуки падающих стульев. Драка!!! Ура! Наконец-то что-то происходит. Я обрадовался, надел повязку и побежал смотреть. Моя начальница отдела запретила мне это делать, потому что бывали случаи, когда дерущиеся вынимали пистолеты и начинали пулять во все стороны. Но с тех пор, как она в марте упала посередине улицы без сознания из-за коронавируса, ее никто не видел. Она полежала в больнице, теперь была дома, и, вернется ли на работу, никто не знает. Короче, некому на меня прикрикнуть, чтобы не совал свой любопытный нос в потенциальные перестрелки.

Между двумя дерущимися стояли три охранника и не давали им подойти друг к другу. Первый дерущийся закричал:

– Ты думаешь, я тебя убью или побью и из-за этого пойду в тюрьму? Ты, подонок, этого не стоишь! – И ударил сам себя по носу. Закапала кровь.

Второй дерущийся тоже был не лыком шит.

– А ты думаешь, я из-за такого идиота сам готов сесть?! – И ударил себя под глаз.

Они продолжали метелить сами себя. Потом мне стало скучно, я зевнул через повязку и пошел через дорогу покупать плюшку с клубничным вареньем.

Меня здесь больше нет

Зашел в офис утром. На месте Роберта, умершего в апреле от коронавируса, новый работник – молодой незнакомый парень. Уткнулся в компьютер и в ус не дует, кто здесь раньше сидел. Роберт собирался просидеть на этом стуле еще лет 10. Я застыл на пару секунд, парень повернулся, мы познакомились, и я направился к себе в «кубик». Ну что же. Жизнь не остановить. Работу надо кому-то делать.

Включил компьютер, читаю служебные сообщения. В связи с левыми демонстрациями и урезанием бюджета полицейским они теперь в плохие районы нос не суют. Мой клиент афроамериканец Куртис вышел вечером, часов в девять, погулять с женой, швырнул «бычок» в сторону какой-то компании. Те его обругали. Он тоже за словом в карман не лезет. Один из компании вынул пистолет и выстрелил Куртису в живот. Когда приехала скорая, мой клиент уже был мертв. Стрелявшего, естественно, не нашли. Да и искать некому. Спасибо демонстрантам за светлое будущее! Так как сегодня последний день перед отпуском, то стал разбирать все на своем столе. Недоделанные дела передал другим ведущим, но большую часть бумаг выбросил. К концу рабочего дня мой стол был пустынен, каждый его миллиметр обтерт спиртом – и многократно. И компьютер с мышкой. Теперь мой «кубик» выглядел так же одиноко, как соседний «кубик» Лайлы, умершей в начале мая. Я выключил компьютер и настольную лампу. Ну все. Меня здесь больше нет.

завтрак аристократа

Л.Маслова Врачи прилетели: медицинские записки русского американца 4 октября 2020

ДОКТОР ЕВГЕНИЙ ПИНЕЛИС О ЖИЗНИ И СМЕРТИ В НЬЮ-ЙОРКЕ ВРЕМЁН ПАНДЕМИИ


Работники медицины вообще склонны к литературному творчеству — достаточно вспомнить хоть Чехова, хоть Булгакова. В наши сложные времена традиция сохраняется — вот и русский доктор из Нью-Йорка Евгений Пинелис спешит поделиться своими наблюдениями за жизнью и пациентами. Наблюдения, возможно, и не обещают нам нового великого писателя, но определенно заслуживают внимания, считает критик Лидия Маслова и представляет книгу недели — специально для «Известий».

Евгений Пинелис

Всё ничего

Москва: Издательство АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2020. — 280 с.

Уехавший из Москвы в Америку в 2003-м и получивший там медицинское образование Евгений Пинелис начинает книгу своих мемуаров в соответствии с золотым правилом сериальной драматургии, по которому в первых кадрах должно сразу происходить что-то потрясающее зрителя. В человеческой жизни мало событий более потрясающих, чем смерть, и в прологе книги, датированном 23 марта 2020 года, в отделении интенсивной терапии, где работает автор, умирает первый пациент с диагнозом COVID-19.

Евгений Пинелис
Фото: facebook.com/Редакция Елены Шубиной



Подписав протокол сердечно-легочной реанимации, автор откручивает время в начало нулевых и возвращается в «этот чудесный доковидный мир» — так называется первая часть книги. В ней среди воспоминаний иногда попадаются в скобках современные причитания из «новой реальности» («теперь все книжные закрыты и неизвестно, сколько их останется после карантина») и легкий траур по утраченной приятности бытия:

«Нью-Йорк был «всем», каждый мог найти в нем что-то для себя — и вдруг за несколько дней наполненный жизнью мегаполис превратился в пустынное и не слишком приятное «ничего».

К счастью, Пинелис не очень увлекается подобным «заламыванием рук» и заканчивает книгу обнадеживающей табличкой на дверях пока не открывшегося книжного: «Секция постапокалиптической художественной литературы перенесена в отдел насущных проблем». Присущее автору специфическое медицинское чувство юмора оказывается сильнее апокалиптического привкуса гибели всех и вся, неизбежно сопровождающего «ковидный катаклизм». Так называет пандемию Пинелис, ближе к концу отмечающий, что всего через три недели после появления «этой напасти» для врачей все спасательные мероприятия превратились в рутину, хотя поначалу «всем очень страшно».

Дневник борьбы врачей с ковидом Пинелис ведет во второй части книги «Это пандемия», начиная с 5 марта и заканчивая 11 апреля, при этом не без изящества запараллеливает рассказ о пике смертности с воспоминанием о своем восхождении на Килиманджаро:

«К горам мой интерес тогда поостыл, а уж фраза «восходить на пик» стала синонимом чего-то адски мучительного. Нельзя сказать, что восхождение на ковидный пик было менее мучительным».

Также неплохая в литературном смысле находка — предпослать записи от 29 марта («кровавое воскресенье», когда врачам пришлось особенно туго) эпиграф, пародирующий фразу из «Трех мушкетеров», которую граф де Ла Фер произносит перед коллективной схваткой с гвардейцами кардинала: «Нас будет двое, один раненый с COVID-19, и в придачу девушка, которая только начала феллоушип, а скажут, что нас было трое...»

Евгений Пинелис

Евгений Пинелис

Фото: un.org



Что такое «феллоушип» и «резиденты», Пинелис объясняет довольно подробно, обрисовывая всякие интересные особенности американской системы медицинского образования и требования к врачам. Одно из самых любопытных, над которым иронизирует Пинелис, — подробное сочинение с объяснением своей мотивации:

«Личное заявление — страшный документ, где я должен был объяснить, почему я хочу быть врачом, мои планы на будущее и почему я хочу стать резидентом именно в этом госпитале. Этот документ невозможно написать хорошо. В лучшем случае он не повредит карьере. Однажды мой приятель-онколог рассказывал, как читал личное заявление одного неплохого по многим параметрам кандидата. Документ начинался словами: «Почему, о почему в мире так много раковых опухолей?»

Так что, помимо остросюжетных репортажей из набитого коронавирусными больными отделения ИТ, «Всё ничего» может оказаться небесполезным чтением для людей, подумывающих последовать примеру автора и попытать врачебного счастья в Америке (когда до нее можно будет добраться).

Если найдутся такие оригиналы, которым злободневная ковидная тематика менее интересна, чем забавные случаи из повседневной жизни, то для них Пинелис подкидывает россыпь ситуаций из своего американского быта нулевых годов. Как, например, еще не обжившийся в новой стране герой по лингвистической неопытности оконфузился перед местными девушками, запутавшись в словах «пис» и «шит» при попытке попросить листок бумаги. В общем, в этих мемуарах, хотя и не слишком подробных, а порой обрывочных и фрагментарных (кое-какие из линий хотелось бы увидеть в развитии, скажем, обещанную в начале свадьбу героя в нью-джерсийской деревеньке, которая «многим запомнится»), разворачивается вполне обычная человеческая жизнь.

Которая далеко не всегда так гомерически смешна, как хотелось бы иному читателю, а желчным остроумием чеховского градуса, по волшебству превращающим самую банальную ерунду в фельетон, Пинелис все-таки не обладает. Однако и у него встречаются озаряющие повествование блеском своего безумия комические персонажи, вроде одного хирурга, который во время операции для удобства прикрепляет зажим на нос пациенту, а на досуге балуется театральной драматургией.

Вынесенная в название фраза «Всё ничего», позаимствованная автором у старшего брата, себя оправдывает во многих аспектах, придавая книге утешительную интонацию. В конце концов и ковид — дело житейское, к которому хочешь не хочешь, а придется привыкнуть, как изначально привыкли действовать в условиях неопределенности коллеги Пинелиса:

«Для меня фраза «Всё ничего» также достаточно близка по духу любимой английской присказке S.N.A.F.U. — Situation Normal: All F***** Up. Мы регулярно это говорим в ситуациях условно контролируемого и нередко возникающего в интенсивной терапии хаоса».

Немного грустный философский вздох «Всё ничего» приобретает дополнительный смысл в трагической ситуации, когда врачи честно клянутся сделать всё, но по объективным причинам порой не могут сделать ничего.



https://iz.ru/1068744/lidiia-maslova/vrachi-prileteli-meditcinskie-zapiski-russkogo-amerikantca

завтрак аристократа

Болеть по-русски 28.09.2020

Лечение и самолечение в XVIII веке


От «гуморального лечения» XVIII века мы, если вдуматься, и в ХХI веке не везде отошли. У Васи Ложкина на сей счет свое представление


В коронавирусную паузу отдельного обсуждения удостоилась тема самолечения. В Отечестве, как выясняется, наука «сам себе доктор» — это давняя традиция, о чем свидетельствует вышедшая недавно книга. Одна из глав за авторством Марии Пироговской так и называется: «Дневники больного середины XVIII века». «Огонек» ее внимательно прочитал и публикует в изложении и цитатах.

Подготовила Светлана Сухова

Как отмечают авторы исследования, в охватывающем два года (считая с письмами — больше) дневнике 104 записи посвящены медицинским проблемам — болезням и легким недомоганиям, посещениям докторов и тому, как Ржевский лечился. Благодаря этим запискам мы сегодня в состоянии понять: каково это было — болеть в России 250 лет назад?

Со всей откровенностью

Начать логично с самого автора записок — секунд-майора Ржевского. Понятно, что это не прославленный фольклором поручик. Но что известно кроме этого? Из пояснений исследователей, дополненных интернетом, можно составить достаточное о нем представление. Итак, знакомьтесь: Алексей Иванович Ржевский (1721 — после 1767), секунд-майор (младший штаб-офицерский чин, четвертое должностное лицо в полку, отвечавший за строевую и караульную службу, чин упразднен Павлом I в 1797 году.— «О») Ширванского пехотного полка — того самого, что был сформирован по указу Петра I 9 июля 1724 года в крепости Баку из нескольких рот, находившихся в Персидском походе. Понятное дело, дворянин. С не очень яркой и не самой счастливой судьбой (и в чины особые не вышел, и в плену у пруссаков успел побывать). При этом человек своего времени, оставивший потомкам рукописное наследие, ставшее в итоге предметом научного исследования,— тот самый дневник (он скрупулезно вел его два года, 1757–1758), который, по мнению историков, является уникальным документом.

Так называемых поденных записок русских авторов времен Елизаветы I вообще осталось немного (называется даже точная цифра — всего пять), и большинство принадлежит перу известных людей эпохи, почти не снисходивших до бытовых деталей и мелких житейских скорбей. В частности, упоминаются фамильная записная книжка Белосельских-Строгановых, «журнал собственный» князя Никиты Трубецкого и записки его сына Петра Никитича, а также «Домашний протокол генерального подскарбия (государственный казначей на Гетманщине.— «О») Малороссии Якова Марковича».

На этом фоне дневник малоприметного по чинам и положению А.И. Ржевского, не имевшего, судя по всему, ни особых амбиций, ни блестящего образования, оказывается просто архивной жемчужиной. Ведь автор дневниковых записок подробно освещает те стороны жизни, которые мало затронуты, а то и не затронуты вовсе в других дошедших до нас бумагах его современников. А серьезная (возможно, что и хроническая даже) болезнь секунд-майора привносит в его дневник особый «медицинский акцент», который вообще только у него и звучит.

Подробностей в записях много, они удивительно детальны, а описания самочувствия автора и капризов его организма дотошны. И это не случайно: люди, жившие в России в середине XVIII века, были весьма откровенны в медицинских вопросах. И очевидно, что состояние здоровья и нажитые болезни были легитимным предметом для обсуждения в то время, когда вел дневник секунд-майор Ржевский. Причем обсуждения гораздо более свободного и менее связанного представлениями о медицинской тайне, которые привычны сегодня нам. Но только секунд-майор — один из всех — оказывается способен в описании своих телесных и душевных мытарств на жуткое признание — о появляющихся у него время от времени мыслях о самоубийстве. На греховные помыслы его толкает безденежье и та самая болезнь, что изматывала его уже 10 лет к моменту написания записок. Дабы притупить боль — душевную и телесную,— он признается в другом грехе — пьянстве: «Да и сколько жизнь моя продолжитца пить ево буду. Я вижу, что пьяному лехче умирать, как терозваму! Для тово, что меньше страху!» Любопытная деталь: алкоголь был прописан секунд-майору одним из докторов как лекарство, но Ржевский в процессе его приема, что называется, увеличил дозу. Нам ли осуждать?..

Так что за болезнь так мучила автора дневников XVIII века? Какие-то из недугов кратковременны и более не повторяются, по крайней мере, на страницах его записок (рези в животе, горячка и простуда), но есть и явно хронические болезни. И главную из них Ржевский описывает как «хорошо знакомое ему состояние», «та самая» болезнь, что возвращается к нему снова и снова на протяжении тех двух лет, что он ведет дневники. Ее приступы нерегулярны и длятся от нескольких дней до нескольких месяцев.

Но саму болезнь Ржевский не называет. В этом, как отмечает автор исследования, нет ничего удивительного: «...в XVIII веке четкие названия диагнозов в принципе не очень характерны для пациентских текстов, написанных "изнутри" болезни, а если диагнозы и указаны, то часто с оговорками. Более того, мы видим, что болезнь Ржевского не называется и его врачами: 10 июня 1757 года, после консультации у дорогого доктора в Петербурге, Ржевский записывает: "Был у лекаря и получил сумнительной ответ о моей болезни". Впрочем, неуверенность врача в диагнозе и (или) прогнозе болезни не помешала лечению — через три дня врач обещает Ржевскому дать рецепт. В другой раз Ржевский отмечает, что "говорил [с лекарем] о своей болезни", но вновь не сообщает диагноза. Зато подробно и тщательно описываются сопровождающие (или составляющие?) эту болезнь физические проявления — головная боль, истечения мокроты, вид мочи, изменения температуры и длительность приступов тоски».

Причуды диагностики

В XVIII веке в медицинском мире Европы и России господствовала гуморальная теория. Эскулапы и пациенты искренне верили в то, что здоровье человека зависит от равновесия четырех телесных жидкостей или соков (по латыни humor, отсюда и название). А именно: крови, флегмы, черной и желтой желчи. Каждая из них несла жар или холод, влажность или сухость. Определением количества и качества жидкостей, выделяемых организмом (мочи, крови, пота, слюны, мокроты, слез, желудочного сока, семени и даже «нервной жидкости»), ставились диагнозы и делались выводы о происходящих в теле процессах. Важным считалось поддерживать гуморы в равновесии, чтобы ни один из них не стал преобладающим. Если же таковое происходило, то излишек (недостаток) телесного сока требовалось привести в соответствие. В противном случае возникали, как мы сегодня сказали бы, хронические и крайне тяжелые заболевания. При этом последние не так точно диагностировались и даже различались между собой, как в наш прогрессивный век. В книге приводится такой пример: «...врачи долго понимали чахотку (лат. Phtisis) как размытый континуум, включавший пневмонию (лат. Peripneumonia vera) и другие хронические болезни легких; осмысление чахотки как отдельного диагноза заняло десятилетия».

Судя по дневниковым записям секунд-майора, он сам такие выводы и делал, причем больным Ржевский был «продвинутым» — использовал даже необходимый медицинский инструментарий. Как сказано в исследовании, 250 лет назад «при определении органолептических свойств мочи — уриноскопии — использовались специальные сосуды из прозрачного стекла, которые позволяли соотнести увиденное с диагностическими и прогностическими таблицами». Неудивительно, что стеклянный урильник имелся и у Ржевского («нарошно для тово чтоб мог урину лутче видеть и потаму б болезнь мою примечать мог») и он повсюду возил его с собой.

В соответствии с предписаниями гуморальной медицины Ржевский последовательно описывает ощущаемые характеристики и частотность телесных отправлений, пытается измерить силу, продолжительность и количество приступов потоотделения и испарины (гуморальная медицина проводила различие между этими двумя типами выделений), оценить объемы испражнений и телесных жидкостей, фиксировать качество сна, интенсивность головной боли и длительность «приступов тоски».

Этот стоящий последним в перечислении медицинский термин нам сегодняшним не знаком вовсе. Так что имеет смысл разъяснить его цитатой из книги:

Некоторые авторы различали тоскливость в желудке и тоскливость в предсердии; вторая была признаком лихорадки, которую следовало лечить "тепловатыми припарками, изобильным питьем, промывательными, кровопусканием". В более поздних источниках тоска приравнивается к приближению пароксизма, описывается как одно из проявлений оспы и чумы, возникает после еды при сухотке, сопровождает мочекаменную болезнь и сильную диарею. Таким образом, для больного XVIII века тоска могла обозначать и тяжелое, подавленное эмоциональное состояние, и очень неприятное физиологическое ощущение стеснения в груди, желудке или кишечнике». Но вот какая именно «тоска» мучила секунд-майора крепче других, не очень понятно. Но то, что мучила, несомненно: «проснувшись, в день и ночью тосковал! И в смертной был ипохондрии, так что и вино простоя не пособило, котораго я полштофа выпил, а и пьян не был».

Исследователи его записей обращают внимание на существенную деталь — Ржевский не упоминает о кровопусканиях, что для того времени было удивительно. Пускали кровь и ставили пиявок повсеместно — это были одни из самых распространенных медицинских процедур, способствовавших исходу одного из гуморов (крови). Однако кровопускание считалось вредным при воспалительных заболеваниях при условии, что больной отхаркивает мокроту. Видимо, у Ржевского и правда было какое-то легочное недомогание, и его врачи считали, что «дурная материя» выйдет из него не с кровью, а с мокротой, потом и поносом. Этим можно объяснить такое количество слабительных препаратов и разного рода настоев, что применял секунд-майор.

О лекарствах

Какими снадобьями лечился отягощенный недугами секунд-майор? В его записях сегодняшний читатель найдет ответ и на этот вопрос, хотя перечень указанных автором записок «препаратов» покажется экзотическим. Ну вот, скажем, среди лекарств, которыми лечился Ржевский, упоминается соленый отвар из овса или ячменя («хлебнаю воду, котораю я ординарно пью, Степка дал мне пить очень солану, отчево живот и поесница очень болела»). Зачем это? Процитируем версию из книги: «"Питье солное, или солные составы и смеси" (лат. Potiones salinae) назначались как раз при "ложном колотье", поскольку им приписывалось свойство разжижать мокроту соответствующего типа».

Учитывая, что «той самой болезнью» секунд-майора было бронхиальное или легочное недомогание, надо ли удивляться наличию в его походной аптечке средств и рецептов от чахотки? Так, например, Ржевский упоминает о «мал[?] подбел трава и пить от чехотки»), а также некий рецепт на основании экстракта корня лопуха — в те времена распространенного лекарства при грудных воспалениях самого разного рода, от легкого кашля до воспаления легких («Radis Bardani, ачит вина полведра и передвоить»).

Ржевский львиную долю своего времени (и дневники это весьма точно отражают) проводит в походах: авторы исследования подсчитали, что из двух лет, что велись его записи, он провел в разъездах 164 дня. То есть чуть ли не каждый четвертый — в дороге. Для человека не слишком молодого и, судя по запискам, нездорового такие разъезды сами по себе — серьезная физическая нагрузка, а ведь Ржевский еще и служил, и воевал. Каково было служивому человеку тех времен добывать нужные ему лекарства, перемещаясь с места на место? Оказывается, немногим сложнее, чем три века спустя. Простые снадобья, не требовавшие сложной процедуры изготовления, были в полковых запасах или покупались на месте. А вот так называемые составные средства — сложные в приготовлении — изготавливались в аптеках, и за ними, конечно, требовалось ездить самому или посылать кого-то.

Чтобы правильно оценить уровень развития здравоохранения два с половиной века назад, надо иметь в виду яркую деталь, о которой упомянуто в книге: «Гуморальному лечению были свойственны большие дозировки и готовность к мощному воздействию на тело. На практике это приводило к тому, что кровь выпускалась тарелками, слабительные средства и клистиры употреблялись так, чтобы произвести максимально возможный эффект, нарывные пластыри и фонтанели (искусственные язвы, от фр. fontanelle) помогали производить гной, а средства для транспирации приводили к необходимости менять исподнее каждые несколько часов». Понятно, что при таком подходе неприятные проявления, такие как понос, тошнота, обмороки, слабость, были свидетельством того, что лечение помогает. Иные больные так увлекались процессом «истечения» гуморов, что умирали. И вот занятно: лекарство и докторов в таких случаях винили далеко не всегда.

О докторах и самолечении

Обложка книги «Заботы и дни секунд-майора Алексея Ржевского»

Обложка книги «Заботы и дни секунд-майора Алексея Ржевского»

Фото: ИД ВШЭ

К докторам Ржевский обращается относительно регулярно. По крайней мере, в его записках мы встречаем несколько имен: француза Рембо, «некоего лекаря с Корсики», «склавонца» (уроженца Балкан) Ивана Григорьевича Велиозара, безымянного доктора, вероятно, приписанного к Ширванскому полку, и, наконец, лекаря Гамерса (отмечено, что ему отдано «зеленова комлету 8 аршин»).

Никакой особой пользы в этом перечислении потомки не найдут, а вот исследователи заключают, что отсутствие у больного одного лечащего врача было в обычаях того времени. Возможно, это объяснялось малым числом дипломированных специалистов в середине XVIII века. По крайней мере, их явно не хватало на всех страждущих. Ржевский как дворянин и офицер находился в какой-то степени в привилегированном положении, потому что имел доступ и к «платной», как мы сегодня сказали бы, медицине, и к «бесплатной», то есть полковой. Последней он был обязан реформам Петра I, распорядившегося несколькими десятилетиями ранее организовать военные госпитали и школы для подготовки военного медперсонала.

Занятно между тем другое: некоторые из описанных в дневнике Ржевского лекарственных курсов он, по всей видимости, назначает себе… сам. Вот цитата: «...записи за март — апрель 1757 года позволяют сделать вывод, что обращению за помощью к лекарю предшествовало самолечение с помощью слабительного и курса из 16 пилюль. В январе и октябре 1758-го повторяется та же ситуация: заболев, Ржевский принимает слабительное или травяной отвар (декокт) и, кажется, этим удовлетворяется ("остоновясь за болезнию и на вечер принел слабительное")».

Что ж, в условиях нехватки докторов без самолечения обойтись было нельзя. А раз человек был вынужден сам себя поставить на ноги, то и пользовался для того всеми возможными средствами. Ржевский обращает внимание даже на народные приметы. В ситуации, когда самолечение оказывается так распространено, пациент, освоивший многие навыки, получает в обсуждении своего недомогания и способов его лечения равный голос наряду со своим лечащим врачом. Более того, он даже может не соглашаться с диагнозом или прописанными лекарствами и процедурами и вправе настаивать на своем. Случалось и такое, что богатые пациенты собирали целые консилиумы докторов, запрашивали советы по поводу лечения у знакомых и даже малознакомых людей. Делиться рецептами домашних снадобий и способов лечения было принято и считалось хорошим тоном. И это при том, что некоторые из рецептов были так сложны в приготовлении, что требовали настоящей химической лаборатории. Хорошо хоть с ингредиентами и составляющими проблем не было — что-то приобреталось в аптеках, что-то изготавливалось самостоятельно.

Что входило в арсенал лечебных средств секунд-майора? Разного рода травяные отвары и настои (декокты) для клистиров, корень лопуха, лист сенны и ревень (последний также использовался как популярное слабительное, заготовка и продажа которого регулировались отдельными указами), соленое питье («при избытке флегмы»), конопляное семя, сыворотка при жажде и горячке, водка («простое вино») с водой и уксусом (для лечения цинги и иных «воспалительных» болезней), Шталев порошок (назван по имени немецкого ученого Георга Эрнеста Шталя, ставшего автором десятка порошков, как, например, «очищающего» или «порошка рвотного камня». К Шталевым порошкам секунд-майор «прибегает регулярно, едва ощутив недомогание, или даже в профилактических целях (в первую очередь это слабительные)».

О самоизоляции

И еще одно наблюдение, сделанное авторами исследования дневников секунд-майора, о котором хотелось бы упомянуть,— об особенностях самоизоляции в России 250 лет назад. Судя по записям Ржевского, он, будучи серьезно болен, переносит болезнь на ногах, не берет отпуск и тем более не увольняется со службы. Никакой самоизоляции! И такой подход к режиму разделяют все окружающие, не считающие нужным лишний раз поберечься самим или не навредить больному. Процитируем исследование: «Помимо денщика, который готовит питье или едет за лекарством, Ржевского навещают начальники и сослуживцы, их жены, дети и даже проститутки. Он приезжает в Почеп совсем больным 12 марта 1758 года, и уже на следующий день к нему приходят с визитом четверо офицеров, а еще через день — полковник и лекарь. Через неделю происходит ухудшение самочувствия — а у Ржевского снова гости, "кума с мужем, господин полковник, господин подполковник, секунд маеор Гетман, порутчик и полковой козначей Суровцов"».

Авторы исследования (и мы вслед за ними) не без симпатий к персонажу отмечают: «Ржевский с недомоганиями перемещается вместе с полком, прогуливается, ходит в гости, а между приемами слабительного и приступами жара принимает девушек ("дома был, только не так потел, а ночью очень много потел. И была Аннашка, с которой договарился", 25 ноября 1758 года). Это значит, что в середине XVIII века роль больного как минимум предполагала гораздо большую, чем сейчас, свободу действий и степень активности и не исчерпывалась изоляцией дома и приемом лекарств».

Болели ли так только в елизаветинской России и было ли в Европе иначе — тема для дальнейших исследований…



https://www.kommersant.ru/doc/4503007

завтрак аристократа

Александр Гальпер Совесть трансгендерного карлика 02.09.2020

33-16-3350.jpg
Все всегда хотят справедливости и светлого
будущего. Борис Кустодиев. Манифестация
(Демонстрация. 1905 год). 1906.
Государственный Русский музей, СПб.

В приемную зашел карлик Орландо в противогазе и женской одежде. Я помог ему забраться на стул. Орландо снял противогаз и надел повязку:

– Могу я видеть моего ведущего Роберта?

– К сожалению, нет. Он умер от коронавируса месяц назад.

– Ой, как жалко! Такой хороший был социальный работник! Нас, карликов, тоже покосил коронавирус. Чуть ли не каждого пятого. Особенно таких, как я, трансгендеров. Знаете, сколько у нас проблем со здоровьем! Чуть ли не каждый второй погиб. Это чудо, что я выжил.

– Да, это трагедия нашего города. Чем могу помочь?

– А сейчас еще погромы. Я шел мимо разгромленного магазина спортивной обуви, там всю взрослую обувь вынесли, а мой детский размер остался. Ну, я пошел, взял себе кроссовки, так меня вначале погромщик толкнул так, что я покатился, а потом полицейский больно дал дубинкой. Посмотрите, какой синяк.

– Какой ужас! Вы к врачу ходили?

– Надо пойти. Но сейчас я здесь по другому делу.

– Слушаю.

– Мои источники доложили, что мэрия выпустила позавчера постановление о срочной помощи трансгендерным карликам в размере 1000 долларов. Вы можете это проверить? Номер указа – 1737B.

***

Печальный и бессмысленный понедельник. Такие были хорошие выходные, веселые, и так все грустно закончилось. Я сижу за рабочим компьютером. Звонила моя герлфренд Ира. Извинялась за то, что накануне меня ударила. Очень извинялась. Со слезами. Но я ее знаю – она не остановится. Эти женщины-драчуны! Надо уходить? Оставаться? Проклятые русские вопросы, на которые никогда нет ответа. Тут позвонила секретарша: пришел мой друг – трансгендерный карлик Орландо – и ни с кем, кроме меня, говорить не хочет. Я вышел в приемную. Он уже сам успел забраться на стул.

– Ну, что еще случилось, Орландо?

– Меня замучила совесть. Я пошел в церковь и спросил себя: «Орландо! Разве карлица носила тебя, беременная, девять месяцев и родила, чтобы ты стал негодяем-мародером? Ты же человек, на которого смотрят как на образец поведения, как на героя и активиста все трансгендерные карлики Америки! И что – я воспользовался эпидемией коронавируса, волнениями и погромами магазинов, чтобы разжиться? И что – все трансгендерные карлики такие, значит? Разве Иисус Христос умер на кресте для того, чтобы ты украл последнюю, самую дорогую модель кроссовок «Найк»?»

Орландо протянул мне коробку с кроссовками:

– Вот они. Адрес на коробке. Верните их, пожалуйста, в магазин!

***

Есть у меня знакомый программист. Хорошо зарабатывает. Сейчас из дому работает. Ненавидит Трампа и полностью на стороне протестующих. Я ему говорю: а как же погромы? А он: да что ты смотришь на какую-то разгромленную несчастную лавочку? К тому же застрахованную. Смотри, как меняется Америка и мир к лучшему! И вот мой знакомый решил купить себе новую машину. Я поинтересовался:

– А где парковаться будешь? На улице? Так протестующие от нее оставят рожки да ножки.

– Придется, видимо, платить за охраняемую подземную стоянку. Я левый, конечно, но не идиот!

***

Знакомый таксист родом из Самарканда рассказывает:

– Везу белого парня, американца. Он мне говорит: «Я не буду праздновать 4 июля, День независимости, потому что Америка плохая страна. Здесь было рабовладение и еще куча каких ужасов. Мне за нее так стыдно!» А я ему: «Не будь идиотом! Америка – лучшая страна в мире. Весь мир на нее смотрит!» Тут этот парень очень обрадовался, чуть не расплакался и говорит: «Ты вернул мне веру в мою родину» – и дал мне 20 долларов чаевых.

***

Недалеко от моего офиса пронырливый китаец продает самодельные футболки на тему BLM (движение Black Lives Matter (англ.) – «Жизни черных важны». – «НГ-EL»). Хотя, может, он не простой китаец, а прогрессивный белый американец азиатских корней. Очень хорошо идут по 25 долларов за штуку. Не один уважающий себя белый либерал не может пройти мимо и не купить. Если бы, конечно, еврей в кипе такие футболки продавал, то надавали бы по морде за желание нажиться и такое издевательство. А китайцу вроде можно. Он хороший, правильный китаец!

***

– Сэр! Мы не можем проехать в больницу. Ну улице демонстранты!

– Но у меня предынфарктное состояние. Я могу умереть в любую секунду.

– Они заблокировали все улицы.

– А что они хотят? Может, изменить законодательство?

– Да нет! Все законы для них уже были приняты много лет назад.

– Может, им не нравится мэр или губернатор?

– Да нет, сэр! Губернатор и мэр на их стороне. Даже дочка мэра среди демонстрантов, и он ею гордится.

– Так чего же, черт возьми, они хотят?

– Справедливости и светлого будущего!

***

Недалеко от дома меня окружили разъяренные демонстранты с плакатами «Разгоним полицию!» и «Закроем всю тюрьмы!». Я сказал им, что полностью на их стороне. Тюрьмы – это, конечно, нехорошо. Они похлопали меня по плечу и пошли протестовать дальше. Я поспешил домой. Уже вечер, а преступность в моем районе в последнее время значительно возросла.

***

Знакомая получила от государства квартиру в плохом районе. Живет там уже много лет. Я ее спрашиваю: « Не страшно в такое время жить в таком месте?» – «Да что ты? Все погромщики здесь живут и приходят сюда, устав от «трудов праведных», отсыпаться! Это сейчас самое спокойное место в Нью-Йорке!»

Нью-Йорк


https://www.ng.ru/ng_exlibris/2020-09-02/16_1045_corner.html